Сьюрки

Глава 1

Слухи и быль

О Еги я впервые услышал уже будучи взрослым. Подобными историями люди не спешат делиться, а уж о встрече с этим зверьком едва ли кто готов выложить правду. Еги — тайна. О них не принято говорить, но, если хоть раз услышал, то обязательно захочется найти своего. Тут стоит отметить, что слухи про Еги всегда путаные, но кое-что связать из них всё-таки можно. Например, совершенно точно известно в какой день стоит надеяться на чудо. Также имеется некоторая определённость со временем суток и местом — я не слышал ни одной истории, которая произошла бы не на восходе или вдали от Волги. Вот чего совершенно нет, так это единства в рассказах о внешнем виде существа. Свидетели и жертвы в минуты шального откровения готовы поделиться общими чертами событий, но в деталях и в описаниях путаются. Вспоминая часто плачут и тонут в собственных мыслях, и умолкают, не сказав главного.

Скудность фактов определила устоявшийся миф, согласно которому Еги безлик, но мил. Впрочем, тяга к встрече с ним к внешности зверька отношения не имеет, и причина её известна достаточно точно: все свидетели в один голос утверждают, что Еги знает ответ на Вопрос. Не на какой угодно, а на Вопрос с большой буквы — нечто личное и сокровенно важное для человека, которому дарована та встреча. Утверждение это — чистейшая правда. Я видел Еги. Я намерен поделиться своей историей.

Чтобы избежать разночтений в именах, а также для тех, кто называет это милое существо «Тортик» — скажу так: здесь он будет именоваться Еги или по имени, которым представился сам. И никак иначе.

Довольно прелюдий. Рассказ должен быть озвучен, его должны услышать люди. Повторюсь: дорогие мои, ключ к встрече — Вопрос, тревожащий душу. Неопределённость, от решения которой зависит вся жизнь, либо кажется так. Правильная постановка того Вопроса — суть и начало иной судьбы, но ответа на него зачастую нет. Или хуже того — есть несколько вариантов, и приходится постоянно выбирать, что само по себе мучение. Еги же знает ответ. Для него тот — столь же непосильная ноша, как и для вас Вопрос. Но если вы, считая за тревогу некоторое сомнение, умеете и спокойно спать, и за дружеским столом наслаждаться радостью, то считайте, что Вопроса у вас и нет. А значит встреча с Еги вам не светит ни при каких условиях, что само по себе — благо. Отсутствие Вопроса — бальзам для обывателя — живите дарованной вам иллюзией покоя, а Еги… Да что, Еги? При том, что существо и в самом деле необычайно мило (тут слухари не врут), дружба с ним — испытание, которое под силу не каждому.

У костра

В год описываемых событий я часто бывал в Балаково, а там, если поездка случалась летом, заезжал в палаточный городок к друзьям. Их большая компания занимала кусок волжского берега на месяц, а то и больше, и наслаждалась у воды жизнью размеренной и непривычной для столичного гостя. Вольный график каникул детей легко совмещался с рабочим графиком родителей, так как от берега до любой работы — рукой подать.

В будни лагерь был почти пуст. Вечерами наполнялся, но не всеми, поэтому свободные палатки имелись. Мне часто предлагали занять одну из них, я же стеснялся гостить без хозяев и отказывался. Когда оставался на ночь на берегу — спал в машине, разложив заднее сидение и накачав походный матрац — тоже весьма удобно, да к тому же и с видом на зарю в заднем окне, если поставить машину правильно.

Возможно, в тот год и в тот день, останься я дома у компьютера за новой историей, мне удалось бы упустить свой шанс на встречу с Еги, но к июню город раскалился так, что мысли слиплись, сюжет не клеился, а река одна давала прохладу. Волга возле себя растворяла степной жар и позволяла жить, не спать до восхода, слушать костёр и гитару.

Памятный вечер выпал на пятницу. В лагере царила обычная суета: приятная обыденность встреч; необязательные приветствия; пакеты с продуктами; дети, ускользающие из-под контроля.

Вот уже и накрылся стол, и заурчал плов в казане. Время схватило себя за хвост и поглотило остатки угасающего дня так быстро, что никто и не заметил. Час, и стол распался на пустые блюда и задушевные беседы. Волга перебросила мостом красный свет утопающего солнца, а потом забрала и его. Небо натянуло на зарю звёздное одеяло. На другом берегу реки мерцающими точками стали видны костры.

По одному и парами наша компания перетекла от стола к своему огню.

Звучал смех, смолкал. Неспешно и легко открывались сердца, путая важное в незатейливую беседу. Я молчал. Тем летом Вопрос особенно мучил, и его тяжкая тайна не предполагала дружеского участия. Я сидел, переваливаясь мыслями из общего шума в тишину личного, затем возвращался обратно, и с удовольствием понимал: что мир прекрасен, что своё тревожное неуместно, что лучше бы лишнее оставить… Но Вопрос не отпускал.

Иногда меня о чём-то спрашивали, иногда я произносил слова, что-то по крупицам отдавал в ночь или отшучивался. Рядом дышала Волга, вдали белели огни города, а над головой распахнулось небо. Вытянувшись в кресле, опрокинув глаза к звёздам, я выбирал их по одной среди вьюжащих искр костра. Ночь наливала меня покоем. Голова кружилась, казалось, что каждое слово, отпущенное здесь, вихрясь уходит вверх и там вспухает, наполняется тихой и величественной значимостью. Думалось, что вот оно как странно: невидимое и непонятное поднимается куда-то, чтобы остаться там. Где? Зачем?

У костра затеялась игра, стихла. Песня началась и оборвалась. Кто-то ушёл спать, кто-то отошёл и растворился в мраке у палаток, затеяв своё. Ночь выбирала людей, расфасовывая их по снам и тайнам.

Когда небо едва тронулось светом и звёзды стали тусклее, нас осталось трое у умирающего огня. Я понял, что держу собой, я притворился спящим. Друзья ушли, лагерь стих. Костёр смирил языки и укрылся в руинах углей. Я забросил кресло ни плечо и спустился ближе к воде. За чёрным песком нашёл молочную волжскую гладь, глинистые кочки оголившегося дна, тишь. В укрытии прибрежного ивняка из кресла и коряги я устроил гнездо и вытянулся полулёжа. Сладко ощутил сонливость, но принять её не успел.

Встреча с Еги

На влажную полосу песка между мною и водой выбежал Еги. Я встревожился и замер, так как сразу узнал его, ибо слухам верил, ждал встречи и надеялся. Зверёк оказался покрупнее ящерицы с округлой мордочкой и высоким плоским хвостом, добавляющим к телу в длине изрядно. Я не мог ошибиться и принять Еги за кого-то обычного, хотя бы потому, что маслянистое голубое тельце украшал рисунок ни на что не похожий: тонкое и выпуклое цветное витьё от крохотного носа до кончика хвоста. Зверёк пробежал к воде, напился у кромки, а, обернувшись, заметил меня и замер. Наши взгляды встретились совершенно по-человечьи. Мне показалось, что Еги улыбнулся — довольно спорное впечатление, учитывая размеры и необычный вид существа.

Миг взаимного созерцания был краток — Еги вздрогнул и потёк прочь, перебирая крохотными лапками.

— Это что? — раздался неподалёку возмущённый женский голос.

Источник звука был скрыт от меня кустами, но на оклике зверёк прервал бег, посмотрел в сторону говорившей виновато. Я поднялся с кресла, выглянул. Скучная особа в халате и при длинном лице стояла на песке и строго разглядывала Еги поверх очков. Чтобы смотреть так, ей приходилось дугой выгибать шею, и, почему-то, именно поза дамы удивила меня сильнее остального происходящего.

— Это что было? — повторила женщина, обращаясь к удивительному существу. — Мы это куда побежали? Мне что, делать нечего?

Я перевёл взгляд на Еги. Под гнётом слов он покорно склонил голову и бочком приблизился ко мне.

— Прости, — услышал я его.

Голос — предельно тихий, раскрылся во мне не звуком, но сразу — мыслью. Я отчётливо различил отдельные буквы, которые рассыпались по телу, оказавшись именно в тех местах, где каждой было самое место. Уши такой звук возможно и упустили бы, но в ситуации, которую я описал, подобная утрата исключалась — каждая буква имела свой оттенок, звучала смыслом. Слова же из них складывались настолько ярко, что я даже вспомнить смогу вкус каждого.

— Мне не стоило убегать, — продолжил Еги, обращаясь ко мне. — Нам лучше уйти вместе. Могу ли я составить тебе компанию?

— Пожалуй, — ответил я, ещё плохо понимая ситуацию.

— Можно мне подняться?

Вопрос отозвался в груди лёгким трепетом, отчего был понят с запозданием. Впрочем, и возражения на него я создать не успел — просто пожал плечами. Зверёк, ловко цепляясь за голые ноги, а затем за ткань шорт и майку, взобрался ко мне в ладонь. Я приблизил его к лицу, чтобы разглядеть: большие тёмные глаза, узор как масляная вязь крема на пирожном — сладкая милота в бежевых и розовых оттенках — ну чем не «тортик»?

Пока я следовал взглядом за течением и сплетением линий рисунка, Еги потянулся мордочкой к моему лицу. Я уловил едва заметный терпкий аромат. Запах показался тревожным, поэтому я отодвинул руку со зверьком подальше. Еги кивнул и улыбнулся так чисто, что я невольно ответил.

— Я — Сьюрки, — представился зверёк. — Если хочешь — Откровение. Или Еги.

— Какой необычный запах, — пробормотал я и замолчал, пытаясь объяснить себе причины внезапной тревоги.

— Если очень нравится, ты можешь сразу… — произнёс Сьюрки.

На этой фразе его взгляд стал беспокойным и заметался по моей груди. Пальчики вцепились мне в руку с нервной дрожью.

— Что сразу? — не понял я.

— Можешь сразу съесть меня, — ответил зверёк.

— Съесть!? — воскликнул я, но, ощутив тревогу существа, понял, что Еги не шутит.

— Пока мы ещё не знакомы, то это проще… У нас, у Еги, неповторимый вкус.

— Но…

— Проглотить целиком сложно, наверное… Если не получится, то лучше начать с хвоста. Тебе, конечно, разницы никакой, но мне это чуть меньше страшно.

Так говорил Сьюрки, а тело его бил озноб.

— Но я не хочу тебя есть! — возмутился я.

— Мне-то хорошо… но ты же сам сказал... Потом может быть и вкуснее будет… а может и нет…

— Что за чушь?!

— Чушь, да… Ну, это не точно, откуда мне знать, — путанно ответил Еги. — Когда мы поговорим, если до этого дойдёт, конечно, всё изменится.

— Ну да, — поспешно согласился я.

— Я пропитаюсь твоими мыслями, буду пахнуть иначе... Но если что не так… Если у тебя с мыслями что-то не так, — поправился он, — то мой вкус испортится — ты должен это знать.

— Да не хочу я тебя есть! — возмутился я.

— Это пока, — ответил Сьюрки так тихо, что буквы возникли в сознании лишь на короткий миг и растаяли почти без запаха.

Я закрыл глаза и заставил себя дышать ровно. Затем заговорил, удерживая голос в сладких тональностях.

— Это не пока. Не бойся.

— Пускай так, — согласился мой новый знакомый и перестал дрожать.

— Давай начнём сначала. Ты хотел со мной поговорить?

— Если получится — я буду рад.

— Ну значит, давай болтать.

— Я рад, — зверёк ожил, взбежал по руке мне на плечо, благодарно обнял его лапками. Вернулся обратно в ладонь и устроился там. — Я очень рад. Кто начнёт?

— Начинай ты, — предложил я.

— Я попробую, но я не знаю как. Мне однажды рассказывали про разговоры, но тот, кто рассказывал, и сам ни разу не пробовал. А те, кто пробовал, их уже нет чтобы рассказать.

— Это как же так?

— Не знаю. Мы просто верим, что хорошая беседа — это очень приятно, но мы точно знаем, что если это и так, то после неё уже ничего нет. — Сьюрки замолчал, не отрывая взгляда от моих губ. — Ну и пусть. Говорят, что это безумно… что это восторг и ужас, но я ничего об этом пока не знаю. Но я очень хочу попробовать! Ты будешь мой первый и единственный.

— Первый кто? — не понял я.

— Слово «разговариватель» есть?

— Нет.

— А «поболтайщик»?

— Тоже не слышал.

— Странно, — Еги задумался. — Тогда «друг», наверное?

Когда Сьюрки говорил, ему вторило всё моё тело, в голове стоял пёстрый туман, а буквы слов растекались по телу и обживались там, становясь частью меня. Я чувствовал каждую, переживал за каждую, пока она пристраивалась к новому месту, прирастала к душе.

Подобное изобилие внутренних и внешних событий могло свести с ума кого угодно, я же ещё не до конца отпустил вязкую сонливость бессонной ночи, и, может быть поэтому, воспринимал всё так, как есть. Когда к прочим ощущениям добавился сладкий и терпкий запах от плеча, где только что бегал Сьюрки, я невольно сглотнул. Мысль о том, что это милое существо, которое только что назвало меня другом, можно взять и проглотить, вдруг перестала казаться дикой, напротив, — стала манящей. Я покраснел, смутился. Пытаясь избавиться от наваждения, отодвинул Еги подальше. Вернулась память о строгой женщине, которая только что была тут. Я огляделся, никого вокруг не нашёл — тишина и гладь реки.

— Кто была эта… в очках? — спросил я, не решаясь дышать. По какой-то причине боясь встретиться со Сьюрки взглядом.

— Не знаю. Мы с ней не знакомы. Я нашёл её по дороге и попросил меня привести и поддержать. Одному страшно было. Так мы будем дружить?

— А получится?

— Ты, как и я, боишься, — ободряюще улыбнулся Еги.

— С чего бы мне бояться? — смутился я.

— Откуда мне знать? Наверное, страшно начать дружить.

— Да нет, нормально, — пожал я плечами.

— «Нормально»?! — удивился Еги. — То, что я в твоих руках — уже не нормально! И спрятаться некуда! А вдруг ты жадный? Вдруг ты завистливый? Вдруг ты, прямо сейчас, скажешь какое-нибудь гадкое слово? Ведь можешь же, а? Вот вдруг!? А я уже твой друг! Я уже открылся! Может такое быть?

— Вполне, — с неохотой признал я.

— Вот видишь! Твоё слово станет частью меня, и я никогда уже не буду прежним. Я стану невкусным, и ты меня не будешь хотеть, и станешь отодвигать ещё дальше, чем сейчас. Как же это «нормально»?!

— Так ты не открывайся так-то, — пробормотал я, но сам почувствовал, как горечь Еги передалась и мне.

С некоторой опаской я приблизил ладонь к груди. Еги положил мне лапки на грудь и с тревогой заглянул в глаза. Стараясь не дышать, я улыбнулся, он ответил.

— Слушай, — сказал я, — ну почему я должен говорить гадкое?!

— Откуда мне знать? Ты стал тревожным и мне страшно было. Уже прошло. — Еги потёрся щекой мне о грудь. — Ты был горький, но ты мой друг теперь, и я буду тебе верить.

— Лучше бы не надо.

— Надо! Даже если ты окажешься голодным или ещё что-то...

— Дружить со мной — не лучшая идея, — пробормотал я и нервно сглотнул.

— Почему? У тебя уже есть друг? Такой, чтобы как я — всё доверить?

— Друг — это непросто. Хороший человек рядом — это как, уже друг?

— Откуда мне знать? Так у тебя есть друг кроме меня?

— Да есть, конечно же, — почему-то рассердился я. — Или был, по крайней мере.

— Что случилось?

— Ничего не случилось, просто я не знаю.

— Твои мысли как торт с солёными огурцами, — засмеялся Еги.

— Фу! — поморщился я. Представил неуместное сочетание вкусов и спросил. — Ты ел солёные огурцы?

— Конечно нет, но мне бы понравилось, — Сьюрки облизнул нос. — Так у тебя есть друг? — повторил он уже в который раз.

В ожидании ответа зверёк отстранился и вытянулся, привстав на задние лапки. Передние он выжидающе сложил на груди.

— Конечно есть. Ну, есть те, кого я считаю друзьями, — начал я раздражённо. — А вот «всё доверить»… — я задумался, принялся перебирать мысли. Почти неосознанно начал выносить их обрывки в беседу. — Друзей-то я берегу… О личном? Да нет, пожалуй... Есть один чудак с которым могу говорить обо всём, но чтобы назвать его другом... Ты же о таком спрашивал?

В глазах Сьюрки появился испуг.

— Чудак? Ты его ругаешь? Почему?

— Не знаю, — признался я. — Так-то все чудят, но он совсем уж...

Я рассмеялся, вспомнив простодушную физиономию приятеля.

— Он сыну своему татушку сделал: «Жене на добрую память. Ваня». Нормально?

— Это странно? — спросил Еги, но я продолжил, не заметив его вопроса.

— Ну, сын-то, предположим, повыше меня уже, но всё равно... — Я улыбнулся, вспомнив приятеля. — Зато с этим другом можно о чём угодно. С другими-то почему-то не выходит — стараешься соответствовать.

— Это как?

— Бродишь по разрешённым темам... При таких откровениях можно бы и совсем не разговаривать, — усмехнулся я.

— А если бы не так?

— Ну, — нахмурился я, — если бы нравилось потрошить себя на людях…

— Хочу с тобой дружить. — Заявил Еги. — Ты не бойся, уж я-то точно никаких твоих секретов не выдам.

Эти слова разлились по телу шёлковой волной, мысли помутились. Зверёк уловил настрой, перебрался мне на плечо, отыскал взгляд и долго не отпускал его, двигая всем телом в такт моим сомнениям. Его аромат сменился на пряничный, невыносимо соблазнительный в такой близи.

— Ну что ты вцепился-то? — вдруг разозлился я. — Я тебя звал?

Звук слов ещё не стих, как Сьюрки сбежал к запястью. Я смутился, подставил ладонь. Еги повернулся ко мне спиной, изогнулся и принялся оттирать язык лапками, фыркая и чихая.

— Извини, я не хотел, — пробормотал я.

— Фу…

— Мне правда очень и очень жаль.

— Фу! Теперь сладко, слишком сладко, — зафыркал Еги и задрожал.

— Извини, пожалуйста, — повторил я намеренно.

— Нет, нет, нет, — обеспокоился мой друг.

Он заметался от плеча к руке, по шее, по спине.

— Что случилось?

— Замолчи, замолчи… — тараторил Еги, не прекращая щекотливого бега. — Я хочу ещё, очень хочу твоих извинений, но нельзя… слишком сладко… Если такого вкусного, такого пьянящего ещё хоть слово, я буду его требовать, я стану жадным… Молчи, молчи, молчи, молчи… Как приятно… какое тревожное, какое приторное слово… капельку бы ещё… молчи, молчи! — вдруг вскрикнул он прямо мне в ухо. Опомнившись, сник, свернулся на плече и заткнул уши.

Я снял зверька в ладонь и осторожно погладил по спинке. Нежный бархат кожицы и запах — терпкий и приторный. Под моими пальцами рисунок на теле Сьюрки смазался. Заметив это, я отдёрнул руку и вытер крем о шорты.

— Мне нужна минутка побыть в тишине, — донеслась до меня тихая просьба.

— Ты пахнешь не так, — произнёс я и понюхал руку.

Затем, растерев в пальцах остатки розового крема, попробовал на язык.

— Совсем не вкусно.

— Я знаю.

— Может так даже и лучше? Я сейчас тебя совсем не хочу.

— Что лучше? Быть отвратительным? Ну нет. Даже безвкусным — не хочу. Безвкусный, — сказал Еги и причмокнул, пробуя слово. — Безвкусный друг. Отвратительный друг. Желанный друг. — На последнем он улыбнулся.

— Хочешь, мы просто погуляем? — спросил я, вынося слова наружу с трепетной осторожностью. — Я могу для тебя стихи сочинить, если ты хочешь. А? — Еги чуть заметно кивнул. — Хорошо, сочиню, но тогда нам идти надо.

— Почему?

— Чтобы говорить в ритме ног. Стоя стихи не выйдут.

— Пойдём, пускай выходят. — Сьюрки едва заметно улыбнулся. — Мне будет приятно, если мы вместе пойдём. Хочешь, я сам дорогу выберу?

Я пожал плечами и двинулся вдоль берега.

Прогулка с Еги

По реке стелился тонкий туман, местами грудился, взбираясь в молочно-белое предрассветное небо.

В процессе нашего движения Еги взбежал по руке мне на грудь, зацепился задней лапкой за ухо, перекинулся, удерживаясь за шею хвостом, и уткнулся своим носом в мой. Большие чёрные зрачки Сьюрки сжались в две маленькие золотистые точки. Мою грудь охватило тёплое томление, ноги, словно чужие, понесли в бег, а голова запрокинулась, не разрывая сцепки взглядов.

Под собственный неровный ритм шагов, я не видел, но чувствовал, как тело заносит на поворотах. Сам собою сложился незамысловатый стишок, сплошь состоящий из ласковых слов. Пока он жил во мне, рос и выплёскивался наружу созревшими фразами, я ощущал восторг Сьюрки, бежал вприпрыжку. Когда аромат рифмы иссяк и развеялся — я снова перешёл на шаг, но голову не опустил и глаз не закрыл. По тому, как кружилось небо над головой, я узнавал в нашем движении музыку вальса.

— Мы танцуем? — задал я вопрос.

— Ведь здорово же?

— Здорово!

— Это я так могу, — похвалился Сьюрки. — У тебя раньше был другой Еги?

— Никогда, — признался я.

— Ты меня искал? Тебе кто-то рассказывал?

— Кто-то, что-то... Я не понял… — в ритме кружения ответил я.

— Ты не понял что?

— Я не понял и не слушал, потому что стыдно было, — пропел я.

— Ты знаешь, а во мне есть ответ на твой Вопрос, — вкрадчиво произнёс зверёк.

— На какой вопрос?

В ту же секунду внутри меня вспухло горькое, ноги сделались ватными, я спотыкнулся о что-то и едва не упал. Обретя равновесие, увидел Сьюрки в нескольких шагах от себя, на песке. Зверька рвало серой жижей, которая тут же, на глазах, превращалась в пар. Воздух стал смрадным, настолько гадким, что я не удержался и тоже скрючился в спазме.

Через некоторое время, когда Сьюрки и я успокоились, он снова забрался мне в руку.

— Ужасно, да? — спросил мой друг.

Его кожица приобрела мутно-серый оттенок. Время от времени тельце зверька вздрагивало и Еги сжимал мой палец, сдерживая приступы. Я укрыл его второй ладонью и дождался пока дрожь ушла.

— Отпустило? — спросил я, убрав руку.

— Кажется да.

— Прости.

— За что?

— Я знал, что у тебя есть ответ. Я искал тебя здесь для этого, но почему-то соврал. Прости.

— Тс-с, — Еги приложил пальчик к губам.

— Да, да, забыл, — смутился я. — Хочешь опять стихи? — спросил я слишком поспешно и приторно радостно. Слова получились липкими, и я напрягся всем телом. — Может ещё чего-то хочешь? — выдавил чуть слышно.

— Откуда мне знать? Я пока мало чего пробовал.

Еги склонил голову и прижался щекой к моей ладони. Я с радостью увидел прежний рисунок на его боках. Ни один из нас не нашёл в этот момент нужных слов, но мысли другого были столь приятны, что слов и не потребовалось.

Мы пошли по берегу, следуя изгибам реки. Я прочёл на память какие-то строки, но быстро понял, что лёгких и весёлых знаю совсем немного, снова умолк.

Когда мы проходили ивовые заросли, послышались тихие звуки, чавканье. Я бросил взгляд на звук и увидел, как молоденькая девушка жадно ела что-то из двух ладоней, сидя на песке. Она постанывала от удовольствия и нас не замечала, но Сьюрки вдруг забился мне под мышку и спрятал голову за хвост.

— Уйдём, уйдём… — застучали во мне слова друга.

— Что это? — попробовал спросить я, уходя прочь.

— Молчи, забудь, забудь, — требовал Еги.

То жуткое, что едва родилось в догадке, забылось на просьбе, оставив в душе неудовлетворённую тревогу. Через десяток шагов я попытался вспомнить её причину, но, вместо правды, отыскал в памяти хвостик от недавней беседы.

— Ты знаешь, пока не спрошу, не успокоюсь, — произнёс я после некоторого раздумья. — Вот тот ответ на мой Вопрос, про который ты говорил, он именно в тебе?

— Твои мысли слишком разные, я их не понимаю. Спроси иначе, — попросил Сьюрки.

— В других еги мой ответ тоже есть?

— Может быть.

— Вы что, не разговариваете друг с другом?

— Как можно общаться с теми, в ком только ответы? Мы же еги — в нас нет стоящих вопросов.

— Ну и что?

— Без вопросов разговор пресный. Кому он такой нужен?

— Хорошо, допустим, — согласился я. — Но почему ты мне всё ещё не отдаёшь ответ?

— Так ты же сам отказался меня есть, — ответил Сьюрки с очевидным удивлением.

— Но ведь ты же можешь мой ответ просто так мне рассказать? Без пожирания и надкусывания.

— Как «так»? — недоумённо спросил Сьюрки. — Я даже Вопроса твоего не знаю.

— Тогда откуда же ты знаешь… — начал было я, но осёкся. — Ладно, не важно. Если не знаешь — я тебе скажу.

— Странный ты.

— Почему?

— Я же не пойму ничего!

— Почему?

— Твой ответ — моя суть. Вот ты можешь сказать в чём твоя суть?

— Именно мой ответ — твоя суть?

— Не знаю. Допускаю, что не важно чей, но если мы с тобой успеем подружиться, то ответ на него будет полным. Впрочем, наверное, так не бывает.

— Почему? Со мной что-то не так?

— Откуда мне знать? Мне не с чем сравнивать.

— А, ну да.

— Да и вообще, — задумался Сьюрки, — как с кем-то может быть что-то не так, если другого его быть не может? Кто бы какой ни был — с ним всегда всё так.

— Тогда почему же мы подружиться не успеем?

— Потому, что ты меня съешь, — ответил Еги.

— Не буду… — начал я, но понял, что не уверен в словах, которые собрался произнести.

— Съесть Еги хотеть не стыдно, — философски изрёк Сьюрки, — мы очень вкусные. Вот я, например, без собственного вкуса жить бы не смог.

— Ты знаешь себя на вкус?

— Конечно. Я такой вкусный, что если бы ты хоть раз попробовал меня, то ни за что не удержался бы.

— Но я не хочу! — с ужасом воскликнул я.

— Ну я так-то тоже не особо… — шкурка Еги обрела сиреневый оттенок, запах стал кисловатым. — Но по другому-то и быть не может.

— Почему?

— Если ты меня не съешь, то и ответа не узнаешь.

Поняв очевидное, я остановился и будто бы протрезвел. Очень отчётливо увидел новорождённую рябь воды, прозрачную дымку дальнего берега и пожухлые водоросли у ног. Воздух был по-утреннему свеж, но ноздри выбирали из прочего желанную сладость моего друга. Когда я понял это, стало и приятно, и тошно, и страшно от себя самого… Я едва не расплакался.

— Не хочу, — пробормотал я, сглотнул и сжал зубы.

— Ну что ты? — со вздохом произнёс Сьюрки. — Твои желания не делают тебя плохим, — попытался он успокоить меня, — не думай так. Это обычное дело. Каждый день одни прекрасные существа пожирают других.

— А как же стихи? — спросил я, но тут же сам себе и ответил.

— А что «стихи»?

— Хотя... поэты тоже не жалеют поэтов.

— Наверное. Откуда мне знать?

— Конечно, откуда ты можешь что-то знать, если даже ни с кем не разговаривал?

Сказав так, я присел на ствол поваленного дерева и задумался. Солнце уже наметилось полосой по туманной черте горизонта. В зарождающемся свете казалось, что каждый из нас открыт и прозрачен. Это почему-то рассердило. Устроив своего нового друга на коряге, я ушёл от реки, поднялся на песчаный откос и двинулся в сторону леса. Стороной обошёл чужой лагерь, выбрался на лесную дорогу. Обходя лужу по траве, уколол ногу, выругался и тут же услышал сзади жалобное поскуливание. Развернулся, встретился взглядом со Стюрки, разозлился ещё сильнее, перешагнул через зверька и двинулся обратно к воде.

Расстроенный, я уселся на песок лицом к восходу. Еги пришёл чуть позже, молча забрался на руки. Свернулся в колечко у изгиба локтя. Я не нашёл в себе добрых слов, поэтому перемолчал. Успокоившись, принялся рассказывать что-то про моря и горы — хоть бы что, лишь бы забыть о желаниях и страхах. О навязчивом запахе и преступных мыслях. Когда истории закончились, я перешёл на сказки.

— Сказки больше правда, чем правда, — задумчиво изрёк Сьюрки, дослушав очередную.

— Кому-то и тишина — сказка, — усмехнулся я, — а кто-то тратит всё состояние за встречу с драконом. И ведь находят же, — я подмигнул другу.

— Твои рассказы выглядят вполне реально.

— Ну да? — удивился я. — И превращения, и говорящие чудища? Ты думаешь, что это возможно?

— Откуда мне знать? — Еги лукаво прищурил правый глаз. — Всё всегда не так, как кажется. Ты видишь что-то и думаешь, что так оно и есть, а я — всё по-другому, но тебе никогда этого не узнать. Впрочем, когда ты решишься меня съесть…

— Давай не будем, а? — попросил я.

— Но ведь во мне же твой ответ! — возмутился Еги. — И солнце вот-вот взойдёт!

— И что?

— Солнце призовёт к себе ветер, очарование развеется! Ты никогда потом себе этого не простишь, — Сьюрки сжал мой палец, отпустил и вытянулся в стойку. — Хочешь один только пальчик попробовать?

— Да как же ты не поймёшь — не хочу я тебя есть! Никак не хочу, ни по пальчик, ни целиком. То-есть, хочу, если честно, но не буду!

— Почему?

— Потому! — закричал я, понимая, что и сам не нахожу уже веских причин для отказа. — Ты же разговариваешь!

— Так в этом всё дело?

— Конечно нет! — Я сбился. — Думаешь я не вижу, как ты боишься?

— Так ты не то видишь, — улыбнулся Сьюрки. — Я не очень боюсь, что ты меня проглотишь. Удовольствие, конечно, сомнительное, но… Я очень страшный, если ты не понял, — он сделал страшную мордочку и зарычал. Потом рассмеялся, затем нахмурился. — На самом деле, для меня страшнее подумать, что когда ты меня проглотишь, то я убью в тебе всё вот оно, — Еги широко обвёл лапками.

— Что «оно»? — совершенно запутался я.

— Вот это вот — бесконечность тебя, все твои самодельные догадки и ответы, — Еги снова указал в пустоту вокруг. — Я-то их вижу. Твой вопрос, наверное, очень важный. Ты постоянно пытаешься угадать, рассаживаешь идеи. Они же цветут! Они распускаются на моих глазах! Ты — целая клумба! Поле фантазий! Ты постоянно живой, разный. Понимаешь?

— Нет.

— Как только ты получишь ответ — всё это разом погибнет. И, признаюсь тебе честно, очень и приочень хорошо, что к тому моменту меня уже не будет. Это спасение, что я этого не увижу, но думать об этом мне больно. Ты же мой друг.

— Друг, друг, — проворчал я.

— Вот скажи, что лучше иметь — одну вещь или много желаний о ней?

— Не знаю. Какую вещь?

— Ответ.

— А вдруг твой ответ неправильный?

— Правильный, уж поверь. — Сьюрки заметил моё отчаяние и тут же поправился. — Может и неправильный, мне-то откуда знать… Но на счастье — я никогда не узнаю об этом. Я чувствую, что пока мы разговариваем — он во мне зреет. И это всё. Я чувствую вкус твоего Вопроса и знаю, что если к нему добавить вкус моего Ответа, то не станет ни того, ни другого. Совсем никакого вкуса не останется.

— А вдруг Ответ не созрел?

— Как не созрел? Ты разве не чувствуешь, с какой большой буквы он стал начинаться?! — возмутился Сьюрки.

— Букву я чувствую, — признался я, — но всё же! Вдруг твой Ответ не тот? Не полностью?

— Тогда, наверное, останутся сомнения.

— Ещё лучше, — усмехнулся я.

— Не бойся — ты дождёшься полного Ответа, я знаю. Всё случится в нужное время.

— Ты не можешь знать этого.

— Я стану пахнуть так вкусно, что ты не удержишься.

— Удержусь.

— У твоего Вопроса едкая суть, она тебя изведёт и не оставит выбора.

— Ты плохо меня знаешь.

— Когда придёт время — не сможешь.

— Посмотрим.

— Мы же не в сказке.

— Тебе пора, — с трудом произнёс я. — Уходи.

— Жалко, что мы не в сказке, — мечтательно повторил Сьюрки и прильнул к моей руке.

— Уходи!

Я опустил руку, но Еги не спешил расстаться. Вместо того, чтобы спастись, он вскарабкался мне на плечо и обернулся вокруг шеи. Зашептал в ухо:

— Если бы мы были в сказке, ты бы смог превратить меня.

— Что? — нахмурился я.

— Во что-нибудь невкусное или такое, которое смогло бы сбежать и без тебя жить.

— Это возможно? — спросил я, задыхаясь.

— Откуда мне знать? Как по мне — то да.

— И что бы было дальше, если так?

— Я стал бы таким, каким ты меня сможешь представить. Убедишь, что я дерево — буду деревом. Это сейчас — взял и проглотил, а дерево — вон какое, попробуй потом, — Сьюрки захихикал. — Но тогда я так и останусь нераскрытым Ответом.

— И что?

— Да, в общем-то ничего. Но если ты меня сделаешь птицей, то всю жизнь ответ станешь искать в небе, а если червём, то будешь ходить, глядя в землю.

— И что?!

— Откуда мне знать?

Я хотел было сказать что-то ещё, но рот наполнился слюной. Я попробовал отвлечься, вообразить, как Сьюрки превращается в птицу, но перед глазами возникла беспокойная картина, где он — ворон, цепляет когтями что-то не отвеченное внутри меня и улетает, выдирая душу. Я попытался представить Еги в образе рыбы, где он выскальзывает из моих рук, но вместо облегчения почувствовал водянистый холод в душе, знобкий страх.

— Ты задавишь меня, — сдавленно пропищал Еги.

Я вздрогнул. Запоздало понял, что держу его перед собой, внюхиваясь и сглатывая.

Опомнившись, я попятился, опустил Сьюрки на ветку поваленного дерева, поспешно отдёрнул руку. Его тело порозовело и покрылось мелкой росой — точь-в-точь заиндевевшая сладость.

— Не бойся, — сказал я, но фраза прозвучала зловеще.

— Погладь меня, — попросил Сьюрки. — Пожалуйста.

Мой друг повернулся ко мне боком и выгнул спину. Не в силах удержаться, я провёл рукой по податливому узору — он остался на пальцах кремом. Сомнения были краткими — я слизнул влажные и вязкие капельки. О-о-о небо! Какими словами мог бы кто описать тот вкус?! Ни один плод, ни одна ягода не имели в себе столько силы, свежести и жизни. Все яркие чувства моего детства, моих радостей, моей влюблённости слились в один. Приоткрыв рот, я втягивал воздух, разнося прекрасное в себе. Малым краешком сознания я понимал, что развязка близка, что во мне больше нет сил сопротивляться. Как в тумане я нащупал на поясе пряжу ремня, торопясь и сбивая ногти, расстегнул её, выдернул пояс из шлеек, обернул вокруг лица и затянул с такой силой, что зубы заскрежетали.

Боль на какой-то миг привела в чувство. Я отшатнулся, нервно выпрямил руки и встряхнул ими, словно скидывая наваждение. Чудесный аромат не покидал. Воли хватало только на эти порывистые движения, но может быть я бы смог убежать или броситься в воду, смывая наваждение… Сьюрки не дал нам шанса на спасение. Он ящеркой скользнул по ветке, перепрыгнул мне на плечо, оттуда — в ладонь, и уже там разместился так, что я невольно сжал его. Маслянистый узор подался и потёк сквозь пальцы.

— Пора, — услышал я. — Не бойся. Я так же хочу твой Вопрос, как ты — Ответ во мне.

Это были последние слова, которые произнёс мой друг.

Развязка

Может быть восход мог бы устроить события иначе, но в тот миг он был безнадёжно далёк. Я сдался — безвольным движением поднёс мордочку Сьюрки к своим губам. Челюсти, стянутые ремнём, ныли, но не позволяли большего. Я сквозь зубы цедил блаженный нектар — он был полон звуков и моих собственных мыслей. Как они попали к Еги? Кто мог выдать всё явное и тайное во мне? В первый же короткий миг я смог пережить и прочувствовать вкус каждого сказанного за жизнь слова. Ну почему я не понял их в те дни, когда порождал?! Трёх вдохов, мгновения, капли яда хватило, чтобы перебрать, отделить друг от друга кислое, горькое, сладкое… Такие разные, такие яркие и ни на что не похожие фрагменты мыслей и тайн, они нашли своё новое место каждое. Я впитал их, но только одно — Ответ на главный Вопрос — оказался слишком велик, чтобы протиснуться сквозь сжатые зубы.

Мука стала несносной. Алча, трясущейся рукой я попробовал сорвать ремень, но лишь раскровил ухо. Впрочем, пояс немного ослаб, зубы чуть разжались, язык протиснулся к сладкому.

Едва вкусив заветное, только лишь впустив его в себя, я почувствовал, как чёрная тень без единого проблеска надежды ворвалась в мой мозг и начала докапываться до сути. Подобно взбешённой бестии, она принялась терзать мысли, разрывая их костистыми лапами в клочья, укладывая и систематизируя обрывки. Пугливыми рыбками метались они, ища укрытие. Нет, в тот момент меня не остановил страх потери разума — предчувствие подобной утраты ласкало, манило сладким обещанием покоя среди порядка. Новая система делала всё прозрачным и очевидным. Я чувствовал Ответ здесь, в желанной близости — прижатый к губам запретным плодом. Ещё не надкусив плоти, я питал соки и понимал мир иначе. Почти опустошённый, лишённый личного, я начинал видеть красоту мира через вдыхаемый воздух. Теперь с миром меня связывало что-то, владеющее всеми сокровищами, имеющее в себе все ответы на все вопросы. Я больше не знал Сьюрки и не чувствовал его в своих ладонях. Возможно, я дышал им, а он дышал мной. На моих выдохах Еги разрастался в нечто тревожное, непостижимое, но родное. Наша с ним беседа продолжилась в дыхании. Вдох — и суть Еги как часть меня; выдох — и его тело теряет плоть, растворяется в дрожании воздуха, превращается в искристую линзу, преламывающую каждую деталь вещей и событий, которые я некогда знал.

Сомкнутые челюсти не дали мне взять своё. Ответ был там, в линзе, в этой сияющей пустоте. Я чувствовал, что нужно сделать лишь шаг и принять его. Я забыл про ремень на лице, я подался вперёд, склонив голову, подобно быку. И тут из-за горизонта выпятилось Солнце! Его лучи жадно выпростались в небо и потянули на себя воздух. Мой Ответ, моё желанное чудо, ушёл в сторону и перетёк к воде. Я увидел, как он комкается и цепляется за женский силуэт, возникший из ниоткуда в свете зари. Мне показалось, что тот силуэт забирает в себя трепещущую ткань, лишь соприкоснувшись с ней.

Она, та, кто не мог быть мной... та, кто никогда бы не оценил случайно украденного откровения, вдруг стала обладателем моего сокровища. Она невольно стала тем, через кого я теперь, возможно, должен был смотреть на мир… без кого я не смог бы увидеть всей его красы… без кого я не осилил бы ответа… Я хотел понять кто же это, но Солнца было так много, что не удалось рассмотреть ни единой черты. Ни рассмотреть, ни запомнить.

Возвращение

События следующие едва ли я смогу воспроизвести внятно. Я был не в себе и помню то плохо. Может быть всё, написанное в предыдущей главе оказалось мороком, скрывающим правду, а может я утратил кусочек памяти — не знаю.

Я лежал на песке и смотрел в небо, пока надо мной не склонилась Она. Я заглянул ей в глаза, сердце моё сжалось. Почудилось, что Сьюрки снова рядом, и улыбается, и манит.

— Вы меня напугали, — сказала девушка. — Вы чокнутый?

— Скорее всего, — согласился я.

Не отпуская взгляда незнакомки, я сел.

— Если что, мои друзья нас видят, — пригрозила она и указала куда-то.

— Хорошо, что предупредили.

— Вы не опасный?

— Я бы хотел вас укусить, — признался я.

— Не смешно.

— Я и не шучу.

— После того, что вы тут вытворяли — верю.

— Вы пахнете конфетами, — сказал я и потянулся носом к её ноге.

Незнакомка отступила на шаг.

— Зря я всегда лезу… — произнесла она с сожалением. — Я думала, вам плохо, а вы просто дурак. Что с вами?

— Теперь вы — моя.

— С чего бы это?

— Вы вляпались в ответ на мой вопрос. По сути — украли его.

— Ну ладно, — нахмурилась она. — Раз вы в порядке… ну, раз вы совсем не в порядке, то я пошла.

— Я с вами, — ответил я и поднялся.

Сложно понять, почему подобное не заставило незнакомку сбежать. Я увязался за ней и не пытался казаться лучше. Возможно, моё безумие показалось ей забавным, так как она сдерживала шаг и поддерживала беседу. Мне было упоительно просто, ей, кажется, было весело.

Мы расположились на берегу возле её лагеря. Разговор ладился, и тишина не тяготила. В кокой-то момент она отвернулась, чтобы помахать кому-то, я украдкой понюхал воздух у её плеча, рассмеялся собственным мыслям.

Всё утро и добрую часть дня мы извели на то, чтобы вкушать мысли. Уже при ярком солнце, я взял обещание о новой встрече, а потом отправился бродить вдоль берега.

Когда с закатом вернулся в лагерь — меня спросили, меня пожурили. Я отшутился.

Снова был стол, снова зажглись костры. По воле друзей я стал частью какой-то игры где получил роль шпиона и должен был угадать заветное слово по подсказкам. Игра требовала внимания, но я не слышал и не слушал никого. Слова и буквы казались случайными и не находили во мне места. Я отвечал невпопад, но друзья, зная сложный характер моих мыслей, не верили простому проигрышу, отыскивали в ошибках и отрешённости сокрытый смысл. Наконец, они устали себя обманывать и моё «шпионство» вскрылось.

Мы смеялись и надо мной, и над ними, а искры оборачивались вокруг невидимой оси и разбавляли свет звёзд, создавая сказку этого удивительного вечера. Может быть и в звёздах есть те ответы? Но как их извлечь? И надо ли искать их там?

Послесловие

Я не стану писать здесь о назначенной встрече и о том, что было потом. Про девушку же, которую мы с Еги видели на берегу за трапезой, я расскажу. Её я встретил чуть позже и почти случайно. Сложно поверить, но в тот раз она тоже видела меня и теперь узнала. Еги сделались нашей общей тайной, благодаря им разговор вышел честным.

— Болтушка я — вот моя беда! Меня мой язык подвёл, — поделилась Инна — так звали девушку. — Я как увидела его — как давай восхищаться… И всё… Десять минут и — сама не своя… Как с ума сошла… Позорище…

— Ответ узнала? — поинтересовался я.

— Да.

Инна нахмурилась, поддела пальцем браслет на руке, принялась теребить, складывая и скручивая кольца цепочки.

— Что-то не так с ответом? — спросил я.

— Ответ — как ответ.

— А что?

— Не знаю… зато сплю спокойно. Теперь знаю, что всё правильно, а вот сделать — не решаюсь. Без ответа лучше было.

— Странно.

— Моим вопросом можно было стены долбить, а теперь слякоть в голове.

— Пройдёт, — попробовал я её успокоить.

— Да уж, — вздохнула она, — Может и хорошо, что у тебя не вышло.

— Может, — улыбнулся я.

— Пригласи меня куда-нибудь, — вдруг попросила она.

— Я не могу, — извиняясь, ответил я. — Моя история с продолжением.

— Везёт тебе, — с грустью произнесла Инна.

На моё счастье она не обиделась на отказ и не стала расспрашивать о его причинах. Мы говорили ещё долго. Она призналась, что каждую ночь мечтает хоть раз снова встретить Еги, или хотя бы запах его уловить. Я соглашался с ней, сам же думал о том, что со всеми своими желаниями и неотвеченными вопросами прямо сейчас хочу только одного — вернуться домой и там отыскать взгляд, и в нём самое важное. Рассмотреть в этом взгляде все ответы, которых я так никогда и не узнаю, а потом услышать сотни вопросов, на которые не найду что сказать.

Как это всё странно и как удивительно: чувствовать мысли другого человека каждой клеточкой своего тела, но понимать, что ни главный Вопрос, ни украденный Ответ никогда не узнают друг друга. Хотя по одиночке и смысла не имеют, и существовать один без другого не могут.

И всё-таки любопытно: есть ли ещё один мой Еги? Или теперь всё только здесь и в единственном варианте — нераскрытое и недоступное рядом со мной?