Сны Малой сцены

Глава 1

Представление было окончено. Она хлопала в ладоши, кричала "Браво!", "Бис!". Зап аплодировал. Но и она и он знали, что все это было только для нее.

Маэстро вышел последним.

Низкий поклон. Никто не знает, что он кланяется для нее. Теперь представить актеров. Они молодцы. Это обязательно, представлять их. Это неписаный закон сцены.

Будет ли продолжение? О да, в этом нет сомнений. Опустили занавес. Маэстро медленно прошел за кулисы. Он любил бывать здесь. Все главное в театре совершается именно за кулисами, где пахнет пылью, нагретыми софитами и чем-то еще...

Розмарин? Маэстро обернулся.

Ой... Ты пришла...

Она смотрела на него. Он приблизился к ней и, робко, как всегда рядом с ней, поцеловал ее ладошку.

-- Ты был великолепен. -- сказала она.

-- Я счастлив, что тебе понравилось. -- ответил он. -- Ты не опоздаешь?

-- Нет. У меня есть минутка еще.

-- Ты желаешь продолжения?

-- Ты еще спрашиваешь? Конечно! -- и она обняла его. -- У тебя все получается. Не останавливайся. Продолжай!

Маэстро обнимал ее, единственную, вокруг которой вращался его маленький мирок. И только ее тепло согревало его.

-- Беги, милая. Не заставляй его ждать! -- прошептал маэстро.

Она напоследок крепко обняла его. И вдруг поцеловала.

Потом исчезла в полутьме кулис. Маэстро улыбался. Он представлял, вот она вернется домой, попьет чай, и уютно устроится в любимом кресле, листая рукописи сценария, которые он непременно присылал ей. Она уже ждет. Без нее ничего бы не получилось.

Без нее просто ничего не было бы.

В голове маэстро уже мелькали наброски будущих сцен. Он вернулся в свою крошечную гримерку, где и был написан спектакль. Он ненавидел свой просторный кабинет, в котором ему приходилось лишь подписывать бумаги, счета и распекать подчиненных. А работалось именно тут, в гримерке, на шатком столике, где едва умещались стопка листков и чернильница.

Маэстро включил свет и приступил к работе. Время? Да, есть еще немного времени сегодня. Конечно, его ждут к ужину, но спектакль был такой тяжелый... Перо летело по бумаге.

Это другая жизнь. Жизнь, которую знают только двое. Которой они живут.

Ночь опустилась на город. Маэстро писал...

***

Полночь. Час назад ушел домой последний актер, и ночной сторож закрыл за ним дверь. Потрескивают, остывая, огромные софиты на большой сцене. Прошуршал по блоку сорвавшийся канат, который приводит в действие боковой занавес. Театр уже заснул...

Но не весь.

Ночной сторож знает -- маэстро здесь. Он принес ему чай, сладкий, и печенье, такое, как он любит. Маэстро совсем не заботится о себе, и в последнее время очень занят -- верно, снова что-то ваяет. Окошко гримерки, маленькое, на первом этаже, но его видно с главной улицы, куда выходит фасад театра.

Маэстро погружен в работу, но разве можно назвать работой то, что вызывает чувства, ослепительные и горячие, и не спать бы, но возраст берет свое... Но чего не знает маэстро, так это того, что она иногда проезжает по этой улице и всегда смотрит, не горит ли окошко гримерки. Она улыбается, если горит, а если нет -- все равно улыбается. Она знает -- это её театр.

А ночной сторож знает, что иногда ему в подсобку звонит какая-то женщина и спрашивает нежным певучим голосом:

-- Ну как он? У себя?

-- Да. Творит. -- отвечает сторож, недоумевая.

-- Так отнесите же ему чай, и печенье, вам должны были передать.

И действительно, всегда передают печенье. Маэстро некогда спрашивать, откуда сторож знает о нем. Перо шуршит по бумаге. Куча черновиков. Иногда маэстро даже курит трубку, так он взволнован. Ночной сторож усмехается в усы, и тихо выходит. Связь между печеньями и черновиками легко установить, но вот кто же она -- это загадка. Впрочем, это не его загадка.

Ночь на дворе. У ночных сторожей свои тайны...

***

... Маэстро был удивлен. Он не был чужд технике и находил ее весьма полезной, особенно когда хотелось послушать музыку. Он любил возиться с пластинками, было в этом что-то ритуальное, успокаивающее, хотя с появлением радио пластинки, так сказать, вышли из моды. Но кто мог прислать ему фонограф? Устройство для записи звука?

Ах, вот оно что... Он, верно, сегодня совсем вымотался. Ну, конечно же, это она. К фонографу была приложена стопка чистых пластинок, и книга. Она упоминала, что любит почитать перед сном, конечно, но насчет того, чтобы послушать, маэстро не знал. Что ж. Он не считал себя великим чтецом, но можно и попробовать.

А что читаем?

Ого. Классика. И опасная классика. Эта книга запрещена цензурой. Она сильно рисковала, посылая ее. И он тоже сильно рискует, тем более, читая ее вслух. За такое можно и пропасть, прямо как в самой этой книге исчезали второстепенные персонажи.

Нужно спрятать устройство. Где?

В подвале, где же еще. Там как раз есть подходящая каморка, и стены толстые, и дверь. И ключи у маэстро... Особенно не раздумывая, он перетащил устройство в каморку и установил все там. На это ушел остаток сил. Весь следующий день маэстро не находил себе места, и, когда день был окончен, он спустился в каморку. Фонограф тускло поблескивал в свете лампочки. Маэстро протер стол, положил перед собой книгу, взял микрофон и приступил к чтению...

... В час жаркого весеннего заката на Патриарших прудах появилось двое граждан...

***

Сегодня в театре был концерт. Маэстро не особенно любил такие мероприятия, впрочем, он вообще не любил все шумное. А музыку любил, отчего же нет, особенно ту, которая будила воспоминания о Ней... Однако нынче давали концерт для фортепиано и по этому случаю на сцену был доставлен шикарнейший рояль Steinwell & Sons, нежного белого цвета. Он матово отливал в полумраке перламутром и маэстро задумчиво смотрел на инструмент уже десять минут.

Концерт уж кончился. Завтра рояль увезут. Другой возможности не будет!

Черт с ним! Пусть она меня убьет -- но потом!

Маэстро быстрым шагом прошел к себе, снял трубку телефона. Номер он помнил наизусть.

-- Да, ...., будьте любезны. Да, это из кассы, по поводу контрамарочек звонят. -- пришлось подключить немного артистизма, иначе какой же он маэстро. -- Конечно, подожду.

Сердце билось. Сейчас выпрыгнет. Боже мой, ее голос...

-- Слушаю.

-- Привет...

-- Да? -- но интонации выдавали ее.

-- Ты можешь приехать прямо сейчас? Здесь у меня рояль. Белый. Шикарный. Ты так хотела сыграть на таком. -- торопливо говорил маэстро. -- Завтра его увезут!

Молчание. Потом он услышал, как она улыбнулась:

-- Буду, конечно!

И щелчок.

Маэстро закрыл глаза. Он ликовал. Ей понравится! Так! В буфет за вином, красненьким сухим, и бокалы протри, не забудь!

Она приехала быстро. Он сам открыл ей с черного хода и осторожно провел за кулисы, и на сцену. Она ахнула.

-- Какой рояль! Он и правда великолепен... -- и тут же села за клавиши.

-- Вина?

-- Нет, что ты, потом. Что тебе сыграть?

-- Сыграй что-нибудь... про нас?

Она лукаво посмотрела на него, покачала головой (мальчишка!), и сыграла... Он зачарованно слушал. Вся его жизнь в эти минуты была на кончиках ее пальцев, в ее легкой улыбке, в ее плавных движениях.

Вся его жизнь была в ней. И сейчас, и всегда. С самого первого мгновения, как он увидел ее, понял -- все. Вот она. И в этот миг его жизнь разделилась надвое -- до нее и с ней. Потом, потом были долгие часы раздумий, бессонные ночи, муки совести, ведь он женат, и она замужем, влиятельные люди, а он что, он так, театрал... И в какой-то момент он все же признался ей, а она как будто не удивилась. Но только как будто, это потом он узнал, что ей было очень неспокойно за него, и за саму себя. Впрочем, дело прошлое, хотя все равно ему надо быть осторожнее...

Она играла для него.

Потом, закончив играть, пригубила вина, облизнула губы и спросила:

-- А... откуда привезли рояль?

Маэстро назвал.

-- Мм, понятно... Да, и дома негде поставить, но такой инструмент... Впрочем, думаю, теперь этот рояль будет в твоем театре. Ты не против?

Маэстро не нашелся, что сказать. Как он может быть против? Этот рояль стоил, как весь его театр.

-- Ну и хорошо. Мне пора. Не провожай, я найду дорогу. И позаботься о рояле, чтобы я могла бывать тут чаще. Доброй ночи!

И она поцеловала его. В губы. Затем ушла, растворившись в сумраке кулис. Похоже, что в его театре она была как дома. Что ж, почему бы и нет.

Маэстро посмотрел на рояль. Жаль, что он не умеет играть. Осторожно закрыл крышку, залпом допил вино, и ушел домой, выключив свет в театре.

Завтра, все завтра. Сегодня пусть он останется счастливым.

Была уже глубокая ночь...

***

С утра маэстро задал всем жару. Персонал летал по театру, как встрепанные воробьи, атакуемые стаей кошек. Перво-наперво он строго всех отчитал за беспорядок на сцене и вообще, почему в гримерках до сих пор курят? Затем погнал всех незанятых на репетициях убираться в помещении, где уж несколько месяцев никто не был, даже тайком целоваться не бегали.

Вообще странное это было помещение. Пристройка в форме башенки к зданию театра. Сначала, говорят, там была обсерватория. От нее-то и остался стеклянный купол. Потом там много лет была то ли теплица, то ли оранжерея. Ну а в бытность здания театром там была просто огромная кладовка.

И эту кладовку было велено быстро, НЕМЕДЛЕННО, ПОЗАВЧЕРА ЕЩЕ разобрать!!!

Маэстро возглавил трудовой десант. Его помощник вызвал спецмашину, и та полдня торчала под башенкой, на вышке удерживая двоих мойщиков окон. Изнутри артисты справлялись и своими силами. Однако все же к вечеру выбились из сил, и тут положение спасла вызванная кем-то бригада ночных уборщиков. Вежливо, но твердо потеснив творческих людей, уборщики принялись профессионально наводить порядок во вверенном им помещении.

Артисты стали потихоньку расходиться. Маэстро нашли в уголке, где он задремал в кресле. И не стали его беспокоить. Накрыли одеялом и тихо ушли.

Среди ночи маэстро очнулся и кинулся проверять, что тут без него натворили. Впрочем, опасения и волнения его были напрасны -- небольшой круглый зал бывшей обсерватории был вылизан так, что все коты дружно удавились бы от зависти от такой чистоты. А посередине зала стоял белый рояль, ставший самой драгоценной вещью в театре, как в прямом, так и в переносном смысле.

Маэстро услышал шорох. Накрапывал дождь. Капли стучали по стеклам. Ей понравится. Огни ночного города светили в окна, впрочем, это легко можно было поправить тяжелыми шторами. Интересно, кто вызвал уборщиков? Нужно будет спросить у помощника...

И вдруг шаги. Маэстро вскочил. Ее шаги он не мог спутать ни с чьими другими. Как? Но ведь три часа ночи... Может, он спит?

Она вошла в зал и окинула его взглядом, слегка улыбаясь.

-- Вот молодцы какие! Хорошее место. И дождь как раз вовремя... - сказала она, отдавая свое пальто маэстро и усаживаясь за рояль. -- А я, между прочим, немного промокла и замерзла...

Маэстро очнулся и, повесив ее пальто, проследовал в буфет, где хозяйской рукой из потайного отделения изъял бутылку красного сухого вина. Пока он обеспечивал горячительное, она листала ноты. Хмурилась, крутила непослушный локон. Потом махнула рукой и стала играть по памяти.

Бетховен. "К Элизе".

Вечная классика. В ее исполнении эта неувядающая мелодия звучала нежно, и страстно одновременно. Маэстро заслушался. Когда она закончила играть, то устало потерла кисти рук и немного грустно улыбнулась:

-- Давно не играла. Очень.

Маэстро подал ей бокал, и тонкие стенки тихо зазвенели в ночной тишине... И тут он проснулся, полулежа в кресле, которое стояло в углу зала. Была она? Нет? Приснилось? Дождь шелестел по стеклам. И тут маэстро уловил аромат ее парфюма, а потом обнаружил на рояле записку:

"Я просто осмотрелась. Ты так сладко спал, не стала будить. Мне все нравится!"

Она раньше не оставляла записок. Впрочем, она раньше много чего не делала... Маэстро улыбнулся, пожал плечами и пошел досыпать в свой кабинет на уютно и привычно продавленный в нужных местах диванчик.

Скоро утро. Нужно было поспать...

***

Маэстро сидел в своем кабинете и, что было редкостью, держал в руках стакан с виски. Был глубокий вечер, редкие машины проносились перед театром. Сквозь жалюзи виднелся свет рекламных вывесок и фонарей. Виски маэстро пил редко, по настроению, и сегодня было как раз то самое настроение -- ни печальное, ни грустное, ни веселое, а какое-то... Вот такое, как ее парфюм.

В углу щелкнуло. А, современная техника. Телеграф называется. Удобно. Но щелканье раздражало. Впрочем, шума все равно становилось все больше. Поставили недавно, но пользоваться пришлось лишь пару раз.

Телеграф вдруг застрекотал и на бумажной ленте выбил:

"Доброй ночи. Сладких снов."

Маэстро прочитал и улыбнулся. Это она. Как же тут ответить... Ага, вот.

"И тебе, спокойных и безмятежных снов."

Потом снова откинулся на спинку кресла и стал вспоминать...

***

... Здание было довольно старым, но все еще крепким. Оно было из тех времен, когда стены строили на совесть. За долгую свою жизнь оно поменяло многих жильцов, а теперь пустовало, вот уже пару лет. С первого взгляда -- развалина, но маэстро что-то в нем разглядел. Впрочем, какой он тогда был маэстро. Их было-то всего трое. И вот им отводят здание, теперь им не придется ютиться по чужим подмосткам, чувствовать на себе косые взгляды, слышать смешки. Теперь это их театр, но, боже мой, их так мало, и денег нет на ремонт, и взять их неоткуда.

Маэстро, что нам делать?

Он не паниковал. Он сам долго выбирал здание в мэрии. Ездил везде сам, смотрел, качал головой. Остальные варианты были хуже, гораздо хуже. А тут -- уютный переулок между двух главных улиц, на самом деле, бойкое место. Однако не переоценил ли он свои возможности, весьма и весьма скромные? Супруга была категорически против этой затеи, и запретила ни копейки вкладывать в эту руину из семейного бюджета. Что ж, она права. Ну, а с другой стороны, в свете отношений между ними, которые свелись к оплате счетов и заботе о дочери, у него будет полно поводов оставаться тут. Маэстро очень не хватало покоя, он остро хотел остаться один.

Следовательно, как всегда, все сами, благо немножко денег с представлений они отложили. И нужны спонсоры. Очень нужны. Но кто же вложится в такое? Мэр? Да его жлобство можно в Палату Мер и Весов сдавать.

-- Давайте занесем вещи, ребята. -- сказал маэстро. -- И попьем чаю.

Был уже вечер, вещей было мало, все промокли. Хлестал страшный ливень. Однако сухая каморка нашлась. Зажгли керосиновую горелку и несколько свечей. Расселись на ящиках. Пыльно. Грязно. Но маэстро улыбался. Значит, все хорошо, он знает, что делать.

-- Мы справимся. -- сказал он, прихлебывая из щербатой железной кружки. -- Помните "Варьете"? Там же справились? И тут вытащим. Это дом, ребята, да, он старый, но черт меня возьми, это дом. Нам повезло, сейчас никому зданий не дают, а нам дали. Не справимся -- снова будем, как цыгане, скитаться. Придется шапито открыть, вы этого, что ли, хотите?

Помощники переглянулись. Кочевая жизнь всех уже вымотала. Маэстро покивал головой:

-- Вот, о чем я и говорю. Мне кажется, все самое сложное мы уже сделали. Смотрите, здание крепкое. Крышу мы починим. А на Малой сцене начнем давать представления, туда отдельный вход. На эти деньги будем ремонтироваться. И, глядишь, найдем себе спонсоров.

За что актеры любили маэстро, так это за то, что он обычно претворял в жизнь свои планы, и пусть они не были особенно хитрыми, но доход они все же приносили. Были труппы и лучше, а были и гораздо хуже, сборище пьяниц и паяцев. Маэстро был строг с алкоголем и дисциплиной. На том и стояли. Просто несколько дней назад большую часть труппы переманили деньгами, и люди ушли. Что ж, это их выбор, и у нас дела пойдут, куда они денутся. Зато они ушли в чужой дом, а у нас -- вот, свое теперь. Очень хотелось верить, что правда, свое.

Это было несколько лет назад, до нее.

Да, было сегодня что вспомнить. Как он чуть не сорвался с рампы, когда чинил прожектор. Как пытались прогнать крыс из неожиданно обширного подвала -- здание оказалось бывшим военным архивом изначально. Даже сейфовые хранилища были в подвале, но, видимо, документы потерялись, и мэрия благополучно об этом забыла, а маэстро не стал напоминать. Самим пригодится.

И как впервые увидел ее... А как это было? Ну да, как же, он вышел со сцены в буфет во время антракта, чтобы проверить буфетчика, редкостного прохиндея. И увидел ее с бокалом шампанского в руке. Остолбенел, а затем незаметно подобрался поближе, усевшись за стойку. Боже, какая она красивая. Весь мир, все люди куда-то исчезли и осталась только она.

И она любила его театр, часто тут бывала. Он стал искать ее в толпе зрителей, и находил. Она брала места в партере. Всегда приходила с мужем. Он завел привычку выходить с актерами в конце спектакля на поклон, и зрителям это нравилось. Все знали, что маэстро начинал простым актером.

Маэстро еще не знал, что сумеет найти способ признаться, и с замиранием сердца будет ожидать ее ответа. Ответ окажется простым: "Да, я знаю, я сразу поняла, просто не могла поверить в это". И эти редкие, невероятно сладкие встречи. И еще более томительно сладкое ожидание. Кто любит, тот сразу поймет, каково это -- ждать и скучать по ней, проклиная жизнь, которая распорядилась так, что им нельзя быть вместе...

Впрочем, даже то, что есть сейчас -- это невероятно много, об этом нельзя было и мечтать. Маэстро пригубил виски. Ему не нравился алкоголь, совсем, но сегодня душа хотела выпить. Так, для разнообразия. Вечер был такой, знаете, виски и парфюм. Она шарфик свой забыла и маэстро положил его на свой стол.

***

Ночь вступала в свои права. Маэстро подумалось, что все главное в его жизни случилось именно ночью... И не все это было хорошим.Совсем нет. Маэстро встал. Прошелся по кабинету. Нет, спать не хотелось. Иногда такие ночи у него случались. Конечно, он знал, в чем было дело. Не в ней. В нем. Она дома, спокойно спит, и она не одна. А он тут, один, и он сам виноват в этом. Но виноват -- это рациональное слово, а эмоции про рациональность понятия не имеют...

Что ж. Средство было. Маэстро спустился вниз, миновав каморку с фонографом. Сегодня он не читал ей. Кончились пластинки, а новые еще не прибыли. Рядом с этой каморкой была еще одна. Маэстро крайне редко бывал здесь. Он отворил старую дверь и вошел в небольшое помещение. На стене напротив двери висел измочаленный деревянный щит, а на ящике стоял керосиновый фонарь, и лежали метательные ножи. Его ножи, из прошлой жизни. Маэстро взял их, и стал метать в щит, зло, точно, умело.

Еще в этой каморке был потайной сейф, о котором знал только маэстро. Нашел его случайно. Поставил перед ним шкаф, и выпилил там потайную дверцу. В сейфе лежали письма. Письма ей. И ни одно не было отправлено. Опасно отправлять даже обычные письма женщине, чей муж -- глава уголовного сыска в городе. И имелась вероятность, пусть даже маленькая, что он решит сопоставить некоторые факты из старых уголовных дел, в которых рано или поздно всплывут метательные ножи... ошибки молодости. Конечно, прошло много лет, и нет ничего, что связывало бы публичную фигуру маэстро с теми делами...

Но сжечь письма не поднялась рука. Еще не время. Были такие письма, вспоминая которые, маэстро краснел. Там его фантазия отпускала все тормоза. Ему было очень стыдно... и сладко. Пока что он не мог сжечь эти письма, хотя это давно следовало сделать.

Ночной сторож проснулся. Прислушался. Да, так и есть. Плохо дело. Маэстро мечет ножи. Опять его пробрало. Злая штука -- любовь. Сторож встал и протопал по подвалу в каморку. Кашлянул. Маэстро обернулся.

-- Снова?

-- Да. -- кивнул маэстро.

-- Плохо?

-- Очень.

-- Выпьешь еще?

-- Нет.

-- Тогда лучше иди домой.

-- Я дома.

Сторож покачал головой. На самом деле они с маэстро давно знали друг друга. Они выросли на улице, и на них обоих имелись дела в архиве полиции. Кое-кто позаботился, чтобы эти дела из этого архива исчезли, но оба они понимали, что дела просто поменяли место хранения. Когда маэстро искал спонсоров для театра, они нашлись. Из прошлой жизни. И проценты спонсорской помощи он платит до сих пор, и будет платить, пока жив. Это вам не банк. Здание было военным архивом, и, скажем так, маэстро закрывал глаза на то, что хранилось в одной из сейфовых ячеек...

-- Я тебя понимаю. -- сказал сторож. Брови маэстро взлетели вверх от удивления.

-- Откуда?

-- У меня тоже есть такая...

Маэстро, уже готовый сьязвить, вдруг устыдился. Вот как. А что ты думал, никто не знает? Или ты один такой? А может, уже весь город знает, и все просто делают вид? Ну, чушь. Сторож знает, потому что он на самом деле главный человек в театре, знает все его тайны.

-- Ладно. Ступай спать. Я поеду домой, ты прав. -- сказал маэстро.

Сторож кивнул. И ушел на обход...

... Маэстро задремал в своем кресле возле радио. Очнулся поздним утром, накрытый пледом. Кто-то из девочек позаботился. Какой сегодня день? О, черт, именно тот, когда мужчины, сломя голову, бегают за цветами!!!

***

Маэстро сидел в гримерке, листая свои записки. Ничего нового. Его тяготило это состояние, когда пусто, когда нет ничего для нее. Будто он не выполняет свои обязательства. Но какие? Она все время твердила ему, что ему надо беречь себя, не напрягаться. Но он не слушал ее. Может, и зря. Просто ему нравилось быть в состоянии, когда слова сплетаются в строки, в сценки, и все это приводится в движение чувствами, будто это сами чувства так просятся в мир, они хотят обрести форму, они хотят так жить, а он не позволяет им, потому что он недостаточно усерден и талантлив.

Впрочем, маэстро знал, что она права, и прислушивался к ней. Обычно выходило, что она права, просто она позволяла ему убедиться в этом самому, и когда это происходило, он улыбался -- ну надо же, она и это предвидела.

За окошком гримерки, как всегда, была ночь. Послушайте как-нибудь старое здание в полуночной тишине, как оно скрипит, шуршит, как жалуется на жизнь. Оно такое старое, так много помнит. Иногда кажется, слышно разговоры тех, кто тут был когда-то. Раньше тут был военный архив, и при переезде нашли несколько ящиков с документами. Хотели выбросить. Маэстро не позволил. Он трепетно относился к документам. Это же память, сказал он, как вы смеете так обращаться с памятью? Кто вы такие без воспоминаний? И тем более без чувств, которые эти воспоминания рождают?

***

... Хлестал дождь. Холодный, злой, он проникал повсюду. И на душе тоже было пусто и холодно, как раньше, когда не было её.

Колизей. Особое место. Маэстро приходил сюда, когда ему было особенно хорошо, тут он искал вдохновения, или думал о ней, сидя днем на пыльных древних камнях. Или когда особенно плохо, как сегодня ночью. Пустота и холод в ночной тиши, о, маэстро хорошо знал этих своих спутников...

Зонтик не помогал от ливня. Маэстро спрятался от дождя под каменным козырьком -- тут было его потайное место. Тут обычно было сухо. Он нашарил в кармане мятую пачку сигарет и с трудом сумел закурить. Фу... мерзость, но какая разница. Куда уж хуже. Маэстро было чертовски плохо.

Её похитили.

Проблема была не в том, что она пропала. Дело заключалось в следующем: маэстро знал, где она, и кто ее удерживает ее. И также он знал, что у этих людей слова не расходятся с делами. Потому что эти же люди позволили существовать его театру, потому что он был с ними связан.

Три дня. Потом ее тело -- может быть -- найдут в заливе. Или в бетонном фундаменте. А требуемую сумму все равно не успеют собрать, поскольку ее муж -- начальник криминального сыска -- очень больно наступил им на мозоль. Это был акт устрашения, который покажет, кто хозяин в Риме. Это должно было показать полиции, что не стоит ставить неугодных людей на столь ответственное место.

День уже прошел. Шансов у нее не было. Почти.

... Колизей. Театр смерти. Здесь жизнь радовалась, получала удовольствие, острое, как в постели, от того, что смерть бесновалась на арене. Здесь гладиаторы мирно болтали друг с другом, перед выходом на арену. На сцену. И потом вступали в схватку. Что им было терять, кроме жизни? ...

А что терять тебе?

Её похитили вчера, и вчера ты видел ту странную женщину, когда сидел на ступеньках своего театра, и пил крепчайший арценте, прощаясь. Она была так похожа на нее, и в то же время -- нет. Она посоветовала тебе идти домой и ты так и сделал. Проспался как следует, а потом отправил семью на курорт. Оттуда они уедут на край света, туда, где не дотянется рука тех, кто связан омертой. Их больше не узнает никто. Для них он погибнет.

В подвале театра, в бронированной камере хранения, стояли два гроба. Это был залог существования театра. В одном лежало золото. Золото тех, кто похитил ее. Лучше не думать, сколько на нем жизней. А во втором -- как раз то, что нужно тебе. Оружие. Туда, где ее держат, пройдет только армия, желательно с танками, и при этом умрут все. Но один человек сможет проскользнуть, и вывести ее живой...

... Колизей. Сколько крови ты принял? Сколько жизней ты помнишь? Маэстро вдруг увидел их всех. Они стояли и смотрели на него. Ты знаешь, каково это -- выйти на сцену. На арену. Один против всех. Ты много раз делал это -- для кого? Для себя? И тебя не запомнит никто кроме них. И ее.

Твой выход, маэстро. Для нее. Ты ведь уже все решил.

Маэстро встал с мокрых камней. Сигарета была последней. И ночь тоже была последней. Он вряд ли доживет до следующего утра. Театр был неподалеку. Дождь перестал. Светало.

Уходя, он зачем-то обернулся. Ему показалось, что под козырьком лежал какой-то белый предмет, похожий на маску. Маэстро пригляделся. Нет, показалось. Провел рукой по лицу. Живое, небритое лицо. Ладонь холодная, мокрая. Глаза болят, голова болит от сигарет и мыслей. Да к черту, не до этого...

-- Доброе утро, маэстро. -- сказал ночной сторож, уходя домой.

-- Я больше не маэстро. -- ответил ты.

Сторож обернулся:

-- Не делай глупостей. Забудь ее. Они решат все без тебя.

-- А ты бы забыл свою?

-- Нет. Никогда.

-- Тогда о чем ты говоришь?

-- О том, что туда лучше добраться к вечеру. Лука поможет тебе. Он ждет у себя. Бойлерная будет открыта. Охранники внизу напьются в стельку пьяными. Что за дисциплина! -- подмигнул ночной сторож.

-- Спасибо. И прощай, старый друг.

-- Прощай, Алехандро Вендетто.

***

Гроб был набит оружием. Автоматы, пистолеты, взрывчатка, гранаты, патроны. Но Алехандро искал не это. Все это слишком шумное. Вот. Нож. Этого достаточно. А свои метательные лезвия он заберет в соседней комнате. И взрывчатка. У них будет очень мало времени.

Алехандро посмотрел на все это и закрыл крышку гроба. Придется действовать иначе.

Луке не придется ждать долго.

***

Войны, конфликты, передел власти. Везде, и всегда, и у мафии тоже они постоянно случаются. Театр Алехандро работал только потому, что местный глава мафии позволял -- он тоже любил театр. Но вот он погиб, и его место занял молодой, и жестокий человек, абсолютно чуждый искусству, зато обожавший власть. С ним многие были не согласны.

На это Алехандро и рассчитывал.

Как раз пришло время везти подарки. Долю крестного отца. Алехандро позвонил и договорился о своем визите. Конечно, в знак почтения и уважения он привезет подарки лично. Особняк главы Алехандро знал как свои пять пальцев -- он прокладывал там электропроводку, и прекрасно знал, где ее держат.

А также знал, что в бойлерной, за бронированной дверью, есть старый подземный ход. И еще знал, что новый глава мафии о нем не знает. Так бывает, когда молодой и злобный волк начинает рвать собственную стаю просто потому, что на него косо посмотрели. Лука будет ждать у выхода в горах. Он заберет ее.

О себе Алехандро не думал.

Вечерело. Лука еще два часа назад отправился в условленное место. На него можно положиться -- ну кто и в чем будет подозревать старичка на ослике? Ну кто знает, что в торбах лежит сменное платье для нее, чтобы укрыться в домике Луки? Да никто. Алехандро вздохнул. Метательные ножи он брать не стал -- его же будут обыскивать. Нож тоже придется оставить на входе. Все, что ему необходимо, придется добыть внутри -- и быстро.

Туалет. Будем надеяться, племянник Луки оставил там все необходимое...

Новый глава мафии едва взглянул на подарки. Алехандро немного внутри скривился от отвращения. Вежливость и традиции -- вот на чем стоял старый глава. Новый был не таков. Что ж. Можно идти.

Алехандро поклонился и вышел из покоев человека, который держал в ужасе весь Рим. Часы тикают. Да, я в туалет. Спасибо, знаю. Алехандро закрыл дверь туалета и открыл шкафчик. Спасибо племяннику Луки, он положил сюда нож, и взрывчатку. Ее хватит, чтобы подорвать бойлерную. В обход к секретному выходу даже на машине полдня, Лука успеет убраться.

Теперь вниз. Самое главное, чтобы охранники спали. Алехандро прокрался по коридору к лестнице вниз. Прислушался. Тихо. Идем вниз. Так и есть. Дрыхнут. Чудесно. Ключики?

Тихо, тихо... не звеним... вот так. Вдох-выдох, сейчас я увижу ее, боже, только бы не броситься сразу целовать. Камер восемь. В какой? Черт. Рискнем. В самой дальней, там тележка с едой стоит возле нее. Такое только девочкам возят.

Алехандро тихо и аккуратно открыл дверь камеры. И застыл. Она тихо спала. Ее содержали со всеми удобствами. Ш-ш-ш... тихо, любимая.

Это я.

-- Привет. -- сказала она спросонья.

-- Здравствуй.

-- Ты... ты что тут делаешь? -- села на постели.

-- Вытаскиваю тебя отсюда.

-- Но разве...

-- Нет времени. Тихо. Разуйся, сними каблуки. Идем.

-- Идем... -- она быстро поняла.

Они проскользнули мимо дрыхнувших охранников и тут их везение кончилось -- они налетели еще на одного. Алехандро, не думая, всадил нож ему в живот, в сердце не смог. Охранник заорал и Алехандро разбил ему кадык. Потом добил ножом. Все. Поднялся шум.

-- За мной, живо! -- прошипел Алехандро.

Они едва успели закрыться в бойлерной.

-- Что теперь? -- она огромными глазами смотрела на него.

-- Теперь ты бежишь вот сюда. -- Алехандро открыл бронированную дверь.

-- А ты?

-- А я закрою ее за тобой. И взорву тут все.

Она хотела сказать "Нет." Она очень хотела схватить его за руку и потащить за собой, так же, как он сейчас тащил ее. Но она видела, что он уже все решил. Она понимала, что другого выхода нет, он пришел и вытаскивает именно ее. Но не себя.

И она нежно обняла его и крепко поцеловала. Прошептала на ухо:

-- Я тебя люблю. И всегда буду помнить...

-- И я тебя... Иди!

Дверь бойлерной уже трещала под ударами. Алехандро закрыл за ней дверь, сломал замок и поджег динамит. Фитиль был короткий и сухой. Вот сюда, и дверцу закроем. Рванет -- будь здоров!

Он обернулся и ему прострелили ноги. Видимо, хотели взять живым. Фитиль догорел.

Она ощутила под ногами толчок. Гул. Пыль посыпалась со стен тоннеля. Она остановилась, ей стало плохо и больно. Она почувствовала, что его больше нет...

Потом. Ее ждут, наверное. Вперед. Он бы не хотел, чтобы она останавливалась!

***

Прошло несколько дней. Ее в целости и сохранности тихо доставили к ее дому, когда полиция и армия стирали в порошок бандитское гнездо. Ее муж командовал этой операцией и сейчас еще не знал, что она жива и уже дома. Хотя она и не питала чувств к своему мужу, она ничего плохого сказать про него не могла, и прямо сейчас была ему благодарна -- за то, что его нет дома.

Потому что она тихо сидела в своей комнате и читала письма Алехандро, такие смешные, глупые и наивные. Такие милые. Она не знала, как с ними поступить. И пластинки. Нет, пластинки она не отдаст никому. Письма... ну, пусть полежат в шкафу, под грудой платьев...

Она была жива. Потому что он был мертв. По-другому не вышло бы. Вот и все, что осталось от человека -- письма, пластинки, память и касание его губ... Много это? Очень. Мало? Очень!!!

Машина во дворе. Это муж примчался. Сейчас обнимать будет. Придется уделить ему внимание, ведь прямо сейчас ей хотелось остаться одной. Да, в порядке я, милый, все хорошо. Кто спас? Не знаю. Вот так. Он в маске был. Да, белая такая, с усами. Да правда, не знаю! радоваться нужно, а не допрос вести, ты не находишь? Ну и выясняй. Все. Доброй ночи. Я очень устала.

Ну и за что ты его так? А пусть не лезет с вопросами. Ничего он не узнает. А вот она... она очень хотела знать. Каким он был? Она лежала и думала о том, как теперь это узнать...

Лука. Возможно, он поможет...

***

И Лука помог. Словно читая ее мысли, он ненавязчиво торчал на рынке, куда она иногда заходила, когда ей хотелось самой купить апельсинов. Они тихо перебросились несколькими словами, и договорились встретиться, как ни странно, в театре, ближе к вечеру.

Она не боялась. Эти люди спасли ей жизнь, хотя она и понимала, что они из мафии.

-- Почему? -- спросила она.

Ночной сторож ответил:

-- Потому что он любил вас. Всем сердцем. Всей душой. Вы были для него абсолютно всем.

А Лука добавил:

-- А мы любили его.

-- Я печенья принесла... Какие ему нравились.

-- Спасибо. У нас тоже есть. Давайте попьем чаю.

На плитке кипел старый чайник. Кружек как раз хватило всем, пусть побитых жизнью, но чистых. Они сидели до поздней ночи. Мужу она сказала, что поехала к подруге -- ему и в голову не придет проверять. А сама сейчас сидела и слушала о том, каким он был...

Он был маэстро.