Последнее свидание

Глава 1

Белые ночи в Питере — это прекрасное природное явление, когда ночь смешивает закат и рассвет в одну бесконечную, прозрачную дымку.

Стоя на карнизе четвёртого этажа, Антон думал о том, что только эта дымка сейчас отделяет его от неминуемого знакомства с питерскими дворами внизу.

— Твою ж мать… — прошипел он, вжимаясь щекой в холодную штукатурку. Пальцы скользили по выщербленному кирпичу. Он забыл ключи. Он просто забыл их, оставив на тумбочке, хлопнув дверью и выйдя в эту белёсую ночь за сигаретами. Идея залезть через окно, как в дешёвом боевике, казалась ему гениальной ровно до того момента, как он перелез с балкона площадки на свой карниз и понял, что обратной дороги нет. Один неловкий шаг — и …

Ноги болтались в пустоте, а мышцы рук уже горели огнём.

— Идиот… конченый идиот… — продолжал он свой монолог, чувствуя, как пальцы начинают разжиматься.

Внезапно в темноте соседнего окна, которое он уже миновал, мелькнул свет. Створка распахнулась с резким скрипом.

— Ты что, с ума сошёл?! — женский голос был высоким и испуганным.

Антон повернул голову, рискуя сорваться. В проёме стояла девушка. Светлые волосы, почти белые в этом призрачном свете, падали на плечи мягкими волнами. Кожа — не просто бледная, а какая-то фарфоровая, светящаяся изнутри, словно подсвеченная луной. Голубые глаза — прозрачные, как невский лёд весной, — смотрели на него с тревогой. Она была красива той странной, нездешней красотой, от которой замирает дыхание. «Валькирия» почему-то мелькнула в голове дурацкая мысль.

Соседка тем временем, не промедлив и мгновения, начала действовать. Рывком она сорвала с карниза бархатную штору и, перегнувшись через подоконник, швырнула ему край ткани. В движении её белые волосы рассыпались, открывая тонкую шею, а голубые глаза сузились от напряжения.

— Хватайся! Ну же!

Антон вцепился в ткань, как в спасательный круг. Девушка упёрлась ногами в батарею и начала тянуть. Она была либо очень сильной, или это адреналин придал ей сил.

— Только вниз не смотри, — задыхаясь, повторяла она, пока он перебирал руками, подтягиваясь. — Смотри на меня! Слышишь? На меня смотри!

Он смотрел. На её бледное лицо, на то, как она закусила губу от натуги — алую каплю крови на фарфоровой коже, — на прядь белых волос, упавшую на лоб. Вниз он не смотрел. Он смотрел в её голубые глаза, и тонул в них.

Через минуту, показавшуюся вечностью, он перевалился через подоконник и рухнул на пол её комнаты. Руки тряслись так, что он не мог расстегнуть куртку. Девушка стояла рядом, тяжело дыша, и растирала покрасневшие ладони.

— Спасибо, — выдохнул Антон, глядя на неё снизу вверх. — Я… я твой должник навеки. Я Антон.

— Хель…га, — запнувшись, ответила она. — Но лучше Ольга. Родители были большими фанатами варягов. И да, Антон, прости, но ты псих.

Комната была почти пустой, но уютной. Пахло старыми книгами и почему-то морозной свежестью, хотя на улице было тепло.

— Я знаю, — улыбнулся он, чувствуя, как сердце потихоньку возвращается в нормальный ритм. — Слушай, Оль… Я должен тебе не просто «спасибо». Я должен тебе как минимум ужин. А лучше прогулку. Пойдём? Сейчас. Город же не спит. Белые ночи, чёрт возьми!

Она посмотрела на него внимательно, словно взвешивая что-то. Потом улыбнулась уголками губ.

— Хорошо. Только надень что-нибудь поприличней. У тебя футболка порвалась.

Эта ночь была лучшей в его жизни.

Они шли по набережной, где вода в Неве казалась расплавленным оловом. Разводные мосты, словно гигантские крылья, застыли в ожидании. Они говорили обо всём и ни о чём. Антон рассказывал ей про свою работу, про мечты, про все на свете. Ольга слушала, смеялась тихим, мелодичным смехом. Её белые волосы светились в полумраке, голубые глаза отражали огни города, а бледная кожа казалась почти прозрачной. Она почти ничего не рассказывала о себе, но Антон был просто счастлив от того, что она рядом.

Он пропадал. С каждой минутой он всё глубже проникался ее присутствием. В то, как она смотрит на шпиль Адмиралтейства, как греет руки о стакан с кофе, как её лёгкая куртка пахнет морозом.

Ближе к утру они забрели в маленькое уличное кафе на Мойке. Столики под зонтами, гирлянды, приглушённый свет. Антон, заметив на углу старушку с ведром простых ромашек, сорвался с места. Он купил весь букет, не торгуясь.

Вернувшись, он протянул цветы Ольге. Она взяла их, и на мгновение её лицо стало печальным.

— Оль, — начал он, чувствуя, как от выпитого вина и переизбытка чувств кружится голова. — Я знаю, это безумие. Мы знакомы всего ничего. Но я… Я хочу увидеть тебя снова. Завтра. И послезавтра. Пожалуйста, скажи «да». Пойдём завтра на крышу? Я знаю одну…

Она аккуратно положила цветы на стол. Её грустная улыбка стала ещё глубже, почти болезненной. Она поднялась со стула, наклонилась к нему. Антон замер, ожидая поцелуя.

Она коснулась губами его щеки.

Это длилось долю секунды. Но Антон почувствовал, как от места поцелуя разливается волна жгучего, нечеловеческого холода. Губы её были как лёд, как прикосновение к металлу в лютый мороз.

— Прости, — прошептала она, и голос её звучал откуда-то издалека. — Второго свидания не получится.

Она выпрямилась. В её голубых глазах было только сожаление. Глубокое, бесконечное, как эта белая ночь. Сожаление о чём-то, чего уже не исправить.

— Тебе пора, Антон.

Мир вокруг него дрогнул. Гирлянды кафе вспыхнули и погасли. Стены домов поплыли, как отражение в разбитом зеркале. Холод от щеки растекся по всему телу, сковывая лёгкие, останавливая сердце. Он видел её лицо — последнее, что осталось в этом меркнущем мире. Бледное, прекрасное, с белыми волосами и голубыми глазами, полными сожаления. Она смотрела на него, и в её взгляде было что-то человеческое — то, что она, казалось, давно потеряла.

Антон хотел что-то сказать, хотел протянуть руку, хотел остаться. Но тьма уже подступала со всех сторон, мягкая и неумолимая, как вода в Неве. Она обволакивала его, тянула вниз, в глубину, где не было ни белых ночей, ни разводных мостов, ни её голубых глаз.

Тьма сомкнулась.

***

Бригада реаниматологов бессильно опустила руки. Всю ночь они боролись за жизнь парнишки, сорвавшегося с карниза четвёртого этажа одного из питерских домов.

«Время смерти — 5:30», — устало произнес дежурный хирург.