Поезд призрак

Глава 1

Поезд призрак

“Призрак это душа которая не сделала все дела которая хотела сделать при жизни. Но всегда ли это так?”

На улице стояла невыносимая жара. Июльское солнце выбелило небо, и даже ветер, тянувший со стороны железной дороги, казался горячим. Дядя Стёпа — сорокапятилетний мужик с окладистой бородой и усталыми, но добрыми глазами — медлить не стал. Накинул на плечи выцветшую рубаху, сунул в карман мятый рубль и вышел за калитку. Путь до базара был неблизкий, но он привык ходить пешком — так спокойнее.

Он запер дверь на висячий замок, поправил картуз и зашагал вдоль путей. Шпалы прогрелись до того, что от них струился марево, а рельсы блестели, как начищенные сапоги. И тут, как всегда, когда он проходил мимо этого места, в голове всплыло то, что он пытался вычеркнуть два десятилетия, но так и не смог.

20 лет назад.

— Стёп, я вообще-то уезжаю в Италию по работе. Завтра утром, поезд в девять. На три недели. Начальник толком ничего не объяснил, только сказал: «Очень надо». Но пообещал платить неплохо. Ну я и согласилась. Ты рад? — Лена шагнула к нему и обняла, прижавшись тёплой щекой.

— Ленок, конечно, рад. Ты представляешь — Италия! Да ещё и денег за это заплатят. Вот это удача. — он действительно искренне ликовал, хотя на душе немного скребло от предстоящей разлуки.

Наступило утро следующего дня. В семь часов они уже суетились в комнате, укладывая вещи. Их оказалось слишком много — два чемодана и саквояж, но всё было необходимым: и одежда, и лекарства, и подарки для итальянских коллег. Однако среди всех этих пожитков особенно выделялась расчёска, которую Стёпа подарил Лене на годовщину. Она была сделана из пластика необычного оттенка — того самого, что напоминает цвет итальянского мрамора: кремового с тёплыми золотистыми прожилками. Лена всегда носила её с собой.

Через час всё было упаковано.

— Стёп, выходим. Скоро поезд, — Лена уже стояла в дверях, накинув лёгкий платок.

— Иду, — отозвался Стёпа, задержавшись на пороге, чтобы окинуть дом взглядом. Он захлопнул дверь, и они зашагали по пыльной дороге к станции.

Полчаса спустя они стояли у перрона. Паровоз уже пыхтел, выпуская клубы пара, и пахло мазутом и углём.

— Стёп, осталось полчаса. Успели, — сказала она, и голос её дрогнул. В нём смешались радость от предстоящей поездки и щемящая тоска от расставания. — Я буду по тебе очень скучать.

...Ленок, я тоже буду скучать. — Стёпа обнял жену, чувствуя, как пахнет её любимыми духами — ванилью и ландышем. — Ты там береги себя, не болей. Письма пиши.

— Обязательно! — засмеялась она, поправляя платок. — Я каждый день буду писать, чтобы ты не скучал.

Гудок паровоза пронзил утро. Лена чмокнула мужа в щёку, схватила саквояж и побежала к вагону. У двери обернулась, помахала рукой — и скрылась в тамбуре. Поезд дрогнул, лязгнул буферами и медленно пополз по рельсам. Стёпа стоял на перроне до тех пор, пока последний вагон не растаял в дымке. Он ещё долго смотрел на уходящие вдаль рельсы, а потом побрёл домой — с лёгкой грустью и тревогой, которая почему-то закралась в душу. И 18 июня она села в вагон поезда и Стëпа мог только помахать рукой в знак прощания…

Через четыре дня пришла телеграмма: «Скорбное известие. Поезд №14 сошёл с рельсов в горном ущелье. Много жертв. Ваша супруга значится в списке погибших. Примите соболезнования.»

Стёпа не поверил. Сначала рванул на станцию, потом в областную больницу, но везде его встречали сочувствующие взгляды. Он не ел, не спал, сидел на крыльце и смотрел на те самые рельсы. Через месяц он сбрил усы и отпустил бороду — говорят, так делают вдовцы. И так и остался с ней, с этой бородой, будто храня память о каждом прожитом дне.

Настоящее время. 1950-е годы.

Солнце палило нещадно. Дядя Стёпа стряхнул с себя оцепенение, перекинул через плечо пустой мешок и зашагал на базар. Там было шумно и пестро: торговки в цветастых платках наперебой зазывали покупателей, пахло свежей зеленью, парным молоком и жареными семечками. Где-то играла гармошка, дети бегали меж ног, а у входа мужики обсуждали новый трактор.

Стёпа купил картошки, лука, сала и связку баранок — любил макать их в горячий чай. Продавщица Маруся, румяная баба с веснушками, улыбнулась ему:

— Стёпан, ты бы хоть улыбнулся, а то хмурый как туча. Или баранки не свежие?

— Свежие, Марусь, спасибо, — ответил он, сунул покупки в мешок и поспешил дальше.

Он побродил ещё немного, поглядывая на пары, которые прогуливались под руку. Вот молодые — смеются, вот старики — сидят на лавочке, делят яблоко. А он один, как перст. Остановился у лотка с лентами и платками — и застыл. Белый платок с вышитыми незабудками точь-в-точь как тот, что Лена носила в день отъезда. Сердце кольнуло. Он не выдержал, отвернулся и зашагал прочь, бормоча под нос: «Ну на что мне сдался этот платок...»

Кое-как отмахнувшись от навязчивой старухи, предлагавшей «приворотное зелье», он выбрался с базара и побрёл к дому. Но в глазах его всё равно читалась та давняя тоска, которую не развеять ни баранками, ни солнцем.

Когда он возвращался обратно, снова пошёл мимо железной дороги. И тут — гудок. Тот самый, низкий, протяжный, от которого свело скулы. Стёпа остановился, всмотрелся вдаль, но никакого состава не увидел. Сердце забилось чаще. Он ускорил шаг, почти побежал, будто пытаясь сбежать от наваждения.

Дома, запершись в избе, он долго сидел за столом, глядя на старую фотографию, где они с Леной смеются, обнявшись, на фоне того самого перрона. Рядом лежала её расчёска — цвета итальянского мрамора. Стёпа провёл пальцами по зубчикам и тихо сказал:

— Ну почему… почему я не поехал с тобой?..

Ночь опустилась на посёлок быстро. Стёпа не ложился, сидел на крыльце, курил самокрутку за самокруткой. Вдруг тишину разорвал знакомый гудок. Но теперь он звучал не издалека — а прямо за забором. Стёпа вскочил, чуть не упав с крыльца.

За оградой, на тех самых рельсах, стоял чёрный паровоз. Из его трубы струился не дым, а серебряный туман, который светился в темноте. Вагоны были старыми, с облупившейся краской, но окна в них горели тусклым, ровным светом. Дверь одного из вагонов медленно отворилась, и на перрон ступила женщина в лёгком платке.

Стёпа узнал её мгновенно. Он рванул к калитке, распахнул её и замер в двух шагах от неё. Лена выглядела точно так же, как в день отъезда — только волосы её были чуть длиннее, а улыбка — печальной.

— Здравствуй, муженёк мой, — произнесла она голосом, от которого по спине побежали мурашки. — Как у тебя дела?

— Ленка… — выдохнул он, и голос его сорвался. — Ты живая?! Как?..

Она покачала головой, и тёплый ветер колыхнул концы её платка.

— Я не живая, Стёп. Но я здесь. Приехала проведать тебя.

Он хотел обнять её — протянул руки, но прошёл сквозь неё, как сквозь утренний туман. Только холодок коснулся ладоней.

— Я так виноват… — начал он. — Я должен был быть там, с тобой. Может, тогда бы всё…

— Тише, — она приложила палец к его губам, и он почувствовал легчайшее дуновение. — Ты ни в чём не виноват. Всё случилось так, как должно было. Ты жив, ты держишься — и я горжусь тобой.

Стёпа сглотнул слёзы, сжал кулаки.

— Скажи, как мне увидеть тебя снова? Я сделаю всё. Всё, что скажешь.

Лена посмотрела на него с бесконечной нежностью — такой же, как в прошлой жизни. Она протянула руку и словно погладила его по нечёсаной бороде, но он почти не почувствовал прикосновения.

— Не переживай, мы увидимся когда-нибудь. Живые должны переживать за живых, мёртвые — за мёртвых. Ты не ищи меня, Стёп. Ты живи. А я всегда буду рядом, вон там, — она показала на старый дуб у дороги. — Я буду смотреть на тебя оттуда.

Поезд вздохнул гудком, и вагоны начали медленно таять в серебряном мареве. Лена шагнула назад, к подножке, и улыбнулась последний раз.

— Береги себя. Я люблю тебя.

Стёпа рванул вперёд, но поезд уже исчез — будто его никогда и не было. Только мягкий пар стлался по рельсам и тишина, густая, как кисель.

Дядя Стёпа стоял посреди дороги, глядя на пустые пути. В руке у него остался лишь кончик платка, который она обронила, — белый, с вышитой незабудкой. Он поднёс его к лицу и вдохнул — пахло ландышем и ванилью.

Он улыбнулся сквозь слёзы и прошептал:

— Я тоже тебя люблю.

А вдалеке, у старого дуба, на ветке качнулась тень, похожая на женский силуэт в платке. И тут же исчезла, растворившись в лунном свете.

Дядя Стёпа долго стоял на пустынной дороге, сжимая в кулаке обронённый платок. Пахло ландышем и ванилью — её запахом. Он глубоко вздохнул, и на душе впервые за двадцать лет стало светло.

Он побрёл к дому, но на пороге вдруг споткнулся. Взгляд упал на календарь, висевший на стене. Тот самый, с оторванным уголком, который он забыл перелистнуть ещё вчера. Крупные чёрные цифры глянули на него в упор:

18 ИЮНЯ.

Стёпа замер, и комната поплыла перед глазами. Восемнадцатое июня. Ровно двадцать лет назад в этот день, в это же утро, она села на тот самый поезд. Он вспомнил, как махал ей рукой, как паровозный гудок разорвал тишину... и как потом пришла телеграмма.

А сегодня ночью она вернулась. Именно в этот день.

Стёпа медленно опустился на табуретку, провёл шершавой ладонью по лицу и прошептал:

— Значит, ты помнишь... Ты не забыла...

Он поднёс платок к губам, поцеловал вышитую незабудку и заплакал — впервые за долгие годы. Но это были лёгкие слёзы, словно кто-то снял с его плеч многопудовый груз.

За окном уже брезжил рассвет, и на ветке старого дуба, у самой дороги, колыхнулась тонкая тень, похожая на женский силуэт в платке. А потом растаяла, растворившись в утреннем тумане.