Огонь и вода

Глава 1

Леон Штрих сидел за большим дубовым столом и задумчиво глядел на чистый лист бумаги.

Раньше ему писалось легко. Закинув в голову мысль, он не спеша обкатывал ее, чувствуя, как она превращается в строчки, которые надо лишь положить на бумагу. Но сейчас он никак не мог сосредоточиться: стоило ему закрыть глаза, как он тотчас видел перед собой лица своей жены и двоих детей, сына и дочки.

Он не видел их уже скоро год. Вынужденный спешно бежать из Зурбагана, он осел по эту сторону границы, вне досягаемости длинных рук и всевидящего ока тайной полиции. Все шесть лет после окончания проигранной войны черно-желтые таили зло на соседей; отношения между странами оставались напряженными и сейчас, так что Штрих не опасался, что его выдадут родным властям. Но жить в городе, откуда каждый день, строго по расписанию, уходят в Зурбаган поезда, и знать, что купив билет утром, он мог бы увидеть семью в тот же вечер, успев домой если не к обеду, то к ужину, было для него столь же мучительным, как тюрьма.

Он помнил звонок в дверь тем давним вечером. Они собрались все вместе пить чай - на столе, покрытом чистой скатертью, сверкал блестящий самовар, блестели вынутые из буфета фарфоровые чашки, стояли вазы с конфетами и печеньем. Но торопливый, взъерошенный человек, вызвав Леона в прихожую, назвал пароль и сказал, что товарищ Первый срочно требует прибыть по чрезвычайно важному делу. Извозчик уже ждал под окном; надев пальто и шляпу, Штрих обнял жену и поцеловал детей, сказав что вернется часа через полтора, зная время на дорогу туда и обратно и обычную продолжительность их бесед. Но Первый, даже не позволив Штриху снять пальто, обрушил на него ошеломляющую новость. Есть серьезные опасения, что в организацию проник провокатор, и в самые ближайшие дни последуют аресты. Возможно инкогнито Штриха уже известно полиции, поэтому товарищ Второй - Штрих никак не мог привыкнуть к своему псевдониму - должен немедленно уехать. Вот паспорт на новое имя, деньги на первое время, и билет на поезд, отправляющийся через четверть часа. Извозчик ждет, спешите. Встретимся в.. - тут Первый, оглядываясь на дверь и окно, тихо назвал адрес в городе по ту сторону границы.

Штрих пытался возражать. Он хотел ехать вместе с семьей - на что Первый ответил, что это будет слишком заметно и хлопотно, полиция же не дремлет. К тому же возможно, жандармы уже ждут Штриха на квартире, так что товарищ Второй обязан подчиниться решению комитета, не ставя своих личных интересов выше общего дела.

Леон не мог устоять против такого напора. Тот же извозчик отвез его на вокзал за минуту до отправления поезда. Он сел в вагон без вещей; даже необходимые туалетные принадлежности ему пришлось тогда покупать по прибытии в город, где жил он и сейчас.

Он думал, что это не надолго. На две, три недели, максимум на месяц. Однако Первый, приехав через два дня, нашел, что руководству организации удобнее и безопаснее находиться вне досягаемости полиции, возвращаться же по ту сторону границы должны лишь люди, занятые практической деятельностью. И как ни просил Леон вывезти сюда семью или самому вернуться, если опасность миновала, Первый оставался непреклонен. Партия - не синекура, устраивающая личные дела своих товарищей. Революционер должен иметь в жилах огонь, а не обывательскую водичку, которой лишь и простительно сейчас по-мещански тосковать о семейном уюте. Любое другое мнение, не говоря уже о поступках, будет считаться дезертирством и изменой. И товарищ Второй еще более рядового члена организации обязан думать прежде всего об успехе общего дела, а не о личных шкурных интересах.

Он написал жене сразу же по приезду. И вопреки категорическому запрету Первого, указал в том письме свой обратный адрес. Больше всего он боялся, что Зелла не поверит ему, приняв его слова за обычную ложь сбежавшего к другой. Но от нее пришел ответ - она верила и ждала. С тех пор они часто писали друг другу. Но тем чаще приходили письма, тем больше ему хотелось видеть Зеллу и детей - маленькую Зеллу и Леона.

Мальчика зовут, как и его, Леон, но прозвище у него "Брандахлыстик". Он начал читать четырех лет. Он делает очень хорошие маленькие лодки и обожает музыку. Девочку зовут, как мать - Зелла, а прозвали ее "Муму" - потому что она, когда была совсем маленькой, складывала губки в трубку, и вместо "мама" у нее выходило "муму". Оба черноволосы, оба очень добры. Оба страшные шалуны. Оба прекрасны.

Когда очередное письмо от нее задерживалось хотя бы на несколько дней, как сейчас, Штрих вовсе не мог работать: все валилось у него из рук. Вдруг, совсем как тогда, раздался резкий звонок. Штрих поспешил открыть почтальону, торопливо расписался в его книге, приняв необычно толстый конверт. Не найдя ножниц, он разорвал конверт руками; на стол выпал свернутый газетный лист и записка. Одна заметка в газете была отчеркнута красным карандашом.

Штрих прочел и почувствовал, как ледяной холод схватил его за сердце; все поплыло перед его глазами. Заметка была сообщением о происшествии: деревянный двухэтажный дом, пожар начался в нижнем этаже. Штрих хорошо помнил единственную ведущую наверх к его квартире узкую и крутую лестницу, от которой к выходу шел еще длинный коридор с дощатыми стенами, оклеенными блеклыми бумажными обоями. Сухое, крашеное дерево, и книги, занимавшие в квартире все углы - боже, как все это горело! Пожар случился ночью, когда все спали; соседи поздно заметили вспыхнувшее пламя. Записка была от одного из соседей, почерк которого Штрих хорошо знал. В ней было всего несколько слов: жена в больнице, проживет недолго. Если хочешь застать ее живой, поспеши.

Глава 2

Следующие минуты Штрих помнил смутно. Кажется, он выскочил из дома, в чем был, и лишь на улице вспомнил, что не взял денег на билет, вернулся, схватил бумажник и пальто. Он уезжал из этого города без вещей, как и приехал; он не помнил, как стоял у вокзальной кассы, и окончательно пришел в себя лишь в поезде, сидя у окна в пустом купе.

-Не помешаю? - задал дежурный вопрос, уже войдя, симпатичный румяный человек средних лет - здесь место 24?

Он взглянул на прикрепленную над головой Леона металлическую бляху с номером и уселся напротив. Штрих молча кивнул, разговаривать ему не хотелось. За окном ударил колокол, загудел паровоз, и перрон за окном поплыл назад, унося машущих шляпами и платками людей.

-Ехать нам до вечера - обратился к Штриху сосед - сидеть скучно, спать днем неохота. Перебросимся в картишки?

И он достал из кармана потрепанную колоду. Штрих так же молча покачал головой.

-Кстати, позвольте представиться - нимало не смутился попутчик, и назвал свое имя, совершенно не отложившееся у Штриха в памяти - ..коммерсант. Был здесь по торговым делам, теперь возвращаюсь в Зурбаган, домой. Все думал, посылать жене телеграмму, или нет, и решил - не стоит. Больше радости будет, если внезапно приеду!

Штрих представился в ответ, назвав имя, указанное в фальшивом паспорте, и спросил:

-Давно вы из Зурбагана?

Он любил этот город - даже больше, чем далекую северную столицу, откуда был родом. Его отец, всю жизнь прослуживший в каком-то департаменте, очень гордился, что его сын учится в Корпусе Правоведения - откуда выходили высшие чины государства; сам же Штрих тогда не задумывался ни о чем, бездумно тратя беззаботные студенческие годы. Все же он хотел оправдать надежды родителей - и может быть, со временем стал бы чиновником, не хуже чем другие. Но после строгости прежнего государя повеяло - свобода, гласность, либерализм; после размеренной и определенной жизни по распорядку, сытой, но скучной, все были как опьянены, без удержу говоря на темы, еще вчера считавшиеся под запретом. Как грибы после дождя возникали кружки, курсы и клубы; помимо совместного времяпровождения и выпивки, наиболее популярны были иностранные языки, стенография и чтение ранее запретной литературы. В тех веселых компаниях правоведы встречались со слушателями фельдшерских курсов, будущие инженеры из Политехнического - с учениками-живописцами из Академии. Кто-то принес тогда в их круг заграничное издание "Манифеста классовой войны", предложил перевести и раздать для прочтения. Через неделю всех, кто видел эту злополучную книжку, арестовали - ночной звонок в дверь, и полицейские в лиловых мундирах, топчущие грязными сапогами ковры и швыряющие на пол вещи. И Штрих тогда все не верил, что его, интеллегентного юношу из приличной семьи, бросят в тюрьму как вора и убийцу - лишь за то, что он прочел какую-то книгу. Но его посадили в камеру, где не было даже окон, и нельзя было видеть смену дней; потеряв счет времени, он начал с ужасом думать, что про него забыли, и мало походил на человека, когда за ним наконец пришли, побрили, помыли, переодели в чистое, чтобы вести в суд. Лишь в зале он увидел своих товарищей по несчастью, выглядевших не лучше его самого, и узнал, что в этом ужасном предварительном заключении он провел всего семь дней, в строгом соответствии с законом.

Приговор мог бы казаться легким. Никого не казнили и не сослали на каторгу, напротив, по окончании суда все вышли из зала свободными людьми, навстречу ожидающим их родным. Пожизненный запрет занимать государственную должность, высылка из столицы в двадцать четыре часа, и денежный штраф - но для Штриха это значило исключение из Корпуса с крахом всех надежд. Ему некуда было ехать, он никого не знал вне столичного города, и не имел профессии, могущей дать кусок хлеба. Мать и отец причитали, собирая чемодан:

-Мы так мечтали о твоем будущем чине! Все наши сбережения ради твоего образования! Что теперь приличные люди скажут? Где наш покой в старости? О нас ты подумал?

Бедные родители - отдали все, что могли собрать, чтобы заплатить назначенный штраф. Но больше ничем помочь они не могли - и Леон с чемоданом стоял на вокзальной площади, не зная, что с ним будет завтра. И тут к нему подошел один из товарищей по несчастью - тот, кого позже будут называть Первым, и предложил идти вместе с ним; находясь в безвыходном положении, Штрих согласился - даже не представляя, на что. Их было семеро, из тридцати трех подвергшихся приговору - решивших не смириться и продолжать борьбу; остальные двадцать шесть после полученного жестокого урока предпочли стать законопослушными гражданами в провинции, на частной службе.

Так началась их Организация. План Первого был ясен и прост - чтобы свергнуть деспотизм, надо поднять и повести за собой народ, чтобы народ восстал, его надо разбудить. Значит, начать надо с издания нелегальной газеты, несущей правду всем, согбенным под ярмом. И лучшим местом для этого был Зурбаган - второй после столицы город и порт, где так легко затеряться в пестрой толпе разноязыкого народа, и откуда везут товары по самым отдаленным углам огромной страны. Здесь же, в поезде, стали придумывать название - "Пламя", "Искра", "Красный Петух", "Рабочая правда", "Труд", "Вперед", "Союз борьбы", "Освобождение пролетариата"; за эти годы и газета, и организация успели сменить несколько из этих имен. Однако, хотя Первый был пламенной душой, горячим сердцем и железной волей организации - его короткие, рубленные фразы, похожие на военный приказ, мало подходили для бумаги. Так Штрих стал Вторым - неожиданно обнаружив у себя талант, память и усидчивость; когда начали приходить письма от агентов, как часто приходилось редактировать историю, коряво изложенную малограмотным пролетарием, оставляя от нее лишь голые факты в новой, весьма отличной форме! А практической работой ведал товарищ Третий, откуда-то взявшийся среди них уже в Зурбагане. Сперва всех задевало его равнодушие к самым яростным идейным спорам - но мало интересуясь высшими материями, Третий оказался незаменим в организации дела, добывая бумагу, транспорт, деньги, фальшивые документы, устраивая типографии и явочные квартиры, отдавая непосредственные приказы агентам, связным, осведомителям, распространителям газеты; он был мотором и разумом Организации, так же как Первый - ее сердцем и душой.

Поначалу Зурбаган не понравился Штриху - показавшись пыльным, шумным, ветреным и каким-то беспорядочным. В первые дни они бедствовали - жили коммуной, снимая две комнаты в Нижнем Городе, возле Угольной Гавани - по мнению Первого, это был урок социалистического общежития, необходимый им самим. Чтобы прокормиться, брались за любую работу - даже таскали мешки и разгружали вагоны. И - помнили о цели. Леон работал тогда, как все - яростно и рьяно. И был счастлив - чувствуя себя в жизни на своем месте. Первый номер появился уже в январе - через три месяца после их приезда. Теперь их газета была большим и крепким делом - с многочисленной сетью агентов, с подпольными и заграничными типографиями, с налаженным транспортом. Исполняя поручения, люди Организации разъезжали по всей стране - а Штрих безвылазно сидел в Зурбагане: его берегли. И сам Штрих полюбил этот город, залитый солнцем - где он, с помощью товарищей, сделал себя сам. И еще - где он встретил Ее, Зеллу. К которой он ехал сейчас, забыв про строжайший запрет.

-...с неделю - ответил сосед, доставая из бумажника фотографическую карточку - вот она, моя лапочка!

Мельком взглянув на нее, Штрих вынул фото Зеллы. По его горячей просьбе, она прислала его в одном из первых писем. На карточке, размером с открытку, она стояла с детьми на площади у собора - того, в котором они венчались.

-Красивая! - изрек попутчик - из образованных?

Глава 3

Штрих помнил день - первой их встречи. Это случилось в Верхнем Городе, что на холме над заливом - презренном мире сытых и богатых, изысканных нарядов и сверкающих витрин. Было солнце, но по небу быстро бежали облака, меняя свет на тень. Он шел по Вербовой улице, тихой и зеленой. Девушка в белом платье ступила на тротуар перед ним, раскрыв над головой большой зонтик, сиреневый с белой каймой; на локте ее висела корзина, с какой обычно служанки ходят на рынок за провизией - и внутри лежали булки, сыр, фрукты; в другой руке она несла пачку книг, связанных грубой веревкой. Незнакомка с зонтиком на мгновение оглянулась, Леон увидел ее красивое, будто иконописное лицо, оттененное, как ангельским нимбом, широкими полями летней соломенной шляпы - и вдруг направился следом, чувствуя, как между ним и этой девушкой словно натянулась незримая нить, разорвать которую очень легко, но больно. Дома, перед самым отъездом, ему случилось быть на поэтическом вечере, где сам А.Б. читал свои "Стихи о Прекрасной Даме". Сам Штрих, имея уже некоторый опыт, успел охладеть к романтизму - но оставался в душе эстетом, даже сейчас: ведь свобода - не враг красоте; даже сама будущая революция представлялась ему чем-то вроде Свободы на баррикадах - прекрасной и отважной женщины со знаменем, изображенной на знаменитой картине Делакруа. Что общего может быть у революционера, и барышни из общества, должно быть, приехавшей на лето к морю - потому, он не думал о знакомстве, зная, что сейчас девушка войдет в один из домов, и тонкая нить разорвется навсегда. А он пойдет дальше, оставив лишь в душе радостное чувство прикосновения к прекрасному; так совершенная картина одним видом своим вдохновляет зрителя на добрые дела.

Он шел за незнакомкой, ожидая, что она оглянется еще раз. Впереди, словно светлое облачко, плыло ее белое платье. На углу Вербовой и Парусной ветер крутил пыль, как маленький смерчик - и девушка вдруг попала прямо в этот вихрь, ее зонтик вывернуло наизнанку, а платье рвануло вверх, закружив его в стремительном, почти дерзком вальсе, солнечным кольцом обвив тонкую, высокую талию. Вместо того, чтобы скорее пробежать это место, девушка остановилась на перекрестке, пытаясь удержать все сразу - зонтик, платье, корзину, книги. Ветер без малейшего почтения сорвал с девушки шляпу, в один миг лишив ее ангельского нимба, и взметнул вверх темные, почти черные волосы, расплескав их по воздуху. Шляпа с развевающейся синей лентой красиво закружилась, описала легкую дугу и упала наземь — в трех шагах от Штриха. И тут же ветер стих, будто отпрянул и исчез, насытившись своим озорством и жестоким удовольствием, — сделав свое дело.

Девушка обернулась и взглянула на Леона. Штрих поспешил с поклоном вернуть потерю владелице; ему пришлось также принять ее ношу, пока незнакомка расправляла вывернутый зонтик, тщательно приводила в порядок прическу и вновь водружала на место шляпу, будто укрепляя хрупкий порядок, только что нарушенный стихией. У нее были красивые серые глаза; лицо и руки — необычно бледные, без малейшего следа загара, словно свет и ветер существовали для нее отдельно. Поблагодарив за помощь, девушка уже собиралась забрать корзину обратно, а Леон так и не нашелся, что сказать, и продолжал стоять с неловкой внимательностью. И тут вновь налетел ветер — резкий, настырный: швырнул пыль в глаза, рванул за купол зонтика, дернул шляпу, взвил подол платья. Он словно нарочно множил ее заботы, не оставляя ни секунды покоя; книгам сейчас явно было не место в этой суете.

Видя эти затруднения, Штрих охотно вызвался помочь донести ношу — и после короткого, чуть задумчивого колебания его предложение было принято. Свернув на Парусную, они прошли немного, пока Леон судорожно искал тему для разговора. Девушка тоже молчала; лишь звонко, размеренно стучали по мостовой ее каблучки. Зонтик она держала, наклонив купол против ветра, — и Штрих, к своему сожалению, видел лишь край щеки и линию подбородка, скрытые под натянутой тканью.

— Ах! — вдруг вскрикнула незнакомка.

— Что случилось? — поспешно спросил Штрих.

— Разве вы не видите? Ветер снова унес мою шляпу!

Леон тут же наклонился и поднял шляпу, брошенную наземь в нескольких шагах. Незнакомка терпеливо ждала, укрывшись под зонтом. За это короткое мгновение ветер успел растрепать ей волосы, разметать прическу вокруг лица в полном, живом беспорядке — и все же, или именно поэтому, девушка показалась Штриху восхитительно красивой. Она улыбнулась, принимая шляпу из его рук, и сказала:

— Простите меня за доставленные хлопоты. Здесь ветер просто несносный — каждый день шляпу с меня сдувает. Говорят, в Петербурге ветрено… но такое со мной там случалось куда реже.

Ее звали Анжела. Она произносила - Андзелла, для Леона это имя очень скоро превратилось в Зеллу. Штрих был приятно удивлен, узнав что она тоже приехала в Зурбаган из столицы, как он - да еще, как выяснилось позже, почти в то же время. Она служила здесь учительницей в гимназии, а жила на тихой отдаленной окраине, где снять квартиру было гораздо дешевле. Размер жалования не позволял ей содержать служанку, и за провизией она ходила сама, что не было ей в тягость, поскольку позволяло по пути заглядывать к букинистам, как сегодня. Побывав позже в ее доме, Леон поразился как обилию книг, занимавших все шкафы, полки и углы, так и тому, что они стояли по именам авторов без оглядки на язык. Литература стала первой общей темой их беседы, затем обнаружились и другие, и Зелла с Леоном стали видеться ежедневно.

Была середина августа, жаркое и солнечное лето. Цвели магнолии, шумели на ветру каштаны бульваров, выше крыш и балконов, как зеленое море. Совсем рядом был шумный и многолюдный бульвар Альберта, средоточие светской жизни Зурбагана - а здесь, на параллельной улице похожей на пыльный переулок, над одним из домов, чем-то похожим на загородную дачу, висел золотой крендель - знак булочной, где не только продавали хлеб, но и можно было заказать чай или кофе, со сдобной булкой, бубликами или пышками; был небольшой зал, на восемь столиков, у большого окна стоял фикус в горшке. Леон приходил раньше, и садился ближе к окну, попросив чай с хрустящей французской булкой; кофе он не любил.

-Здравствуйте, сударь! Вот, я и пришла. Не надо грустить!

Глава 4

Она называла его именно так, сокращенно от "государь". Приводя слова какого-то классика, Дидро или Вольтера - что все люди должны быть подобны королям: иметь каждый свою свободную страну собственного духовного мира - и встречаться, говорить друг с другом, как подобает государям, а не рабам. Она приходила, всегда под зонтиком, даже в ясный день без дождя или под вечер когда солнце уже не палило - впрочем, дамы в Верхнем Городе нередко ходили так же, считая яркие зонтики не защитой от непогоды, а дополнением к наряду. Она была в легком шелковом платье с узкой талией и пышной юбкой - в летний сезон здесь так одевались и барышни, и мещанки, и даже, в воскресный день, работницы с фабрик (лишь платья у них были из дешевого цветастого ситца) - и всегда в соломенной шляпе с атласными лентами, этот головной убор в Зурбагане летом также носили женщины всех сословий. Широкие поля скрывали прелестное лицо девушки, к огорчению Леона - заставляя его втайне ждать порыва ветра, как в тот день. Но Зелла теперь туго завязывала ленты - не позволяя шляпе улететь.

Он брал корзину из рук своей спутницы - и они шли пешком, по пути делая необходимые покупки, увлеченные интересной беседой. По той же Парусной - до пересечения с Трактирной, где слева была видна центральная площадь с Ратушей и монументом посреди, а справа был спуск к набережной. Но Леон и Зелла шли прямо - по улице, которая, сохраняя на табличках то же название, в разговоре чаще звалась Парусный Хвост, или Подкова - за то, что также спускаясь с холма, изгибалась вправо, и выходила в итоге на ту же Трактирную, напротив таверны «Луна и яичница» - места, хорошо знакомого товарищам Леона, там кормили сытно и относительно дешево, и публика была самая простая, а не важные господа. Здесь уже не было зелени, доходные дома с арками проходных дворов выглядели угрюмо - но в их лабиринте можно было легко скрыться от слежки или погони. Но Леон с Зеллой шли не скрываясь, и в самой нижней части Подковы не продолжали по ней путь уже наверх, мимо Старых Фабрик, а через переулок выходили на набережную Канала, и, свернув налево и перейдя мост, оказывались на окраине города, где кварталы сменялись деревянными домами, окруженными садами и огородами.

Это место на спускающемся к морю склоне громадной горы из белого известкового камня называлось Пыляны - по причине пыли в огромном количестве измельчаемой на немощеных улицах множеством ног и колес, и поднимаемой в воздух ветром так густо, что в полусотне шагов ничего не было видно, как в тумане. Оттого жилье здесь и стоило дешево, но тихим летним днем зелень садов вокруг радовала глаз, а дорога была легка и приятна; в это время здесь в большинстве жили дачники, приехавшие к морю на лето; улицы здесь назывались линиями, с номерами вместо имен. Дорога была неблизкой, но Зелла, умея видеть во всем прежде всего хорошее, говорила, что прогулки по свежему воздуху в отсутствие городской суеты и полезны, и приятны, на что Леон конечно, не возражал; по пути они вели беседу:

- ..как все прогрессивное общество, я всегда приветствовал идею женского образования, кроме некоторых его черт. Коротко стричь волосы, носить очки, и даже курить сигареты - может, это и выглядит умно, но очень некрасиво!

-Свобода, сударь - после запрета, желание отведать все. Раньше лишь вы, мужчины, допускались к образованию, к общественной жизни - стоит ли осуждать тех из нас, кто слишком ретиво принялся подражать вам во всем, даже в праве курить. Создать свое, новое "я" - обозначив себя такой. Мир изменить - начав с чистого листа.

Леон лишь пожал плечами, не ответив. Странно, но после этих безобидных слов у него впервые мелькнула крамольная мысль - не был ли их собственный радикализм, в значительной части - тем же обиженным ребячеством, что-то доказать наперекор? Когда не остается ничего другого, кроме как перевернуть мир - кто задаст вопрос, а нужно ли это? Так он в самый первый раз усомнился в революции. Но конечно - оставил мысли при себе. Пока оставил.

-Мечта! - говорил Леон - лучшее, что есть в человеке: без мечты живут и животные, повинуясь лишь инстинктам. Есть, размножаться - и ничего больше. Лишь человек может думать о завтра, и думать о счастье - не для одного себя. Для своей семьи, для своего народа, для всего человечества.

-Счастье всех людей - отвечала Зелла - эти слова даже выговорить страшно, так они велики. Мир изменить, сделать его хоть немного лучше - как я хотела бы прикоснуться к этому, хоть чуть-чуть!

Леон промолчал - не имея права сказать о своей причастности к единственно великому делу, ради которого стоит жить. В первые дни их встреч он чувствовал свое превосходство - строителя нового мира над барышней, не приспособленной к настоящей борьбе. Но она и не требовала от него выбора, между делом, и собой - а просто была рядом, как весеннее солнце, озаряя своим светом и теплом. И это солнце ласково и незаметно грело его душу. Зачем нужен свежий ветер перемен - если не затем, чтобы нести счастье таким, как она? Зачем борьба за общее счастье - без счастья конкретных людей? Разве будет изменой делу, если он сумеет попутно сделать счастливым хотя бы одного человека, кроме себя?

Первым их революционным делом в Зурбагане - был аквариум. В магазине на том самом бульваре Альберта - огромный аквариум, во всю витрину, где плавали экзотические рыбы, разноцветные как павлины, лениво шевеля плавниками. И каждая рыбка стоила - как заработок рабочего за год. Это было ужасно несправедливо - и товарищ Первый предложил план. Они вошли в магазин, все вместе, хозяина отвлекли разговором - и один из них, выбрав момент, перевернул над аквариумом ведро, в котором была пара купленных на рынке живых щук. Щуки были голодны и злы, а рыбы в аквариуме - жирны, медлительны, бесполезно-красивы. Вода взбурлила - жор начался. Досмотреть не удалось - надо было убегать. Выскочив из магазина, они успели нырнуть в проходной двор, и дальше в переулки - до прибытия полиции. Дело было небольшим, но, как сказал Первый - важным, для их собственного воодушевления. После лишь пришлось - долго обходить тот магазин стороной.

-.. мечты тоже умирают - говорила Зелла – несбывшиеся мечты.. Дни идут - и мечты мельчают. Или сбудутся если – и дальше одна пустота. Лучше будут – мечтания, как горизонт. Поманит лишь прекрасным, даст силы – и тут же растает. И возникнет вдали – чтобы снова за нею идти. А что будет тогда – пусть сегодня никто и не знает.

-А о чем мечтали вы? - спросил Леон.

-О малом, сударь - лишь великим дано, мечтать о лучшем, для всех. Моя мама - которой сам А.Б. записывал свои стихи в альбом - водила меня на прогулку, по набережной мимо китайских львов - мы там жили, напротив военного госпиталя, где папа служил - и через мост, и в Летний Сад. Красивая, нарядная - всегда в большой шляпе с вуалью и страусовым пером; встреченные важные господа и офицеры склоняли перед ней головы, приветствуя. И я мечтала, что когда-нибудь стану такой же, настоящей Дамой в Шляпе - элегантной, образованной, с безупречным вкусом и манерами; я буду идти по улице - а все будут кланяться мне вслед. Вы презираете меня, сударь - за такую мелкую мечту?

-Нет - ответил Штрих - вы, женщины, должны быть красивы, и нарядны. Чтобы нас вдохновлять. На великое - сделать лучше, для всех. И за всех - и за вас, и за нас. Вы нас - только поддержите.

Глава 5

Однажды они решили подняться на вершину холма, возвышающегося над Пылянами - услышав легенду, что там когда-то стоял древний храм, с мраморными колоннами, и лестницей от самого подножия. Сейчас туда вела лишь узкая и крутая тропинка, и Штрих был рад случаю пару раз поддержать Зеллу под руку. Они долго взбирались по склону, крыши домов были уже где-то внизу. Вдруг горизонт резко ушел вниз, и открылся простор - синее далекое море, неслись облака, кричали чайки над волнами. Свежий ветер с силой ударил в лица - налетев снизу, восходящим потоком, будто желая поднять над землей. Штрих смотрел с восторгом, воздух был удивительно чистым, его хотелось вдыхать полной грудью. Он обернулся - город лежал внизу, казался игрушечным. А здесь не было ничего, кроме этого блистающего простора, полного солнцем и ветром. Ветер налетал с шумом - будто пел песню о морях и кораллах, о далеких землях и снежных горах. В душе Леона что-то шевельнулось, ему по-ребячески захотелось взлететь в это солнечное небо, и крикнуть громче, на весь мир. Ступить с обрыва - и не упасть, а полететь подобно птице. Но Штрих сделал шаг назад - благоразумие все же взяло верх.

-Ах!! - воскликнула Зелла, за его спиной.

Ветер набросился на нее, вывернул зонтик, надул и взметнул платье. Леон смутился и покраснел, как юнец - отчего-то веря, что никакой ураган не смеет обойтись с Зеллой так же бесцеремонно, как у любой женщины в бурю задирает юбку выше головы. Она пыталась удержать платье, при этом нечаянно зацепила за узел шляпной ленты, распустив его - и шляпу сорвало ветром, закружило в небе как птицу, а затем бросило куда-то в кусты на склоне. Конечно же, Леону пришлось лезть туда, сквозь колючки и крапиву. А храма на вершине не было - лишь лежали бесформенные разбросанные камни.

-Простите меня! - нарушил неловкое молчание Штрих, когда вокруг сомкнулись заборы дач - я не подумал. Что было опрометчиво предложить вам подняться сюда - в такую погоду.

Она не стала надевать шляпу, держала в руке - и Леон был рад, что может видеть ее лицо совершенно открытым. Она была для него самой прекрасной - несмотря ни на что. Тем более, на такую мелочь, что проказник-ветер на вершине снова успел растерзать, растрепать, спутать ее волосы в абсолютнейшем беспорядке.

Зелла, взглянула на него, укрываясь зонтиком от слепящего солнца - и вдруг улыбнулась. Улыбкой - за которую Штрих готов был снова продираться сквозь колючие кусты.

Ветер, не надо так сильно дуть -

А то все небо закроют тучи.

Ты прогони их куда-нибудь -

Ведь всем при солнце гораздо лучше.

Я по аллее тенистой иду.

Листья шумят над моей головою.

Кажется мне, что ищу я - найду.

И не хочу сейчас спорить с тобою.

Ветер-проказник, не смей шалить!

Я не хочу - ты меня провожаешь.

Самой красивой хочу я быть -

Зачем ты шляпу мою срываешь?

-Чьи стихи? - спросил Штрих - никогда прежде не слышал.

— Мои, — ответила Зелла, — сочинились прямо сейчас. Я ветра боялась — больше любого другого ненастья. От дождя спасет зонтик, от мороза довольно и шубы. А ветер — он сбивает с ног, треплет платье, вырывает из рук вещи, и от него не укрыться нигде. Он словно нарочно находит тебя, хватает, тянет, испытывает на прочность.

В Петербурге мы жили напротив военного госпиталя, где служил папа, и мама водила меня гулять сама, без няни — каждый день, в любую погоду, полагая, что воздух и движение полезны для здоровья. Мы шли мимо пожарной части, потом по набережной, мимо китайских львов — к соборной площади, а в хорошую погоду дальше, через мост, к Летнему саду. Там почти всегда было ветрено, особенно осенью и весной; порой дуло так, что мы с мамой при сильных порывах разворачивались и шли спиной вперед — ветер хлестал в лицо, резал щеки, так что перехватывало дыхание.

Мама с трудом удерживала рукой в кружевной перчатке свою нарядную шляпу, готовую взмыть в небо вместе с вуалью. Я вцеплялась в мамину руку, боясь, что меня унесет, — а ветер тем временем раздувал у нее накидку и платье: накрахмаленные юбки трещали, распухая парусами, и вдруг накрывали меня с головой, как белым, шумящим крылом.

В дождь мама раскрывала большой зонт и держала его перед собой, укрывая нас, словно щитом. А когда ветер выворачивал зонт наизнанку, она смеялась, расправляя спицы, и говорила: «Смотри, сейчас улетит наш парус, сорванный бурей!» Но в ненастье мы обычно далеко не уходили — только по набережной и обратно. Однажды мы даже спасались от наводнения: вода стала переливаться через парапет, и мы побежали прочь, едва успев домой. У мамы тогда сдуло шляпу, я тоже потеряла свою — мы были растрепаны до ужаса, словно нас вытащили из самой пучины.

А потом, уже учась на курсах, я должна была каждый день повторять тот путь — пешком, через мост, и уже в любую погоду. Как сумерки или туман — горизонта не видно, одна бездна вокруг: вода серая под серым небом. И ветер — словно разбойник, жестокий и бесстыдный, — рвет платье, терзает волосы. У нас на курсах тех, кто жил на другом берегу, всегда узнавали по растрепанным прическам; но в платке ходить подобало лишь простонародью, простоволосыми — и вовсе считались распутными. А если шляпу на мосту не снять, ветер ее в Неву сдует — удержать невозможно.

Осенью занятия заканчивались уже в темноте, и снова — через мост: огни лишь далекие на том берегу, дождь промачивает насквозь, ветер вырывает зонт, выворачивает руки, но не сойти и не свернуть — остается только терпеть и идти прямо, к дальнему берегу, где дом. Ах, ветреный, дождливый Петербург, белые ночи летом и метели зимой… увижу ли я его когда-нибудь снова?

-Отчего же нет? - спросил Леон - или вас выслали?

Он подумал вдруг - отчего она приехала в Зурбаган, где у нее тоже не было ни родных, ни друзей? И вспомнил слова Первого о бдительности - что враг не дремлет, хитер и коварен.

-Нет! - поспешно ответила Зелла - просто так вышло. Мне казалось, вся жизнь такая - как мост перейти: через непогоду, но прямо, и ясно все. А меня - вдруг подхватило бурей и бросило в волны. Так случилось - и пожалуйста, не спрашивайте об этом!

Больше она никогда ничего не рассказывала о себе. Леон не настаивал - потому что сам не мог сказать о себе правду, посвятив в тайну Организации, а лгать этой девушке, чистой и светлой душой, не хотел. По его представлению, подозрительная личность обязана быть порочной, скользкой, алчной, выслеживающей и вынюхивающей - именно так, несомненно, должен выглядеть провокатор, полицейский шпик; подозрительная женщина кроме того, должна курить сигареты, пить вино, ярко красить губы, быть неразборчивой в связях. А Зелла была совсем другой - и потому, ее правом было хранить личную тайну. Решив, что это какая-то несчастная любовь - ведь такая красивая девушка очевидно, не могла не иметь поклонников - Леон впервые почувствовал ревность, представив, как кто-то когда-то так же говорил с Зеллой, шел рядом, и даже может быть, касался ее руки. Но он понимал, что не имеет сейчас на Зеллу никаких прав, и не должен опускаться до пошлого мещанства.

-Мы не романтики! - сказал товарищ Первый -- что не может служить руководством к действию, то бесполезно, и не должно быть. Мы не мечтатели - мы солдаты, и наши планы всегда реальны - как на войне диспозиция и приказ к атаке. Ты выглядишь усталым - береги здоровье, не трать без пользы: оно принадлежит не нам, а нашей великой борьбе.

Леон и не считал себя наивным романтиком - имея уже некий жизненный опыт. Он знал, что романтика влечет идеал, придуманный им самим - но искренне видел в Зелле совершенство, в каждой ее черте, каждом движении, каждой привычке. Время, потраченное на встречи с ней, он возмещал за счет отдыха и сна, работал над поручениями по ночам - зная, что легче обойдется без еды, чем даже один день не увидит Зеллу. Потому лишь пожал плечами - а кому из нас легко?

-Ничего, гроза уже близко - сказал Первый, по-своему истолковав жест Леона - наша очистительная буря, которая выметет без жалости всех паразитов. Пусть они веселятся и пьют шампанское, закусив ананасом - пока всех их не унесет революционный ураган, без всякой пощады! Красный призрак революции, страшный для них, уже стоит над их могилой, считая последние дни!

Отчего-то Первый всегда сравнивал грядущую революцию не с наводнением, землетрясением, и даже не с мировым пожаром, как отцы-основатели социализма - а с ураганом, бурей или грозой. Может быть, тоже проникнувшись Зурбаганом, белокаменным и высоким, где именно ветер, продувающий насквозь улицы и бульвары, был самой частой из стихий. А Леон вдруг заметил, что ему начал нравиться этот город, весь проникнутый каким-то беспокойно-веселым очарованием, в отличие от холодно-торжественного Петербурга. Первые дни здесь он искренне разделял идею товарища Первого, что мир чистых и богатых должен быть разрушен - мир, который обошелся с ним так жестоко. Но встречаясь с Зеллой, он начал вдруг замечать, что этот огонь внутри, яростный и беспокойный - гаснет, словно под весенним дождем. Он снова стал любить жизнь, во всех ее проявлениях - и больше всего ему нравилась эта прелестная девушка, с которой познакомил его ветреный Зурбаган. Женщины в Организации не были похожи на картинный образ Свободы с баррикад: они боялись быть красивыми и нежными, считая это за слабость, были товарищами всему коллективу, всегда спешили, говорили резко и грубо, одевались неприметно, не пользовались духами, часто курили как мужчины, распространяя едкий запах дешевого табака; рядом с Зеллой они были как огородная репа перед розой. Она же, в глазах Леона, была идеалом, без единого недостатка - настолько, что трудно было в это поверить. Штрих верил в социализм, как в единственно разумное и справедливое, совершенное мироустройство, где все живущие будут прекрасны, телом и душой - однако же он заметил, что тот образ Свободы становится в его сознании все бледнее, а Зелла напротив, кажется ему словно сошедшей из того светлого будущего; тем совершенством, прикасаясь к которому сам становишься выше и чище.

Осень в тот год выдалась необычайно дождливой — словно нарочно возмещала сухое лето, — и к тому же яростно ветреной, даже по меркам всегда продуваемого Зурбагана. На бульваре с глухим стоном гнуло каштаны: их тяжелые кроны ходили ходуном, и по тротуару метались рваные, скачущие тени, будто город сам был в лихорадке.

Но Леон по-прежнему ждал Зеллу — каждый вечер. Спустя много лет он помнил эти встречи до мелочей: разговоры, погоду, каждую деталь ее наряда. Обычно он ждал ее возле той самой булочной на Парусной улице. Она приходила, точно в назначенный час, словно Прекрасная Дама из тех, уже полузабытых стихов А. Б.: высокая, тонкая, в громадной, по тогдашней моде, шляпе с густой темной вуалью, скрывавшей лицо, как карнавальная маска. Длинное строгое платье из упругого, струящегося шелка шелестело при каждом шаге; синий плащ без рукавов, легкий и широкий, с большим капюшоном, отброшенным на плечи, шуршал и хлопал складками на ветру, то обнимая фигуру, то вдруг раздуваясь, как живое.

Леон внезапно стал стыдиться рядом с ней своего прежнего пролетарского вида и, экономя на всем, приобрел единственный приличный костюм, дорогое пальто, шляпу-котелок, лакированные штиблеты - сказав товарищам, что это нужно для конспирации при совершении дел в Верхнем Городе. Он поднимал воротник, пряча лицо, словно полицейский шпик, — не желая встретить кого-нибудь из Организации, быть посланным с поручением или услышать упрек в трате времени не ради дела. В первые дни он мучился этим, зная, что у революционера не должно быть тайн от товарищей, но утешал себя мыслью, что его тайна никому не причиняет вреда.

Он ждал, зная, что она непременно придет, и вместе с тем страшно боялся — как во сне, — что однажды этого не случится. Он выискивал взглядом знакомый сиреневый зонтик среди других, колеблющихся над безликой толпой, и был готов бежать следом, заметив вдалеке развевающийся синий плащ. А Зелла часто подходила незаметно, вдруг оказываясь рядом и говоря:

— Здравствуйте, сударь! Вот, я и пришла. Простите, если заставила ждать.

Глава 6

Над городом вставали тучи, и крыши гремели под порывами ветра, словно перед грозой. Но Штрих был счастлив: Зелла смотрела на него своими пленительными серыми глазами и одним этим взглядом превращала любое ненастье в солнечный день. Она стояла так близко, что ее плащ, надутый внезапным порывом, как парус, хлестал Леона по лицу. И все же он не решался даже коснуться ее узкой руки в тонкой перчатке — из робости, непонятной ему самому: Зелла была иной, чем товарищи из Организации, с ней нельзя было по-простому.

Они вели изысканную беседу, исключительно на отвлеченные темы — о музыке, поэзии, театре, архитектуре, современных философских учениях и новейших научных открытиях, об экспедициях в южные моря и недавних археологических раскопках здесь, в Зурбагане, о путях развития народов и жизни в космических сферах. Ее ум и ученость поражали: она умела мягко умерять его пыл здравым рассудком, не вступая в спор, повернуть вопрос так, что Штрих в конце нередко сам соглашался с ее доводами.

— …диалектический монизм, безусловно, теория интересная, но чрезмерно абстрактная…

— …вы правы, сударь, однако, мне кажется, вы здесь слишком категоричны…

Они шли, увлеченные разговором, а вокруг бесновался ветер, будто навязчивый спутник. Он грубо вмешивался в беседу, заглушал слова воем и свистом, швырял в лица пыль и сор, срывал шляпы, хлопал полами пальто и юбками; плащ Зеллы развевался синим флагом среди серой улицы. Мимо них спешили люди — встрепанные, взъерошенные, с перекошенными лицами, занятые одной мыслью: как бы скорее исчезнуть с этой продуваемой улицы, укрыться под крышей. Особенно жалко выглядели нарядные дамы: ветер без стыда поднимал юбки, рвал прически, тянул за вуали и ленты, превращая нарядную поступь в беспомощную борьбу.

А Штрих и Зелла шли не спеша, говорили о прекрасном и отвлеченном и упрямо делали вид, будто не замечают ненастья.

— У вас зонтик вывернуло, — вдруг говорил Леон.

— И правда! — отзывалась Зелла. — Ах, сударь, что сегодня за ветер!

Дождь здесь начинался внезапно. Серое, свинцовое небо словно набухало влагой: сначала падали редкие тяжелые капли, потом чаще — и вдруг все обрушивалось бешеной пляской ливневых струй, сбиваемых косыми порывами ветра. К ярким женским зонтикам, раскрытым всегда — отчего улица сверху напоминала пестрый цветник, — прибавлялись черные мужские, и на тротуарах сразу становилось тесно.

Но ветер, словно помогая дождю, принимался за зонтики, как за добычу: гнул их, выворачивал наизнанку, трепал, как цветы на грозовом лугу, и в конце концов безжалостно вырывал из рук. Господа и дамы мгновенно утрачивали весь свой важный вид: растрепанные, промокшие, с потекшими шляпами и прилипшими к лицу волосами, они спешили укрыться где придется. Дамы прижимали к себе юбки, тщетно пытаясь сохранить достоинство, но ветер не щадил никого.

-Вихри враждебные - восклицал Леон - несутся, веют над нашей головой, пригибая к земле, как траву. Но человек - не растение, он может и должен идти против стихии! Буря идет - она унесет никчемный сор, очистит воздух; наступит время перемен!

Он говорил так - рисуясь перед ней буревестником. Тем самым, смело реющим над морем. Зонтиков Леон не носил - потому что они терялись, ломались, и вообще, были на его взгляд, атрибутом чеховского персонажа в футляре. И оттого он гордо шел под дождем, бьющим в лицо и проникающим под одежду; достаточно было минуты, чтобы промокнуть насквозь.

— Боюсь, прежде этот ветер унесет нас самих, — сказала Зелла тихо, с улыбкой, в которой сквозила тревога. — Но позвольте вас укрыть, сударь: не стоит вымокнуть, когда можно этого избежать.

И она впустила его под свой зонтик, прикрыв краем большого сиреневого купола — так осторожно, словно совершала неслыханную дерзость. Под этим зыбким укрытием пространство вдруг сжалось, стало тесным, почти интимным; шум улицы отодвинулся, а ветер, казалось, с удвоенной злобой налег снаружи, стараясь разорвать их общий кров.

Когда дождь ненадолго стихал, они оставались так же — вместе, под этим тонким и ненадежным покровом, будто под тайным сводом, принадлежащим только им двоим. Зонт гнулся и хлопал, судорожно дергался в руках, часто выворачивался и норовил сорваться; Зелла удерживала его изо всех сил, словно знамя, которое нельзя выпустить, не потеряв чести. Ее рука дрожала — то ли от холода, то ли от напряжения, — и Леон видел это слишком ясно.

При этом она отчаянно старалась сохранить облик безупречной дамы — той, что «на улице управляет каждой складкой своего платья». Она придерживала юбки, одергивала плащ, ловила шляпу, укрощая ветреный беспорядок, и в этой тщетной борьбе с порывами было что-то трогательно-беспомощное. Случайное движение, прижатая к груди ладонь, внезапно обнажившееся запястье — все это отзывалось в Леоне смутным, мучительным волнением, куда более сильным, чем любая дерзость.

Ветер словно знал это и не щадил ее. Он подхватывал полы накидки и подол платья, разметывал складки, тянул за вуаль, приоткрывая лицо и тут же вновь скрывая его, как играющий жестокую игру режиссер. Иногда порыв так сближал их, что Леон ощущал тепло ее плеча, дыхание — и тут же, пугаясь самого себя, отстранялся на волосок, боясь прикосновением разрушить нечто святое и невосполнимое.

Он знал женщин и прежде — но те встречи были легки, не оставляли следа. А Зелла была иной: его Единственной, светлым образом, над которым нельзя протянуть руку без благоговейного ужаса. И все же мельчайшие знаки — тонкая щиколотка в шелковом чулке, на мгновение открывшаяся из-под кружев, взметнутых ветром юбок, — напоминали: она живая, земная. Это знание жгло и пугало. Он желал — и страшился этого желания, словно греха.

— Ах!.. — вдруг вскрикивала Зелла. — Ловите его, скорее!

— Что случилось? — отзывался Леон, хотя видел все сам и спрашивал лишь затем, чтобы еще раз услышать ее голос, взволнованный и близкий.

— Разве не видите, сударь? У меня улетел зонт!

Это обычно случалось возле Трактирной - за которой город становился грубее и приземленнее, фонари горели реже, и публика имела более пролетарский вид. Зато ветер, налетая от залива, здесь царил безраздельно, он налетал с яростью — и наконец вырывал сиреневый зонтик из рук Зеллы, лишая ее защиты. Леон бежал следом, пытаясь поймать - а Зелла оставалась ждать там, где их застиг порыв, и ее синий плащ, в который она пыталась завернуться, раздувался парусом, как и ее платье - казалось, что девушку сейчас поднимет ветром и унесет прочь. Леон возвращался с пойманным зонтом - и это было, без единого слова, дозволением дальше идти под руку. Они держали зонт вместе, их пальцы почти касались, иногда невольно соприкасались — и каждый такой миг отзывался в Леоне болезненным, сладким толчком. Пройдя по улице и по набережной Канала, они шли через мост, ветер там был особенно злой, рвал зонт так, что его с трудом можно было удержать вместе. И в завершение, они, сгибаясь под неистовыми порывами, долго шли по узким, кривым улочкам, между заборами, стонущими от натиска бури, — целый час там, где прежде хватило бы четверти. Зонт, надуваясь парусом, мешал идти - но давал какое-то укрытие от слепящей пыли, позволял спрятать хотя бы головы. Совсем близко друг к другу - и Леон, видя очертания ее лица под трепещущей вуалью, ощущая аромат ее духов, слыша шелест ее одежд, был благодарен стихии. Ветер мешал и трепал их, но в то же время сближал, удерживал рядом и продлевал драгоценное время, которое им было позволено провести вдвоем, будто наперекор самой судьбе.

Люблю тебя - сказала ты.

Люблю - ответил я.

Мы вместе навели мосты

Над тайной бытия.

Я жду, когда ты скажешь "да".

Уйдешь ты - я умру.

Мы будем вместе навсегда.

В нужде и на пиру.

Когда ты счастлива - я рад.

Ты плачешь - грустно мне.

Не надо мне иных наград,

Чем быть тебе нужней.

Леон не был поэтом. Но стал им. Когда Товарищ Первый поручил - написать песню, чтобы воодушевляла и вдохновляла. Оказалось - стихи пишутся точно так же: слова приходят сами, надо лишь вызвать их и услышать. Так родилась знаменитая "Вставайте товарищи - хватит терпеть!", за ней последовали другие. Разлетаясь со страниц их газеты, эти стихи становились песнями; с ними шли под красными знаменами восставшие пролетарии на митингах, четыре года назад они звучали на залитых кровью баррикадах, в ту кровавую неделю декабря. Наверное, полиция бы дорого дала, чтобы выследить автора этих пламенных стихов. Все думали, что он из рабочих, и даже спорили, кто - металлист, шахтер или оружейник, из Питера, с Каменного Пояса, из Дагона или Гель-Гью. А из-под пера Леона легко выходили новые строки. Но у него так и не получилось - воспеть Свободу, с картины, которой он когда-то восхищался. Соединить в стихах революцию, и любовь - не мещанскую, а новую, свободную, которую встретишь однажды, и она пройдет отважно сквозь бурю, рядом с тобой. Хотя Леон, в своих попытках, понял вдруг: любовь сродни революции. Разница лишь в масштабах - отвечать за счастье всех, или за счастье одного, единственного, любимого человека. И достичь этого счастья, привести к нему - после трудной, или менее трудной, борьбы. Жизнь устроена справедливо - когда общее счастье складывается из таких счастий малых, и подразумевает их, как неотъемлемые части. И наоборот, жизнь несправедлива, неправедна - если ради абстрактного, всеобщего счастья уничтожает счастья малые. Или малое счастье одних делает несчастливыми других.

-После победы будем о том петь! - сказал Первый, когда Штрих однажды сказал о своих мечтах - про любовь свободных, сильных, торжествующих! А пока - рано еще: о деле надо думать!

Так шли дни за днями, неделя за неделей. Они встречались, и он провожал ее до дома, по пути они вели изысканную беседу - укрывшись от ненастья одним зонтом. Обычно они расставались у ее дверей, пару раз лишь она позволяла ему подняться к себе, помочь расставить купленные книги. Затем Леон уходил - ему предстоял долгий путь через весь Верхний Город, в съемную квартиру на Трамвайной улице - но он был рад, что завтра они встретятся снова. Днем он отдавал себя будущей революции. Вечером - спешил увидеть Зеллу. А ночью - вдохновленный, садился за стол, и брал перо. Под утро засыпал, иногда прямо у стола. Спал до полудня. Дальше - все начиналось снова, как по кругу.

Ему казалось - она готова ответить на его незаданный вопрос. Но он боялся его произнести - вдруг ответ будет не тот: чем больше он ее любил - тем сильнее боялся потерять. Встретившись, они снова говорили об отвлеченном и прекрасном, избегая одной темы; и лишь руки их иногда соприкасались, совершенно случайно. Круг замыкался - и Леон не знал, как его разорвать; так повторялось день за днем.