Нулевая ветка

Глава 1

НУЛЕВАЯ ВЕТКА

Автор: Муравьев Максим Дмитриевич

© Муравьев М. Д., 2026. Все права защищены.

Глава 1

Я держал её за руку, когда время вокруг нас вдруг сделало выдох и загустело, как остывающий гудрон.

Знаете это дурацкое чувство, когда заходишь в комнату, смотришь на пыльный угол стола или чужую чашку с недопитым чаем, и тебя накрывает липкой волной: это уже было? Обычные люди в такой момент глупо моргают, трясут головой, хмыкают «надо же, дежавю» и живут дальше. Счастливые, слепые идиоты.

Меня не просто накрыло — меня оглушило. Звук города отрезало, будто кто-то выдернул штекер из колонки. Ни гула вечернего проспекта, ни шуршания шин по мокрому асфальту, ни чужих голосов. Только ледяная, звенящая тишина в черепной коробке и чужая память, которая с хрустом вломилась в мою голову.

Я увидел то, что случится через три секунды. Увидел с пугающей, кристальной чёткостью, вплоть до капли дождя на металлической штанге пирсинга в её брови. Вот её карие глаза расширяются от животного ужаса. Вот её тёплые пальцы выскальзывают из моей ладони, потому что я не успеваю сжать их крепче. Шаг вперёд из-за капота. Ослепительный, выжигающий сетчатку белый свет фар в упор. Глухой удар.

Четыре года. Четыре чёртовых года я жил в полной уверенности, что на неё мой проклятый радар не работает. Что она — моё единственное слепое пятно, моя тихая гавань, женщина из нулевой вероятности, которую невозможно просчитать.

И вот теперь я стою посреди перехода, смотрю на то, как в реальном времени медленно-медленно поворачивается её голова, и у меня есть меньше половины секунды, чтобы решить главный ребус всей моей двадцатилетней жизни. То, что мне только что показали, — это инструкция по спасению или предсмертный репорт моего двойника из соседней ветки, который уже облажался?

Если я сейчас рвану её на себя — я сломаю этот сценарий или, наоборот, сам втяну её ровно под удар?

Как же страшно, оказывается, иметь выбор, когда не знаешь правильного ответа. А ведь когда-то я бы отдал всё на свете, лишь бы хоть раз ошибиться...

В детстве я думал, что со мной всё нормально, а вот остальные люди просто немного тормозят. Ну, знаете, как старые компьютеры со слабым железом, у которых текстуры подгружаются с задержкой в пару секунд.

Мне было лет восемь или девять, когда я впервые понял, что «вспоминать будущее» вслух — плохая идея. Мы сидели на кухне, мать наливала кипяток в заварочный чайник, и меня привычно кольнуло в затылке коротким, мутным кадром: трещина в стекле, бурая лужа на клеёнке, её крик. Я тогда просто сказал, даже не отрываясь от своих деталек конструктора: «Мам, поставь на полотенце, он сейчас лопнет». Она удивилась, машинально подложила тряпку, и через две секунды дно чайника с тихим звоном отвалилось. Вместо того чтобы сказать спасибо, она тогда посмотрела на меня так, будто я сам его взглядом расколол.

С тех пор я заткнулся и начал просто наблюдать.

Никаких голосов с небес, никакой эзотерической чуши, богов или пророчеств во сне. Я технарь, я не верю в магию. То, что происходило в моей голове, больше всего напоминало перехват пакетов данных в локальной сети. Будто где-то совсем рядом, за тонкой перегородкой, тысячи таких же Грантов уже прожили эту секунду на мгновение раньше меня, набили шишек, наговорили лишнего, получили по морде или сорвали куш — а мне в голову сквозь трещины в изоляции сыпался сухой остаток их опыта. Сырой дамп памяти. Короткие, рваные спойлеры длиной в три-четыре секунды.

К четырнадцати годам я научился не просто ловить эти вспышки, а раскачивать их. Удерживать эту вязкую секунду дежавю за хвост, заглядывать внутрь и выбирать нужную дорожку.

Звучит как чит-код на бессмертие и успех, да? На деле же это превратило мою жизнь в бесконечно скучное прохождение игры по гайдам с «Ютуба».

Попробуйте как-нибудь пересмотреть один и тот же фильм пятьдесят раз подряд. На десятый раз вы выучите все шутки. На двадцатый начнёте замечать, как фальшивят актёры. На пятидесятый вас будет тошнить от каждого кадра. Вот так я жил каждый божий день.

Я вытянулся почти под метр девяносто, но весил при этом килограммов шестьдесят в лучшие дни

— постоянный перегруз в голове жрал калории быстрее, чем я успевал закидывать в себя еду. Мать таскала меня по врачам, те списывали мою бледность и худобу на быстрый рост и вегетососудистую дистонию, а я просто сидел в кабинете, смотрел на уставшего терапевта в очках и за три секунды до того, как он откроет рот, уже помнил, какое именно лекарство он сейчас выпишет и как кашлянет в кулак.

Люди вокруг меня превратились в NPC. В болванчиков с прописанными скриптами. Я смотрел на одноклассников и видел не живых подростков, а примитивные алгоритмы. Вот этот сейчас соврёт, что забыл тетрадь, и поведёт правым плечом. Вот эта девчонка на перемене подойдёт попросить списать, искусственно улыбнётся, а если я откажу — в соседней ветке она назовёт меня заносчивым ублюдком, поэтому проще сразу молча протянуть ей листок, ещё до того, как она договорит фразу. Видели бы вы их лица в такие моменты. Меня считали странным, холодным, но чертовски проницательным. Своим парнем я ни для кого не стал, да и не рвался. Я надевал глухую чёрную водолазку под горло, накидывал сверху широкий бомбер, зачёсывал светлые волосы назад, втыкал наушники и уходил в код.

Железо и единицы с нулями были честнее людей. Компьютер хотя бы не притворялся, что у него есть свобода воли.

А потом наступил десятый класс, и систему заклинило.

Она перевелась к нам в середине октября, когда за окнами уже вовсю висела серая московская хмарь. Я тогда даже не особо обратил на неё внимания — мало ли новеньких приходит и уходит. Невысокая, мне едва ли по грудь, в каком-то безразмерном чёрном худи, в котором она утопала целиком, с густыми смоляными волосами ниже плеч и стальной штангой пирсинга в левой брови. Обычная девочка, разве что взгляд тяжёлый, слишком взрослый и чуть насмешливый. Её звали Рина.

Первые пару недель мы вообще не пересекались. Я сидел на своей камчатке у окна, она — через два ряда. Сбой произошёл в ноябре, в совершенно дурацкой, бытовой ситуации у школьного автомата с кофе.

Я стоял в очереди за ней. Автомат зажевал её купюру и противно запищал. По привычке — чисто на рефлексе, как я делал тысячи раз в день — я сфокусировался на её затылке и плечах, ожидая привычного щелчка в голове. Сейчас должен был прийти короткий трёхсекундный фрагмент: как она пнёт железный ящик или выругается, как обернётся, и какую точную фразу мне нужно будет бросить, чтобы быстро разрулить заминку и забрать свой эспрессо.

Я ждал секунду. Две. Три.

В голове стояла гробовая, стерильная тишина. Ни единого кадра. Ни малейшего эха из других вероятностей. Будто передо мной стоял не человек из плоти и крови, а пустое место, дыра в коде вселенной.

От неожиданности я так растерялся, что сделал шаг вперёд и ляпнул первое, что пришло в голову, совершенно без всякой подстраховки:

— Если ударить кулаком чуть левее экрана, он выплюнет сдачу.

Рина медленно обернулась. Снизу вверх посмотрела на меня своими тёмными, глубокими карими глазами, чуть приподняла проколотую бровь и вместо того, чтобы стукнуть по автомату или поблагодарить, спокойно выдала:

— А если я ударю и окончательно его доломаю, ты скажешь охраннику, что это была твоя гениальная идея?

И улыбнулась одними уголками губ.

У меня внутри всё оборвалось и рухнуло куда-то в район кроссовок. Я не знал, что она это скажет. Я не знал, что она улыбнётся. Я вообще не видел её следующего движения — вот она просто берёт и засовывает руки в карманы своих широких чёрных джинсов, и для моего мозга это становится абсолютным сюрпризом.

В тот день я провалил контрольную по физике, потому что весь урок тупо пялился в её спину и пытался нащупать сигнал. Я пробовал считывать её на переменах, в столовой, в гардеробе. Я смотрел на её одноклассниц рядом с ней — и видел их на три шага вперёд: кто сейчас засмеётся, кто поправит чёлку. Переводил взгляд на Рину — и упирался в глухую чёрную стену. Белый шум.

Сначала это бесило меня чисто как программиста, который нашёл в идеально отлаженном движке необъяснимый баг. Я начал крутиться вокруг неё специально. Подсаживался на общих уроках, заводил какие-то необязательные разговоры про музыку, про кривое расписание, про погоду — просто чтобы протестировать систему. Я ждал, что вот сейчас, ну вот в эту секунду меня наконец-то накроет дежавю, и она станет такой же прозрачной и понятной, как все остальные.

Но проходили недели, за ними месяцы, десятый класс перевалил в одиннадцатый, а моя голова рядом с ней продолжала блаженно молчать.

И постепенно до меня дошло два факта.

Первый, чисто технический и довольно жуткий: если дежавю — это память моих двойников из параллельных веток, то тишина вокруг Рины означает только одно. Во всех остальных миллионах реальностей мы с ней никогда не встречались. То ли она не перевелась в эту школу, то ли мы прошли мимо друг друга по разным сторонам улицы, то ли... об этом думать не хотелось. Наша с ней история существовала в единственном экземпляре. Без черновиков. Без права на загрузку сохранения.

А второй факт доходил до меня медленнее, но бил куда больнее: я впервые в жизни чувствовал себя живым человеком, а не биороботом, только когда смотрел в её карие глаза. Рядом с ней мой вечно перегретый процессор наконец-то остывал. Мне приходилось думать самому, подбирать слова вслепую, глупо шутить невпопад, краснеть, когда она ловила мой взгляд, и по-настоящему бояться облажаться.

Когда в июне после выпускного мы сбежали от шумной толпы одноклассников на пустую набережную, меня трясло так, как не трясло никогда в жизни. На ней было какое-то тёмное свободное платье, поверх которого она всё равно напялила мою огромную чёрную куртку, и ветер путал её длинные волосы. Я стоял перед ней — долговязый, тощий, с бешено колотящимся в горле сердцем — и понимал, что сейчас скажу три главных слова, не имея ни малейшего понятия, чем закончится эта сцена через пять секунд. Пошлёт она меня к чертям? Рассмеётся? Уйдёт?

Я выдохнул и признался. А она посмотрела на меня снизу вверх, подошла вплотную, уткнулась лбом мне куда-то в грудь и тихо буркнула в ткань моей водолазки:

— Господи, Грант, я думала, ты ещё год будешь ходить вокруг меня кругами и молчать со своим умным видом.

Если бы это была сопливая подростковая мелодрама, на этом месте можно было бы пустить титры. Но жизнь — штука упрямая, даже если ты умеешь заглядывать ей за кулисы.

Мы поступили в разные универы. Я с головой закопался в низкоуровневое программирование, архитектуру систем и крипту на одном конце города, она ушла на совершенно другое направление на другом. Казалось бы — живи и радуйся. Но чем сильнее я к ней привязывался, тем сильнее во мне просыпался параноик.

Я по-прежнему не мог прочитать саму Рину. Но я чертовски хорошо читал весь остальной мир вокруг неё.

Первый год наших отношений прошёл почти гладко. Она списывала мои странности на обычную мужскую заботу или хорошую интуицию. Ну, подумаешь, Грант почему-то резко потянул за рукав и увёл в другой переход ровно за минуту до того, как у входа в метро сцепилась пьяная компания с ножами. Подумаешь, настоял, чтобы она не ходила на вписку к одногруппникам, где потом половину народа увезли с отравлением палёным алкоголем. Ей даже нравилось, что за моей худой спиной в чёрном бомбере можно спрятаться от любых неприятностей, как за бетонной стеной.

Трещины пошли на второй год.

Понимаете, когда ты постоянно видишь исходы чужих поступков, остановиться только на реальных угрозах невозможно. Соблазн подстелить соломку везде, где только можно, сжирает тебя с потрохами. Я начал чистить пространство вокруг неё на автомате, как антивирус, который сносит любые подозрительные файлы без спроса пользователя.

Мы сидим в кофейне с её новой подругой по универу. Я смотрю на эту девчонку, ловлю короткий спойлер её мимики и точно знаю: через две недели эта милая особа подставит Рину перед деканатом ради места на стажировке. И я, даже не задумываясь, парой точных, ядовитых вопросов за столом вывожу её на чистую воду прямо сейчас, заставляя психовать и слиться.

Рина собирается устроиться на подработку в небольшую студию — я встречаю её у входа, на секунду пересекаюсь взглядом с её будущим начальником на крыльце, считываю в короткой вспышке дежавю его сальные намёки через месяц, и вечером буквально давлю на Рину, приводя сотню железных аргументов, почему эта контора — помойка и идти туда нельзя.

Я же не мог объяснить ей, откуда я это знаю. Не мог сказать: «Малыш, в соседней реальности этот урод зажал тебя в пустом офисе, я видел этот кадр в чужой памяти». Для неё это выглядело совсем иначе. Для неё это выглядело так, будто её двадцатилетний парень — маниакальный контрол-фрик, который считает её глупой маленькой девочкой, не способной самостоятельно сделать и шагу.

И самое паршивое — я ведь действительно ВСЕГДА оказывался прав.

Каждый раз, когда она шла мне наперекор, всё заканчивалось ровно так, как я предупреждал. Автобус, на который я просил не садиться, застревал в глухой пробке на два часа. Человек, который мне «просто не понравился с первого взгляда», через неделю оказывался конченой мразью.

Любого нормального человека чужая безошибочность рано или поздно начинает сводить с ума. Рину она начала душить.

— Хватит, Грант! Просто замолчи! — Она стояла посреди моей комнаты на втором курсе, сжимая кулаки в рукавах своего огромного чёрного свитера, и в её карих глазах стояли злые, горячие слёзы. Мы тогда разругались из-за какой-то ерунды — кажется, я в очередной раз отговорил её ехать за город с компанией её знакомых, потому что «почувствовал», что машина одного из парней закипит на трассе ночью. (Она и закипела, они потом стояли на морозе четыре часа, о чём уже написали в общий чат).

— Рин, ну я же просто хотел, чтобы тынемёрзлатам на обочине, — тихо сказал я, прислонившись плечом к дверному косяку и пряча руки в карманы широких штанов. — Я же говорил, что у него радиатор течёт.

— Да плевать мне на его радиатор! — сорвалась она на крик, и пирсинг в её нахмуренной брови блеснул в тусклом свете настольной лампы. — Ты хоть понимаешь, каково это — жить с тобой?! Я чувствую себя куклой на верёвочках! Куда не ходи, с кем не дружи, какую улицу выбери, что скажи! И ладно бы ты хоть раз ошибся, Грант! Хоть один чёртов раз! Но ты же всегда, сука, прав! Сидишь со своим спокойным лицом, смотришь на меня своими зелёными глазами и уже знаешь, где я споткнусь!

Она тяжело дышала, глядя на меня почти с отчаянием.

— У меня иногда ощущение, что у меня вообще нет своего мнения. Что мою жизнь кто-то написал заранее, а ты просто прочитал сценарий с конца и теперь водишь меня за ручку, чтобы я не дай бог не наступила в лужу. А я, может, хочу наступить! Я хочу сама ошибаться, понимаешь?! Сама набивать свои шишки, а не жить по твоей указке!

Я тогда смотрел на неё и чувствовал, как внутри всё сжимается в тугой, холодный узел. Какая же злая ирония: я полюбил её за то, что она была единственным свободным от сценария человеком в моём мире, а своей гиперопекой и попытками просчитать всё вокруг неё сам загнал её в клетку.

В тот вечер я подошёл к ней, молча обнял, зарывшись лицом в её густые чёрные волосы, пахнущие осенним дымом и сладкими духами, и пообещал себе, что сбавлю обороты. Что перестану лезть в её решения по мелочам. Буду молчать, даже если вижу во вспышке дежавю, что она сейчас обожжётся о горячую кружку, опоздает на пару или поругается с подругой. Пусть живёт по-настоящему. Я оставлю свой радар только для чего-то действительно серьёзного.

Первое время нам даже казалось, что мы нащупали этот хрупкий баланс. Мы всё так же таскали чёрный шмот на двоих, встречались по вечерам в центре после пар, пили дешёвый раф в бумажных стаканчиках, и я изо всех сил прикусывал язык каждый раз, когда в голове проскакивал очередной секундный спойлер про окружающих нас людей.

* * *

Глава 2

Если ты технарь, а в твоей голове круглосуточно работает нелегальный приёмник чужих воспоминаний, рано или поздно ты попытаешься разобрать его с паяльником и осциллографом. Ну, или хотя бы написать софт, который выведет эту чертовщину на чистую воду.

Я не мог просто пожать плечами и сказать себе: «Окей, Грант, ты избранный, смирись». Меня тошнило от самой мысли о мистике. У любого процесса во вселенной есть физический носитель, пропускная способность канала, задержка сигнала и архитектура. Если я вижу то, что случится через три секунды, — значит, откуда-то этот пакет данных ко мне прилетает. И если на всей планете есть ровно одна девушка с карими глазами и проколотой бровью, от которой эти пакеты не приходят вообще, — значит, в этой сети есть конкретный сбой маршрутизации.

На втором курсе, как раз после той нашей крупной ссоры из-за «жизни по указке», я пообещал Рине не лезть в её дела. Но девать куда-то свой зудящий аналитический голод было надо. Поэтому по ночам, когда она уезжала к себе или засыпала у меня на кровати, свернувшись калачиком под моим огромным чёрным пледом, я садился за мониторы.

В комнате горела только тусклая подсветка системника, отражаясь в моих зелёных глазах, да гудели кулеры. Я сидел в растянутой чёрной водолазке, растирал ледяные пальцы и строил базу данных собственной шизофрении.

Сначала я пытался поймать само дежавю за хвост на уровне физиологии. Собрал на коленке дешёвый нейроинтерфейс, спаял датчики пульса и кожно-гальванической реакции, написал простенький скрипт на плюсах для логирования и неделями таскал всё это под одеждой, выводя графики на смартфон.

Результаты выглядели как издевательство. В момент вспышки — когда мир вокруг замирал и мне в череп вываливался очередной трёхсекундный спойлер — моя нервная система вела себя так, будто я не предсказываю будущее, а вспоминаю прошлое. Активность мозга один в один совпадала с извлечением старых файлов из долговременной памяти. Только с диким скачком кортизола и адреналина, от которого я и не мог набрать больше шестидесяти килограммов при своих ста восьмидесяти девяти сантиметрах роста. Моё тело буквально сжигало само себя, обслуживая этот проклятый сервер.

Тогда я зашёл с другой стороны. Со стороны чистой математики и временных парадоксов.

Я завёл закрытую локальную базу данных — никаких облаков, всё под жёстким шифрованием на отдельном диске — и начал записывать туда сотни мелких бытовых сцен. Я тестировал упругость реальности. Мне нужно было понять: то, что я вижу во вспышке дежавю, — это бетонная плита фатализма илипросто вероятностный прогноз погоды, который можно переписать?

Самым удобным полигоном для этих экспериментов, как ни стыдно признаться, были наши с Риной свидания. Точнее — мир вокруг нас во время этих свиданий.

Вот классический пример из логов за ноябрь второго курса.

Мы сидим в шумной раменной на Цветном. Рина увлечённо рассказывает мне про какого-то безумного препода со своего потока, жестикулируя руками, которые почти полностью прячутся в рукавах её безразмерного чёрного лонгслива. Я смотрю на неё — и кайфую от того, что не знаю, какое слово она выберет дальше и в какую секунду улыбнётся.

Но боковым зрением я цепляю официанта у соседнего столика. И меня тут же бьёт коротким, вязким разрядом дежавю.

Кадр в голове: официант поворачивается с подносом, задевает локтем куртку мужика на проходе, плошка с кипящим бульоном летит на пол, брызги летят ровно на чёрные широкие джинсы Рины.

До события — четыре секунды.

Раньше я бы просто дёрнул Рину за руку и пересадил. Но теперь у нас уговор: я не командую. И я решаю проверить Парадокс преднамеренного вмешательства. Что будет, если я сломаю тайминг постороннему человеку?

Я не трогаю Рину. Я просто беру со стола тяжёлую металлическую солонку и как бы случайно роняю её на каменный пол.

Звон. Официант в двух метрах от нас рефлекторно вздрагивает, замедляет шаг на полсекунды, поворачивается... и проходит мимо куртки того мужика в миллиметре, никого не задев. Бульон цел.

Джинсы Рины сухие.

Я ставлю галочку в мысленном блокноте: Ветка изменена. Фатализма нет, сценарий пластичен.

Но уже через неделю реальность бьёт меня по рукам и показывает зубы — то, что физики называют Принципом самосогласованности Новикова, а я в своих таблицах обозвал «Эффектом пружины».

Мы стоим с Риной на перроне метро в час пик. Вокруг давка. Я смотрю поверх её тёмной макушки на толпу у края платформы, и меня накрывает очередным дежавю.

Кадр в голове: парень в жёлтом пуховике в паре метров от нас залипает в телефон, оступается и роняет смартфон прямо на рельсы перед самым носом прибывающего поезда.

Мне становится жалко бедолагу. Я решаю снова поиграть в бога локального масштаба. Делаю полшага в сторону от Рины, протягиваю длинную руку и легонько толкаю парня в плечо, мол, «осторожнее, край».

Парень от неожиданности дёргается от моего прикосновения, теряет равновесие, взмахивает руками — и его телефон по красивой дуге летит ровно на шпалы под колёса вылетающего из тоннеля состава.

У меня тогда холодный пот по хребту потёк под водолазкой. Понимаете, да? В том воспоминании из соседней ветки я видел только следствие — летящий телефон. Я не видел причины. А причиной в обеих реальностях была моя собственная попытка ему помешать! Если бы я стоял смирно и держал руки в карманах своего бомбера, он бы, может, и не уронил ничего. Пытаясь предотвратить мелкую катастрофу вслепую, я сам её и запустил.

Я пришёл домой в ту ночь, открыл свои таблицы и часа три тупо смотрел в мигающий курсор терминала.

Выходило, что моя голова ловит два совершенно разных типа сигнала, но маркирует их одинаково:

Чистый дамп чужой ошибки — когда мой двойник в другой ветке ничего не сделал, случилась лажа, и его память просочилась ко мне как предупреждение: «Исправь!»

Петля парадокса — когда мой двойник тоже увидел вспышку, дёрнулся исправлять и именно этим движением всё испортил. И этот кадр пришёл ко мне как ловушка: «Дёрнешься — сам нажмёшь на курок».

И самое страшное: внутри самой вспышки дежавю на этих кадрах нет никакой подписи. Они выглядят абсолютно одинаково. У тебя есть три секунды форы, картинка перед глазами, и ты никогда не знаешь наверняка — тебя сейчас спасают или разводят в тёмную.

В ту же ночь я создал в базе отдельную таблицу. Она называлась RINA_NULL.

Туда я заносил все случаи, когда мы с ней оказывались в центре каких-то резких, непредсказуемых событий. Если весь мир работал как сложная, но просчитываемая матрица вероятностей, то почему вокруг неё мои графики превращались в прямую мёртвую линию?

Я прокручивал в голове десятки теорий.

Сначала я думал, что у неё какой-то свой, обратный баг восприятия — своего рода ментальный глушитель, который гасит мою синхронизацию с соседними таймлайнами, когда я смотрю на неё. Но эта гипотеза быстро рассыпалась: стоило мне посмотреть на человека за её спиной, даже через отражение в её зрачках, какдежавю срабатывало штатно. Глушителяне было.

Оставался только один, чисто статистический вариант, от которого у меня каждый раз неприятно сосало под ложечкой.

Чтобы я увидел будущее действие человека во время дежавю, это действие должно сначала произойти с моими копиями в сотнях соседних веток реальности, которые идут с опережением на пару секунд. Чем выше вероятность события в мультивселенной — тем чётче и ярче картинка в моей голове. Когда гопник в подворотне тянется в карман за зажигалкой, это происходит в девятистах девяноста девяти ветках из тысячи, поэтому я вижу это как в 4K.

Но когда я смотрю на Рину и не вижу вообще ничего — это значит, что рядом со мной в соседних реальностях её просто нет.

Я сидел перед монитором, слушал её ровное, тихое сопение за спиной и крутил в пальцах остывшую кружку с чаем.

Почему мы не вместе в других ветках?

Я начал копать нашу историю с самого десятого класса, выстраивая дерево вероятностей назад. Помните тот сломанный кофейный автомат в школе, с которого всё началось? В тот день я пошёл за кофе на большой перемене только потому, что за полчаса до этого словил мелкое дежавю на уроке алгебры, увернулся от вызова к доске, сохранил хорошее настроение и решил спуститься на первый этаж.

Маленькая, ничтожная развилка. В тысяче других реальностей я пошёл к доске, задержался после звонка, не спустился к автомату, не заговорил с ней. Мы разминулись.

А потом я вспомнил, как она сама однажды вскользь обмолвилась, почему вообще перевелась в нашу школу в середине октября десятого класса. Её отца тогда хотели перевести по работе в другой город, семья уже паковала чемоданы, но в последний момент сделка сорвалась из-за какой-то бюрократической ошибки в документах, и они просто переехали в другой район Москвы.

Ошибка в одной бумажке. Сломанный купюроприёмник. Секундная задержка у доски.

Я смотрел на строчки кода на экране и понимал безумную, невозможную вещь. Вероятность того, что мы с Риной вообще познакомимся, сойдёмся и доживём вместе до двадцати лет, в масштабах мультивселенной стремилась к абсолютному нулю. Это была статистическая погрешность. Одна ветка на миллиард.

Везде, во всех остальных бесчисленных вариантах этого мира, высокий худой парень в чёрной водолазке сейчас сидел в своей комнате один, медленно сходя с ума от предсказуемости людей-марионеток. И только мне одному выпал этот счастливый, бракованный билет, где она спит на моей кровати, раскинув длинные чёрные волосы по подушке.

Вот почему моя голова молчала, когда я смотрел на неё. Мне просто неоткуда было скачивать спойлеры. Ни один другой Грант во вселенной не знал, как пахнет её кожа, как она морщит нос, когда злится, и как холодит губы металл её пирсинга в брови, когда целуешь её в темноте. Я был первопроходцем на пустой карте.

В ту ночь я закрыл ноутбук, подошёл к кровати и долго стоял над ней в темноте, боясь даже дышать слишком громко.

Мне тогда казалось, что эта тишина в голове — лучшее доказательство того, что у нас всё будет хорошо. Что раз мы проскочили сквозь игольное ушко вероятности в нашу собственную, уникальную ветку, то никакие чужие сценарии над нами больше не властны.

Я ведь тогда ещё не додумался задать себе один простой, чисто технический вопрос.

А что, если в какой-то из соседних веток мы с ней всё-таки встретились... но связь с тем миром оборвалась потому, что там меня не оказалось рядом в нужную секунду?

* * *

Глава 3

Мысль о том, что тишина в моей голове — это не счастливый билет, а мёртвая частота оборвавшегося радиоэфира, поселилась под черепной коробкой в конце второго курса. И за несколько месяцев она сожрала меня изнутри, как троян, получивший рут-права.

Я ведь дал себе слово. Дал слово ей, когда обнимал её, плачущую, в темноте своей комнаты. «Я сбавлю обороты, Рин. Никаких советов без спроса, никаких проверок твоих друзей, никакого тотального контроля». И я правда держался — целых две недели.

Но попробуйте объяснить материнской плате, чтобы она не подавала питание на процессор, когда в розетке двести двадцать вольт.

Если в других ветках реальности мы не вместе не потому, что разминулись в школе, а потому, что с ней что-то случилось, пока меня не было рядом... то моё обещание «оставить ей свободу» внезапно превращалось в смертный приговор. Мой проклятый радар работал в радиусе прямой видимости и только на пару секунд вперёд. Если в трёх километрах от меня, у корпуса её универа, какой-нибудь ублюдок за рулём каршеринга сейчас летит на красный, моя голова об этом даже не пикнет. Я не получу дамп памяти, потому что меня нет в кадре.

Эта простая логическая связка свела меня с ума.

Я перестал спать больше четырёх часов в сутки. Мои шестьдесят килограммов начали таять ещё быстрее — скулы заострились так, что в зеркале по утрам на меня смотрел бледный скелет с воспалёнными зелёными глазами, обтянутый чёрной водолазкой. Я глушил литрами дешёвый энергетик, зачёсывал отросшие светлые волосы назад мокрыми пальцами и садился писать код. Но теперь я писал код не для учёбы и не для проверки теории вероятностей.

Я строил цифровую клетку.

Началось с малого. Когда Рина оставила свой телефон у меня на столе и пошла в душ, я за три минуты накатил ей в фоновом режиме кастомный скрипт. Никаких топорных шпионских приложений из маркета, которые палятся в расходе батареи, — чистый, низкоуровневый демон, зашитый в системные процессы. Он отдавал мне на закрытый сервер её точную геопозицию с обновлением каждые пять секунд, пинг до ближайших вышек сотовой связи, уровень заряда и данные с гироскопа, по которым я мог с точностью до метра понять: идёт она пешком, бежит, спускается по ступенькам метро или едет в автобусе.

Потом этого стало мало.

Геоточка на карте не показывает лица людей вокруг неё. А мне нужно было видеть, чтобы работало дежавю.

Я выучил расписание её потока наизусть, до последней пересдачи и окна между лекциями. Я начал прогуливать собственные пары на другом конце Москвы, чтобы просто «случайно» оказаться в районе её института. Я стоял через дорогу в своём широком чёрном бомбере, подняв воротник от ветра, курил одну за другой и сканировал толпу студентов на крыльце.

Это превратилось в болезненную, изматывающую манию. Я переводил взгляд с одного человека на другого, вылавливая чужие трёхсекундные спойлеры, как сапёр на минном поле. Так, этот в сером пальто сейчас просто пойдёт к ларьку с шаурмой... эта девчонка звонит матери... тот парень на самокате сейчас подрежет прохожего на тротуаре — безопасно, Рина выйдет только через десять минут.

Но стоило ей появиться в дверях — невысокой, уютной, утопающей в своём безразмерном чёрном худи, с длинными тёмными волосами, которые она на ходу заправляла за ухо, — какя срывался с места и шёл к ней навстречу с самой непринуждённой улыбкой, на какую был способен:

— Привет. У меня последнюю пару отменили, решил тебя перехватить. Пойдём через парк?

На самом деле пару никто не отменял. А через парк мы шли только потому, что две минуты назад я стоял у подземного перехода, глядя на рабочих, меняющих плитку, и поймал глухой, неприятный импульс дежавю о том, как с лесов срывается тяжёлый кусок арматуры.

Поначалу она радовалась. Ну какой девушке не понравится, что парень мчится к ней через весь город просто чтобы провести вместе лишний час и купить горячий стаканчик кофе? Она смеялась, брала меня под руку, прижималась щекой к моему плечу, и в такие минуты гул кулеров в моей башке наконец-то стихал. Она была живой. Она была здесь.

Но паранойя — это ненасытная тварь. Чем больше ты контролируешь, тем больше тебе кажется, что ты упускаешь какую-то фатальную мелочь.

К началу третьего курса я окончательно потерял берега. Я больше не мог отпустить её никуда одну, не просчитав маршрут и окружение. Если она говорила, что в пятницу вечером идёт в бар с одногруппницами, внутри меня срабатывала сирена. Я не закатывал сцен ревности — Боже упаси, я же не идиот, я доверял ей на сто процентов. Я не доверял миру. Я не доверял пьяному ублюдку за соседним столиком в этом баре, не доверял таксисту, который повезёт её домой, не доверял проводке в здании.

Поэтому за полчаса до того, как они туда приходили, я уже сидел в самом тёмном углу этого же бара или в соседней кофейне через стекло, уткнувшись в ноутбук. Я взламывал камеры наблюдения на перекрёстках по пути её следования. Я звонил ей ровно в ту секунду, когда к их столику начинал присматриваться какой-нибудь мутный тип, которого я уже «прочитал» на входе, и просил срочно выйти на улицу, потому что я якобы проходил мимо и застрял без ключей или зарядки.

Я врал ей каждый день. Врал виртуозно, опираясь на предвидение реакций окружающих, подстраивая случайные встречи, «забытые» в её рюкзаке вещи, внезапные поломки и совпадения.

И, конечно, она начала это чувствовать. Рина не обладала моей аномалией, но она никогда не была дурой. Когда вокруг тебя слишком часто случаются идеальные совпадения, а твой парень всегда оказывается за углом ровно в ту минуту, когда ты решаешь изменить маршрут, воздух вокруг начинает пахнуть хлоркой и больничной палатой.

Взрыв произошёл в конце сентября.

В тот день у меня самого была жёсткая сдача проекта в универе, я физически не мог вырваться к

ней до вечера. Сидел в аудитории, слушал бубнёж препода, а под партойна экране смартфона светилась карта с синей точкой её геолокации.

По расписанию Рина должна была сидеть на лекции до пяти. Но в четыре десять синяя точка вдруг сорвалась с места, вышла из здания университета и быстрым шагом двинулась в сторону промзоны за железной дорогой. Туда, где она никогда раньше не бывала.

У меня перехватило дыхание. Пульс моментально пробил сто тридцать. Почему она ушла с пары? С кем она идёт? Почему гироскоп показывает такой рваный, быстрый шаг, будто она от кого-то убегает или куда-то спешит?

Я не видел, что вокруг неё. Моя голова была абсолютно слепа на расстоянии десяти километров. В воображении тут же вспыхнули десятки чудовищных сценариев: стая бродячих собак у гаражей, нарк в подворотне, открытый люк, грузовик, сдающий задом со склада.

Я начал звонить. Гудки шли один за другим — она не брала трубку.

Один прозвон. Второй. Пятый. Десятый.

На двенадцатом гудке я просто встал посреди чужого доклада, сгрёб со стола ноутбук и молча вылетел из аудитории, даже не обернувшись на окрик преподавателя.

Я гнал через весь город как умалишённый. В метро перепрыгивал через три ступеньки на эскалаторе, сбивая плечами людей и даже не обращая внимания на вспышки дежавю, которые сыпались в голову от каждого встречного лица, как битое стекло. В глазах темнело, под чёрной водолазкой рубашка насквозь промокла от ледяного пота, пальцы дрожали так, что я едва не выронил телефон.

Синяя точка остановилась в каком-то старом кирпичном ангаре бывшего завода.

Я влетел во двор этого лофт-кластера, задыхаясь, хватая ртом холодный осенний воздух, и распахнул тяжёлую железную дверь.

Никаких маньяков. Никаких грузовиков.

Внутри оказался просторный, залитый тёплым светом павильон. Пахло деревом, краской и кофе. Повсюду стояли какие-то инсталляции, холсты и винтажные шмотки — обычная студенческая ярмарка современного искусства, куда они с подругой решили сбежать с последней скучной лекции.

И посреди зала стояла Рина. В своих широких чёрных джинсах и объёмном свитере. В одной руке она держала стаканчик с чаем, а в другой — телефон, на экране которого светилось двадцать семь моих пропущенных вызовов и с десяток панических сообщений в духе: «Рина, ответь немедленно», «Где ты?», «Почему тына Складочной, уйди оттудасейчас же».

Она подняла голову. Посмотрела на меня — взъерошенного, бледного как смерть, с безумными зелёными глазами и трясущимися руками. Посмотрела на свой телефон. И в её красивых карих глазах в эту секунду что-то окончательно треснуло. Там даже не было злости. Только глухая, смертельная усталость и страх. Но боялась она не промзоны. Боялась она меня.

Мы вышли на улицу, за угол кирпичной стены, где не было людей. Небо затягивало тяжёлыми свинцовыми тучами.

— Откуда ты узнал, где я? — очень тихо, почти безжизненно спросила она. Голос не дрожал, и от этого мне стало ещё страшнее. — Я никому не говорила, что мы сюда пойдём. Даже в чате не писала. Мы решили спонтанно десять минут назад, а мой телефон лежал в рюкзаке на беззвучном. Грант, как ты меня нашёл?

Я стоял перед ней, судорожно пытаясь придумать хоть одну правдоподобную отмазку, но без привычных спойлеров в голове мой язык словно прилип к нёбу.

— Я... я звонил твоей старосте, подумал, вдруг вы... — жалко начал я.

— Не ври мне! — Она шагнула ко мне вплотную и с силой ткнула меня ладонью в грудь. Разница в росте была больше двадцати сантиметров, она была ниже меня на целую голову, но сейчас я чувствовал себя перед ней загнанным в угол мальчишкой. — Хватит делать из меня идиотку! Ты думаешь, я не замечаю?! Ты думаешь, я слепая?!

Она отступила на шаг, нервно дёрнув плечом, и провела рукой по лицу, задев серебряную штангу в брови.

— Ты везде, Грант. Ты буквально в каждой щели моей жизни. Я выхожу из универа — ты случайно проходишь мимо. Я иду в магазин — ты звонишь и говоришь, какие продукты не брать, потому что вчера якобы читал про партию с браком. Я знакомлюсь с человеком — ты через день знаешь про него какую-то грязь и делаешь так, чтобы мы больше не общались! А теперь ты прилетаешь с другого конца Москвы за двадцать минут в место, о котором я сама не знала полчаса назад! Ты что, следишь за мной?!

Ты жучок мне в сумку зашил?!

— Рин, послушай, я просто очень за тебя боюсь, — голос у меня сорвался, стал хриплым и чужим. Я шагнул к ней, попытался взять её за плечи, но она резко отшатнулась, как от удара током. — Ты даже не представляешь, сколько дерьма происходит вокруг каждую секунду, сколько случайностей... Я просто хочу, чтобы ты была в безопасности!

— В безопасности от чего?! От жизни?! — Из её карих глаз наконец брызнули слёзы, но она даже не пыталась их вытереть, глядя на меня снизу вверх с такой болью, будто я вырезал у неё из груди кусок живого мяса. — Ты превратил мою жизнь в тюрьму строгого режима! Я просыпаюсь утром и боюсь сделать шаг не в ту сторону, потому что знаю: появится Грант со своим всезнающим лицом и скажет, что я всё делаю неправильно! Я уже не понимаю, где мои собственные желания, а где твои бесконечные манипуляции! Я как кукла в твоём кукольном театре, у которой отрезали язык!

Она достала из кармана своего чёрного оверсайз-худи телефон и с глухим стуком вложила его мне в грудь, заставив меня машинально перехватить корпус ледяными пальцами.

— Забирай. Проверяй свои трекеры, читай логи, смотри камеры — что ты там ещё с ним сделал, гений программирования. А меня оставь в покое. Я так больше не могу, Грант. Я задыхаюсь рядом с тобой. Если твоя любовь — это паранойя и конвой, то мне такая любовь не нужна.

Она развернулась и пошла прочь по узкому переулку, засунув руки глубоко в карманы широких джинсов, сгорбив плечи под тяжёлой чёрной тканью.

Я стоял у обшарпанной кирпичной стены, сжимая в руке её ещё тёплый смартфон. Мимо меня спешили прохожие. Мой мозг на автомате, издевательски чётко продолжал швырять в меня чужие дежавю: вот этот мужик сейчас поскользнётся на мокром листе... вон та бабка уронит связку ключей у подъезда... через две секунды из-за угла выедет синий курьерский велосипед.

Я знал будущее каждого грёбаного незнакомца на этой улице.

И понятия не имел, вернётся ли ко мне когда-нибудь единственная девушка, ради которой я вообще хотел жить в этой временной линии.

В тот вечер я пришёл в свою пустую квартиру, сел на пол прямо в бомбере и кроссовках и собственными руками отформатировал сервер. Удалил скрипт слежки. Снёс под корень всю базу данных с таблицей RINA_NULL. Разбил об стену спаянный нейроинтерфейс.

Мне понадобилось три недели ада, сотни неотправленных сообщений и один долгий, выворачивающий душу наизнанку разговор под дождём у её подъезда, чтобы вымолить прощение. Я не рассказал ей про дежавю — она бы точно вызвала мне санитаров, и была бы права. Я сказал правду в другом: что у меня срывает крышу от страха её потерять, что я заигрался в бога-хранителя и что я готов сам пойти к мозгоправу, лишь бы она дала мне последний шанс.

Она простила. Осторожно, настороженно, с условием, что при первой же попытке проконтролировать её шаг мы расходимся навсегда.

И я действительно выключил свой радар. Весь октябрь я держал себяна строгом поводке. Когда мы шли рядом, я заставлял себя смотреть только на неё — в эту спасительную, чистую пустоту, где не было никаких предзнаменований и чужих ошибок. Я учился доверять миру. Учился верить, что ничего страшного не случится, если я просто буду обычным двадцатилетним парнем, который держит свою девушку за руку.

Какая же это была красивая, правильная ложь.

Ровно до того октябрьского вечера, когда мы вышли из метро на мокрый от дождя перекрёсток, и реальность выставила мне счёт за каждую секунду нашей тишины.

* * *

Глава 4

Тот октябрьский вечер был настолько спокойным, что мне почти физически хотелось зажмуриться, как коту на тёплом подоконнике.

Впервые за последние полтора года в моей голове не гудели серверные кулеры. Я сам выдернул их из розетки. Когда мы встретились с Риной у выхода из метро «Маяковская», я поймал себя на том, что впервые за много месяцев не просканировал ни единого человека в радиусе десяти метров. Я не знал, кто из прохожих сейчас споткнётся на мокрой брусчатке, у кого в кармане зазвонит телефон, а кто опоздает на троллейбус. Я просто насильно расфокусировал взгляд на толпе и смотрел только на неё.

Этот вечер должен был стать моей официальной капитуляцией. Свиданием-извинением за весь тот цифровой ад, который я устроил ей в сентябре. Никаких проверенных заранее маршрутов, никаких столиков в слепых зонах камер наблюдения. Всё спонтанно, по-живому, как у нормальных людей.

Рина куталась в свой безразмерный чёрный бомбер, поверх которого был намотан огромный тёмно-серый шарф, и грела ладони о картонный стаканчик с облепиховым чаем. Её длинные чёрные волосы чуть завились от октябрьской сырости, а в карих глазах наконец-то пропала та колючая, затравленная настороженность, от которой мне три недели хотелось выть на луну.

— И куда мы идём, мистер суперагент? — Она чуть прищурилась, отпивая чай, и серебряная штанга в её брови качнулась. — У тебя же наверняка расписан поминутный план захвата всех кофеен в радиусе километра.

— Никакого плана, — я честно поднял обе руки, демонстрируя пустыеладони, а потом спрятал их в карманы широких чёрных штанов. Ветер забирался под ворот моей водолазки, но внутри было удивительно тепло. — Сегодня рулишь ты. Хочешь — пойдём в тот подвальный кинотеатр на старый артхаус, хочешь — будем просто шляться по переулкам и считать жёлтые машины. Моя навигация официально отключена за плохое поведение.

Она посмотрела на меня снизу вверх — долго, внимательно, словно пытаясь нащупать подвох в моих зелёных глазах. А потом вдруг мягко, по-настоящему улыбнулась, сделала шаг вплотную и сама переплела свои тёплые пальцы с моими длинными, вечно ледяными.

— Тогда пойдём на Патрики есть дурацкие дорогие эклеры, — тихо сказала она, толкнув меня плечом в бок. — И если ты хотя бы заикнёшься, что там в креме сальмонелла или кассир не так на нас посмотрел, я лично утоплю тебя в пруду.

— Договорились. Честное слово, ни единого спойлера.

И мы пошли вниз по Садовой. Начинался мелкий, колючий московский дождь, превращающий свет витрин и светофоров в размытые неоновые пятна на чёрном асфальте. Мы болтали о какой-то совершенной чепухе — она смеялась, рассказывала, как её кот утром свалился со шкафа в корзину с бельём, я поддакивал, поправлял на лбу светлые пряди, которые лезли в глаза от сырого ветра, и чувствовал почти детскую, пьянящую лёгкость.

Оказывается, жить вслепую — это не страшно. Когда ты не пытаешься каждую секунду перехватить управление у вселенной, мир не рушится. Он просто течёт вокруг тебя, шумный, тёплый и непредсказуемый. Я сжимал её маленькую ладонь в своей и думал, что наконец-то сдал этот главный экзамен.

Мы подошли к широкому нерегулируемому переходу у поворота в переулки. Машины неслись плотным потоком, разбрызгивая лужи.

В любой другой день я бы ещё за двадцать метров до бордюра кинул взгляд на водителей в крайнем ряду, выловил пару коротких вспышек дежавю и точно понял, кто сейчас притормозит, а кто пролетит по зебре, уткнувшись в навигатор. Но сегодня я дал слово. Я смотрел не на дорогу, а на профиль Рины — на то, как мелкая морось оседает на её густых ресницах.

Поток машин в ближних рядах притормозил, пропуская нас. Рина сделала шаг с бордюра, увлекая меня за собой. Мы дошли до середины дороги, поравнявшись с высоким чёрным внедорожником во второй полосе, который закрывал обзор слева.

И вот тут я держал её за руку, когда время вокруг нас сделало выдох и загустело, как остывающий гудрон.

Меня ударило под дых так, что перехватило горло. Звук города отрезало бритвой. И в мою черепную коробку, разрывая четырёхлетнюю стерильную тишину, с хрустом вломилась чужая память.

Я увидел то, что случится через три секунды.

Из-за капота стоящего внедорожника по крайней левой полосе, даже не пытаясь тормозить на мокрой разметке, вылетает тяжёлый серый седан.

В этой ледяной вспышке дежавю я видел всё до последнего пикселя: как расширяются от животного ужаса карие глаза Рины. Как вздрагивает проколотая бровь. Как её пальцы выскальзывают из моей ослабевшей от шока ладони, потому что в той, соседней реальности мой двойник растерялся, оцепенел от внезапного видения и отпустил её. Шаг вперёд. Выжигающий сетчатку белый свет фар. Удар, отбрасывающий её маленькое тело в чёрном бомбере на десять метров по мокрому асфальту.

Таймер в голове пошёл на миллисекунды.

В реальном мире Рина только-только начала поворачивать голову влево, ещё ничего не подозревая, ещё с остатками улыбки на губах. Её нога в тяжёлом ботинке уже оторвалась от земли, чтобы сделать тот самый шаг из-за внедорожника прямо на встречу серому седану.

До удара — полторы секунды.

Никаких колебаний больше не было. Плевать на принцип Новикова. Плевать на парадоксы и математику. Я не знал, почему моя голова вдруг пробила слепую зону именно сейчас, но я знал одно: я не позволю тем пальцам выскользнуть из моей руки.

Вместо того чтобы замереть, как тот Грант из видения, я сжал её запястье до хруста, упёрся кроссовками в скользкий асфальт и со всей дури, всем весом своего долговязого, шестидесятикилограммового тела рванул её назад, за свою спину, закручивая по инерции в сторону безопасного капота стоящей машины.

Она ахнула от неожиданности, потеряла равновесие и полетела назад, на мокрую разметку, туда, где её никто не мог задеть.

Но у законов физики нет чит-кодов. Чтобы отшвырнуть человека весом в семьдесят пять килограммов против вектора его движения на скользкой дороге, мне самому нужна была точка опоры. И в тот миг, когда я вытолкнул её из зоны поражения, моя собственная подошва предательски поехала по мокройбелойкраске пешеходногоперехода.

Меня развернуло и по инерции выбросило на полметра вперёд. Ровно на то место, где секунду назад во вспышке дежавю стояла она.

Свет фар ударил мне прямо в глаза, заливая весь мир ослепительным, стерильным белым молоком. Визг тормозов, глухой, чудовищный хруст сминаемого металла и собственных костей, ощущение невесомости — и время остановилось окончательно.

Знаете, говорят, перед смертью вся жизнь проносится перед глазами. Чушь собачья. Никаких картинок из детского сада или школьных двоек. Просто скорость обработки данных в умирающем мозге подскакивает до бесконечности, и одна-единственная секунда полёта над мокрым московским асфальтом растягивается в вечность.

Я не чувствовал боли — шок и адреналин намертво перекрыли все датчики. Я просто висел в воздухе посреди остановившегося октябрьского дождя, смотрел на зависшие в воздухе прозрачные капли и вдруг понял всё. Вообще всё. С такой пугающей, кристальной ясностью, какой не давали ни одни мои таблицы и алгоритмы.

Каким же слепым, самонадеянным идиотом я был.

Я ведь думал, что спасаю её все эти годы. Думал, что моя паранойя, мои трекеры, мои бесконечные проверки и попытки просчитать каждый её вдох — это щит. А на самом деле я сам, своими собственными руками вымостил дорогу к этому перекрёстку.

Цепочка сложилась в моей голове с безжалостной точностью компилятора: если бы я не сходил с ума от страха её потерять, я бы не поставил на её телефон тот проклятый скрипт. Если бы не скрипт, мы бы не поругались в том сентябрьском ангаре до кровавых слёз. Если бы не та ссора, мне не пришлось бы вымаливать прощение и устраивать этот показательный вечер «жизни вслепую». И если бы я сегодня в качестве извинения демонстративно не выключил свой радар на подходе к переходу, я бы заметил этого лихача на сером седане ещё за сто метров и мы бы просто постояли на тротуаре лишние пять секунд.

Парадокс замкнулся. Пытаясь перехитрить судьбу и защитить Рину от несуществующих угроз, я сам привёл нас обоих в эту точку и в эту секунду. Не нужно было строить цифровые клетки. Не нужно было играть в бога и превращать её жизнь в расписание конвоира. Нужно было просто любить её. Просто жить, не пытаясь заглянуть в конец книги.

Зрение начало медленно гаснуть по краям, заливаясь тёмной, тёплой тенью, как выгорающий монитор. Холодный асфальт приближался к моей спине.

Я скосил глаза вбок. Там, в паре метров от меня, в безопасности у колеса остановившегося внедорожника, на коленях сидела Рина. Её карие глаза были огромными от шока, губы приоткрылись в беззвучном крике, который я уже никогда не услышу, а руки в длинных чёрных рукавах тянулись ко мне сквозь стену дождя.

Она была жива. На ней не было ни царапины. Я всё-таки переписал этот грёбаный код. Цена оказалась ровно в одну мою жизнь, но, если честно, сделка была вполне выгодной.

И в самую последнюю миллисекунду, прежде чем моя затылочная кость коснулась мокрого камня и система отключилась навсегда, меня прошила шальная, отчаянная мысль.

Ведь если дежавю — это дамп памяти, который прорывается сквозь границы реальностей в момент пикового потрясения... то то, что я переживаю прямо сейчас, не исчезнет бесследно. Этот дикий выброс адреналина, эта картинка летящего седана, вкус крови во рту и осознание моей главной ошибки прямо сейчас, как аварийный радиосигнал, летят сквозь ткань мультивселенной.

Туда, где какая-то другая версия меня — чуть более медленная, отстающая от нашего таймлайна на пару недель или пару часов — всё ещё сидит в своей комнате перед мониторами или идёт с ней за руку по началу Садовой улицы.

«Лови пакет, брат, — беззвучно подумал я, проваливаясь в густую, бархатную темноту и глядя в её карие глаза до самого конца. — Смотри внимательно, чем заканчивается наша паранойя. Не повторяй за мной. Просто держи её за руку крепче. И останься с ней за нас обоих».

Темнота сомкнулась, и связь оборвалась.

ОФИЦИАЛЬНОЕ УВЕДОМЛЕНИЕ ОБ АВТОРСКОМ ПРАВЕ

Литературное произведение (рассказ) «Нулевая ветка».

Автор и исключительный правообладатель: Муравьев Максим Дмитриевич.

© Муравьев М. Д., 2026. Все права защищены в соответствии с частью IV Гражданского кодекса РФ и международными конвенциями об охране авторских прав. Любое несанкционированное копирование, воспроизведение, публикация, переработка или распространение

полного текста либо его фрагментов без письменного согласия автора строго запрещены.

Идентификатор авторского экземпляра: MMD-ZERO-BRANCH-2026-REV1