Ëлочка

Глава 1

1. Задание

В кабинете директора было сумрачно из-за опущенных жалюзи. Пахло табачным дымом. Сергей Валерьевич глотнул кофе из большой кружки, затем со стуком поставил её на стол.

— Садись, Лен, — сказал, глядя на включённый монитор.

Опять он назвал меня Леной. За три месяца так и не запомнил, как меня зовут. Я промолчала, как обычно. Стиснула зубы и села. Он стучал пальцами по клавиатуре, а я разглядывала его шрам на левой щеке — неровный, белесый — напоминающий кору деревьев в самой жуткой зоне.

Наконец, Сергей Валерьевич оторвался от экрана и посмотрел в мою сторону:

— Сейчас тебе фотка придёт.

Мой смартфон завибрировал. На экране я увидела фото — мужчина лет тридцати, короткие светлые волосы, серые глаза, родинка над левой бровью.

— Потеряшка, — сказал директор. — Его видели в Ёлочке.

— Ёлочка? Это что?

— Пансионат в лесу. Там появлялась блуждающая зона. Он побывал в ней.

— Новая зона? — я удивилась. Мне казалось, что есть только наши, детдомовские зоны, которые база изучала уже лет восемь. О том, что где-то ещё бывают зоны, я услышала впервые. — Такая же, как наши?

— Нет. Там не так ужасно, — он развернул лист бумаги, протянул мне. — Здесь отмечено несколько участков в «Ёлочке» — это убежища. Если не найдешь потеряшку снаружи, сходи туда.

Я склонилась над картой, разрисованной красными крестиками и кружочками.

— Значит, кто-то из наших туда уже ездил?

— Ездил. Но мы ещё не начали изучать...

В дверь постучали и, не дожидаясь ответа, открыли. Вошёл Рэй с бумагами в руках. Положил их на стол перед директором, потом посмотрел на меня и на карту.

— Вы хотите послать Янку? В неизученное место?

Директор взглянул на меня такими же серыми, колючими глазами, как у Рэя.

— Только найти человека, — сказал он сухо.

— В неизученной зоне, — повторил Рэй, будто директор был новичок или теоретик, никогда не ходивший в зоны. — Лучше я поеду. У меня больше опыта.

— Ты нужен здесь. Она просто найдёт потеряшку. Узнает, нужна ли ему помощь.

— И что она сделает, если нужна?

Рэй смотрел на директора, а я на Рэя — испепеляющим взглядом. Опять он выставлял меня беспомощным ребёнком. А сам всего на три года старше меня.

— Она сообщит тебе. Тогда съездишь и привезёшь их сюда.

Рэй стиснул зубы и шумно выдохнул носом.

— Я справлюсь, — сказала я, глядя на Рэя. — Туда что — путёвка нужна?

Директор протянул мне лист бумаги с чёрно-белой распечаткой текста.

«Творческий пикник в пансионате «Ёлочка».

Дорогой/ая ____________.

Приглашаем вас провести у нас неделю для вашего вдохновения.

Безвозмездно.

Природа и творчество ждут вас».

Я поморщилась. Творчество? Надеюсь, меня не заставят рисовать. Я же не умею. Не то, что Рэй.

— Оригинала у меня нет, — сказал директор. — Но там обычно не проверяют приглашения. Если вдруг спросят, скажешь, забыла его дома. Заодно отвезешь им бумаги. Юля даст тебе пакет. Передашь администратору пикника.

— Когда ехать? — спросила я.

— Автобус отходит завтра днём. Юля тебя проводит.

Я кивнула и встала. Когда открыла дверь, директор окликнул меня:

— Лен, забыл сказать. Там связь почти не ловит. Предупреди знакомых, чтобы не волновались.

— Хорошо.

Я вышла и закрыла дверь. Вот, и хорошо, что связи не будет. Это самое то, что мне сейчас нужно — побыть в одиночестве, вдали от Рэя и базы. И от директора — он опять назвал меня Леной! Хотя Рэй чуть не в ухо ему сказал: «Янка».

Может, у него после зон проблемы со слухом? Не верю. Мы с Рэем больше всех бывали в зонах, а у нас нет проблем с ушами. Похоже, директору просто нравится меня унижать.

Я дошла до своего отдела, толкнула дверь и вошла. Юля сидела за столом, прижимая к уху смартфон. Увидев меня, подняла палец и шепнула: «Подожди». Я плюхнулась на стул, придвинулась к подоконнику и уставилась в окно.

Небо ещё было светлым, но уже не слепило глаза, как днём. От трех тополей, одиноко стоявших у пустой дороги, тянулась сплошная длинная тень — как общий корень, вылезший из земли, чтобы погреться под июльским солнцем. А в зонах тени не сливались. У каждой были чёткие мерцающие очертания. Это первое, чему меня научил Рэй.

Юля закончила говорить по телефону и сразу спросила:

— Ну, что там?

— Ты что-то знаешь про эту «Ёлочку»? — я показала ей карту.

Она склонилась, провела пальцем по крестикам.

— Везёт тебе. Целая неделя на базе отдыха. Я бы тоже поехала, — Юля понизила голос. — Но шеф сказал: для меня есть дела посерьёзнее. Кажется, я ему нравлюсь.

«Скорее, он — тебе», — подумала я.

Дверь приоткрылась. Вошёл Рэй. Протопал к окну, посмотрел на дорогу, потом повернулся к нам.

— Я сам отвезу тебя в «Ёлочку», — сказал уставшим голосом.

Юля скрестила руки на груди и заявила:

— Сергей Валерьевич сказал: она поедет автобусом. Вместе с остальными. Чтобы не вызывать подозрений.

— Не бойся, я не выпаду из автобуса, — бросила я. — Не маленькая.

Рэй сунул руки в карманы серой толстовки. Посмотрел на круглые часы на стене.

— Через полчаса смена заканчивается. Ты домой?

— Домой. Куда же ещё?

— Тогда буду ждать тебя в машине, — он опустил голову и вышел.

Юля выглянула в коридор, затем плотно прикрыла дверь и подсела ко мне.

— Янка, я тебя прошу: ты с ним поосторожнее.

— В смысле? — я нахмурилась.

— Не прикидывайся. Я же вижу, как он на тебя смотрит. Вернее, как он не смотрит. А ты при нем как в зону входишь.

— Что?

— Забываешь дышать. Шеф, может, и слепой, а я нет.

Я хотела возразить, но поняла, что бессмысленно отрицать то, что даже Юлька заметила.

— Я просто не хочу, чтобы он опять выставлял меня ребёнком, — выдавила я.

— Ну да, ну да, — Юля усмехнулась и протянула мне пакет. — Ладно. Держи бумаги. Отдашь лично администратору.

Глава 2

2. Перед поездкой

Мы бежим под дождём. Рэй впереди, я за ним, цепляясь за его мокрую толстовку. Мне двенадцать, Рэю — пятнадцать. Бурые листья скользят под ногами, чавкают. Небо гремит, будто пушка стреляет чугунными ядрами по складу металлолома.

— Сюда! — Рэй сворачивает за массивное дерево, тянет меня за рукав.

Мы стоим на мокрых листьях, прижавшись к бугристой коре ствола. По лицу, по рукам течёт вода.

— А если молния попадет в дерево? — спрашиваю я.

— Не попадет, — говорит Рэй. — Она бьёт только людей.

Слышу треск веток, брань. Это географ. Ищет нас. Он напивается и звереет, как оборотень. Гоняется по лесу за всеми. Рэй говорит:

— Теперь он получит своё.

Из-за стволов вылезает географ. Как медведь. Волосы мокрыми космами липнут к лицу, глаза бешеные, в руках — топор.

Я хватаюсь за Рэя. Он не дёргается. Закрывает мне глаза рукой.

— Не смотри.

Вдруг резкий треск. Сухой, будто ломается толстая ветка. Вскрик. Короткий, как задушенный лай. И мерный стук капель по листьям.

Рэй убирает руку. Я смотрю туда, где стоял географ. Его нет. Обгоревшее чёрное бревно с человеческими очертаниями лежит на листьях. От него вверх поднимаются струйки дыма.

— Уходим, — Рэй берёт меня за руку холодными пальцами.

Мы идём под дождём. Не бежим. Молнии бьют за спиной. Я смотрю под ноги, чтобы не поскользнуться.

Рэй останавливается:

— Видишь на листьях линию?

— Где?

Он указывает рукой. Я всматриваюсь. Листья под ногами темные, все одного цвета, без оттенков. И какие-то нечёткие, будто видны сквозь мутное стекло. А за невидимой чертой — все листья разные по цвету и форме, живые.

— Я поняла, Рэй.

Мы перешагиваем границу. Дождь становится редким. Гром затихает.

— А географ? — спрашиваю я. — Останется там? Или скажем кому-нибудь?

— Если скажем, они решат, что мы его убили. А мы не при чём. Так что молчи.

Я киваю. Мы идём дальше. Под ногами хлюпает мокрая трава.

— Может, поставить флажки на границе? — говорю я. — Чтобы никто больше...

— Бесполезно. Она перемещается. Сегодня тут, а завтра — в другом месте. Поэтому учись замечать мелочи.

Я открыла глаза. Моя темная комната в общежитии молчала — соседи спали. Я уставилась в серый потолок.

Зачем опять вспомнила детство? Я же знаю — никогда уже нам не будет так хорошо вместе, как тогда. Зачем я мучаю себя тем, что нельзя вернуть?

Телефон пискнул. Я взяла его, щурясь от яркого экрана. Рэй прислал сообщение: «Не спишь?»

У него прям телепатия. Я улыбнулась, набрала ответ: «Не сплю. Вспоминала, как ты водил меня в зону молний. А ты чего не спишь?»

Ответ пришёл через минуту. «Не нравится мне эта ёлочка. Директор не дал нам её проверить. Сказал, что проверил всё сам и расставил датчики в убежищах. Это подозрительно. Бывший шеф никогда так не делал.»

Как обычно: я говорю ему о своём, о личном, а он — только о делах.

Я ответила: «Я ещё не спала. Попробую заснуть» и сунула телефон под подушку. Закрыла глаза.

Меня тут же накрыло другое воспоминание.

Чёрное небо затянуто серой туманной мглой. Из неё, как из илистой, мутной жижи проступает распухший, похожий на утопленника, лик Луны.

Мэт идёт первым, мы с Рэем — за ним. Рэй держит меня за руку. Ему уже двадцать три, а мне — двадцать. Я смотрю под ноги, ступая по пепельно-серой тропе, вдоль которой деревья с зеркалами вместо коры. Но их стёкла покрыты чёрными точками, будто кто-то брызнул чернилами.

Я видела это на рисунке Рэя. Он всегда рисует зоны, в которых побывал, чтобы я знала, чего ожидать. Это наш маленький секрет. Никому другому он не показывает свои рисунки.

— Не поднимай глаза, — напоминает Рэй. — Зеркала — ловушки.

— Я помню, — шепчу я.

Вдруг впереди — резкий крик. Я смотрю. Две одинаковые фигуры — Мэт и Мэт — душат друг друга.

Рэй прижимает меня лицом к себе, закрывая обзор. Слышу хруст и противный чавкающий звук, от которого холодеет внутри.

— Он посмотрел на дерево, — говорит Рэй шёпотом. — Идиот.

Я слышу, как что-то тяжёлое волочится по земле. Потом — лёгкий всплеск, будто кто-то нырнул в воду. И тишина.

— Всё, — Рэй отпускает меня. — Двойник ушёл обратно. Надо забрать аппаратуру.

Мы подошли к тому, что осталось от Мэта — ноги в камуфляжных штанах и чёрных берцах, голова в балаклаве и шлеме. На месте всего остального — чёрное месиво. Кровь здесь у всех становится чёрной.

Рэй берёт сумку Мэта, отряхивает от изжеванных мокрых останков, вешает себе на плечо. И мы идём дальше. Нам надо найти переход отсюда в другую зону и записать координаты.

Я слышу шорох слева. Автоматически бросаю взгляд туда. Вижу себя в зеркале — всего миг. Быстро отворачиваюсь. Хватаю за руку Рэя.

— Тихо, — говорит он. —Смотри только вниз.

— Я посмотрела, — шепчу. — Я видела себя.

Он не ускоряет шаг. Не оборачивается.

— Тебе показалось. Если бы ты посмотрела, за тобой уже гнался бы двойник. Ты просто испугалась.

Я хочу сказать, что отражение меня видело. Но Рэй сжимает мою руку до боли, и я замолкаю. Наверно, он прав. Раз двойник не вышел, значит, я его не видела. Мне просто показалось. Только ноги ещё дрожат.

Я фыркнула и открыла глаза. Из-за этих воспоминаний невозможно заснуть! Повернулась на другой бок. Телефон снова пискнул.

Рэй написал: «Ты наверно волнуешься перед поездкой. Не бойся. Если что, я использую телепорт и приду. Так что спи спокойно, сестрёнка».

Как же меня бесит это слово — сестрёнка!

Я отключила телефон, положила его на тумбочку. Легла. Закрыла глаза и представила, что иду по светлой дороге. В небе яркое солнце. Оно согревает меня и радует. Зелёные деревья тихо шелестят нежными листьями...

Глава 3

3. Автобус

Автобус резко остановился.

— Двигатель перегрелся! — крикнул водитель. — Можете выйти минут на пять.

Сунув руку в карман, я нащупала ключ-шестигранник. Вибрации нет. Прохладный металл — знак безопасности, как учил Рэй. Значит, пока всё чисто.

Пассажиров было всего четверо: мужчина со стрижкой «ёжик», пожилая блондинка, девушка с чёрными волосами и я.

Мы все вышли. Место, где автобус заглох, оказалось уютным. Широкая улица с одноэтажными домиками, безлюдный тротуар в тени зелёных вязов, пустая проезжая часть. И тишина! Всё, как я люблю.

Я отошла от автобуса, вдохнула поглубже — и замерла. Нагретый солнцем воздух должен был пахнуть травой, листьями или хотя бы асфальтом. Но запахов не было. Никаких. Я потрогала карман — ключ «молчал». Посмотрела на тени деревьев. Они сливались в одно серое пятно, как в обычном мире.

— Девушка! Постойте! — раздался за спиной мужской голос.

«Ëж», как я окрестила его из-за стрижки, догнал меня:

— Не уходите далеко. Вот-вот поедем.

— Здесь так тихо, — заметила я.

Он прислушался и кивнул:

— Даже собаки не лают.

Мы вернулись к двум пассажиркам, стоявшим у двери автобуса. Стальной ключ завибрировал. Я сунула руку, сжала его. Тепло. Значит, сюда переместился кто-то из наших. Тёплый — это «свой». Оглядела улицу — никого. Кроме нас четверых.

— Смотрите! — вскрикнула пожилая блондинка, указывая на дверь автобуса. — У нас гость.

Я закусила губу. Там что — новичок? Телепортнулся и сразу — на глаза публике? Кто так делает?

И вообще, телепортацию используют только в крайних случаях. Когда надо срочно вывести людей из опасной зоны. А у нас тут никакой опасности. Мы не в зоне. Ключ же спокоен. Кого там принесло?

Другая пассажирка тоже заглянула в проём:

— Кот? Откуда он взялся?

— Небось, спал всю дорогу в какой-нибудь коробке, — сказала блондинка. — Ишь, ты! Запрыгнул на место шофёра. Может, он ещё рулить умеет? — она засмеялась.

Я выдохнула. Кот. Видимо, Феликс. Этому рыжему все можно. Котов никто не подозревает. Но коты не умеют пользоваться ключами. Значит, в автобусе кто-то ещё. Только бы не Рэй.

— Брысь отсюда! — послышался голос водителя.

В это время двигатель завёлся и равномерно заурчал.

— Запрыгивайте! — крикнул водитель. — Отправляемся!

Переднее сиденье заняла блондинка, за ней — девушка. Когда я пробиралась мимо, девушка вскрикнула — на пустое место рядом с ней запрыгнул рыжий кот. Феликс. Я улыбнулась, но промолчала.

Автобус тронулся.

Пройдя дальше, я увидела в конце салона, у окна, Рэя. Вот, из-за кого вибрировал ключ. Я скривила губы, но подошла и плюхнулась рядом с ним.

Он вдруг начал зевать, тереть кулаками глаза, изображая, что только проснулся. Я краем глаза заметила, что на нас таращится «ёж», и тут же включилась в игру:

— Наконец-то проснулся? Я уж, думала, всю дорогу проспишь, — для убедительности толкнула Рэя локтем и добавила: — Соня.

— Сама ты соня, — буркнул он.

Наш мини-спектакль сработал: «ёж» уселся на своё место, хоть и поглядывал на нас через плечо.

— Мы что, сейчас в зоне? — тихо спросила я.

Рэй кивнул.

— Но когда мы в неё въехали? Мой ключ молчал.

— Вы не въезжали, — прошептал Рэй. — Зона блуждающая. Она вас накрыла. Сверху.

— Как крышка?

— Как кастрюля.

Автобус вдруг тряхнуло, будто водитель не заметил лежачего полицейского и переехал его, не сбавив скорость. Ключ задрожал в кармане. Я автоматически сунула руку, сжала его — ледяной. Это означало пересечение границы. Я вопросительно посмотрела на Рэя.

— Выехали, — он облегченно вздохнул. — Успели.

Я хотела спросить: что значит «успели»? Но Рэй подозрительно смотрел на «ежа»: тот прислушивался к нам.

Я тут же придумала безопасную для чужих ушей тему:

— Кажется, Юлька влюбилась в директора. Как думаешь, у неё есть шансы?

— Без понятия, — Рэй отвернулся к окну.

— А мне кажется — нет, — вздохнула я. — Он такой ледяной, что от него мороз по коже.

«Ёж» завозился на сиденье, словно устал сидеть в неудобной позе. Я замолчала.

Рэй кусал губы, глядя на деревья, проносившиеся за окном. Я осторожно прижалась щекой к его плечу. Очередная попытка напомнить, что я ему не сестра. Он резко вдохнул. Сжал пальцы в кулак — так, что ногти впились в ладонь.

Злится. Как всегда. Я отстранилась от него, процедила:

— Извини, что дотронулась. Надеюсь, не испачкала твои светлые одеж...

— Хватит,— он резко повернулся и рукой закрыл мне рот.

Его пальцы пахли озоном. Прохладные, как всегда. И я, как всегда, замерла. Идиотка!

Он закусил губу, отдёрнул руку и глянул на «ежа». Тот отвернулся к окну.

— Карту убежищ не забыла?

— Нет.

— Изучи её, на всякий случай. Я наблюдаю за этими участками. Если спрячешься там, сразу увижу. И приду за тобой.

Глава 4

4. Приехали

Автобус все ехал, убаюкивая нас монотонным урчанием. За окнами светило солнце.

— Не нравится мне это место, — тихо сказал Рэй. — Если есть убежища, значит, есть, от чего прятаться.

— Любишь ты нагнетать. Если б было что-то сложное, послали бы Юльку.

— Наш директор... Не нравится он мне.

— А кто тебе нравится? — я покосилась на «ежа». Он, кажется, дремал, свесив голову.

— Это задание слишком простое, — он сделал ударение на «слишком», и мне захотелось сказать ему, что это он опекает меня слишком сильно, а задание обычное, и кому его выполнять, если не стажёру? Но я промолчала. Рэй до сих пор считал меня той одиннадцатилетней девочкой, которую спас из болота.

Наконец, автобус въехал на гравийную дорожку и остановился недалеко от ворот с кованой аркой. Взяв свои вещи, пожилая блондинка вышла первой.

— Опять в навигаторе всё пропало, — пробормотал водитель. — Как всегда.

— Здесь нет связи, — «ёж» показал ему свой телефон. — А вы с нами остаëтесь или уедете?

— Автобус-то пансионатский, — ответил водитель. — Если скажут ещё кого привезти, я поеду. А пока тут.

«Ёж» и девушка вышли.

— Там же не было опасности, — прошептала я. — Зачем ты использовал аварийный ключ?

— Вы могли исчезнуть.

— Совсем?

— Не проверял. Может, в следующий раз проверю, — он усмехнулся.

Но мне было не смешно, а стыдно:

— Ты теперь неделю не будешь видеть. И всё из-за меня. Опять я виновата.

— Не обязательно неделю. В прошлый раз всего четыре дня не видел. Это моя работа. Ты не виновата, что она такая...

— Молодежь! — позвал нас водитель. — Освобождайте помещение. Мне надо салон закрыть.

Я встала, взяла свой пакет с бумагами. Выпрыгнув из автобуса, мы с Рэем прошли несколько шагов вместе. Остановились. Пожилая блондинка стояла у входной арки и что-то говорила «ежу» и девушке.

— Ты со мной? Или обратно, на базу? — спросила я.

— На базу.

— Значит, не увидимся.

— Держи ключ всегда при себе, ладно?

— Он всегда со мной. Не волнуйся.

Рэй сунул руку в карман, достал горсть конфет в ярких, блестящих фантиках. Я обхватила пакет с бумагами двумя руками, показывая, что не буду их брать.

— Не люблю карамельки. Сколько раз говорить?

Он высыпал конфеты в мой пакет, сказал:

— Угостишь кого-нибудь, — а потом вдруг обнял. Впервые. С такой силой, что пакет с документами заскрипел между нами. Две секунды. Три. Рэй прерывисто выдохнул и отпустил меня.

— Я что, иду умирать? — процедила я.

Одна конфета выпала из пакета. Рэй поднял её и сунул обратно, к остальным.

— Я не дам тебе умереть. Ты же знаешь, — сунул руки в карманы, повернулся и потопал за автобус, на дорогу, по которой мы приехали.

Я стояла, растерянно глядя ему вслед. Потом провела кроссовком по траве, услышала мягкий шелест. Вдохнула запах трав и еловой смолы. Дышалось легко. А Рэй... Он просто привык всего бояться.

— Девушка! Вы с нами? — крикнула пожилая блондинка, махая мне рукой.

Я кивнула и пошла к их маленькой группе. Пусть думают, что я с ними.

Глава 5

5. Чаепитие в «Ёлочке»

— А почему нет других автобусов или машин? — спросила девушка с чёрными волосами. — Мы что, одни сюда приехали?

Все оглянулись на одинокий автобус. Рыжая кошачья морда наблюдала за нами с водительского места.

— Ах ты, черт! Обоссыт мне весь салон, — проворчал водитель и рванул к автобусу. Открыв дверь, влетел внутрь, шуганул кота. Тот выскочил на траву и, промчавшись мимо нас, побежал на территорию пансионата.

— Многие живут тут всё лето, — сказала пожилая блондинка. — Это мы с вами приехали на недельку. Кстати, меня зовут Марина. Я тут не первый раз. Если будут вопросы, спрашивайте.

Марина развернулась и первой шагнула под арку с надписью «Ёлочка». Мы — за ней.

Одноэтажные домики пансионата светились жёлтыми окнами, хотя на улице было солнечно. Кто-то на берегу играл на гитаре. Слышался женский смех. Пахло рекой и горькими травами.

Уверенным шагом Марина привела нас к «эпицентру творчества» — к дому, где располагалась столовая. Внутри было шумно, как на ярмарке: человек шестьдесят, разбившись на группы, читали стихи, спорили, ели, пили чай, ходили туда-сюда. Старушки в уголке тихонько что-то пели.

Ну, прям, картина Босха.

Марина, увидев знакомую компанию, повела туда девушку и «ежа». Водитель устроился за ближайшим столом. А мне предстояло найти администратора.

Я методично обходила группы, искала человека с бейджиком «Администратор», и заодно рассматривала лица — не попадется ли тут «потеряшка»? Но ни того, ни другого не нашла.

Вдруг за моей спиной громыхнул чей-то бас:

— Мадмуазель! Вы кого-то ищете? Не меня ли?

Я обернулась, увидела полного мужчину лет пятидесяти с пышными усами и с блокнотом в руках. Глаза его блестели жутковатым вдохновением.

— Меня зовут Апполинарий. Я поэт! Не желаете стать моей музой? — он быстро оглядел меня с головы до ног и обратно, провёл рукой по своей пшеничной шевелюре и продекламировал: — Твой взгляд — алмаз, твой стан — как ива, а голос твой — как переливы!

— Очень красиво, — сказала я. — Но мне нужен администратор.

— Администратор?! — он аж подпрыгнул и больно схватил меня за локоть. — Так я вас провожу! Я знаю все ходы и выходы! Я — Аполлон, вездесущий и всезнающий! Идёмте, я покажу вам сего великого человека!

Великого? Надеюсь, не Зевса.

Он потащил меня в дальний угол зала, умело лавируя между столиками. Вскоре мы уже стояли перед невысоким лысым мужчиной с усталыми глазами.

— Вот! — торжественно объявил Апполинарий. — Девушке нужен вы!

Лысый сморщился, опустил голову и прикрыл левое ухо рукой — голос поэта оглушил его.

— Здравствуйте, — сказала я негромко, но отчётливо. — Вы администратор?

— Так точно! — прогудел, как труба, Апполинарий.

Лысый вздрогнул, а когда посмотрел на меня, в его глазах читалось страдание. Казалось, он измучен всеобщим весельем и громкими звуками, но уйти почему-то не может.

— Я — администратор, — слабым голосом произнёс он. — Чем могу помочь?

— Не волнуйтесь — мне не надо помогать. Я привезла распечатки. Сказали: передать лично вам. Вот.

— Спасибо. В восьмом домике две свободные комнаты. Вы можете занять любую, — он вздохнул, взял пакет и, не заглядывая в него, направился к выходу. Бедолага.

— Прекрасно! — воскликнул Апполинарий. — Теперь я приглашаю вас на трапезу! У нас, знаете ли, варенье из сосновых шишек! И чтения! Я буду читать! Вы будете читать! Все будут читать!

В тот момент я ощутила, как зверски хочу есть. Усевшись за стол, налила себе чаю, выпила, налила ещё, положила на тарелку бутерброды и кусок пирога. Ела молча, стараясь не слушать, как поэт вещал о музе, посетившей его в бане.

— Представляете, пар поднимается, веник берёзовый, и тут — рифма! Баня — мания! Гениально, правда?

— Ага, — сказала я с набитым ртом.

— А вы пишете? — заглянул он мне в глаза.

— Нет.

— Но как же? Такая внешность — и не пишете? Вы просто обязаны!

Обязана. Как же! Сейчас всё брошу и начну писать. Я отставила пустую тарелку и чашку.

— Спасибо вам за компанию. Но мне сейчас нужно...

— А, понимаю, понимаю, — он понизил голос. — Три чашки чая, да ещё с молоком. Как выйдете на улицу, сверните налево...

Хорошо, хоть, не вызвался проводить. Я встала, но не успела сделать шаг, как от соседнего столика отделился мужчина с бородкой и подлетел ко мне.

— Здравствуйте! — глаза его горели тем же азартом, что у поэта. — Я Феодор. Прозаик. Вижу, вы тут новенькая. Вы обязаны почитать нам что-нибудь вслух!

Обязана писать. Обязана читать. Что дальше? Может, танго станцевать с Аполлоном? Я открыла рот для отказа, но вокруг уже собрался народ. Человек семь подошли совсем близко, глядя на меня с ожиданием.

— Мне нечего читать.

— Так возьмите моё! — Феодор сунул мне под нос пухлую рукопись. — Почитайте!

— Я не хочу, — сказала максимально учтиво.

— Да ладно вам стесняться! — крикнул кто-то.

— Почитай! Почитай!

Шум нарастал. Они обступили меня полукругом. Мне стало душно. Я села за стол. Положила руки на столешницу и выключила слух. Старый детдомовский трюк. Когда вокруг бывало слишком много голосов, я уходила внутрь себя. Внешний мир немел, отдалялся, превращался в аквариум.

Не знаю, сколько времени прошло. Минута, или пять. Когда «включила слух» обратно, вокруг уже не было толпы. Большинство перетекли к дальнему столику, где Марина читала вслух свой рассказ:

— И тогда она поняла, что обратной дороги нет. Мост сгорел. В прямом и переносном смысле.

Мостов тут нет. Так что ничего не сгорит. Стараясь не привлекать внимания, я скользнула к выходу. На улице было свежо и тихо. Гитара все ещё бренчала где-то вдалеке. Я сделала несколько глубоких вдохов и пошла по дорожке.

Справа, за кустами, стояла девушка, которая приехала вместе со мной. Она разговаривала с каким-то парнем в очках. Ветер донёс обрывок её фразы:

— Этот кот как запрыгнул! Я чуть не поседела....

Я свернула налево, чтобы меня не заметили. И неожиданно наткнулась на скамейку. На ней лежала тетрадь — синяя, потрепанная, с загнутыми уголками. Я огляделась. Поблизости — никого. Взяла тетрадь в руки, просмотрела. Кто-то из прозаиков забыл — почти все листы исписаны мелким почерком. Но на обложке не было ни имени, ни фамилии автора.

Я села на скамейку, положив тетрадь рядом и стараясь ни о чём не думать, а просто дышать — глубоко и ровно. Впереди меня ждала целая неделя на природе, вдали от базы и детдомовских зон. Если выполню задание за пару дней, то в оставшиеся можно будет расслабиться и почувствовать себя свободной. Я сунула руку в карман. Сжала ключ. Прохладный, как рука Рэя.

Солнце коснулось горизонта, когда слева показалась парочка. Я узнала «ёжа» и улыбнулась. Не прошло и трёх часов, как мы приехали, а он уже с дамой! Когда они проходили мимо, она бросила взгляд на мою скамейку и тихонько сказала:

— Вот такая. Синяя.

— Это ваша тетрадь? — спросила я громко. — Не бойтесь, я её не читала. Заберите.

Дама испуганно округлила глаза и, взяв «ежа» под руку, ускорила шаг.

Рядом с чужой тетрадью вдруг стало неуютно. Что, если хозяин появится и подумает, что я её украла? Взяв рукопись, я вернулась в столовую. Внутри по-прежнему было шумно.

Найдя спокойную компанию, подошла к ней.

— Простите, — сказала, показывая тетрадь. — Никто из вас не терял?

Женщина взглянула и улыбнулась:

— Это же ваша.

— Не моя. Я просто нашла её.

— Как не ваша? — удивился седой мужчина. — Вы же её держите. Значит, ваша.

Я стиснула зубы и перешла к соседнему столику. Там пили чай две пожилые дамы.

— Извините, это не ваша тетрадь?

— Дорогая, — сказала одна. — Если ты её держишь — значит, она твоя. Чего спрашивать-то?

— Она не моя, — сказала я, чувствуя, как внутри закипает раздражение.

— Чья же тогда? — засмеялась вторая.

С ума что ли они посходили? Я сжала тетрадь так, что побелели костяшки.

— Чья тетрадь? — спросила громко, помахивая синей обложкой. — Я нашла её на улице.

Несколько человек обернулись.

— Раз вы нашли, — терпеливо, как дурочке, объяснила румяная старушка. — Значит, вы хозяйка. Чего кипятиться? Лучше почитайте нам.

— Да, почитай! — подхватили голоса со всех сторон.

Опять это слово — «Почитай»! Будто главная заповедь их секты. Много глаз смотрело на меня с ожиданием. Может, они успокоятся и отстанут, если я почитаю? А может, хозяин тетради услышит меня и опознает, наконец, свою рукопись?

Открыв тетрадь наугад, я начала читать вслух первый попавшийся абзац:

— Место, где автобус заглох, оказалось уютным. Широкая улица с одноэтажными домиками, безлюдный тротуар в тени зелёных вязов, пустая проезжая часть. И тишина! Всё, как я люблю.

Мороз пробежал по телу. Я не могла оторвать взгляд от тетради. Что это такое? Мои слова. Я думала о них в том посёлке. А теперь они — на бумаге. Чужим почерком. Я услышала голоса:

— Прелесть!

— Как трогательно!

— Хороший слог!

— Простите, — сказала севшим голосом, не глядя ни на кого, и поспешила на улицу.

Найдя скамейку, я села и открыла рукопись. Взгляд упал на строчки: «Рэй до сих пор считал меня той одиннадцатилетней девочкой, которую спас из болота...». Руки задрожали, выпустив тетрадь. Она соскользнула в траву. Я обхватила себя за плечи и несколько минут не двигалась.

Это зона! Неизвестная. Неощутимая. Не поддающаяся индикатору ключа. И она проникает в мысли.

Внезапно, со щелчком, включились фонари. Я вздрогнула, подняла голову и только сейчас заметила, что уже стемнело. Быстро взяла тетрадь, свернула в трубку и пошла искать восьмой домик, в который меня определили.

Глава 6

6. Ночь

Тихо, тепло. Лежу в полутьме на диване. В соседней комнате спит девушка, с которой мы ехали в автобусе. Или не спит? Хорошо, что меня поселили в один домик с ней, а не с Мариной.

Краем глаза вижу тетрадь на тумбочке. Отворачиваюсь. Кто способен на такой фокус? Явно, не люди. Только зона. Какая-то писательская зона. Посмотрим, что будет завтра.

Нужно уснуть, но сон не идёт. Будто не хватает чего-то. Может, страшной сказки? Чтобы как в детстве свернуться калачиком и слушать приглушённый до шёпота голос Рэя, не вникая в слова, а плывя по волнам его интонаций в пугающие тёмные края.

На тёмном потолке вспыхнули пятна от фар. Кто-то приехал так поздно? Или наоборот — уезжает, пока все спят?

Я прислушалась. Тихо урчал мотор, хрустел гравий. Вскочив, подбежала к окну. Сквозь тюль увидела, как по дороге, ведущей к пансионату, медленно уезжал автобус. Вылетев в коридор, столкнулась с соседкой. Она выбежала из комнаты напротив — босиком, в одной футболке.

— Автобус, — прошептала она. — Уезжает! Он что — бросает нас?

— Никто нас не бросает. Наверно, на заправку поехал.

— Ночью?

— Может, ночью бензин дешевле.

Она выдохнула. Прислонилась спиной к стене и сползла по ней на пол.

— Я испугалась, — сказала тихо. — Здесь всё такое странное, ненормальное. Пойдём ко мне, а? Пожалуйста. Я боюсь одна.

Мы зашли в её комнату — точно такую же, как моя: диван, тумбочка, окно. На тумбочке горел ночник, и в его жёлтом свете я сразу увидела на подушке синюю тетрадь.

— Где ты ее нашла?

— На скамейке. Никто не признаёт её. Все говорят...

— Что она твоя, — закончила я.

— Точно! Это какой-то бред.

— Можно посмотреть?

— Конечно, — она уселась на диван.

Я полистала тетрадь. Почерк крупнее, чем в моей тетради, и с наклоном влево. Прочитала вслух:

— «Я снова иду по коридору. Он бесконечный, и я знаю, что в конце меня никто не ждёт. Бабушка обещала забрать меня на каникулы, но опять не приехала.» Это твои мысли? — спросила я тихо.

— Да, — она сидела сгорбившись, обхватив колени руками. — Я жила в интернате. И эти мысли... мои. Но я их не записывала. Понимаешь?

— Понимаю. Как тебя зовут?

— Полина. А тебя?

— Яна, — я положила тетрадь на тумбочку, обхватила себя за плечи и прислонилась к стене. — У меня такая же тетрадь. Я тоже нашла её на скамейке. Открыла, а там мои мысли.

Полина прижала руки ко рту, потом закрыла уши, затем снова обхватила коленки и прижала их к груди.

— Кто-то нас слушает, — прошептала она. — Кто-то записывает наши мысли. Зачем?

— Я не знаю. Бывают такие вещи... Их нельзя объяснить. Надо просто... — я не знала, что «надо просто», но понимала, что сейчас лучше говорить — хоть что-то, чем сидеть в тишине и бояться. — Чем опасна тетрадь? Тем, что её увидит кто-то чужой. Но кому она вообще нужна? Мы же не какие-то важные учёные. Не изобретаем в уме новую бомбу. Наши мысли никому не интересны. У каждого человека своих мыслей навалом, чтобы ещё в чужие лезть!

Я поймала себя на том, что говорю голосом Рэя. Даже интонации его — спокойные, чуть насмешливые. Хорошо, что он не слышал меня. Мне стало смешно. И я действительно слегка успокоилась. Но у Полины в глазах ещё блестел страх.

— Смотри, — она подскочила и указала на окно.

В доме напротив включился свет.

— Там Сергей Викторович. Он не спит, — сказала Полина. — Пойдём к нему? Вдруг он что-нибудь знает.

— Кто это — Сергей Викторович?

— Мужчина. Он с нами ехал. Помнишь? Мы с ним в столовой вместе обедали, когда ты ушла.

— Стрижка ежиком? — усмехнулась я.

Полина кивнула.

Мне не понравилась её идея.

— Ты хочешь показать свои мысли чужому человеку?

— Он же взрослый. Он сможет что-то понять. Пойдем вместе? Пожалуйста, — она сложила ладони в молитвенном жесте.

Мне стало неловко. Впервые кто-то умолял меня. И о чем? Всего лишь о том, чтобы сходить вместе в чужой домик. Недовольно вздохнув, я согласилась, но свою тетрадь не взяла.

Через пару минут мы уже стояли у домика «ежа». Я постучала. Тишина. Постучала ещё раз, громче. Дверь открылась. «Ёж» стоял на пороге в майке и спортивных штанах. Увидев нас, нахмурился.

— Полвторого ночи, девушки. Что случилось?

— Нам нужно поговорить, — сказала Полина. — Это важно.

Он посторонился, пропуская нас внутрь. В его комнате было светло.

— Садитесь, — кивнул на диван. — Рассказывайте. Только коротко.

— Вы видели, что автобус уехал? — спросила я.

— Уехал? Сейчас? — он подошел к окну, всмотрелся в темноту за воротами. — Не понимаю.

— Яна говорит, за бензином поехал, — сказала Полина серьёзно, и мне стало стыдно за свою ложь. — Но мы не с этим пришли. У нас с Яной необычные тетради. Вот, — она вручила ему свою находку.

— Синяя, — усмехнулся «ёж».

— Вы знаете, кто их пишет? — спросила я.

— Нет. Но кое-что я узнал. Сначала расскажите, как вы их нашли?

Рассказывать было нечего — нашли на скамейке, и всё.

— Я поспрашивал старичков в столовой, — сказал «ёж». — Они говорят, это местная игра. Каждый новенький находит такую тетрадь. Даже вы, — он посмотрел на меня.

— У меня она есть, — подтвердила я. — Но это не объясняет, как туда попали мои мысли.

— А вы уверены, что это ваши мысли? — он достал из сумки какой-то прибор, поднёс к тетради Полины. Прибор запищал.

— Уверена, — ответила я, наблюдая за его манипуляциями. — Что это за штука?

«Ёж» не ответил и спрятал прибор.

— Есть две версии, — сказал он наконец. — Либо кто-то записывает ваши мысли на расстоянии, либо мысли не рождаются у вас, а передаются, как радиоволны, из этих тетрадей.

— Боже, — Полина вжалась в диван.

— Кому это надо? — бросила я, скрестив руки на груди. — Как будто у нас какие-то ценные мысли!

— Я не знаю, — нахмурился «ёж». —По словам старичков, тетради — это забава хозяина. Чтобы сподвигнуть людей к творчеству. Завтра он с нами встретится. Вот и спросите его сами.

«Ёж» закрыл тетрадь и вернул её Полине. Он строил из себя эксперта. Но я знала, откуда у него эти версии. Из дешевой брошюры про аномалии. Она продавалась в киоске на автовокзале. Я тоже её купила. Аномалии в нашем регионе недавно вошли в моду.

— Вы же тоже новичок, — сказала Полина. — Вы тоже нашли тетрадь?

— Нет, — холодно ответил «ёж».

— А этот хозяин? Вы его видели?

— Яна видела. Когда передавала ему пакет.

— Это был администратор, — возразила я и тут же подумала: «Он что, следил за мной в столовой?»

«Ёж» закинул ногу на ногу и обхватил колено ладонями.

— Я узнал от двух старушек, что пикники эти устраивает хозяин «Ëлочки». Он сам тут всё организует. А вы передали администратору что-то для пикника, — он многозначительно посмотрел на меня. — Значит, он и есть хозяин.

— Откуда вы всё знаете? — удивилась Полина, прижав тетрадь к груди.

— Просто умею наблюдать и задавать вопросы, — с лёгким самодовольством ответил он.

— А если я не хочу встречаться хозяином?

— Не захочешь — не пойдёшь, — сказала я, вставая. — Пойдем уже спать.

«Ëж» демонстративно зевнул.

— Да, девушки. Пора поспать. Утро вечера мудрее.

Глава 7

7. Сон

Я сижу за столом. Металлическим. С мониторами и клавиатурой. В помещении пахнет озоном и кофе. На стенах — карты, исчёрканные разноцветными маркерами.

Я знаю эту комнату. «Операторская» на нашей базе. Тут работает Рэй.

— Ты кофе будешь? — голос донёсся слева, где обычно сидит Гиф, напарник Рэя.

Хочу повернуть голову, увидеть Гифа, но голова не слушается. Вижу, как мои пальцы набирают что-то на клавиатуре, и понимаю — это не мои руки. Это руки Рэя.

Я оказалась в его теле — вижу то, что видит он, чувствую то, что чувствует он. Как это возможно?

— Позже,— отвечает Рэй.

Вижу монитор и отражение тревожного лица Рэя в нём. Экран включается, появляется карта пансионата «Ёлочка» с домами, дорожками. А поверх неё — мигающие белые точки.

— Сколько ей осталось ехать? — спрашивает Рэй.

— Часа полтора, судя по скорости, — отвечает Гиф.

— Я не вижу её, — Рэй барабанит пальцами по столу. — Проверь у себя. Может, у меня зависло.

Рэй переходит к столу Гифа и смотрит на его монитор. Здесь карта выглядит иначе. Пансионат «Ёлочка» уменьшен, зато чётко видна дорога, ведущая к нему.

— Где они? — чувствую, как Рэй кусает губы.

— Неожиданно, — серьёзно произносит Гиф. — Смотри. Их накрыла блуждающая зона.

— Откуда она взялась?

— Не знаю. Всё было чисто. А теперь они под колпаком. Проверь у себя, что за зона.

Рэй достает из кармана мобильник — свой личный, не служебный. Отходит от Гифа. Набирает пароль — «яночка», открывает программу «След».

— Может, установишь свой «След» на общий планшет? — спрашивает Гиф.

— Чтобы вы подглядывали за Янкой?

— А сам-то! — усмехается Гиф.

Рэй смотрит на экран своего мобильника. На нём появляется карта, а на ней — зеленая метка с надписью «Яна». Она мигает. Вдруг зелёный сменяется жёлтым, а через миг — красным.

Чувствую, как сердце Рэя замирает, а по его спине бегут мурашки. Он тыкает в метку. На экране — координаты и описание: «Аномальная зона «Тихий посёлок». Диаметр — 2 км. Уровень опасности: высокий. Длительное пребывание приводит к исчезновению. Максимальное время в зоне — 31 минута».

По телу Рэя пробегает дрожь. Он нажимает метку «Яна», потом значок камеры, и включается прямая трансляция из автобуса. Вот, я в автобусе — трогаю карман, смотрю на пассажиров. Рэй проводит пальцем по моему лицу на экране. Вот, я выхожу из автобуса.

— Чёрт, — выдыхает Рэй. — Давно они там застряли?

— Минут пять, — отзывается Гиф. — Но лучше поторопиться. Феликс! Есть работа! Надо завести двигатель. Автобус должен срочно выехать из зоны.

Из-под стола, где стоит миска с водой, вылезает рыжий кот. Феликс. Потягивается, зевает, после чего грациозно запрыгивает на плечо Рэя.

Рэй достаёт из сейфа ключ-шестигранник. Почти такой же, как у меня, но крупнее, с матовым чёрным покрытием, а на гранях — пульсирует красный свет. Аварийный ключ. Таким полгода назад Гиф спас целую группу. А когда вернулся, неделю ничего не видел.

Значит, и Рэй, когда вернется на базу, потеряет зрение на несколько дней.

Рэй вдавливает ключ в стену. Прокручивает четырежды против часовой стрелки. Красный свет на гранях вспыхивает ярче, и я чувствую, как по его руке пробегает судорога.

Мир вокруг плывёт. Комната с мониторами распадается. Запах кофе и озона исчезает. Меня мутит — или это Рэя тошнит от перемещения?

Мельтешение перед глазами проходит. Когда мир собирается обратно, я всё ещё на связи. Мы в автобусе: кот, Рэй — и я, привязанная к его зрению, как к каналу трансляции.

Рыжий Феликс спрыгивает на пол салона и бесшумно пробирается в кабину водителя. Рэй садится на заднее сиденье у окна и слышит, как урчит кот. Хотя нет — это уже урчит двигатель.

Я открыла глаза и не сразу поняла, где я. Рука ещё сжимала чёрный аварийный ключ. Я разжала пальцы — пусто. Подняла голову и увидела ту же комнату, где заснула ночью.

Было светло. За окном пели птицы. Но кровь ещё гулко стучала в ушах. И руки дрожали.

Я села. Обхватила себя за плечи, ещё чувствуя себя Рэем, сидящим в автобусе, и понемногу начала осознавать увиденное.

Это был не сон. Таких снов не бывает. Это похоже на действие зоны.

Рэй! Ох, Рэй! Ты следишь за мной. Постоянно. В любую секунду можешь включить камеру и увидеть, что я делаю. Неужели я так нужна тебе? В глазах защипало. Я быстро потерла их ладонями и стиснула зубы.

Как он это делает?

Где у меня датчик? В телефоне? Нет, он может разрядиться. И связи тут нет. Значит, в ключе. Точно! Он же сказал держать его при себе.

Сколько же это длится? Он подарил мне ключ пять лет назад. На восемнадцатилетие. И с тех пор...? Мороз пробежал по коже.

Рэй всегда появлялся, когда мне было страшно. Я думала, это телепатия.

В дверь постучали.

— Яна! — позвала Полина. — Сергей Викторович пришёл. Говорит, что хозяин нас ждёт. Ты спишь?

— Уже не сплю, — ответила я.

Глава 8

8. Хозяин

Кабинет хозяина оказался не таким казённым, как я ожидала. В нём пахло деревом и кофе. Вдоль стен тянулись высокие книжные полки, битком набитые книгами с позолоченными корешками, а для гостей стояли три мягких кресла и журнальный столик.

Мы с Полиной удивленно переглянулись, заметив слева, у кофемашины, подтянутую мужскую фигуру в тёмно-зелёном костюме и в рубашке того же цвета. Мужчина дождался, когда чашка наполнится кофе, взял её и повернулся к нам:

— Доброе утро.

Я открыла рот, но онемела, увидев его лицо. Не смогла вдохнуть. Всё затуманилось, поплыло. Всё, кроме его глаз. Я где-то видела их. Но где? Когда? Сердце забилось неровно, выстукивая морзянкой тревожный сигнал.

Я сжала кулаки. Резко вдохнула. Стиснув зубы, заставила себя просто зафиксировать картинку, как учил Рэй — сначала данные, потом эмоции.

Ему около тридцати. Рост — чуть выше моего, но за счёт осанки кажется выше. Костюм сидит идеально, будто сшит на заказ. Лицо точеное, чисто выбрито. Глаза карие, почти чёрные.

— Меня зовут Роман Константинович, — сказал он и поставил чашку на стол, рядом с двумя такими же. — Я владелец этого места. Рад, что вы согласились зайти ко мне.

Мы сели в кресла. Хозяин указал на три чашки с дымящимся кофе.

— Угощайтесь.

Полина взяла чашку, обхватила ладонями, будто греясь. Сергей Викторович взял свою осторожно, принюхался, одобрительно хмыкнул. Я отпила глоток. Кофе был отличный — крепкий, горьковатый, без сахара. А я люблю с сахаром.

Хозяин сел напротив, в такое же кресло. Закинул ногу на ногу. Сцепил пальцы на колене и оглядел нас цепким, сканирующим взглядом. Так смотрят в прицел, выбирая место для выстрела. Внутри все сжалось. Мурашки рассыпались по спине ледяным бисером. Но я не отвела взгляд. И у снайперов бывают осечки.

— Вчера был ваш первый день на пикнике, — сказал он мягко. — Мне хотелось бы узнать, какие у вас впечатления. Расскажете, Полина?

Он потянулся к небольшому диктофону на столике и нажал кнопку записи. Красный огонёк замигал.

Полина вздрогнула, едва не расплескав кофе.

— Вы записываете?

— Конечно, — хозяин улыбнулся. — Я ничего не запоминаю с первого раза. Надеюсь, вы не против?

Полина сглотнула, кивнула. Но заговорила быстро-быстро:

— Я в столовой была. Там вкусно кормят. Пирог с яблоками очень понравился. Ещё я видела... ну, людей много видела. Разных. Кто-то стихи читал, кто-то просто сидел. В-общем, весело у вас. Всё.

Я бросила на неё быстрый взгляд. Ни слова про тетради, ни слова про кота. Умница. Лучше не говорить о тетрадях снайперу. Вдруг они и есть — красная метка для выстрела?

Хозяин слушал внимательно, кивал, словно именно такой ответ и ждал.

— Благодарю, — сказал он, когда Полина замолчала. — А вы, Сергей Викторович?

«Ёж» отставил чашку. На лице у него читалось удовольствие — от кофе, от обстановки, от того, что разговор записывают.

— Хорошая привычка, — одобрил он, кивнув на диктофон. — В работе всегда полезно фиксировать детали. Без записи легко упустить важное.

Он откашлялся.

— Вчера я общался с одной женщиной. Она сказала мне, что умеет чувствовать энергетические поля. Предметов, людей. Я, признаться, отнёсся скептически. Но она предложила мне попробовать самому. Я сказал, что лучше использовать частотомер, который может улавливать вибрации предметов.

Частотомер! Вот, чем он проверял Полинину тетрадь! Рэй говорил, что на базе есть частотомеры. Но я ни разу их не видела.

Сергей Викторович оживился, подался вперёд.

— Когда мой прибор уловил вибрации, я сделал, как она сказала. И действительно почувствовал вибрацию своими руками. Слабую, но отчётливую. Потом она объяснила, как ощутить её без прибора. И я ощутил!

— Вы сочли это интересным? — спросил хозяин.

— Я счёл это поразительным! — глаза «ежа» заблестели.

Хозяин кивнул.

— Замечательно. Благодарю вас, — сказал он и перевёл взгляд на меня. — А вы, Яна? Что запомнилось вам?

Я допила кофе, поставила чашку.

— Поэт. Апполинарий.

И рассказала всё. Про «твой взгляд — алмаз, твой стан — как ива». Про то, как он вёл меня к администратору, размахивая руками. Про то, как кормил бутербродами и поэмой о «бане». Даже про то, как пахло от него — одеколоном и мятным чаем.

Когда я закончила, в комнате повисла тишина.

— Ваша наблюдательность, Яна, достойна восхищения, — произнёс хозяин.

Только наблюдательность? И больше ничего?

Он склонил голову, прижал к губам сцепленные в замок пальцы и метнул в меня быстрый взгляд — будто шпагой кольнул. Я ответила тем же — в упор, не моргнув.

Выключив диктофон, хозяин встал:

— Благодарю вас, что пришли. Чувствуйте себя в «Ёлочке», как дома. Если захотите поговорить, моя дверь всегда открыта.

Мы поднялись. У выхода я обернулась.

— Роман Константинович, а вы давно здесь живёте?

— Достаточно, чтобы считать это место домом.

Я кивнула и вышла вслед за «ежом» и Полиной.

На улице было солнечно. Сергей Викторович остановил нас, когда мы отошли от дома хозяина настолько, чтобы он не мог нас услышать.

— Девушки, я вас не понимаю, — сказал шепотом. — Почему вы ни слова не сказали про тетради? Я ждал, когда вы начнёте, чтобы подхватить разговор. А вы...

— Он не вызвал у меня доверия, — бросила я. — Слишком яркая обёртка у этой конфеты.

— Какой конфеты? — не понял «ёж»?

Я посмотрела на него с удивлением:

— Кофе же был без сахара?

— Да.

— Значит, он рассчитывал, что его вежливость подсластит нам горький кофе.

Полина хихикнула:

— Точно! Ещё и диктофон включил.

Глава 9

9. Новые лица

Автобус вынырнул из-за деревьев и повернул к пансионату, когда мы с Полиной вышли из столовой после вкусного, но шумного обеда.

— Смотри! — она подпрыгнула, толкнув меня в бок. — Наш автобус едет!

— Наш? — я насторожилась, заметив серебристую наклейку на лобовом стекле — вчера её не было.

Следом за нами из столовой вышли Марина и Сергей Викторович, и Полина поспешила их обрадовать:

— Он вернулся!

Мы стояли у ворот, встречая автобус, который мягко затормозил на гравийной площадке перед аркой.

Дверь открылась. Из автобуса начали выходить мужчины и женщины, все немолодые, но веселые. Марина вдруг бросилась к ним. Обняла полную даму с оранжевой сумкой:

— Верка!

— Маринка! — пробасила дама, улыбаясь. — Так и знала, что ты здесь!

— А Светка? А Ленка? — затараторила Марина. — Они тоже тут?

— Само собой, — она махнула рукой на автобус.

Мы с Полиной стояли в сторонке, наблюдая за этой сценой. Тем временем вышел шофёр. Не тот, что привёз нас вчера. Он закурил, прислонившись к автобусу. Сергей Викторович подошёл к нему:

— А где Сан Саныч — вчерашний водитель?

— Сан Саныч? — мужчина покачал головой. — Не знаю такого.

— А по дороге вы ничего странного не видели? — спросила я, сама не зная, что хочу услышать.

Водитель затянулся, выпустил дым.

— Не знаю. Проезжал тут один посёлок. Там автобус стоял. Такой же, как у меня. Но пустой.

У меня внутри похолодело. Тот самый посёлок. Где даже собаки не лаяли.

— И что вы сделали? — спросила Полина.

— Проехал мимо. А что? — он докурил, затоптал окурок. — Мне сказали, тут где-то перекусить можно. Куда идти-то?

Сергей Викторович вызвался проводить его в столовую. Они ушли, а мы с Полиной остались у ворот.

Неожиданно к нам подошёл парень в очках, с блокнотом под мышкой. Тот самый, кому Полина говорила про кота. Полина, увидев его, тут же улыбнулась.

— Яна, это Лёша, — сказала смущённо. — Мы с ним договорились пойти в лес слушать кукушку. К обеду вернёмся.

Парень что-то шепнул ей, она засмеялась и взяла его под руку. Я смотрела, как они уходят, думая, что и мне пора заняться делом. Но тут ко мне подошла Марина. Она посмотрела вслед уходящей парочке и тихо произнесла:

— Ты присмотри за ней. Чтоб не увлекалась слишком.

— В каком смысле?

— То, что мы здесь видим, может оказаться иллюзией. Особенно — любовь, — она отвернулась и поспешила за своими подругами. — Девочки, наш домик, как всегда, третий!

Ох, уж, эти писатели. Хотя. И художники — не лучше. Я достала телефон. Связи не было. Но для фото это неважно. Посмотрев ещё раз на лицо «потеряшки», я отправилась на поиски.

Сначала сходила к администратору, к поварам в столовой, показала им фото — безрезультатно. Затем направилась к участникам пикника.

У них в это время начались мастер-классы.

На берегу появились пластиковые стулья и доски, на которых можно было писать маркером. Все разбились на группы — одни ушли ближе к воде, другие расселись под дубом, третьи разместились на скамейках перед столовой.

У самой воды лекцию читала сухощавая женщина с громким голосом. Я услышала, как она говорила:

— Не просто трава зелёная, а трава, пахнущая полынью и нагретой пылью. Понимаете разницу?

Слушатели кивали. Не найдя среди них нужного лица, я пошла дальше. Под широким дубом прозаик Феодор тоже читал какую-то лекцию. В первом ряду сидела Марина с тремя подругами. Они переглядывались, иногда смеялись, как школьницы на уроке. Я осмотрела всех слушающих — тщетно.

Обошла остальные группы — тоже без толку. Устав от множества лиц, я поднялась на небольшой холм, чтобы сверху оглядеть территорию, и увидела две фигуры, удаляющиеся в лес. Полина и Лёша. Они держались за руки и даже со спины было видно, как они увлечены друг другом.

— Яна?

Я обернулась. Ко мне поднимался «ёж».

— Потеряли кого-то?

— Нет. Просто смотрю.

— А я тут узнал кое-что про тетради.

— Что именно?

— Не у всех в тетрадях просто мысли. Один поэт уверяет, что у некоторых там — целые тексты. И эти творцы, — он жестом указал на группы внизу, — спокойно присваивают их и издают по ним книги. Как вам такое?

— А вдруг ваш поэт врёт? Может, он просто завидует тем, кто успешен?

— Мне бы свою тетрадь, — вздохнул «ёж». — Я бы сразу пошёл к хозяину всё выяснять.

— К хозяину? — я задумалась. — Хорошая мысль. У меня как раз есть вопрос. Спасибо за подсказку.

— Мне пойти с вами?

— Нет-нет! Не надо, — я чуть не добавила: «А то вы опять начнёте рассказывать безумные идеи из дешёвой брошюры».

Утром я проверила свою синюю тетрадь — в ней появилась свежая запись о том, что я думала ночью. И теперь я была уверена — записи делает неизученная зона «Ёлочки». Но исследовать её без напарника, да ещё с человеком, который ничего не знает про зоны — это верх идиотизма.

Дверь кабинета была открыта. Роман Константинович сидел за столом и что-то писал в толстой тетради красивой чёрной ручкой. Когда я вошла, он поднял голову и мягко улыбнулся.

— Проходите. Я же говорил, моя дверь всегда открыта. Что-то случилось?

— Я хочу спросить про одного человека, — сказала я, достав телефон. — Может, вы его видели здесь?

Роман Константинович взглянул на экран, не меняясь в лице.

— Нет. Никогда не видел.

— Вы уверены?

— Абсолютно. Лица я хорошо запоминаю, — он посмотрел на мое лицо так, будто хотел сказать: «Это лицо я помню».

Отвернувшись, я сказала то, что придумала по дороге:

— Понимаете? Это мой единственный родственник. Двоюродный дядя. Мы потеряли связь много лет назад. Мне сказали, что он может быть здесь.

— Это интересно. А кто сказал?

— Знакомые.

— Понимаю. Поиски корней, семейные тайны. Это важно. Но, к сожалению, ничем не могу помочь, — он развёл руками. — Если он объявится, я обязательно вам сообщу.

— Спасибо.

Я вышла из домика, прошла несколько метров и остановилась. Что-то дёрнуло меня обернуться. Посмотрела на окно. Тонкая занавеска чуть колыхнулась. За ней на мгновенье показалось лицо. Короткие светлые волосы. Родинка над левой бровью.

Я замерла. Лицо улыбнулось. Или усмехнулось? И скрылось за занавеской. Внутри у меня похолодело.

Это были окна того кабинета, где я только что говорила с хозяином. Но лицо — я не могла ошибиться — это было лицо с фотографии.

Глава 10

10. Занавеска

Лицо «потеряшки» исчезло. Но это было оно. Я уверена. Ему нужна помощь. После зоны все новички не в себе. А хозяин соврал. Почему? Может, сам толкнул его в зону, а теперь...

Я сжала ключ в кармане. Прохладный. Надёжный. С ним я — всегда в безопасности. Если что-то случится, Рэй или другие ребята с базы придут на помощь. У нас такая дружная команда!

И вдруг мир дрогнул. Я уже не в «Ёлочке» — я в детдоме. Мне одиннадцать. Стучу в кабинет директора. За спиной — ехидные усмешки, шарканье ног по линолеуму.

— Эй, уродина!

— Мы тебя разукрасим, хочешь?

— Будешь красавица! Ха-ха-ха!

Одноклассники. Идут. За мной.

Дёргаю ручку двери — заперто. Педсовет. Никто не выйдет.

Рядом окно. Этаж — первый. Отдергиваю занавеску, лезу на подоконник, прыгаю на траву. Не оглядываясь, бегу и бегу. За ограду. В лес. Там не найдут.

Лучше дикие звери, чем этот «дружный детский коллектив».

Я зажмурилась, изгоняя воспоминание, и отпустила ключ. Открыла глаза.

Вокруг снова «Ёлочка». Солнце, птицы, трава. Но внутри всё ещё дрожь. В любой момент Рэй и база могут за мной подсмотреть. Неужели я это позволю?

Отойдя от домика на несколько метров, оглядевшись по сторонам, я воткнула ключ в землю рядом с одинокой берёзой. Рэй сейчас всё равно ничего бы не увидел. Но он мог поручить слежку кому-то другому. А это ещё хуже. С пустым карманом я направилась к хозяину.

Дверь была по-прежнему открыта. Я вошла. Роман Константинович сидел за письменным столом:

— Вы вернулись?

— Вы меня обманули.

— А вы? Говорили мне только правду? — он хмыкнул. — Присядьте. Я угощу вас горячим кофе.

Он встал, обошёл стол и подвинул мне кресло — то самое, в котором я сидела утром. Жестом пригласил сесть. Я не двинулась.

— Пожалуйста, — попросил тихо, почти ласково. — Присядьте. Вы дрожите. Давайте поговорим спокойно.

Я села. Сама не знаю, почему. Ноги действительно дрожали.

— Вы нашли синюю тетрадь, — сказал он громко, направляясь к кофемашине в углу комнаты.

Я растерялась от неожиданности.

— Я не за этим...

— Вы сказали, это ваш родственник, — перебил он ещё громче, не оборачиваясь. — Двоюродный дядя. Но он слишком молод для дяди, — он повернулся и пошёл ко мне с чашкой в руке, не переставая говорить. — Расскажите лучше, кто он вам на самом деле. Ваш друг? Или ваш любимый? Он вас отверг? Вы хотите ему отомстить?

Я смотрела на него и вдруг заметила, как занавеска шевельнулась. Хозяин сделал быстрый знак рукой: «Молчи». Поставил передо мной чашку, встал напротив, загородив собой окно.

— Вот видите, Яна? Никакой это не родственник. Вы сами меня обманули. Я думаю: на фото — ваш возлюбленный. Он вас обидел. И вы хотите ему отомстить.

Я моргнула. Что он несёт? Зачем?

Взяла чашку и залпом выпила кофе, на этот раз он был с сахаром.

— Вы нашли синюю тетрадь. Я знаю, что она вас напугала. Но не понимаю — чем? Поэтому разрешите мне взглянуть на неё. Возможно, она отличается от всех остальных.

Он приблизился, посмотрел на меня так, что внутри всё перевернулось. Это был не снайпер, а человек, у которого за спиной — бомба с часовым механизмом. Или пистолет, приставленный к позвоночнику. Кого он так боялся?

Он подал руку, побуждая меня встать:

— Идёмте, Яна. Прямо сейчас. Пожалуйста.

Он боится. Я это вижу. Или мне кажется? Может, он просто хороший актёр. А я верю ему, как ребёнок.

Рэй сказал бы: «Не верь глазам. Верь ключу!». Но ключа нет. Я взялась за его руку и встала. Будь, что будет!

Мы вышли на улицу и двинулись по тропинке в сторону жилых построек.

— Вы правда считаете меня конфетой? — спросил хозяин. Я отдернула руку и остановилась. Он тоже встал. — Насчет яркой обёртки я согласен.

— Как вы это сделали? — выпалила я.

— Что именно?

Слева, на березе, от ветра зашелестели листья. Или не от ветра?

— Вы не могли этого слышать. Мы были далеко.

Чуть склонив голову, он посмотрел на меня, словно что-то вспоминая. Потом перевёл взгляд на берёзу, прислушиваясь к листьям.

— Для кого-то — далеко. А для меня здесь всё близко.

Он провёл рукой по воздуху, будто касаясь невидимой струны.

— Вы когда-нибудь замечали, Яна, что в некоторых местах звуки живут дольше, чем положено? Или что ветер иногда шепчет именно то, что нужно услышать?

Он сделал шаг ко мне — не угрожающе, а словно собираясь поделиться секретом.

— Вы здесь всего второй день, а уже нашли тетрадь со своими мыслями. Видели странный сон... Что вам приснилось?

— Роман Константинович! — раздался резкий голос справа.

Я обернулась. К нам, запыхавшись, подбежал вчерашний лысый администратор:

— У нас проблема. Автобус. Который ночью уехал. Не вернулся.

— Я пойду, — бросила я и сделала движение, чтобы обойти хозяина.

— Нет, — он поймал меня за руку. — Сначала тетрадь, потом — автобус. Не волнуйтесь, Василий Сергеич. Я скоро приду к вам и всё улажу.

Администратор шумно выдохнул и поморщился. А хозяин потянул меня вперёд. Быстро шагая за ним, я вдруг осознала, что забыла о «потеряшке» и своём задании.

— Подождите, Роман Константинович.

Он остановился, но руку не отпустил. Повернулся с лёгкой улыбкой.

— Роман. Просто Роман. Отчество — для диктофона. Вы вспомнили о чём-то важном?

— Да. Вы сбиваете меня с толку своими разговорами. Отвлекаете!

— От чего? — он прищурился.

— От дела. Я должна найти человека. Ему нужна помощь. А вы его прячете!

Лицо Романа изменилось — лёгкая улыбка исчезла, осталась только усталость. Он отпустил мою руку.

— Вы хотите ему помочь? Сомневаюсь, что это возможно. Но вы с ним встретитесь. Обещаю. А сейчас я хочу увидеть вашу тетрадь.

Он развернулся, чтобы продолжить путь.

— Далась вам эта тетрадь! Вы же сами...

— Роман Константинович! — из кустов, как из засады, вдруг высунулась голова «ежа», затем появился он весь, отряхивая рукава измятой рубашки. — Это, знаете ли, не справедливо! Все находят тетради просто так. А я тут обшарил всё, даже, как видите, кусты. И не нашёл никакой тетради! Почему?

— Не думайте о тетради, и она сама вас найдет, — спокойно произнёс Роман. — Извините, нам нужно идти.

— Не думать? Как это? — рассеянно пробубнил «ёж», опустив голову.

Происходящее походило на сон. Когда мы подошли к домику, я достала телефон, посмотрела время — 16:47. Быстро отвела взгляд и снова проверила — 16:47. Во сне цифры бы изменились. Я убрала мобильник в сумку.

— Входите, — сказал Роман.

Пройдя в отведенную мне комнату, я взяла с тумбочки синюю тетрадь и вручила ему:

— Держите. Может, теперь вы скажете, зачем она вам?

Он открыл рукопись. Пролистал, остановился. Начал молча читать. Я ждала. Мне казалось, он читает слишком долго для одной страницы. Встав рядом, я заглянула в текст — и кровь прилила к лицу. Там были записаны мои мысли о нём:

«Я открыла рот, но онемела, увидев его лицо. Не смогла вдохнуть. Всё затуманилось, поплыло. Всё, кроме его глаз. Я где-то видела их. Но где? Когда? Сердце забилось неровно, выстукивая морзянкой тревожный сигнал.»

Я выхватила тетрадь. Отошла к окну, свернув эту предательницу в трубку и прижав к груди. Сердце бешено колотилось, мешая дышать. Мои мысли... Он видел!

— Уйдите, — прошептала, не оборачиваясь. — Пожалуйста.

Он не шелохнулся, будто замер. Я закрыла глаза, стиснула зубы. Если усмехнется, метну в него тетрадь.

— У меня, — начал он говорить, но запнулся, перевёл дыхание. — Не бойся. Твои слова — только для меня. Никто не узнает.

Я сжала тетрадь, приготовилась кинуть, развернулась, чтобы увидеть усмешку. Но его лицо было серьёзным.

Глава 11

11. Фокус

— Я покажу фокус. Он тебя успокоит, — тихо сказал Роман и кивнул на дверь. — Пойдём.

Я вышла за ним в коридор, но тут же остановилась — он открыл пустую комнату Полины.

— Что вы делаете?

— Не бойся. Мы ничего не украдëм. Просто посмотрим одну вещь и оставим её на месте.

— Так нельзя!

Но он уже вошёл. Взял с подоконника синюю тетрадь и вернулся в коридор:

— А вот и фокус. Смотри! — и резко открыл тетрадь перед моим лицом.

— Нет! — я отвернулась, но успела заметить, что страницы чистые.

— Она пустая, — прошептал Роман. — Ни одной буковки. Проверь сама.

Я спрятала руки за спину и покосилась на белые листы. Он перелистнул несколько страниц — действительно, ни одной буквы.

— Что это значит? Её мысли стëрли?

— Нет. Содержимое открывается лишь тому, кому хозяин тетради сам её вручит. Синие тетради умеют защищаться от непрошенных взглядов.

— Но тогда... — я вытащила руки из-за спины и посмотрела на свою тетрадь, зажатую в пальцах. — Если я не вручу её вам, а вы возьмёте...

— Да, — улыбнулся он. — Проверь.

Я оглядела коридор и, не найдя, куда положить тетрадь, бросила её на пол. Роман удивленно вскинул брови, хмыкнул. Затем поднял тетрадь. Открыл. Она была совершенно пуста.

— Прикольно, — выдохнула я, забирая свою тетрадь.

Мне и правда стало спокойнее, хотя чувство стыда от того, что Роман узнал мои мысли о нем, не исчезло.

Он вернул тетрадь Полины на место, вышел из её комнаты и закрыл дверь.

— Вам нравится, когда людям стыдно? — спросила я прямо.

— Мне нравится, когда люди начинают понимать, что им нечего стыдиться.

Я испугалась, что он захочет ещё почитать мои мысли, чтобы доказать, что стыдиться нечего. А я даже не помню, что я такого думала, что хватило на целую тетрадь! Быстро отнесла её в комнату и вернулась в коридор.

Но только открыла рот, чтобы спросить о «потеряшке», распахнулась входная дверь. Вошла Полина — растрёпанная, запыхавшаяся, в руках — серый комочек.

— Яна! — выдохнула она. — Как хорошо, что ты тут. Представляешь? Он хотел его рисовать!

— Кого? Кто? — не поняла я.

— Лёша! Птенца! Я говорю ему: надо спасать малыша. А он: «Подожди, я зарисую, пока он живой. Скоро всё равно умрёт». Живодёр! Я сказала ему всё, что думаю, и убежала.

Она перевела дух и только тут заметила Романа. Замерла на мгновенье, а потом нахмурилась.

— Драсьте, — сказала тихо, прижимая птенца к груди, будто защищая.

Роман кивнул:

— Добрый день.

Я положила руку Полине на плечо:

— Где ты его нашла?

— Говорю же: в лесу, рядом с тропинкой. Он выпал из гнезда и пищал. А теперь не пищит. Силы, наверно, кончились.

— Может, дать ему воды, и он оклемается? — предложила я и взглянула на Романа.

Он чуть заметно покачал головой. Нет. Не оклемается. Но вслух ничего не сказал.

— Я положу его на подушку, — Полина пошла в свою комнату.

— Увидимся позже, — тихо произнёс Роман. Двумя руками тепло пожал мне руку и ушёл.

Я вошла к Полине. Она уже устроилась на подоконнике — на коленях у неё лежала подушка, а на подушке, в импровизированном гнезде из носового платка, сидел птенчик. Серый, нахохлившийся, с закрытыми глазами. Он почти не дышал, только иногда вздрагивал.

— Ну, малыш, ну, давай, — шептала Полина, гладя его пальцем по голове. — Ты справишься, ты сильный.

Неожиданно сморщив лицо, она поëрзала, потом вытянула из-под бедра синюю тетрадь и протянула мне:

— Положи на тумбочку. Мешается.

Я протянула руку, но Полина разжала пальцы раньше, и тетрадь выскользнула, шлёпнулась на пол, раскрывшись где-то в середине. Страницы были исписаны, и в глаза бросилась одна строчка: «Я опять в него влюбилась. Дура!».

— Ой, — Полина проследила мой взгляд и покраснела. — Это... это не то, что ты думаешь.

— Я ничего не думаю, — быстро сказала я, но внутри всё сжалось. Вспомнила, как Роман смотрел на страницу с моими мыслями. Наклонившись, я закрыла тетрадь и подняла её.

— Хочешь, покажу фокус?

— Какой ещё фокус?

— Возьми, — я вручила ей тетрадь.

Полина взяла её одной рукой, второй придерживая подушку с птенцом.

— Это твоя тетрадь, — сказала я. — Если ты дашь её мне сама, я смогу её прочитать. Но если ты не дашь, а я возьму сама, то в тетради ничего не будет.

— В смысле?

— Брось её на диван.

Полина, не моргая, закинула тетрадь на диван.

— И что?

— Сейчас будет фокус.

Я взяла тетрадь, открыла и показала ей:

— Что видишь?

— Пусто? Где мои мысли?

Я перелистала страницы от одной обложки до другой, чтобы Полина убедилась — вся её тетрадь пуста. С недоумением и тревогой в глазах она сползла с подоконника, положила на него подушку и выхватила у меня тетрадь. Пролистав почти всю — от корки до корки, вытаращила глаза:

— Опять всё есть. Как ты это сделала?

— Это не я. Тетрадь показывает твои мысли только тебе. И тому, кому ты сама её дашь. Круто, да?

— Офигеть...

Снаружи, издалека, донесся приглушенный расстоянием звон — такой же звук приглашал нас днём на обед.

— Ужин, — сказала Полина и подошла к подоконнику. Положила на него тетрадь, посмотрела на своего несчастного питомца, поправила подушку. — Там будет слишком шумно. Посиди пока без меня. А я принесу тебе хлебушка.

Я подумала о суете, постоянно царящей в столовой, и решила обойтись без ужина. Войдя в свою комнату, легла на диван. Вспомнила, что так и не спросила Романа о «потеряшке», и решила, что спрошу об этом завтра.

Я закрыла глаза и тут же заснула.

Проснулась оттого, что затекла левая рука. В комнате было светло. Ещё вечер? Или уже утро?

Разминая пальцы, я посмотрела в окно, но по макушкам деревьев и бледному небу не смогла определить время суток. Прислушалась. Тишина в домике ни о чём не сказала, а вот птичий гомон снаружи намекнул на раннее утро.

Я откинула одеяло, ладонью вытерла пот на шее, а затем сладко зевнула и закрыла глаза. Если все ещё спят, то и мне можно.

Но мозг уже начал работу, исследуя мои впечатления о вчерашнем дне.

Вот, Полина. С птенцом, который не выживет. Зачем он ей? Она жаждет чуда. Надеется спасти того, кто обречен. Но чуда не будет. Будет новая травма: «Твоя забота бесполезна».

Я открыла глаза. Уставилась в потолок. Почему она так разозлилась на Лешу? Он же сказал правду — птенец умрёт. И захотел нарисовать его.

Странное желание для обычного человека. Но не для художника. А Лёша, кажется, художник, как и Рэй. В блокноте, с которым не расстаётся, он что-то рисует, а не пишет тексты. Зря Полинка обиделась. Надо будет ей объяснить.

Снова закрыла глаза и увидела сцепленные пальцы, прижатые к губам — красивые смуглые пальцы. Сердце замерло. Я глубоко вдохнула и очень медленно выдохнула.

Интересно — записывает ли тетрадь ощущения, если я не называю их словами? А ведь я даже не проверила, что ещё было на той странице, которую он так долго читал!

Вскочив с дивана, взяла тетрадь, подошла к окну, пролистала страницы, нашла нужную. Того, что я ощутила в момент нашей первой встречи, но не сформулировала, там не оказалось. Значит, стыдиться почти нечего.

Я открыла последнюю исписанную страницу. «Полине тоже понравился фокус. А мне понравились...теплые руки...хочу спать...глаза слипаются...но ещё рано...снайпер...»

За окном стало чуть светлее. Я отложила тетрадь, открыла раму. Высунулась, чтобы увидеть утреннее солнце. Голова и плечи окунулись в прохладный чистый воздух, как в родниковую воду. Слева, над деревьями, виднелся сверкающий краешек диска, будто нимб лесного ангела.

Какого ещё ангела? Просто солнце. Просто встает. И блестит, как драгоценный металл. Металл?

Я закрыла окно, быстро пересекла комнату и ощупала карманы своей куртки. Ключа не было. Значит, я действительно оставила его под берёзой? А вчера у меня было ощущение, что я только хотела это сделать, но не сделала.

Если потеряю единственный подарок Рэя, он будет злиться. Надеюсь, никто не видел меня под березой и не забрал ключ.

Достав из сумки телефон, я сначала посмотрела на значок связи — ни одного даже малюсенького деления! Отлично! Значит, с базы не позвонят и не напишут. А время оказалось непривычно ранним для моего пробуждения — «04:53».

Умывшись и почистив зубы, я остановилась в коридоре. Прислушалась к тишине. Полина спала. И птенец, наверно, тоже.

Надев куртку, повесила на плечо сумку и направилась к березе за ключом.

Глава 12

12. Убежище

Взявшись за ключ, я быстро дёрнула его и ощутила, что он ледяной. Тут же упала на асфальт, будто меня толкнули. Мир качнулся, распался как башня из кубиков, собрался заново.

Знакомое ощущение. Так всегда бывает, когда открываю зону.

Желудок сжался, перед глазами потемнело, но уже через мгновенье я пришла в себя. Не зря перед поездкой Рэй вколол мне «прививку от зоны».

Место незнакомое. Широкая асфальтированная дорога, с обеих сторон вдоль нее — трёхэтажные панельные дома с чёрными окнами. Солнце неярко светит сквозь утренний туман. И тишина. Как на кладбище.

Я встала. Огляделась. Ничего опасного — ни движения, ни звука. Вспомнила о карте. Достала её из сумки, развернула. Крестик, обозначающий дом хозяина «Ёлочки», был обведён неровным кружком. Берёза, у которой я спрятала ключ, находилась на границе аномального убежища. Угораздило же меня попасть ключом прямо в замочную скважину!

Жаль, что не изучила карту вчера. Но директор сказал — тут безопасно. Посмотрим.

Сложив листок, убрала его в сумку и прошлась по пустынной дороге. Потом свернула за безмолвные брошенные дома. Там прятались скромные дворики с безжизненными детскими площадками.

Если бы со мной был напарник, мы заглянули бы в дома. Но в одиночку это делать запрещается. И слава богу! Чёрные окна и мёртвая тишина — не моя «зона комфорта», в отличие от Рэя. Если бы он заглянул сюда, наверняка был бы в восторге.

Вернувшись на дорогу, я сжала ключ и произнесла команду: «Иду на выход». Из длинного конца ключа выстрелил тонкий луч, упёрся в невидимую границу и расплылся там светлым пятном — мерцающим, как звёздный свет.

Я направилась к пятну. И вдруг — скрип! Я застыла на месте. Слева от меня, в одном из подъездов медленно отворилась дверь. За ней показался силуэт.

Сердце бешено заколотилось. Ладони вмиг вспотели, и мой ключ, железяка проклятая, выскользнул, с резким звоном ударившись об асфальт.

Человек замер. Повернул ко мне голову. Не сводя с него глаз, я медленно наклонилась и подняла ключ. Надо было решиться — бежать к выходу или пойти к человеку.

Неожиданно силуэт вышел из тени двери. Я увидела тёмно-зелёный костюм, чёрные волосы. Его лицо выражало изумление.

— Закрыть выход, — прошептала я ключу. Мерцание тут же исчезло.

Сжав ключ сильнее, я решительно направилась к Роману. Он не двинулся с места — только смотрел, не мигая, будто не веря своим глазам.

— Что вы тут делаете? — спросила я, остановившись в паре шагов и тяжело дыша.

— В библиотеку зашёл.

— В пять утра?

— Это самое тихое время.

Я посмотрела на здание за его спиной. Заброшенный многоквартирный дом, ничем не отличающийся от других. Какая тут к черту библиотека?

— Я тоже хочу почитать, — сказала, шагнув к двери. — Проводите? Или мне одной идти?

Он посмотрел на меня, поджав губы. Потом сказал:

— Пойдём, — и протянул руку.

Я взяла её. Его пальцы сомкнулись на моей ладони — тёплые, живые, настоящие. Он повернулся и повёл меня в тёмный подъезд, из которого только что вышел.

Я ожидала, что Роман поведёт меня в одну из квартир. Но он свернул к лестнице, ведущей вниз.

— В подвал? — я остановилась.

Он обернулся. В полумраке его лица не было видно — только силуэт.

— Боишься? — спросил тихо.

— Боюсь.

— Может, не пойдем?

Я вдруг поняла, что совсем не знаю Романа. Кто он? Хозяин странного пансионата, где тетради пишут сами себя. Человек, слышащий то, что невозможно услышать. Меня тянет к нему, как магнитом. И сейчас он ведёт меня в чёрный подвал.

А если он убивает там людей? Или пытает? Я сжала ключ в кулаке так, что грани впились в ладонь. Ключ нагрелся. Кто-то на базе увидел, что я в нестабильном участке. Но кто? Рэй наверняка в лазарете. У Гифа сегодня выходной. А другие операторы, может, вообще не следили за мной.

— Яна, — голос Романа выдернул меня из мыслей. — Мы идём? Или уходим?

— Идём, — я сунула ключ в карман, чтобы не выронить снова и не потерять в этой тьме.

Мы спускались по узким, крутым ступеням. Под ногами хрустели то ли песчинки, то ли кусочки отвалившейся от стен засохшей краски. Пахло чем-то маслянистым, но не съедобным. Чем дальше мы шли, тем отчетливее ощущался запах. Машинное масло?

Наконец, дошли. Роман беззвучно открыл массивную дверь. И вдруг — щелчок. Я зажмурилась от резкого света, а когда открыла глаза, облегченно выдохнула. Перед нами был читальный зал. Самый настоящий. Просторный, с высокими потолками, деревянными столами и мягким светом зелёных настольных ламп. Вдоль стен тянулись стеллажи, битком набитые тетрадями. Много синих — таких же, как у меня и Полины. Но были и другие — в серых, невзрачных обложках.

Одна серая тетрадь лежала на маленьком столике, рядом — ручка, будто кто-то только что писал и отлучился. Роман прошёл мимо, на ходу взял тетрадь со стола и сунул на полку — туда, где стояло множество таких же серых.

Я перевела дух.

— Синие обложки мне знакомы. А что в этих, серых тетрадях?

— Дневники.

Я подошла к тому же столику и взяла оставленную ручку — красивую, чёрную. Повертела её в пальцах. Не этой ли ручкой он писал вчера в кабинете?

— Что вы читали здесь? — спросила, обводя взглядом стеллажи.

Он обернулся, увидел ручку в моей руке, чуть заметно улыбнулся.

— Дневник моего старого друга. Он умер год назад. Мне его не хватает.

Я представила, каково это — приходить в подвал, чтобы читать дневник мёртвого друга.

— Сочувствую, — сказала тихо. — А можно мне взглянуть на этот дневник?

— Пожалуйста.

Он подошёл к полке, куда только что убрал серую тетрадь, и достал одну, но чуть левее той, которую только что поставил. Я заметила это, но ничего не сказала.

— Ты будешь читать чужой дневник? — уточнил он, протягивая тетрадь.

— Если человек уже умер, моё чтение ему не повредит.

Я села за один из столов, положила перед собой тетрадь. Роман направился вдоль стеллажей, поправляя на ходу корешки, выбивающиеся из ровного ряда.

Почерк в серой тетради был неровный — человек явно писал торопливо, не заботясь о красоте. Я пролистала несколько страниц и открыла последнюю.

«Верю в Романа. В его дар. Поэтому написал завещание, по которому он станет твоим хозяином. И с твоим условием: каждое лето устраивать бесплатные творческие пикники. Люди будут творить, и ты будешь жить.

Задачку нашу он решит. Я рассказал ему всё, что знаю сам. У него уже получается. Хотя бы частично.

Береги его, Ёлочка, лучше, чем меня».

Значит, «Ёлочка» — не пансионат, а зона. Но мой ключ на неё не реагирует. Будто опасности нет. И в дневнике написано: «береги его», словно «Ёлочка» — живая и добрая. Какая-то анти-зона. Но таких не бывает.

Я подняла глаза на Романа. Он стоял, прислонившись плечом к стеллажу, и смотрел куда-то в сторону.

— Вы поэтому здесь? — спросила я тихо, сжимая ручку в кулаке. — Чтобы вспомнить, что он говорил, и решить задачку?

Он кивнул. Я закрыла тетрадь. В помещении было тихо, только гудели лампы.

— А что это за задачка?

Он хмыкнул и скрестил руки на груди.

— Ты пробралась сюда. Значит, знаешь, что есть и другие места. Опасные.

— Зоны.

— Мы смогли запечатать одну такую.

— Вы — с бывшим хозяином?

Роман кивнул.

— Какую именно? — я тут же вспомнила о списке зон, который висел на базе.

— Мы назвали её — «Белые деревья».

У меня по спине скользнул холодок. Я помнила белые деревья.

— Что она делала?

— Ползала, как удав, бесшумно. При виде человека раскрывала пасть и ждала. Мелкой царапины у жертвы хватало, чтобы активировать режим засасывания.

Я не могла пошевелиться, слушая это описание.

— Человек начинал увязать в земле, как в трясине, терять ориентацию, лишался голоса. А потом и разума.

— Это же болото снов! — я вскочила со стула и принялась шагать по проходу туда-сюда, прижав руки к груди. — Гадкое место! Гадкое. Меня в детстве туда затянуло. Я думала, что умру. Но один человек... Спас меня. Мне так долго потом снились кошмары. Я не знала, что болото запечатали. Никто не говорил мне. Или они сами не знают?

— Кто — они? — уточнил Роман.

Я резко остановилась. С чего вдруг я всё ему выложила? Идиотка!

Глава 13

13. Туманное утро

Где-то наверху, над нашими головами, раздался глухой удар, потом проскрипела дверь. Я замерла. Роман тоже. Мы переглянулись.

Ключ в кармане «молчал». Значит, те, кто сейчас наверху, попали сюда не с аварийным ключом, а с обычным, просто перемещаясь между зонами и убежищами, потому что все они связаны, как подземные станции метро. И поэтому их так долго не было.

— Яна-а-а! — донеслось из чёрного проёма двери. — Ты здесь?

Я вскочила.

— Мне надо подняться, — сказала тихо. — А вы оставайтесь.

— Ты уверена?

— Пришли за мной. Если увидят вас... Случайные люди в зонах — опасны. Вас отключат и заберут на базу.

Снова сверху донесся скрип двери.

— Я понял, — сказал Роман. — Там твои товарищи. Ты отправила им сигнал. И они хотят спасти тебя. От меня.

— Это ключ отправил, а не я. Так уж устроено. Не обижайтесь.

Он тепло улыбнулся, и я резко отвернулась. Ещё не хватало явиться на глаза спасателей с красным от смущения лицом.

— Я постараюсь увести их от этого здания. Но на всякий случай, выключите свет.

— Увидимся в «Ёлочке», — произнёс он, когда я шагнула на лестницу.

Медленно, аккуратно, чтобы ничего не скрипнуло, я открыла дверь подъезда. Вышла и так же осторожно закрыла её.

— Я-а-на-а! — звал где-то во дворах знакомый мужской голос.

Отойдя подальше от дома с библиотекой, я крикнула:

— Я здесь!

— Иду! — раздалось в ответ.

Когда невысокий коренастый мужчина в чёрной куртке показался на дорожке между домами, я замахала руками и натянула на лицо улыбку:

— Привет, дядя Хом!

— Живая? — спросил он, подойдя ко мне.

— Конечно.

— От кого-то прячешься? — он огляделся, прищурив глаз.

— Нет. Я вообще сюда случайно попала.

— Случайно? — он посмотрел на меня в упор.

— Сама в шоке. Представляете? Выронила ключ, а он воткнулся в землю. Я взялась за него и попала сюда.

— Чудеса, — дядя Хом усмехнулся. — Значит, выводить тебя не надо. Ни от кого не прячешься. Так?

— Так. Кстати, как там Рэй? После аварийного ключа он, наверно, в лазарете?

— В лазарете, — повторил за мной дядя Хом. — Директор велел присмотреть за тобой, пока Рэя нет.

— У меня всё в порядке. Скажите, что я почти нашла того, кого надо.

В его кармане завибрировал телефон. Он достал. Посмотрел на экран. Похоже, получил сообщение.

— Чёрт! Ладно, Ян. Вижу, ты в порядке. Тогда я поскакал. Ключ работает у тебя? — он повернулся, собираясь уйти.

Я не спросила, что за сообщение ему пришло. Но внутри похолодело. Кто-то на базе только что решил, что меня не нужно вытаскивать. И этот кто-то — не Рэй.

— Работает. Передайте привет Рэю.

Дядя Хом опустил руки, посмотрел на меня так, словно у него что-то заболело, вздохнул:

— Передам. Обязательно. Медик сказал: он два дня телефон из рук не выпускает. Ждёт сигнала.

Рэй ждёт сигнала. От моего ключа. Значит, он знает, что вчера я ходила без ключа. Но молчит об этом. Не хочет, чтобы все узнали о его круглосуточной слежке за мной.

Дядя Хом махнул рукой и быстро зашагал по широкой дороге. Я увидела, как он приложил к уху мобильник. Кому-то звонил, может быть, Рэю.

Возвращаться в библиотеку было опасно: на экранах операторов я всё ещё в убежище, и если не покину его сразу после встречи с дядей Хомом, возникнет вопрос: «Почему?». Это вызовет подозрение, и сюда прибудет оперативная группа.

— Иду на выход, — произнесла я, сжав в руке... ручку. — Чёрт! Хорошо, что дядя Хом не заметил.

Спрятав ручку в сумку, я достала из кармана ключ, повторила кодовую фразу и рванула к мерцающему пятну. Проскочила сквозь незримую границу и по инерции пробежала несколько метров. Потом остановилась, огляделась. Хорошо, что время раннее, и никто не увидел, как я возникла из ниоткуда.

Птицы уже вовсю распевались, кто во что горазд, будто лесной оркестр без дирижёра. Я заглянула в телефон — 06:06. Пансионат, наверное, спит.

Солнце поднялось над лесом. Ещё немного, и начнёт припекать. Я машинально посмотрела на окно кабинета. Там, где вчера мелькнуло лицо «потеряшки», сейчас неподвижно висела занавеска.

Вспомнились слова Романа: «Вы с ним встретитесь. Обещаю». Его голос вчера внушил мне уверенность? Или я сегодня ему поверила, прочитав тот дневник? Я не знала.

Но осознала вдруг, что стою́ на границе аномального участка и жду, когда Роман оттуда выйдет. Но мы не договаривались! А я жду его, как верный пёс. Он, конечно, хозяин для «Ёлочки», но не для меня же!

Я разозлилась. Почему, когда он рядом, я сначала делаю что-то, а потом включаю мозги? Это ненормально. Рэй назвал бы меня идиоткой. Ну, точно — идиотка! Вместо того, чтобы уйти, я всё ещё стояла рядом с берёзой!

Стиснув зубы, развернулась и решительно потопала в сторону домиков. У меня есть тетрадь и Полина с птенцом. Я найду, чем заняться, чтобы не думать о нём.

Проходя мимо реки, я заметила за зеленью кустов человека на берегу. Пригляделась. Жёлтые волосы под полупрозрачной розовой косынкой, бледно-розовая куртка. Я узнала Марину, хотя не видела её в такой одежде.

Пожилые люди рано встают, подумала я. Сидит, наверно, обдумывает новый рассказ. Я хотела пойти дальше, но Марина вдруг вскочила и замахала рукой. Я проследила за её взглядом — на другом берегу, за туманом, стоял мужчина. Высокий, светловолосый, в синей водолазке и тёмных брюках.

— Иди ко мне, — негромко произнесла Марина. — Я здесь. Я тебя жду.

Мне стало не по себе. Почему она зовёт так тихо? Ведь он на другом берегу! Надо кричать, чтобы он услышал. Я оглянулась по сторонам: не видит ли кто, как я тут подглядываю? К счастью, никого поблизости не было.

Марина повторяла и повторяла: «Вернись. Я жду тебя». Тянула руки вперёд, будто надеялась ухватить невидимый трос и, как паромщик, притянуть мужчину в водолазке к нашему берегу.

А он стоял и тоже тянул к ней руки — плавно, будто в замедленной съёмке. Улыбался, но как-то неестественно. Я поежилась, обхватила себя за плечи. Что происходит? Что я вижу? Похоже на галлюцинацию.

Неожиданно порыв ветра разорвал туманную пелену над рекой. Фигура мужчины распалась на серые клочья и исчезла, будто его и не было.

Марина опустила руки, села на траву.

Мне захотелось убежать или исчезнуть, чтобы она не узнала, что я, чужой для неё человек, увидела... Что-то личное. И тайное.

Осторожно, почти бесшумно, я двинулась к своему домику, обдумывая увиденное. Тут не только тетради записывают мысли. Ещё и туман материализует тайные желания. Куда ни шагни, везде аномалии. Будто попала на выставку достижений аномального хозяйства.

В нашем домике было тихо. Я вошла и выдохнула, опустившись на пол прямо у порога. В моей комнате — тетрадь. У Полины — тетрадь и птенец. Только здесь, в углу, у входа — никакой аномалии. Словно прихожая — крошечный островок нормальности, который мне так необходим.

Сидя у порога, я слушала тишину. Полина спала. А птенец, наверно, уже умер. Это естественно, и значит, нормально.

В животе заурчало. Я вспомнила, что давно не ела. Потянулась к сумке за мобильником — узнать, сколько осталось до завтрака, и нащупала что-то рядом с телефоном. Ручка. Вынула её и осмотрела при свете нормального, обычного солнца. Это была та самая ручка, которой Роман писал в кабинете. Сжав её в кулаке, я встала и тихонько прошла в свою комнату.

Мне захотелось узнать: если я что-то напишу в синей тетради своей рукой — оно случится? Или моя запись исчезнет? Чтобы Рэй не увидел меня за странным занятием, я достала из кармана ключ-шестигранник и положила его в тумбочку.

Взяла синюю тетрадь. Открыла на последней исписанной странице. Прочитала последнюю строчку: «...глаза слипаются...но ещё рано...снайпер...».

Положив тетрадь на колени, начала писать.

Глава 14

14. Чудеса

Я написала: «В семь утра Полина выбежала из своей комнаты. В её руках трепыхался и попискивал серый птенец, который выжил, несмотря на то, что это казалось невозможным. Никто не верил, что он выживет. Только Полина надеялась на чудо. И оно случилось!»

Я остановилась, перечитала и дописала:

«— Яна! Он выжил! — кричала она радостно, пяткой стуча в мою дверь.

Я вышла и увидела в руках Полины того самого птенца, которого мысленно уже похоронила.

— Чудеса, — сказала я».

Закрыв тетрадь, положила её на тумбочку. Достала телефон — время 06:38. До завтрака ещё больше часа. Я легла на диван, положила мобильник на грудь и закрыла глаза.

Как только веки сомкнулись, передо мной замаячил тёмно-зелёный костюм. Зажмурилась. Не хочу. Не сейчас. Но образ не исчезал.

Тогда я представила Рэя. Серые глаза, светлые волосы, едкая усмешка на губах. Та самая, когда он говорит: «Я же говорил». Я представила её чётко, ярко. И тёмно-зелёный костюм исчез.

В дверь постучали. Я открыла глаза, не сразу поняв, где нахожусь. Сердце колотилось. Схватив телефон, посмотрела на экран — 07:00.

— Яна! — голос Полины был радостным, звонким. — Яна! Он выжил! Он выжил!

Что-то сильно стучало в дверь. Неужели, пятка Полины? Я встала, открыла. Полина стояла на пороге, растрёпанная, счастливая. В её руках трепыхался бодрый серый птенец.

— Чудеса, — сказала я, ощутив, как мурашки побежали по телу.

Полина что-то щебетала, но я почти не слушала, думая о своём. Тетрадь сработала? Или просто совпадение? Что, если...?

— Прости, мне надо срочно побыть одной, — сказала я, закрывая дверь перед её носом.

Взяв тетрадь, я проверила свою запись. Она была на месте. Не исчезла.

Я открыла на чистой странице и быстро написала: «Сидя на берегу реки в 07:30, Марина смотрела на воду и отдавала ей свою печаль, свою боль — каплю за каплей. Она отдала ей и блондина в синей водолазке, которого тут же забыла. Её память очистилась от тягостного воспоминания. На сердце стало так легко и радостно, что захотелось петь и танцевать, как в юности!»

Перечитала. Звучало глупо. Зато конкретно. Я захлопнула тетрадь и спрятала её под подушку.

Вдруг живот так скрутило, что я согнулась пополам. К горлу подступила тошнота. Открыв свою дверь, я позвала:

— Полина! У тебя есть что-то съедобное? Хоть корочка хлеба?

Полина выглянула в открытый дверной проём с птенцом в руках.

— Что?

— Хлеб. У тебя есть? — простонала я.

Она погремела чем-то в своей комнате, потом вышла и протянула мне горбушку ржаного хлеба, подсохшую и сгорбившуюся.

— Только это. Больше ничего нет.

— Спасибо, — я вцепилась в неё зубами.

Полина стояла рядом, гладила птенца и смотрела, как я жую.

— Может, водой запьешь? — сказала она тихо. — Вода же у тебя есть.

Я откусила ещё, запила водой из бутылки, стоявшей на полу. Боль понемногу отпустила.

— Всё нормально, — сказала я, вытирая рот. — Просто давно не ела. Вот и скрутило. Спасибо за хлеб.

— Да не за что, — отмахнулась она.

Я взглянула на телефон — 07:19. До назначенного времени оставалось одиннадцать минут. Взяв сумку, положила в неё телефон и ручку. Повернулась к выходу и наткнулась на Полину. Она всё ещё стояла у двери.

— Я пойду к реке. Надо кое-что проверить.

— Проверить? — Полина посмотрела на меня с любопытством. — Тогда я с тобой. Только кофту накину.

Когда мы вышли из домика, я чуть не побежала — так хотелось увидеть, что делает Марина, и на берегу ли она вообще? Полина едва поспевала за мной, прижимая к груди своего птенца в платочке.

— Яна, подожди, — задыхалась она. — Мы с птенчиком не успеваем за тобой.

Наконец, мы вышли на берег. Марина сидела на том же месте. Время было 07:29.

Я встала за кустами, взяв Полину за рукав:

— Только тихо.

Марина сидела неподвижно, глядя на воду. Потом опустила руку и провела пальцами по воде.

Полина затаила дыхание. Я посмотрела на часы. 07:30. Марина встала. Расправила плечи, потянулась — медленно, с наслаждением, как после долгого сиденья за компьютером. Огляделась по сторонам, не замечая нас, и вдруг запела:

— Проснись и пой! Проснись и пой! Попробуй в жизни хоть раз не выпускать улыбку из открытых глаз!

Я прижала ладони ко рту, чтобы не закричать от восторга. Сработало! Она свободна!

Полина дёрнула меня за рукав:

— Что происходит?

Я не успела ответить. С берега, чуть правее Марины, раздался испуганный крик. Марина обернулась. Мы с Полиной застыли.

Из кустов, ломая ветки, вывалился Сергей Викторович. Лицо его было бледным, глаза вытаращены.

— Там... в воде... труп, — выдохнул он, показывая дрожащей рукой на реку. — Мужчина в синей водолазке.

Он повернулся и побежал по тропе, ведущей к домику хозяина. А я вцепилась в Полину похолодевшими пальцами, чтобы удержаться на ногах.

Глава 15

15. На берегу

Мы не успели опомниться, как Сергей Викторович вернулся. Не один. За ним, по тропе, шёл Роман Константинович.

Я машинально сунула руку в сумку. Ручка. Вот она. Главная улика против меня. Хотя нет. Главная улика — тетрадь. Но я спрятала её под подушкой. Боже, о чём я думаю? Я отдёрнула руку и сжала кулаки.

Роман Константинович подошёл, молча посмотрел на меня. Один взгляд — и мне показалось, что он знает всё. Но он тут же перевёл глаза на Марину.

— Как вы себя чувствуете?

Марина удивлённо моргнула.

— Прекрасно, Роман Константинович. А что?

— Что вы делали сегодня утром на берегу?

— Какая разница, что она делала? — взвился Сергей Викторович. — Пела она, вот что делала! Я рыбачил тут, а она мне всю рыбу распугала! А потом бац! — он махнул рукой в сторону реки. — Труп из-под воды! Синий!

Роман Константинович не обернулся. Он ждал ответа Марины. Та пожала плечами:

— Встала рано. Решила посидеть у реки, пока суеты нет. Начала придумывать новый рассказ. Увлеклась. А когда поняла, чем он закончится, встала, размялась и запела. Потому что финал получился хороший.

— О чём ваш рассказ? — голос Романа Константиновича был спокоен, почти ласков. — Кто там главный герой?

Марина улыбнулась загадочно, поманила его пальчиком. Он наклонился, подставляя ухо. Она прошептала — но так, что услышали все:

— Мой герой — Сергей Викторович Ежов, инженер. А героиня — Марина Алексеевна, писатель.

— Замечательно, — улыбнулся Роман Константинович.

Я не смогла улыбнуться. Хотя поняла, что это смешно. Внутри всё сжалось. Сейчас он увидит труп. Сейчас поймёт.

— Она? Меня? — Сергей Викторович побагровел. — Вставила в свои писульки? Чёрт знает что! Никакой я не инженер!

— А кто вы? — спросила Полина.

— Ревизор! — взвизгнул «ёж».

Полина засмеялась. А я с трудом удержалась, чтобы не закричать от страха.

— Я проверяю, исполняется ли воля завещателя! — гордо сообщил Сергей Викторович. — Или наследник её нарушает, и его надо лишить права наследования.

— Чего? — не поняла Полина.

Роман Константинович резко обратился к «ежу»:

— Покажите мне труп, Сергей Викторович.

Тот сразу сник и засеменил к воде. Я смотрела вслед. Мысленно клялась: больше никогда, никогда ничего не напишу в этой тетради. Даже не притронусь к ней! Только бы блондин был жив. Только бы это оказалось ошибкой. Только бы...

Спустя пару минут из кустов вылез крайне недовольный Сергей Викторович. За ним, раздвигая ветки, вышел Роман Константинович. Под мышкой у него было что-то длинное, тёмно-синее, мокрое.

Он вышел на дорожку, поставил свою ношу вертикально. Это был манекен. Самый обычный, каких полно в магазинах. Бледное лицо, неестественно застывшее. Светлые волосы, прилипшие к щекам. Синяя водолазка, облепившая плечи.

Тот самый «мужчина с того берега». Марина его всё же притянула?

— Вот, — сказал Роман Константинович, улыбаясь. — Плавает у вас тут, рыб пугает.

Сергей Викторович закатил глаза и демонстративно отвернулся от Марины, когда она на него посмотрела:

— Кто же знал, что у вас тут манекены водятся?

— Откуда он взялся — тут, в реке? — спросила Полина.

— Наверно, течением принесло, — спокойно ответил Роман Константинович.

Глава 16

16. За берёзовой рощей

Справа послышался мелодичный звон, и мы одновременно повернули головы на звук.

— Завтрак! — радостно вскрикнула Марина. — Ужасно хочется есть! Идёмте!

Она направилась к столовой. За ней — Сергей Викторович и мы с Полиной.

На повороте тропинки я оглянулась. Роман Константинович пристраивал манекен между деревьями, чтобы тот не упал. Закрепив его ветками, он отряхнул руки и пошёл в сторону своего домика. Не обернулся. А если он больше не захочет меня видеть?

В столовой было шумно, как обычно. Я взяла сладкую кашу, чай и села за свободный стол у окна. Полина примостилась рядом, посадив птенца на салфетку.

— Смотри, — сказала она весело. — Клюёт! Крошки клюёт!

Птенец действительно клевал, слабо, но уверенно. Это было так мило. Я невольно улыбнулась. И вдруг по щекам потекли слёзы. Полина посмотрела на меня с удивлением.

— Я так рада, что твой птенчик жив, — сказала я, шмыгая носом и утирая слёзы. — Я думала, сегодня мы его похороним. А он выжил.

Это был факт — никто не умер. Значит, я не сделала ничего плохого. Я хотела как лучше. И это получилось. Но мне всё-таки было стыдно за то, что сыграла в игру, где пешками оказались живые люди — Полина и Марина.

Я повернула голову и увидела Марину за центральным большим столом. У неё был вид победительницы. Держа в руке с оттопыренным мизинцем чашку чая, она игриво разговаривала с двумя мужчинами. Она флиртовала! Ей было легко и свободно. А может, я сделала доброе дело?

Сергей Викторович сидел один за дальним столом и что-то писал в блокнот, почти не поднимая головы. Я улыбнулась, вспомнив, как Марина объявила его героем своего рассказа. Вдруг он поднял голову и замер, глядя на входную дверь. Я повернулась и тоже застыла.

В столовую вошёл Сан Саныч. В чистой рубашке, причёсанный, свежий. Взял поднос, наложил еды и сел за большой стол, напротив Марины.

— Смотри, кто пришёл, — сказала я Полине.

Она обернулась, узнала Сан Саныча и быстро перевела на меня удивленный взгляд:

— Он вернулся! А мы-то боялись!

В это время Марина тоже заметила его.

— Сан Саныч! Вы где пропадали?

Он пожал плечами, жуя бутерброд.

— Нигде я не пропадал! А что? — он отхлебнул компот. — Кто-то уже хочет домой?

— Нет. Просто мы вас потеряли.

— А-а-а, — протянул Сан Саныч. — Так это здесь норма. Вы же сами знаете. Не первый раз тут.

Марина нахмурилась на секунду, а потом махнула рукой:

— Да ну вас, с вашими загадками, — и продолжила разговор с мужчинами за столом.

Мы с Полиной переглянулись.

— Значит, мы зря испугались, — сказала я. — Водитель на месте. Всё в порядке.

Полина выдохнула, а затем оглядела все столики, словно выискивая кого-то. Я догадалась, что она ищет Лешу, и решила высказаться:

— Знаешь, Полин, я думаю, Лёша не живодер. Он просто художник. И ему важно рисовать мир таким, какой он есть. Выпавшие птенцы всегда умирают. Роман Константинович тоже думал, что птенчик умрет.

— При чем тут он? — поморщилась Полина. — А Лёша... Да, он художник. У него даже выставка была. Только мало кому понравилась. Его вообще все считают странным.

— Кто считает?

— Ну, у нас в институте.

— Так вы с ним вместе учитесь?

— Ну, конечно. Я же была влюблена в него на первом курсе. Но он тогда встречался с другой. Я думала, он меня не замечает. Заставила себя разлюбить. А он, оказывается, тоже... Разве я не говорила?

— Ты ничего про него не говорила.

К нам неожиданно подошла Марина:

— Полечка, у нас сегодня будет лекция про диалоги. Очень рекомендую прийти. Через полчаса — в третьем домике.

После завтрака Полина сразу отправилась на лекцию. А я, выйдя на улицу, выбрала одну из тропинок и пошла по ней, не гадая, куда она приведёт. Новых загадок сейчас не хотелось, как и идти в свой домик — там, под подушкой, лежала синяя тетрадь. Я боялась, что меня потянет снова написать в ней что-нибудь, и решила, что чудес на сегодня хватит.

Шла медленно, рассеянно глядя на постройки и деревья вокруг. Вот кусты, из которых вылезал «ёж». Вот место, где администратор сказал о пропавшем автобусе. Вот поворот к дому хозяина и к березе. Ноги сами несли меня туда.

Ну, уж, нет! Я быстро отыскала глазами другую дорожку, свернула на неё и ускорила шаг.

Спустя несколько минут вышла к берёзовой роще. Впереди, за деревьями, мелькнули две фигуры — Сан Саныча и лысого администратора.

Они шли не торопясь, о чём-то переговариваясь, и направлялись как раз туда, куда вела моя тропинка. Я сбавила шаг, чтобы не догонять их.

Когда светлая роща закончилась, передо мной открылось небольшое поселение — десятка полтора деревянных двухэтажных домов, и возле каждого свой огород. Грядки, кусты, парники, у некоторых — небольшие теплицы. У одного дома даже коза была привязана к колышку.

Сан Саныч и администратор, не прощаясь, разошлись в разные стороны. Один свернул к дому с синими наличниками, другой — к дому с зелёной крышей.

Я достала из сумки карту. Развернула, вгляделась. Убежищ в этом месте отмечено не было. Ни одного, даже малюсенького перехода в другое измерение! То, что надо!

Я сложила карту и огляделась. За одним из домов, посреди огорода, стоял мужчина со шлангом в руках. Он поливал кустарники. Я сунула руки в карманы и с самым беспечным видом, на какой была способна, пошла по тропинке прямиком к нему.

Подойдя к невысокому деревянному забору, остановилась и крикнула:

— Здравствуйте!

Мужчина поднял голову. Лет пятидесяти, светловолосый, с рыжеватой бородой и усами. Глаза голубые, добродушные. Он прищурился, разглядывая меня, потом улыбнулся:

— Здравствуй, коль не шутишь.

— А что это за посёлок? — спросила я, кивая на дома.

Он выпрямился, вытер свободной рукой лоб.

— Да разве это посёлок? — он усмехнулся в усы. — Так, окраина «Ёлочки». А ты, стало быть, поэтесса? Или писательница?

— Нет, — ответила я и тут же прикусила язык. А вдруг меня выгонят, если узнают, что я не творческая личность? — Я только учусь.

— Хорошее дело, — кивнул он. — Как тебя звать-то?

— Яна. А вас?

— А я Кузьмич, — он выключил воду, бросил шланг на грядку и подошёл поближе к забору. — Чего стоишь? Заходи. У меня беседка вон там, в тени. Кофе попьём. Я как раз собирался перекур устроить.

— Кофе — с удовольствием, — сказала я. — А сигареты не надо. Я не курю.

— И правильно, — одобрил Кузьмич. — Дрянь это, а не занятие.

Я открыла калитку, прошла по узкой дорожке между грядок к беседке. Она была маленькая, увитая каким-то вьющимся растением с мелкими белыми цветочками. Внутри — деревянный стол, две лавки, на столе — большой термос, несколько кружек, пепельница и пачка сигарет.

Кузьмич усадил меня на лавку, налил кофе из термоса в две кружки, сел напротив. Кофе был растворимый, не крепкий, но горячий и сладкий.

— А кто вы? — спросила я. — Вы тоже работаете в «Ёлочке»?

— Я-то? — он отхлебнул кофе. — Я плотник. Здесь, за рощей, живут почти все, кто в «Ёлочке» работает. Вон там, — он махнул рукой в сторону дома с синими наличниками, — администратор наш, Василий Сергеич. Дальше — водители, Сан Саныч и новенький.

— Сразу два водителя для одного автобуса? Это странно.

— Как это — для одного? Два автобуса у нас. Вот, и водителей двое. А там, — он указал на дальний домик, — кухарки, кормилицы наши, и сестра-хозяйка — полотенца там, постели.

— А остальные дома?

— Пустуют пока, — Кузьмич вздохнул. — Летом же пикники эти, творческие. Персонала много не надо. А вот зимой, когда «Ёлочка» лыжной базой становится, тут работы невпроворот. Лыжи, коньки в прокат, праздники организовывать. Особенно Новый год. Красиво тут зимой. Снегу навалит — всё белое, пушистое. Ёлки в инее стоят, как в сказке. Гирлянды везде развешиваем, на реке каток устраиваем.

— Я бы хотела посмотреть, — сказала я искренне.

— Так я сейчас фотографии принесу, — Кузьмич оживился. — У меня же альбом есть. Сам снимал. Не профессионал, конечно, но видно всё.

Он встал и направился к своему дому. Я осталась в беседке одна.

Повернув голову, заметила в огороде возле соседнего дома с синими наличниками пожилую женщину. Она собирала с куста в ведёрко чёрную смородину — крупную, блестящую на солнце. Из дома вышел администратор, прижимая к уху телефон.

Я тут же выхватила из сумки свой мобильник. На экране появилась одна палочка связи. Здесь ловило! Я пригнулась, делая вид, что рассматриваю что-то в телефоне, а сама прислушалась.

— С ней всё в порядке, — говорил администратор кому-то. — Не путаю. Она передала ваш пакет. Там ещё конфеты были. Отдать их ей? А, ясно. Не волнуйтесь. До свидания.

Он убрал телефон в карман. Женщина со смородиной выпрямилась и повернулась к нему:

— Случилось чего, Вась?

— Всё в порядке, — ответил он. — Хоть немного заработаем на этом пикнике.

— Это как? — удивилась женщина.

Администратор поморщился и огляделся по сторонам. Я быстро опустила голову, уставившись в тёмный экран телефона.

— Ну, ты нашла, где спрашивать, — проворчал он. — Потом расскажу.

Женщина пожала плечами, закинула в рот горсть блестящих ягод и снова склонилась над кустом. Администратор ушёл в дом.

Он говорил обо мне. Пакет, конфеты Рэя — я забыла их вытащить. Но с кем он говорил?

В беседку вернулся Кузьмич с пухлым фотоальбомом в руках.

— Вот, гляди, — он сел рядом, положил альбом на стол, раскрыл.

Я взглянула на фотографии — и не смогла оторваться. «Ёлочка» зимой казалась просто волшебной. Заснеженные домики, пушистые ели в гирляндах, каток с огоньками, смеющиеся люди в шапках и шарфах.

Летние фотографии тоже были — зелёные берёзки, ёлки, река в апельсиновом закате, грибные полянки, ягодные.

— Красиво у вас, — сказала я, переворачивая страницы.

— А то! — Кузьмич расплылся в улыбке. — Я тут уже пятнадцать лет. Прикипел.

— Кузьмич! — раздался резкий окрик.

Я вздрогнула. У забора стоял администратор и хмуро смотрел в нашу сторону.

— Ты с кем там? У тебя гости, что ли?

Кузьмич даже не повернул головы.

— Всё тебе скажи, — усмехнулся он. — Башка у тебя не лопнет — всё знать-то?

Администратор не обиделся. Он пробрался вдоль забора, раздвигая растущие там кусты, чтобы сменить ракурс. Увидел меня, вгляделся и узнал.

— Вы как сюда попали? — спросил официальным тоном.

— Пешком, — я пожала плечами. — Гуляла и случайно нашла ваш посёлок.

— Лучше вам в пансионат вернуться, — он нахмурился. — Здесь не место для гостей.

Кузьмич развернулся к нему, упёр руку в столешницу.

— Чего ты лезешь? Она моя гостья, а не твоя. Иди своей Клеопатре указывай, где ей место, а где не место.

Администратор побагровел, открыл рот, но ничего не сказал. Повернулся и стал выбираться через кусты обратно к своему дому, злобно ворча:

— Рыжий чёрт.

— Кто такая Клеопатра? — спросила я.

— Да жена его, — Кузьмич махнул рукой. — Клавка. Он её боится, а на других срывается. Пойдём-ка в дом, покажу тебе кое-что. Всё равно он теперь не отстанет, пока не уйдёшь. А мы не будем спешить, назло ему.

Я вошла в дом Кузьмича. Внутри было уютно, как в старинной сказке. Деревянные стены, тёплый свет из небольших окон, самодельная мебель — стол, стулья, полки, даже кровать с резной спинкой. На полках стояли деревянные фигурки животных — медведь, лиса, заяц, волк, сова, белка. Все вырезаны с такой любовью и вниманием к деталям, что казались живыми.

— Это всё вы? — спросила я, разглядывая фигурки.

— Ага, — Кузьмич взял с полки волка, повертел в руках, поставил на место. — Я так считаю: лучше из дерева животных делать, чем убивать их и превращать в чучела, — он взял белку и протянул мне. — Потрогай.

Фигурка была приятной наощупь, будто живой. От неё исходило мягкое, едва уловимое тепло.

— В этом месте лет сто назад жил один чучельник, — продолжал Кузьмич. — Белок, волков, глухарей — всех в чучела превращал. Музей хотел сделать.

— Не сделал? — я вернула ему фигурку белочки.

— Людям из посёлка это не понравилось. Шаман сказал им, что мертвые животные оскорбляют дух леса. И дух может отомстить. Они собрали все чучела и сожгли.

— А он что? Чучельник этот?

— Плакал он, говорили. А потом ураган случился. Многих в посёлке молния побила. А чучельник пропал. Говорили, что в воду упал во время урагана, да и утонул.

— Грустная история.

Кузьмич поставил белочку на полку.

— Вот, я и думаю: не надо мёртвое хранить. Чучела там всякие. Лучше живое любить. Или вот — деревянное. Тепло дерева — оно особенное.

Я слушала его и не могла отделаться от мысли, что «Ёлочка» — странное, мистическое место. Даже здесь, где не было переходов в другое измерение — в убежища и зоны, я чувствовала, что нахожусь в необычной реальности. А может, я просто отвыкла от обычной, простой жизни?

Кузьмич показывал мне свои работы, рассказывал про лес, про то, как выбирает дерево для фигурок, про то, что у каждого зверя свой характер, и это надо почувствовать.

Я слушала, кивала, а сама думала о том, что здесь, за рощей, есть связь. И кто-то с базы говорил обо мне с администратором. Рэй? Или директор? Зачем?

Когда мы вышли из дома, Кузьмич сказал:

— Ну что, Яна, давай провожу тебя обратно. Заодно в столовку загляну. Хлеб у меня кончился.

Мы вышли на тропинку. Кузьмич шёл рядом, показывая мне птиц, которые гнездились в берёзовой роще. Я слушала его спокойный, размеренный голос, и моё напряжение незаметно испарялось, как зыбкий утренний туман под лучами июльского солнца.

В столовой было тихо. Почти все участники пикника уже закончили обедать и разошлись. Среди оставшихся я увидела веселую Полину с Лешей. На столе перед ними шевелился серый птенец.

— Катюха, привет! — крикнул Кузьмич поварихе, стоявшей за витриной с едой. — Я за хлебом.

— Может, борща поешь? — ответила та. — Сколько можно всухомятку-то? Хлеб да кофе — разве еда?

— Не ворчи, — улыбнулся Кузьмич. — Лучше мужа заведи себе. Для борща. А мне хлеба дай.

Он обернулся ко мне и сказал на ухо:

— Приходи ещё, если захочешь. Сергеича не бойся. Он безобидный. Хоть и вредный.

— Спасибо вам, — сказала я.

Кузьмич взял у поварихи буханку ржаного хлеба и направился к выходу. А я попросила тарелку борща. Повариха сразу расцвела:

— Борщ сегодня просто чудо! — налила мне три половника и вдохнула аромат супа. — М-м-м! Вкуснотища!

— Спасибо!

Когда я с подносом вошла в обеденный зал, Полины и Леши уже не было.

Глава 17

17. Вечер

После обеда я гуляла по другим тропинкам пансионата, выходила за арку, шагала по пустынной дороге. Перед ужином вернулась к реке, где утром сидела Марина. Долго вглядывалась в другой берег, но не увидела ничего, кроме редких деревьев.

Вода текла медленно, почти беззвучно, отражая голубое небо. Солнце уже цеплялось за верхушки деревьев, воздух понемногу остывал.

Я услышала справа тихий гармоничный перебор гитарных струн. Словно кто-то играл не для публики, а для себя. Мне захотелось увидеть, кто там играет.

Я пошла на звук. Но он не приближался. Я ускорила шаг — звук оставался на том же расстоянии. Будто гитарист тоже двигался, ускользая от меня ровно настолько, чтобы я его не потеряла.

Страха не было — только любопытство. И странное, забытое чувство — словно зовут только меня, словно кому-то нужна именно я.

У берёзовой рощи звук гитары свернул налево — в тёмный еловый бор. Я побежала за ним.

В бору было сумрачно и прохладно. Мохнатые лапы елей почти не пропускали свет, под ногами пружинил толстый слой коричневой хвои, пахло смолой и сыростью.

Звук гитары становился громче, отчётливее, словно музыкант, наконец, уселся на пенëк и ждал меня.

На ходу я достала из сумки карту, развернула, чтобы свериться. Слева от берёзовой рощи на карте значился «смешанный лес» — большое зелёное пятно без единой красной пометки. Тут чисто. Но почему на карте смешанный лес, а не еловый бор?

Гитара вдруг смолкла. Я остановилась, опустила карту — и застыла.

Передо мной расстилалась большая круглая поляна, накрытая высоким прозрачным куполом. За стеклом — или чем-то, похожим на стекло, — стояли белые деревья.

Те самые. Прямые стволы с бугристой корой, будто посыпанной мелом. Ветви голые, скрюченные в неестественных изломах. Земля под ними — серая, покрытая белёсым мхом.

Болото снов. Я не могла отвести взгляд. Внутри всё сжалось. Мне было одиннадцать, когда я увязла в этой серой земле.

Сначала по колено, потом по пояс. Она засасывала меня, как живая. Сжимала горло, не давала кричать. Путала мысли, рисуя перед глазами обрывки чужих кошмаров. Я не понимала — кто я, где нахожусь. Только чуяла запах сырой земли и холод, поднимающийся от ног к голове.

Потом — рывок. Чьи-то руки схватили меня, выдернули, потащили. Рэй. Он вытащил меня. Спас!

Но как? Тогда ещё не было базы. Никто не знал, что делать с зонами, как входить в них и остаться живым. А Рэй смог. Он спас меня, и мы оба остались живы.

Роман сказал, что вместе с бывшим хозяином запечатал болото. Значит, они перенесли его сюда. Но не уничтожили. Наверно, не смогли.

Теперь понятно, какую задачку должен решить Роман — найти способ уничтожить болото.

Я подошла ближе к куполу. Он был тёплым на ощупь. Под ним земля казалась мёртвой, но спокойной, словно спящей. Белые деревья не двигались. Я вдруг заметила у одного из стволов что-то тёмное. Пригляделась.

Это был человек. Вернее, то, что от него осталось — полупрозрачный силуэт, вросший в землю по плечи. Он не двигался. Голова была запрокинута. А мутные глаза смотрели в небо с мучением и мольбой.

Я попятилась, прижимая карту к груди. Оглянулась на тёмные ёлки и вдруг вспомнила тёмно-карие, почти чёрные глаза.

Мне было девятнадцать. Мы с Мэтом и Рэем натягивали полосатую ленту вокруг болота. Ох, Мэт. Он был ещё жив тогда. Болото не перемещалось уже несколько месяцев. Мы ограждали опасный участок и составляли его карту.

Я отошла от ребят, чтобы привязать конец ленты к дереву, и увидела двух парней. Они стояли на краю болота, у самой кромки серой земли.

Один — высокий, широкоплечий, в тёмной куртке. Второй — пониже, в зелёной ветровке. Он резко обернулся, посмотрел на меня — я увидела только глаза. Тёмные. Глубокие. Они смотрели на меня несколько секунд, а потом парень схватил второго за рукав, и они побежали прочь, за деревья.

Я ничего не сказала Рэю и Мэту. Решила — случайные люди. Заблудились. Испугались, что мы в военной форме.

А теперь этот человек с чёрными глазами — здесь. Хозяин этого места.

Гитара зазвучала снова — теперь сзади, из глубины ельника. Я вздрогнула и обернулась. Мелодия была той же самой — мягкой, чуть грустной. Она звала меня обратно.

Кто-то привёл меня сюда. Показал болото. А теперь уводит.

Я послушно развернулась и пошла на звук. Еловый бор быстро закончился. Я вышла к реке. Гитара умолкла.

Я бросила взгляд на светлую берёзовую рощу. Левее шумел смешанный лес — дубы, клёны, редкие сосны. И никакого елового бора. Будто его и не было.

Я спрятала карту в сумку и увидела администратора. Он шёл в сторону столовой.

Вспомнился его разговор по мобильнику. Видимо, с ним связался Рэй — после того, как я спрятала ключ. Ему так необходима слежка за мной, что он готов платить администратору, лишь бы знать, где я и что делаю. Ну, и пусть! Мне скрывать нечего.

Думать о Рэе не хотелось. Я опустила голову и вздохнула. Меня тянуло туда, куда утром ушёл Роман — к его домику, к одинокой берёзе, за которой спрятана тайная библиотека. Откуда мне так не хотелось уходить.

Роман обещал, что я встречусь с потеряшкой. Но когда? Может, время уже пришло? Я направилась к нему, чтобы узнать об этом.

Дверь кабинета была открыта, но внутри — никого. Я позвала несколько раз, но в ответ — тишина. Подошла к окну, у которого вчера стоял потеряшка, отодвинула занавеску — пусто.

За окном я увидела пожилого мужчину в коричневой рабочей куртке. Он стриг кусты возле дома. Я быстро вышла на улицу.

— Здравствуйте, — крикнула с крыльца. — Вы не знаете, где Роман Константинович?

Мужчина опустил секатор и посмотрел на меня с лёгкой усмешкой.

— Никто не знает. Он может несколько дней пропадать, — он откашлялся и добавил: — Если что-то срочное, это к администратору.

— Спасибо, — я кивнула и пошла прочь, чувствуя, как внутри просыпается тревога. А что, если он обманул? С чего я вообще ему поверила?

Когда я пришла на ужин, столовая ещё была полупустой. Пока ела гречку, зал постепенно заполнялся людьми и шумом. Когда появились Полина с Лешей и Марина с тремя подругами, я уже всё доела.

Полина, увидев меня, махнула рукой, чтобы я присоединилась к ним. Но я показала свою опустевшую тарелку и пожала плечами. Отнесла посуду, обернулась и оглядела зал.

Нашла лысый затылок администратора и быстро потопала к нему, чтобы узнать, где сейчас хозяин.

Василий Сергеевич, дожевав кусок тушеного мяса, с трудом проглотил его и посмотрел на меня тем же страдальческим взглядом, что и при первой нашей встрече:

— Не знаю. Наверное, уехал по делам.

— Уехал? — удивилась я. — Но на чём?

— На ковре-самолете, разумеется, — захохотал сзади знакомый бас Апполинария. Он опять схватил меня за локоть, но в этот раз я резко отдернула руку. — Что-то вы нас избегаете, милая барышня. Нехорошо это.

— Здравствуйте, Апполинарий, — сказала я, едва удержавшись от резких слов: «Я вам не милая! И не барышня!»

— Вы снова кого-то ищете, — он приподнял одну бровь, глядя мне в глаза. — Нужна моя помощь?

Вспомнив, что последовало за его помощью в первый день, я сразу ответила:

— Спасибо. Не нужна.

Быстро покинув гудящую как улей столовую, я направилась к реке. Туда, где последний раз видела Романа Константиновича. Как будто надеялась, что он где-то там, за кустами, у реки. Мне так хотелось увидеть его. Просто увидеть...

Небо затянуло рваными серыми облаками. Поднялся ветер — холодный, резкий. Казалось, ещё чуть-чуть, и польётся дождь.

Я нашла то место, где утром Роман вышел на тропинку с манекеном в руках, и полезла в кусты, раздвигая их перед собой.

Почти выбравшись к реке, я вдруг оступилась, но схватилась за ветку и устояла. Острая боль обожгла ладонь. Я осмотрела руку — всего две царапины. Опустила кисть в воду, чтобы смыть кровь, и вдруг — меня с силой толкнули в спину.

Глава 18

18. Другой ключ

Я упала не в воду, а на твёрдый холодный пол. Тишина сдавила уши. Зона! Я попала в неё без ключа, как в детстве. Как?

Никто на базе не знает, как люди без ключей попадают в зоны. Для того их и ловят, чтобы узнать. Меня опять заберут на исследования. Если выберусь...

Я встала, огляделась. Меня занесло в старый мёртвый вестибюль, похожий на огромный склеп.

Высокий мрачный потолок, тёмный стершийся паркет, на стенах — почерневшие зеркала в тяжелых рамах. Холодный воздух пахнет сыростью и землёй.

С улицы проникает слабый неживой свет. На стульях вдоль окон — люди, застывшие, как на стоп-кадре: старушка, трое мужчин, две женщины.

Мужчины в разных позах, но все с закрытыми глазами, словно дремлют, женщина в розовой шляпке смотрит в книжку, другая, в круглых очках, держит спицы с вязаньем, старушка с открытым ртом, начавшим зевать, но застывшим. Неживые, неподвижные до жути. Словно ждут команды «отомри!». Но никто не даёт её. И я не могу её вымолвить.

Боюсь, что удары сердца их разбудят. Дышу беззвучно. Чуть успокоив дрожь в ногах, делаю шаг. Паркет тревожно скрипит. Замираю. Фигуры не поднимают на меня глаз, не отмирают.

Я медленно приближаюсь к ним. Всматриваюсь в мертвенные лица, и кровь холодеет. Глаз старушки повернут ко мне. Смотрю на него. Не двигаюсь. Замечаю, что второй глаз таращится в сторону. Косогласие.

Всего лишь манекены. Но как настоящие...

Отхожу от них медленно, осторожно. Иду в коридор — длинный, тёмный, с рядами дверей по обе стороны.

Открываю первую. Без скрипа. Без шороха. Внутри пахнет пылью. Маленький класс. Сквозь грязные окна сочится призрачный свет. Пианино — закрытое, пыльное. На полу табурет кверху ножками. А за дверью — мужчина! Застывший, с поднятым кулаком, со стеклянным взглядом, вонзившимся в стену. Хочу выть от ужаса и бежать.

Нельзя. Зоны душат крики. Как именно эта зона заткнет мне рот — неизвестно. Манекены оживут и... Лучше не думать.

Дышу беззвучно. Крадучись, двигаюсь дальше. Открываю вторую дверь. В ногах дрожь. Перед открытым пианино, на стуле сидит мальчик — голова втянута в плечи, тонкие руки на клавишах. Над ним мужчина в строгом костюме. Жилистая рука висит в воздухе. Он хочет ударить по клавишам. Или по детским рукам.

Замираю. Жду. Сейчас прозвучит аккорд. Мальчик нажмет на клавиши. Разорвет могильное безмолвие.

Нет. Мертвенная тишина, как тяжелый удав, поглощает живые человеческие звуки. Даже мои.

Закрываю дверь. Отхожу на негнущихся ногах. Сердце колотится в висках, в ушах, в руках. Прижимаюсь спиной к мёртвой стене. Зубы стучат.

Вот он — страх. Настоящий. Необъяснимый. Мой. И никого рядом. Только он и я.

Почти не дышу. От макушки до пяток — дрожь. Мурашки — по лицу, по рукам, по ногам. Я чувствую его всем телом — мой страх. Он здесь. В тяжелом загробном безмолвии. В безжизненных телах манекенов.

Я не сбегу. Не закричу. Я коснусь его.

Пусть оживет. Пусть убьет меня.

Если сможет. Сжимаю зубы. Отлипаю от стены. Иду. Открываю дверь. Пусто.

Осталась последняя. Открываю её. Справа в углу чёрный шкаф. Слева, на диване — манекен. В чёрной одежде. Повернут спиной.

Делаю шаг к нему. Замираю. В ушах отчаянно колотится сердце. Дышу. Снова шаг. Подхожу. Трогаю пальцем. Не ожил. От мурашек немеют руки.

Кладу ладонь на плечо. Оно тёплое! Манекен вдруг сгибает ноги, рывком садится. Я шарахаюсь вправо, к стене, мысленно вопя: «Нельзя было трогать! Нельзя!».

Манекен сощурился спросонья и оглядел комнату. Потом уставился на меня. В сумрачном свете я с трудом опознала знакомые черты лица.

Роман. Но совсем другой. Без идеального костюма, без уложенных волос. На щеках появилась щетина, под глазами — тёмные круги. Он выглядел растерянно, как тот мальчик в кабинете, ожидающий удара по рукам.

— Ты здесь... — начал он и замолк.

— Заблудилась, — с трудом выдавила я.

Он потёр лицо руками, пригладил взъерошенные волосы.

— Ужасно выгляжу, да? — потряс головой и шумно выдохнул: — Без костюма и...

— Я так рада, что ты... — прошептала и опустила голову, позволяя нахлынувшим слезам пролиться.

Он помолчал. Затем спросил, не глядя на меня:

— Через сколько ждать твою спасательную бригаду?

Я помотала головой:

— Никто не придёт. Ключа нет.

— Ты сказала, что заблудилась. Что это значит?

Я вытерла глаза и нос рукой, шмыгнула и ответила:

— Я не знаю, как попала сюда, — и внезапно вспомнила о его ручке. Подошла к дивану, села, достала её из сумки. — Вот. Прости, что забрала без спроса.

— Разве? — он потер лоб и снова провёл рукой по волосам. — Я видел, как ты взяла её. Я же не сказал, что нельзя.

— Значит, можно не возвращать?

— Можно. Мне приятно, что она тебе нравится.

— Как часть тебя? — усмехнулась я, снова шмыгнув носом и смахнув остатки слёз.

Но Роман не улыбнулся. Он сцепил пальцы рук, сжал их. Сердце подскочило. Снова этот жест. О чём он?

Я решила, что он знает про тетрадь и ждёт от меня признания. Спрятав ручку в сумку, я призналась:

— Я писала твоей ручкой в синей тетради. То, что я написала, сбылось.

Он помолчал, глядя на мои руки. Затем произнёс:

— Понятно.

— Что теперь будет? — жар поднялся от груди к лицу, растекся по рукам и спине.

— Увидишь, — он поднял голову, и наши взгляды наконец встретились.

— Я сделала что-то ужасное? — прошептала, чувствуя, как жар охватил всё тело.

— Ян, — он вплотную придвинулся ко мне и накрыл своей ладонью мою руку. — Ты не первая, кто это сделал. Не бойся. Всё будет нормально.

— А здесь так бывает?

Его ладонь жгла мне руку. Но не больно. Тот же огонь жег меня изнутри. Я боялась шевельнуться.

— Яна, — тихо позвал Роман.

Я испугалась, что сейчас всё исчезнет. Он скажет — надо идти, кого-то искать, бежать...

— Побудь со мной, — попросил он.

Я выдохнула. Он обнял меня за плечи. Я прижалась виском к его шее, вдохнула его запах — смесь горького шоколада и пота, и слезы потекли снова.

— Не думал, что найдешь меня тут. Но хотел.

— Я тоже. Только не понимаю, как прошла сюда без ключа.

— Покажи руку.

— Какую?

— Правую.

Я выставила трясущуюся руку вперёд. Рома взял её за запястье и повернул ладонью вверх, потом провёл пальцем вдоль царапин.

— Вот твой ключ. Кровь с правой руки.

— У тебя такой же?

Он показал свою правую ладонь — она была вся в мелких тёмных точках.

— Следы от булавки.

— Так много. Это же больно, — я осторожно коснулась его кожи. — Неужели нельзя по-другому?

— Всё нормально, — его пальцы скользнули между моими, и наши кисти сплелись в замок.

Не думала, что когда-нибудь буду так благодарна царапине.

Глава 19

19. Просто жизнь

Мы долго сидели молча, дышали общим воздухом, хоть и сырым, но одним на двоих. Я чувствовала тепло его руки, слышала, как бьется его сердце, и понимала, что искала свой страх для этого — чтобы найти то живое, что за ним прячется.

В темном углу, за шкафом я вдруг заметила что-то странное. Пригляделась. Потом встала, подошла и засмеялась — из темноты выглядывала босая нога манекена в синей водолазке.

— Что он тут делает?

Рома улыбнулся и потянулся, вытянув руки вверх.

— Отдыхает. Не трогай его.

— А как он попал на берег?

— Только не пугайся, ладно?

— О-о-о, я всё поняла.

Я быстро вернулась к дивану и уселась рядом с Ромой.

— Они ходят, когда тебя нет?

— Не только ходят. Живут.

— Получается, мы сейчас не даем им жить?

— Или наоборот — приносим заряд жизни, который они потом будут расходовать.

— На всё у тебя есть ответ, — улыбнулась я. И тут же спросила: — А что ты искал в моей тетради?

— Ты не поверишь.

— Я могу притвориться...

— Не надо, — прервал он. — Не притворяйся. Эти места... Для меня — это просто жизнь.

Я посмотрела на него, опасаясь озвучить свой вопрос: разве это жизнь — среди манекенов и мертвой тишины?

— Просто жизнь — потому что здесь можно снять маску, костюм и просто быть, а не играть какую-то роль, — произнёс он.

Похоже, он много раз об этом думал, подбирая слова, чтобы точнее передать суть. И я поняла эту суть. Только не поняла: зачем её прятать в такой жуткой декорации — в мрачной музыкальной школе?

Но Роме было здесь хорошо. И я решила оставить эти вопросы на потом. Если у нас будет «потом».

— Если ты не хочешь говорить о тетради, — начала я и задумалась, о чём же ещё хотела спросить.

— Я видел тебя во сне, — сказал он тихо. — В начале июня, когда пикник только начался.

— Ого! — я порывисто вздохнула, не ожидая такого поворота. — Почти месяц назад. И что я делала в том сне?

— Была со мной.

По телу пробежала дрожь, словно я задела разряженый шокер. Это был сигнал — расслабляться нельзя. Я направила мысли в безопасное русло логики:

— Значит, ты хотел узнать, снился ли мне такой же сон? Если да, то я бы сразу о нём вспомнила. А тетрадь — записала бы. Так?

— Так.

Я заметила, что он не разжал сцепленные пальцы, и сказала:

— Мне кажется, ты что-то не договариваешь. Мы что там во сне — умерли?

— Нет, — он грустно улыбнулся. — Во сне было всё хорошо.

— Значит, в моей тетради было ужасно? — я хотела его немного развеселить, но у меня не получилось. Его мысли блуждали где-то не здесь. Я тоже сцепила руки и стала ждать, когда он заговорит сам.

Несколько минут мы сидели в тишине. Рома обдумывал что-то, и, наконец, произнёс:

— Мой друг Вадим, бывший хозяин «Ёлочки», умер не сам. Его убили. На выходе из зоны. Граница миров создала его фантом. В дневнике писал уже призрак.

— А где он сейчас?

— Не знаю. Он является внезапно, где угодно. Неделю назад принёс штуковину, похожую на спидометр. Сказал, что в «Ёлочку» приедет его убийца. Велел записывать голоса гостей и проверять этой штукой. Если стрелка будет зашкаливать, значит...

— Стрелка указала на меня?

— Да.

— И ты поверил, что я убийца?

— Нет. Тебя здесь не было в прошлом году, когда Вадим погиб. Но я не понимаю, откуда у тебя его фотка? Зачем ты его ищешь?

— Это фотка Вадима? Фантома? — я растерялась, не понимая, как такое возможно.

— Он появился, когда ты вышла из кабинета. Увидел тебя за окном.

— И что? Хотел убить?

— Я не успел спросить. Ты уже вернулась и начала обвинять меня во лжи.

— И ты не дал мне сказать ни слова. Чтобы призрак не расслышал мой голос?

— Да.

— А я испугалась. Решила, что он угрожает тебе. А он — всего лишь фантом.

— Да, фантом. Если хочешь увидеть его, надо просто ждать. Он обязательно появится.

Я уже не была уверена, что хочу найти потеряшку. Неужели база не смогла отличить живого человека от призрака? А если смогла, то зачем меня прислали?

Я замерла от внезапно возникшей мысли: базе нужен не потеряшка, а Рома. Он спокойно заходит в зоны. Он запечатал болото. У него есть какой-то дар. А меня прислали...как приманку для него?

Я встала с дивана, подвигала плечами, руками, прошлась туда-сюда и глубоко вздохнула, отложив мысли о базе на потом.

— Вадим знает убийцу в лицо? Или только по голосу?

— Он его знает, но не может вспомнить. Думает, что голос оживит его память. Но так ли это, я не знаю.

Походив из угла в угол несколько минут, я снова села рядом с Ромой.

— Что ты сделаешь, когда увидишь убийцу? Убьешь его?

— Нет. Я задержу его в «Ёлочке», пока не появится Вадим.

Раздался фортепианный аккорд, вспоров тишину музыкальной школы. Я вздрогнула и схватилась за Рому.

— Не бойся, — он погладил меня по руке. — Это будильник. Нам пора возвращаться.

Мы прошли в вестибюль. Рома достал из кармана маленькую булавку, проколол подушечку пальца на правой руке. Выступила капля крови. Затем так же уколол палец мне.

— Идём, — сказал, открывая парадную дверь.

Мы шагнули за порог школы и ступили на берег реки. Небо на востоке уже розовело, над водой клубился туман. С дерева на дерево перелетали птичьи стаи, наполняя воздух свистом и трескотней на разные лады.

Я сделала глубокий вдох. Пахло утром, водой и слегка — шоколадом.

— Рома, — тихо сказала я. — А в «Ëлочке» есть что-нибудь шоколадное?

— Типа торта?

— Типа шоколада.

— Найду. Идём по домам, пока меня не засекли в таком виде.

Глава 20

20. Новая тетрадь

Придя в домик, я тихонько прошла в свою комнату, заперла дверь, бросила сумку на тумбочку и рухнула на диван, мгновенно провалившись в сон без сновидений.

Разбудил меня переливчатый звон. Я открыла глаза. Комнату заливал яркий солнечный свет. Достала телефон, посмотрела время — 13:07. Интересно, во сколько я вчера попала в музыкалку? И сколько мы там пробыли? Рядом с ним я потеряла чувство времени. Но сейчас время обеда.

Полины не было. Я постучала в её дверь, оттуда — никаких звуков. Наверняка, ушла с Мариной или Лёшей.

Я сходила в душ, вытерлась, накинула халат и вернулась к себе, наполняя комнату ароматом душистого мыла. Подушка сбилась набок, будто во сне я её обнимала. Я отвернулась, но вспомнила, что спрятала там тетрадь.

«Всё будет нормально, — сказал Рома. — Ты не первая, кто это сделал». Я подошла, отодвинула подушку. И замерла.

Синяя тетрадь стала чёрной. Та же обложка с загнутыми краями и мелкими царапинами, но цвет! Глянцево-черный, как волосы Ромы.

Я взяла её в руки, открыла. Пусто. Ни строчки, ни буквы. Только белая, чистая, чуть шершавая бумага.

— Что за... — прошептала я.

Перелистнула несколько страниц. Перевернула всю тетрадь. Ничего. Мои записи о Полине, о птенце, о Марине — исчезли. И мысли, которые тетрадь записывала сама — тоже. Я закрыла её, открыла снова. Пусто.

Быстро оделась, проверила тумбочку. Ключ лежал на месте. Я посмотрела на тетрадь. В сумку она не влезала — слишком толстая. Пришлось опять сунуть её под подушку, на всякий случай.

К кому идти с этой новостью? Только к Роме. Но только после обеда. Иначе упаду в голодный обморок.

Я вышла из домика и направилась к столовой. На берегу, на том же месте, что и вчера утром, мелькнула розовая косынка. Я остановилась. Марина сидела на траве, обхватив колени руками, и смотрела на воду.

— Марина! — крикнула я. — Уже обед! Вы идёте?

Она повернула голову, посмотрела на меня какими-то пустыми глазами.

— Нет аппетита, — сказала вяло. — Я не пойду.

Вчера она флиртовала, смеялась. А сегодня...

— Вам плохо? — спросила я, делая шаг к ней.

— Всё хорошо. Иди, Яна, — она отвернулась к воде.

В животе заурчало. Я поспешила в столовую, чувствуя, как тревога накрывает меня очередной холодной волной. Чёрная тетрадь. Марина у реки. Что происходит?

В столовой было оживленно, как всегда. Запах плова и свежего хлеба, звон посуды, голоса — всё это казалось таким обыденным, что я почти поверила: ничего странного не случилось. Чёрная тетрадь? Может, полиняла от моего пота. Марина у реки? Просто обдумывает новый рассказ.

Взяв еду, я села за стол и заставила себя есть медленно, ложку за ложкой. Вкусный рис наполнял желудок и всё тело теплом, успокаивая и возвращая к реальности.

За дальним столом я увидела Полину с Лёшей и Сан Санычем. У всех троих был невеселый вид. Я присмотрелась — на их столе не было птенца. Сердце сжалось. Полина поймала мой взгляд, слабо улыбнулась и покачала головой. Ясно: птенец умер. По-настоящему. Как и должен был. Во рту пересохло. Я выпила полстакана компота.

Рома сказал мне: «Увидишь». И я увидела. Тетрадь изменилась, а то, что я написала в ней, перестало действовать.

Я оглядела зал, ища знакомую стрижку «ёжа». Но Сергея Викторовича нигде не было. Вспомнила его слова на берегу: «Я ревизор!». Только бы он не добавил Роме проблем.

Покончив с обедом, я вышла из столовой. На улице было так же спокойно, как вчера. Шагая вдоль реки, я заметила, что Марины на берегу уже не было.

Может, пойти к Роме? И тут же, при мысли, что увижу его, сердце застучало быстрее. Оглядевшись и никого не увидев поблизости, я сорвалась с места и побежала!

Влетев в открытый пустой кабинет, отдышалась. Потом позвала: «Рома!», хоть и понимала, что бесполезно. Он опять ушёл. Куда теперь?

Я присела на край письменного стола, раздумывая. Он мог быть в убежище — в библиотеке. В прошлый раз я не могла остаться там, потому что за мной следили. Но теперь у меня есть ключ, о котором никто не знает. Только надо найти что-то острое.

Взглянула на стол. Там лежала коробочка с канцелярскими кнопками и маленький флакон. Я достала одну кнопку, потрогала. Вполне острая. На всякий случай положила в карман три штуки. Затем, просто из любопытства, взяла флакон. На этикетке прочла: «Спирт этиловый 70%». Это же для прижигания ран! Кажется, Рома оставил и то, и другое — специально для меня. Значит, он ждёт, что я приду.

Я вышла на улицу. Сердце тревожно колотилось. В каком убежище искать Рому? В библиотеке или в музыкалке? Меня потянуло туда, где он держал меня за руку.

Я быстро прошла по тропинке, спустилась к реке. На берегу по-прежнему было пусто. Пробралась через кусты. Достала из кармана кнопку, кольнула палец. Выдавила каплю крови и шагнула вперёд.

Музыкалка встретила меня тишиной и полумраком. Застывшие фигуры были на своих местах, но в других позах. Я сразу свернула в коридор, туда, где в конце была комната с диваном — и остановилась.

У зеркала, в коридоре, стоял манекен в синей водолазке. Смотрел на своё отражение.

Я подошла ближе. Глянула в зеркало. За ним, как за окном, что-то двигалось.

— Здравствуйте, — прошептала я манекену.

Он не ответил. Не пошевелился. Я посмотрела в зеркало. Там виднелся берег. Море. Пальмы. И соломенная хижина вдалеке.

От хижины в сторону зеркала лёгкой походкой, чуть пританцовывая, шла девушка. В розовом полупрозрачном платье. Босая. Волосы распущены. Она не знала, что я на неё смотрю.

— Это Марина? — спросила я шепотом и перевела взгляд на манекен.

Он стоял неподвижно. Но его голова чуть заметно повернулась в мою сторону, а глаза расширились, словно он удивился или испугался.

— Нет-нет. Не Марина, я поняла, — прошептала я. — У этой каштановые волосы. Длинные. А Марина блондинка.

Девушка приблизилась. Я увидела её лицо — карие глаза и форма губ, как у меня. Но это была не я. Я затаила дыхание.

Смотрела, не отрываясь. А она, как будто услышала голос позади, рванула и побежала, удаляясь от зеркала. Вдалеке к ней бежал мужчина с гитарой в руке. В чёрной футболке, в чёрных штанах, какие были на Роме, когда я приняла его за манекен.

Он обнял девушку. Крепко. Сердце кольнуло, будто булавкой. Я открыла рот, но не смогла вдохнуть. Вцепилась в руку манекена. Перед глазами поплыло. Но я не могла отвести взгляд от чёрной одежды мужчины. Смотрела, ждала, что они приблизятся. И тогда я увижу...

Манекен пискнул. Я взглянула на него. Тело в той же позе, рот закрыт. Но брови поднялись, создав морщины на лбу, словно ему было больно от моей хватки. Я с трудом разжала пальцы и отпустила его руку:

— Простите.

За зеркалом влюблённая пара взялась за руки и не спеша побрела в мою сторону. Но не прямиком к зеркалу. Они шли так, что я не могла разглядеть мужчину. Я ждала.

Когда они подошли ближе, девушка вдруг замерла, кого-то увидев. Того, кто не должен там быть. Но не меня. Кого-то другого — справа от зеркала, в которое я смотрела.

Она попятилась. Потянула назад своего спутника. И тут показалось его лицо. На один миг. Пара тут же побежала прочь. Но я увидела — светлые волосы и родинку над левой бровью. Я порывисто обняла манекен и выдохнула:

— Это Вадим! Это не Рома!

И у него в руке была гитара. Значит, это он показал мне дорогу в ельник. А Рома? Где же он?

Глава 21

21. Манекен

Я отпустила манекен и потопала в конец коридора. Открыла дверь, за которой нашла Рому прошлой ночью. Диван был пуст. Я оглядела комнату.

Ничего не изменилось с момента, когда мы с Ромой отсюда ушли. Я подошла к окну. За ним — ни деревьев, ни зданий, только плотный белый туман.

Обернувшись, я взглянула на черный шкаф. Вчера обе дверцы были плотно закрыты. А сейчас одна чуть-чуть выступала вперёд. Я открыла её.

Внутри лежали старые журналы, нотные тетради, стопки пожелтевших листов. Всё было покрыто толстым слоем пыли. С нижней полки выглядывал темно-синий уголок.

Я наклонилась. Увидела коробочку, похожую на футляр от циркуля. На ней не было пыли. Взяла её и открыла. Внутри оказалась фигурка — скрипичный ключ из какого-то лёгкого металла. Серебристый, прохладный, но пока я держала его в пальцах, он стал нагреваться.

Кажется, Рома устроил мне квест. Но хватит ли мне ума, чтобы пройти его?

Из коридора донеслось шуршание. Я сжала фигурку в кулаке и подошла к открытой двери. Манекен в синей водолазке сидел на полу, под зеркалом, прислонившись к стене. Руки — на коленях, голова слегка опущена.

Я вышла из комнаты, подошла к манекену. Взглянула в зеркало и увидела за ним огонь. Недалеко от хижины, на камнях, почему-то лежал Вадим. А рядом с ним что-то горело. Может, гитара? Изображение исчезло. Я увидела своё тревожное отражение и опустила глаза.

Манекен сидел с грустным лицом. Я села с ним рядом. Помолчала немного, потом сказала:

— Марина вас так ждёт.

Манекен вздохнул. По коже пробежали мурашки. Я замерла. Но он не двигался. Я повернула к нему голову, прошептала:

— Вы меня слышите?

Манекен снова вздохнул. Без движения плечами и грудной клеткой. Просто — звук вздоха откуда-то из шеи.

Я вспомнила, как коснулась Ромы, когда думала, что он манекен. И он тогда «ожил». Я протянула руку. Прижала ладонь к плечу манекена.

Он медленно повернул голову. Посмотрел на меня. И улыбнулся, как андроид из старых фильмов. Неестественно, но не страшно.

— Слышу, — сказал, не открывая рот.

Голос был такой же — искусственный, как у робота, без человеческой интонации. Но это не пугало, а наоборот — почему-то успокаивало.

Я вспомнила, что у роботов из фантастики был главный закон — не причинять вреда человеку. Но это фантастика. А тут — что? Я не знала.

— Кто вы? — спросила я. — Вы настоящий?

Он ответил ровным, механическим голосом:

— Меня зовут Юрий. Я — незаконченный образ человека. Много лет назад Марина любила моего двойника — живого. Но не решилась уйти от мужа. А тот, живой, вскоре погиб. Он был лётчик.

Я слушала, не перебивая.

— Марина пишет обо мне, — продолжал он. — Иногда у неё получается поверить, что лётчик жив. Тогда я оживаю. Но она пугается, и я замираю.

— Если Марина перестанет бояться, вы сможете стать живым?

— Я не знаю.

— А та девушка, в зеркале, кто она?

— Елена. Вадим любил её. А она... — он вздохнул.

— Она тоже любила. Я видела, как она бежала к нему.

— Она сказала ложь.

— Какую?

— Что она свободна.

— Почему сразу ложь? Она могла чувствовать себя свободной рядом с ним.

— Её муж нашёл место Вадима — их любовный уголок.

— И убил Вадима? Это он — убийца?

Манекен замолчал, словно не понял вопрос. Потом заговорил снова:

— Её ложь сожгла её.

— А Вадим?

— Вадим — фантом. Елена — пепел.

— Она по-настоящему сгорела? — я надеялась, что пепел — всего лишь метафора, и хотела услышать — «конечно, нет».

— Да.

— Кто её сжег?

— Её ложь.

— Так не бывает! Кто-то должен был чиркнуть спичкой. Кто? Муж? Или Вадим?

— Здесь так устроено. Просто жизнь ненавидит ложь. И сжигает.

Я закусила губу, услышав эти слова — «просто жизнь» — неестественным голосом. Если бы Рома был здесь, он объяснил бы всё просто и ясно. Но Ромы не было. И я продолжила допрашивать манекен.

— Давайте по порядку, — я подтянула колени к себе и обхватила руками. — Елена соврала Вадиму и сгорела. А Вадим — тоже врал ей?

— Нет.

— Тогда почему он умер и стал призраком?

— Он хотел спасти её. Она толкнула. Он упал головой на камень.

— Значит, он умер случайно?

Манекен опять вздохнул.

— А можно через зеркало войти в этот любовный уголок? — спросила я.

— Можно только смотреть. Это память, — громкость его голоса начала резко снижаться, словно у электронной куклы заканчивался заряд.

Я сжала руку. Ощутила гладкие края фигурки и только сейчас вспомнила о ней.

— А это? — я показала манекену скрипичный ключ. — Вы не знаете, что это?

Он посмотрел на мою руку. Его искусственная улыбка чуть дрогнула.

— Ключ, — сказал совсем тихо.

— Для чего?

— Дать мне голос..., — он замер. Его лицо снова стало пустым и безжизненным.

Я спрятала фигурку в карман. Встала. Посмотрела в зеркало и увидела лишь своё отражение. Значит, воспоминание не транслировалось постоянно.

Мне нужен был Рома. Только он мог объяснить всё. Он оставил мне кнопки, скрипичный ключ. Но ушёл.

А может, ему не до меня сейчас? Может, «ёж» устроил проверку, и Рома торчит с ним где-нибудь в бухгалтерии? Или Рома — как синяя тетрадь, которую не надо искать, и тогда она появится сама?

Я вынырнула из музыкалки на берег реки. Солнце уже опускалось к горизонту.

Я вернулась в свой домик. В дверях столкнулась с Полиной. Она выходила, на ходу застёгивая лёгкую кофту.

— Я на практикум по мистике, — сказала быстро. — Там будут рассказывать про сны. Говорят, очень интересно. Пойдёшь?

— Я же не писатель. Это не для меня.

— Тогда до ужина, — она побежала по тропинке.

Я вошла в свою комнату и бросила взгляд в окно. Мимо домика, где жил Сергей Викторович, шёл водитель с удочками и старым ведром в руках.

— Сан Саныч! — окликнула я, распахнув окно. — Вы не видели Сергея Викторовича? Он дома?

— Он ушёл куда-то, — водитель остановился, поправляя леску на удочке. — Ещё до обеда. Сказал, по делам. А я, вот, на рыбалку собрался. Не хотите со мной?

Я улыбнулась:

— Спасибо за предложение. Но я не рыбак.

— Так и я не рыбак, — Сан Саныч воткнул удочки в землю. Ему, видимо, хотелось с кем-нибудь поболтать. — Просто хочу порыбачить и иду.

— Удачной вам рыбалки, — я отошла от окна и плюхнулась на диван.

Значит, я не ошиблась. «Ёж» сейчас с Ромой. Ревизия, проверка, или как там это называется. И поэтому Рома не пришёл в музыкалку.

Я разложила на диване всё, что нашла за эти дни — мои трофеи. Чёрная тетрадь. Та самая, что была синей. Ручка Ромы — гладкая, чёрная, как его волосы. Три канцелярские кнопки, одна — с засохшей частичкой моей крови. И скрипичный ключ — лёгкий, серебристый, который даёт голос тому, кто не умеет говорить.

Открыла тетрадь — ни строчки, ни буквы. Значит ли это, что я обязана в ней писать? Ответа не было. И поэтому я не могла понять, хочу я писать в ней или нет.

Если бы кто-то сказал мне: «Ты обязана в ней писать», я бы точно знала, что не хочу. И наоборот, если бы запретили писать, у меня сразу появились бы мысли, которые срочно надо записать.

Синяя тетрадь писала себя сама. А я вмешалась и написала в ней. Что заставило мои слова сбыться? Сама тетрадь? Или ручка Ромы? Я не знала. И вдруг поняла, что меня это совсем не интересует.

Я взяла ручку Ромы. Чёрную, с серебристой кнопкой. Сжала одной рукой. Другой накрыла сверху. Опустила голову и поднесла ручку к губам. Она пахла металлом и чуть-чуть — горьким шоколадом. Она пахла им.

Глава 22

22. Старушки

Я лежала в темноте, сжимая в кулаке черную ручку. Запах шоколада уже выветрился, остался только металл. Сон не шёл. Мысли путались — манекен, Вадим, Елена.

Я встала, подошла к окну. На улице было тихо. Растущая Луна висела низко, излучая слабый свет. Я посмотрела на домики и увидела рыжего кота.

Феликс! Он неторопливо и уверенно шёл по дорожке, будто знал, куда направляется. Я вспомнила, как в первый день он не побежал за Рэем, а свернул в пансионат. Словно у него тут были свои дела.

Быстро, стараясь не шуметь, я надела футболку, джинсы, кроссовки и выскользнула из домика. Рыжий хвост мелькнул вдалеке и свернул к одному из домов.

Я рванула за ним. Кот подошёл к тихому домику с открытым окном, запрыгнул на подоконник и замер. Внутри горела лампочка. От её света темный силуэт Феликса засиял золотистой каймой. Я подкралась поближе, прячась в тени. Кот повёл ухом, но не шевельнулся.

Из открытого окна доносились приглушенные голоса. Но я не смогла ничего разобрать. Неожиданно дверь распахнулась, и кто-то с порога позвал меня шёпотом:

— Чего прячешься? Не съедим тебя. Заходи.

Мне стало стыдно, что я пряталась под чужим окном, будто шпионила. Захотелось убежать, пока хозяева не увидели меня. Но вдруг пришла мысль: лучше сразу признаться, чем мучиться потом от стыда.

Я обошла дверь и увидела на пороге старушку в жёлтом с белым горошком платье. Это платье я замечала в столовой. Но к старушке ни разу не подходила.

— Заходи-заходи, — прошептала она, улыбаясь.

Я вошла в домик. В светлой комнате за столом сидели ещё две старушки. Они не удивились, увидев меня. Будто ждали.

— Садись, — сказала одна, по виду — самая молодая, с тёмными волосами, собранными на затылке в пучок. — Меня Пелагея зовут. А это баба Нася, — она указала на сидевшую рядом старушку в цветастом чёрно-красном платье.

— Здравствуйте. Простите, что я тут, — начала я. — Просто кот... Я за ним побежала... А он сюда.

— Хе-хе-хе! Я ж тебе говорила — кот, — баба Нася подняла руку и нацелила указательный палец на старушку в жёлтом.

— Да я и не спорила, — отмахнулась та.

— Но ты не верила, — бросила баба Нася и обратилась ко мне: — Садись давай. Чаю с нами попьёшь. Как тебя звать-то?

— Яна, — я увидела у стола две пустые табуретки и села на ту, что подальше от старушек.

На столе стояли четыре незажженные свечи в подсвечниках, лежали небольшие картинки — самодельные, нарисованные от руки. И стояли четыре кружки. Одну Пелагея протянула мне. На кружке был фрагмент известной картины — две руки, протянутые навстречу, касающиеся друг друга пальцами.

— Спасибо, — я сделала глоток тёплого чая с запахом мяты, и старушки тоже отпили из своих кружек.

— Мы тебя ждали, — сказала баба Нася. — Знали, что придёшь. Только Верка не верила.

— Да ну тебя, — нахмурилась старушка в жёлтом и села рядом с ней, но не притронулась к своей кружке. — И не Верка я, а баба Вера.

Она взяла одну картинку и показала мне. На ней была нарисована берёза.

— Здесь ты что-то спрятала, — сказала она тихо. — А потом забрала. Ёлочка говорит, что ты знаешь её.

— Кого? Берёзу? — не поняла я.

— Ёлочку, — сказала баба Нася, взяла другую картинку и тоже показала мне. На той был нарисован огонь. — Она не любит, когда люди врут в её тайниках. И ей нравится, что ты говоришь правду.

Я не спросила, что это за «тайники». Было ясно, что они имели ввиду зоны. Но мне стало любопытно: а бывали они сами в этих тайниках или нет?

— Вы знаете, где находятся тайники?

— Знаем, — сказала Пелагея. — Но наше место здесь. Снаружи.

— Вы никогда не ходили туда?

— Боже упаси, — прошептала баба Нася. — Оттуда можно не вернуться.

— Откуда они взялись? И что такое — Ёлочка? Это же не просто пансионат.

— Не просто, — вздохнула баба Нася, сложив руки на столе и подавшись вперёд. — Сто лет назад охотник тут был.

— Учёный, — поправила Пелагея. — Он училище закончил.

— Ладно, пусть учёный, — поморщилась баба Нася. — Приехал сюда, значит, работать. Посёлок тут раньше был — охотничий. И учёный этот подружился со всеми. На охоту с мужиками ходил. А потом начал делать чучела. Убьёт кабана — сделает чучело. Убьёт белку — тоже чучело. Мёртвых зверей у него полон дом набился. Он, значит, музей хотел сделать.

— Только селяне испугались, — сказала Пелагея. — Думали, что духи леса разозлятся на чучела.

— А он в духов не верил. Учёный был, — усмехнулась баба Вера.

— Тогда селяне стали сторониться его, — продолжила баба Нася. — А потом забрались к нему, да все чучела разом сожгли. Это шаман им велел. Мол, это жертва для духа леса. А после-то ураган случился. Да такой, какого тут никогда не бывало. Несколько селян убило молниями и поваленными деревьями. А учёный тот исчез. Говорили, что в реку упал. Унесло его, значит, течением. А может, дух его к себе забрал.

— После этого в посёлке начались странности, — прошептала баба Вера и оглянулась на Феликса. Но его уже не было на подоконнике.

— Нехорошие странности, — подхватила баба Нася. — Как будто лесной дух отомстить им хотел за чучела. Или за учёного. Ему ведь нравилось, что учёный тот из мёртвых животных делал вечно живых. Это же искусство. И духу оно по душе пришлось. Но люди не поняли. Уничтожили. Вот он и озлобился на них. Чудить начал. Да так, что люди света белого не взвидели. Всё побросали, как было, да бегом убрались из посёлка.

— Дух остался в одиночестве почти на сто лет, — тихо сказала Пелагея.

— А теперь он играет с нами, как котёнок с бантиком, — баба Вера взяла свою кружку и отпила из неё.

— Ну, ты скажешь! — возмутилась баба Нася. — Какой ещё котёнок?

— А что? — вмешалась Пелагея. — Синие тетради можно сравнить с бантиком, — она посмотрела на меня. — Знаешь, зачем они нужны?

Я отрицательно помотала головой. Пелагея улыбнулась:

— Когда Леночка, бабушка Вадима, купила пансионат, она стала устраивать для нас пикники. Мы все дружили в городе.

— Клуб графоманов, — усмехнулась баба Нася.

— Да, — подтвердила Пелагея. — И мы этого не стыдились. Леночка всегда говорила: «Не всем же быть Достоевскими. Но если творчество приносит нам радость, мы должны творить».

— А синие тетради? — напомнила я.

— Да-да. Был у нас один мужчина. Семён Геннадьич.

— Григорьич, — уточнила баба Вера.

— Ну, тебе видней, — Пелагея посмотрела на неё так, словно у бабы Веры с Григорьичем было что-то романтичное. — Только он совсем слабый стал и ручку не мог держать. Всё время она выскальзывала у него. Тогда и появилась первая синяя тетрадь. Ёлочка создала её для него. У него был светлый ум, но тело уже разваливалось. А синяя тетрадь стала его секретарём. Всё, что он думал, она записывала. Сама. Он был так счастлив.

— Ёлочке понравился этот фокус, — вздохнула баба Вера. — И она стала дарить тетради всем. Но опять не всем это понравилось. Те, кто мог сам держать ручку, начинали писать в них. А в них ведь сила Ёлочки, — она перешла на шепот. — Что напишешь, то и появится. Хотя всего на день.

— Это плохо? — заволновалась я.

— Ты что-то написала? — баба Вера прищурилась, глядя на меня.

— Да. Всего две записи. И они исполнились.

— А на другой день всё стало, как прежде, — сказала Пелагея. — Не бойся. Твоя синяя тетрадь теперь в тайниках Ёлочки. А у тебя появится серая. Используй её, как дневник. Ёлочка это любит.

— Серая? — я смутилась, не зная, можно ли сказать им, что у меня появилась чёрная тетрадь, а не серая, и решила умолчать об этом.

— Ёлочка создала серые тетради для тех, кто пишет сам, — сказала Пелагея.

— Я обязана что-то писать в новой тетради?

— Не обязана. Просто Ёлочке будет приятно, если запишешь какое-то воспоминание.

— А вы? — спросила я. — Пишете в серых тетрадях?

— Разумеется, — баба Вера допила чай и убрала со стола картинки, сложив их стопкой возле своей кружки. — Я уже пять или шесть серых тетрадей исписала.

— А я только три, — сказала Пелагея.

— Ну, ты ещё молодая у нас, — улыбнулась баба Нася. — Напишешь ещё десять дневников.

— Скажите, а зачем вы меня ждали?

Старушки переглянулись. Баба Нася поджала губы, взяла стопку картинок, перетасовала их как карты и вытянула из середины одну, положила на стол. На картинке была нарисована ёлка, украшенная новогодними гирляндами.

— Вот, — сказала баба Нася. — Ёлочка хочет дружить с тобой.

— А как с ней дружить?

Баба Нася пожала плечами.

— Мы дружим через картинки и дневники. А как ты будешь, и захочешь ли — мы не знаем.

— А если я сделаю что-то не так? Я же не знаю, что ей надо. Она сожжет меня?

— Если боишься, лучше не начинать, — сказала Пелагея.

— Мы не знаем, что будет, — сухо ответила баба Вера и встала из-за стола. — Наше дело — передать её желание. А ты поступай, как знаешь, — она подошла к двери и открыла её: — Если боишься, лучше уезжай.

Баба Вера ждала, что я уйду. Я поднялась. Слегка поклонилась им, сказала:

— Спасибо вам за чай. И за историю. Спокойной ночи.

— Доброй ночи, — ответила Пелагея и кивнула.

Я вышла на крыльцо. Дверь захлопнулась. Я подняла лицо к черному небу и увидела звёзды — крупные, яркие, будто лампочки новогодней гирлянды. Слева, из темноты, вышел Феликс и потёрся о мою ногу.

— Ты всё знал, да? — спросила я шепотом.

Он мурлыкнул и побежал по тропинке в сторону моего домика. Я пошла за ним, не оглядываясь.

Глава 23

23. Утро без него

Я проснулась от шагов по коридору. Вернее, от топота босых ног по деревянному полу. Полина. Танцевала она там что ли?

Солнце уже вовсю светило в окно. Я села, потянулась. Ручка Ромы лежала возле подушки. На тумбочке — чёрная тетрадь, кнопки, скрипичный ключ. Я задержала на них взгляд.

Эти предметы ничего не значили сами по себе. Лишь моя память о том, в чьих руках они были, придавала им особую, сакральную ценность. Ещё чуть-чуть, и я могла бы превратить их в талисманы или фетиши.

Не хватало ещё поклоняться предметам!

Я встала. Убрала тетрадь в тумбочку. Туда, где лежал ключ Рэя. Кнопки сгребла, высыпала в карман куртки. Ручку и скрипичный ключ, почти не глядя, сунула в сумку.

Только выйдя из комнаты, я заметила, что Полина уже ушла, а снаружи доносился мелодичный призыв на обед.

Я опять проспала завтрак. Но спешить на обед не хотелось. Я спокойно умылась, приняла душ, высушила феном волосы. И только потом, взяв сумку, не торопясь, направилась в столовую.

Там было многолюдно, как обычно. Я взяла гречку с овощами, компот и села у окна. Полина с Лёшей сидели через два стола от меня, о чём-то тихо спорили.

Марина обедала с тремя подругами. Они громко разговаривали и смеялись:

— Так и сказал — ревизор?

— Умора!

— Он хоть живой! Не то, что лётчик заоблачный.

— Никаких больше лётчиков, — серьёзно заявила Марина и подняла чашку с чаем. — Выпьем за земное и близкое!

Подруги подняли чашки и звонко стукнулись ими. А я вспомнила про манекен в синей водолазке. Мне стало жаль его.

Жаль, что Марина хочет его забыть. Но зачем живой женщине неживой мужчина? Это даже звучит жутко.

Я опустила голову и продолжила есть кашу. В это время Сан Саныч вошёл в столовую. Он выглядел уставшим.

— Не поймали ничего? — спросила я, когда он поставил на мой стол поднос с едой.

— Клюёт плохо, — он вздохнул. — Или я разучился. Раньше, бывало, только закинешь — уже тянешь.

— Может, место не то?

— Может, — он пожал плечами и принялся за еду.

— Скажите, куда вы ездили ночью после того, как привезли нас сюда? — спросила я тихо, отодвинув в сторону пустую тарелку. — Нам было страшно. Мы с Полиной думали, что вы нас бросили.

Сан Саныч тяжело вздохнул. Отложил вилку. Посмотрел мне в глаза.

— Никуда я не уезжал, — сказал, понизив голос. — Только рассказать это... Никто не поверит.

— Я поверю. И Полина тоже. Вы рассказали ей?

— Какое там! — он махнул рукой. — У неё же только Лёша на уме. И мистика.

Я опустила глаза. Мне стало стыдно за то, что и у меня на уме был только Рома и «просто жизнь» в ином измерении. Я на пару минут даже поверила, что мои желания неприемлемы для нормальных, здоровых людей.

Но потом одернула себя: нормальных не бывает. Бывают лишь те, кто притворяются нормальными.

— Автобус уехал без вас? — спросила я.

Сан Саныч покосился на соседний столик, за которым сидели баба Вера, баба Нася и Пелагея. Но старушки не обращали на нас внимания. Они поглядывали на Марину и молча кивали друг дружке, поджав губы.

— Уехал, — прошептал Сан Саныч. — А я только утром узнал. Мы с Кузьмичом до утра в карты играли. Проснулись после обеда. Пришли сюда. А автобус тю-тю.

— С Кузьмичом? — спросила я шёпотом.

— Это плотник здешний. Он там живёт. За берёзовой рощей. Не любит сюда соваться.

— Почему не любит?

— Не нравится ему. Чертовщина тут всякая, — он вздохнул и снова покосился на старушек.

— Вы что — боитесь их?

— Кого? Этих что ли?

— Вы всё время на них смотрите, как на вражеских диверсантов.

Сан Саныч округлил глаза. Ничего не ответил. Взял вилку и начал тыкать ею в макароны.

— Я рада, что вас не было тогда в автобусе. Иначе вы исчезли бы, — сказала я, вставая. — Приятного аппетита.

Выйдя на улицу, я увидела «ежа». Без блокнота, без куртки, с маленькой сумкой и какой-то папкой — он вышел за ограду и направился в сторону леса.

Я подошла к арке, посмотрела, как он скрылся между деревьями. Что он собрался проверять в лесу, за пределами «Ёлочки»? Или, может, не проверять, а передавать кому-то информацию? Сердце заныло от тревоги.

Простояв несколько минут у арки, я решила — если у «ежа» в лесу какие-то сообщники, то они вряд ли выйдут из укрытия и дадут себя увидеть. Значит, ждать их было бессмысленно.

Я развернулась и двинулась по тому же маршруту, что и вчера. Побродила одна. Но когда приблизилась к дому, где находился кабинет Ромы, сердце забилось чаще.

Кого я обманываю? Для чего? Я же хочу к нему. Вдруг он там — в библиотеке, сидит и ждёт меня. А я тут играю в безразличие. Я не могу больше ждать — я хочу его увидеть.

Подойдя к одинокой берёзе, я сунула руку в карман с кнопками и застыла. Сзади послышались голоса.

По тропинке, не спеша, брела компания из четырёх пожилых людей. Они разговаривали на ходу, шутили, смеялись.

Я тут же прислонилась к березе, подняла голову к небу и сделала «бровки домиком» — пусть решат, что я жду явления ангела или музы для вдохновения, и быстрее уйдут.

Когда компания, миновав меня, скрылась за дальним домиком, я быстро вынула кнопку, кольнула палец, шагнула вперёд. И мир качнулся.

Я вновь стояла на широкой асфальтированной дороге. Трёхэтажные пустые дома смотрели на меня чёрными окнами. Я быстро нашла нужное здание, спустилась в чёрный подвал, нащупала холодную стальную дверь, толкнула.

Внутри было темно. Проведя рукой по стене, нашла выключатель. Щёлкнула. Зелёные лампы зажглись, заливая комнату мягким светом.

— Рома? — позвала я. — Ты здесь?

Глава 24

24. Воспоминание

Я обошла библиотеку, заглянула в каждый угол, осмотрела каждую щель между стеллажами. Но не нашла никакой скрытой двери. Только стены, заставленные тетрадями, зелёные лампы и тишина.

Значит, он ждёт меня не здесь, а в музыкальной школе. Я направилась к выходу, но на полпути остановилась. Вспомнила, как в прошлый раз Рома взял со стола серую тетрадь, убрал на полку, а мне показал другую такую же.

Я подошла к стеллажу, нашла то место. Вытянула спрятанную тетрадь. Открыла. На внутренней стороне чётким, ровным почерком было выведено: «Роман Константинович Бекет. Дневник».

Его дневник! Мурашки пронеслись по рукам, по спине. Могу ли я...?

В верхнем углу первой страницы стояла дата — 27.07.2024. Июль, как и сейчас. Но два года назад. Сразу под датой — одно слово: «Воспоминание».

Я отвела взгляд. О чем он мог вспоминать два года назад, находясь здесь? Наверно, о прошлой жизни — нормальной, обычной. Значит, ничего плохого, если я прочитаю всего страничку. Только одну.

Чтобы сдержать слово, я не стала садиться за стол. Прислонилась к стеллажу и начала читать.

«Мне четыре года. С шумного двора убегаю с Вадимом в его квартиру на втором этаже. Он исчезает за дверью кухни, а я остаюсь в аккуратной, но пыльной, словно необитаемой, прихожей.

Из гостиной доносится мерное тиканье старинных часов с маятником. Других звуков нет, будто всё живое исчезло, и есть только эта прихожая, и я — в ней.

Мелодичный переливчатый звон заполняет пространство. Я вдыхаю этот звон вместе с запахом старого дермантина, которым обита входная дверь, — запах тихого места, в котором взрослые не орут, не бьют ремнëм.

Я как будто в невесомости космического корабля, улетевшего далеко от людей. Здесь невозможно упасть. Тут низ и верх определяются только мной.

Так же было у бабушки. Тихо и свободно. Я жил у неё целых три года.

Но в три года меня вернули к родителям. Теперь я слушал ругань, видел драки, узнавал от матери, что я бестолковый, ленивый, криворукий, бесполезный — одним словом, «отцовское отродье».

Но я нашел себе тихое место. Угол.

Когда мать ставила меня в угол, она переставала обвинять. Объявляла бойкот. И я радовался. Потому что наступала тишина.

Часто я засыпал в моём углу, сползая на пол. И мать смешила своих подруг тем, что мои ноги, как коряги, торчали из-под занавески.

Вадим дёргает меня за руку, тянет на улицу. А мне так хочется остаться в его тихой, чудесной квартире.»

Я накрыла страницу ладонью. Ромочка. Если б я могла... Защитить тебя.

Слеза капнула на бумагу и тут же впиталась. Я не успела стереть. Но буквы не расплылись от неё, а стали ярче. Теперь, глядя на страницу, сразу бросалось в глаза «тихое место». То, чего он больше всего хотел.

На следующей странице стояла дата - 27.08.2024. Может, Рома приходил сюда каждый месяц? Я решила прочитать ещё чуть-чуть.

«Мне было 12. Я ехал в автобусе.

Меня ждал конкурс в музыкалке. И я очень боялся его.

Играть на рояле в актовом зале, а не в кабинете, на пианино — всё равно, что шагнуть с крыши девятиэтажки без страховки. Мне казалось, что я умру на месте, если опозорюсь.

Вдруг вижу — в автобусе пламя, слышу хруст, шипение горящих сидений. Едкий запах ударяет в нос. От него больно в горле. Я вжимаюсь в дверь, но автобус всё едет.

Я смотрю на огонь. Он скользит по салону, не обжигая людей. Он не настоящий. Но трещит громко. И воняет. Люди кашляют, ворчат. Наконец, кто-то требует: «Остановите! Пахнет гарью!».

Все вышли на остановке. Огонь, как змея, ползал по салону, будто искал кого-то. Водитель осмотрел автобус снаружи и зашёл внутрь.

Яркая вспышка! Пламя взметнулось вверх. Водитель превратился в факел. Но не закричал, а только пошатнулся. Сделал два шага к двери и выпал на асфальт. Огонь исчез.

Вызвали скорую. Когда врачи приехали, водитель уже умер.

Что это было? Мой страх? Он создал пожар? Никто ничего не видел. Только я. Значит, это мой огонь? И он убил человека. Меня надо убить, пока не поздно.

Я развернулся и пошёл домой. Пешком. По дороге представлял, как прыгну с крыши. Но подходя к подъезду, понял, что не смогу. Пусть кто-то другой убьет меня.

Я вырос. Научился прятать страх. Но всё ещё ждал наказания. Я представлял его хищником, который затаился в траве и наблюдает. Ждёт, когда я расслаблюсь и скажу, что я счастлив. Тогда он бросится на меня и раздерет на куски.

Мне было двадцать, когда я снова увидел пожар.

Настроение было спокойное. Никакого страха! Я ехал в трамвае на второе свидание с девушкой. Думал, какие цветы ей купить. И вдруг — хруст, шипение, дым, огонь.

Я сначала решил, что этот пожар настоящий, а тот, в детстве, был каким-то предупреждением. Но опять — люди не видели ни огня, ни дыма. Морщились от запаха, но не вскакивали с горящих под ними сидений.

Я пробрался из конца вагона в начало, открыл дверь водителя, попросил остановиться. Но он рявкнул: «Скоро остановка! Дотерпишь!».

А в салоне уже поднялась суета: все кашляли, одна старушка стонала, другая кричала. Седой мужчина пытался открыть окно.

Я не знал, что предпринять, и пытался успокоить старушек. Пламя трещало, поглощая сиденья, но людей не обжигало.

Наконец, трамвай встал. Все вывалились на улицу. Вместе с крикливой старушкой я вывел на улицу ту, что стонала. Краем глаза увидел, как пламя взметнулось впереди — там, где был водитель. Двое мужчин в этот момент заходили в переднюю дверь. Огонь резко потух, а через минуту мужчины выволокли на улицу бездыханного водителя.

Внутри всё онемело. А в голове прозвучало: «Невиновен».

Огонь появился не из-за моего страха, не из-за меня!»

Скрипнула дверь наверху. Я вздрогнула и очнулась.

Глава 25

25. Скрип

Скрипнула дверь наверху. Я очнулась резко, будто меня рывком вытащили из глубины. Перед глазами поплыло. Я сделала вдох, подняла голову и поняла, где нахожусь — на полу библиотеки, прислонившись к стеллажу.

На коленях — раскрытый дневник Ромы. Сколько я прочитала? Уж, точно — не одну страницу.

Сверху послышались шаги. Кто-то осторожно спускался по лестнице. Сердце забилось так сильно, что, казалось, его слышно во всей библиотеке.

Он появился в чёрном дверном проёме. Тот же костюм, уложенные волосы, чисто выбритое лицо — он снова был в маске хозяина. Перешагнув порог, закрыл тяжёлую дверь и щелкнул замком.

Наверно, я выглядела нелепо, потому что, повернувшись и взглянув на меня, он широко улыбнулся и засмеялся.

— Привет, — подошёл ко мне, расстегнул пиджак и сел рядом, на пол.

— Привет, — выдохнула я.

— Что прочитала? — кивнул на тетрадь, но не протянул руку, чтобы забрать её.

— Твой дневник.

— Это я понял. Много успела?

— Только начало. Тихое место. Пожар.

— Жалко меня?

— Нет. Жалко мальчика Рому. А взрослый Роман меня восхищает.

Он придвинулся ближе и взял меня за руку. Мы долго сидели молча, неподвижно, как манекены в заброшенной школе. Лишь наши пальцы жили своей жизнью. Его чуть заметно вздрагивали, нежно касаясь моей ладони, словно боялись спугнуть. Мои в ответ мягко водили по его костяшкам, наслаждаясь теплом его кожи.

— Мне нравится «просто жизнь», — прошептала я.

Он отпустил руку, приблизился, обхватил моё лицо ладонями, прошептал: «Яночка». Я накрыла его руки своими и подалась навстречу приоткрытым дрожащим губам.

Вкус шоколада. И мятной жвачки. Его дыхание, смешавшееся с моим. Одно долгое, бесконечное мгновение, в котором не было ни «Ёлочки», ни базы, ни страха — только мы.

— Ромочка... — прошептала я. — Не оставляй меня. Пожалуйста. Не бросай.

— Не брошу, — он крепко прижал меня к себе. — Лишь бы ты не ушла.

Внезапно раздался скрип снаружи. Затем послышались шаги.

Грубый удар в дверь заставил нас вздрогнуть.

— Роман Константинович! Откройте! — потребовал мужской голос. — Мы знаем, что вы там!

— Уходим, — шепнул Рома.

Кулак продолжал бить по железной двери. От металлического дребезжанья внутри всё сжималось.

— Немедленно откройте! — голос показался знакомым. — Мы знаем, что вы убили Вадима Алексеевича случайно. Сдавайтесь добровольно! Иначе вскрываем дверь. Считаю до трёх.

Я вскочила. Сердце колотилось где-то в горле. Рома уже был на ногах, застегивая пиджак.

— Раз!

— Тут негде спрятаться, — прошептала я.

— Есть, — ответил он.

Я схватила с пола дневник, чтобы унести отсюда, чтобы чужие не нашли его.

— Два!

Рома отодвинул стеллаж в углу, открыв чёрный проём. На задней стенке была обычная дверная ручка. С нижней полки он схватил какую-то бутылку с тряпичной пробкой и зажигалку.

— Заходи, — кивнул на темноту.

— Три!

За дверью раздался визг — «болгарка» вгрызалась в железо. Искры, наверное, летели во все стороны.

Я вошла в темный проём. Рома шагнул следом.

— Отойди, — он развернулся, чиркнул зажигалкой — тряпка вспыхнула. Рома швырнул бутыль вглубь комнаты и потянул за ручку стеллаж. Звон стекла, хлопóк — и проём закрылся. Звук болгарки стал глуше, будто мы спустились под воду.

Глава 26

26. Побег

— Держись за меня, — Рома положил мою руку на своё плечо. — Тут нельзя включать свет.

Я двинулась за ним по узкому чёрному ходу. Левую руку вытянула в сторону, но наткнулась на холодную шершавую стену и, отдернув, прижала к груди.

— Кто это был? Голос как будто знакомый.

— Ежов. Сергей Викторович, — сквозь зубы произнёс Рома. — Хочет объявить меня недостойным наследником.

— Зачем?

— Кажется, собирается отобрать «Ёлочку».

— А он это может?

— Он пешка. За ним стоит тот, кто может.

— Кто это? Ты его знаешь?

— Директор вашей базы.

— Ты шутишь?

— Нет. Он приезжал сюда зимой. Делал вид, что любит на лыжах кататься. А сам искал эти места.

— Тайники?

— Да. Только «Ёлочка» зимой спит. И все тайники закрыты.

Я вспомнила лицо директора — с большим неровным шрамом на щеке, с жёстким взглядом прищуренных серых глаз, за которыми была пустота. Кто-то на базе недавно сказал, что директор потерял жену в прошлом году. В какой-то неизвестной зоне. И он называл меня «Лен».

Елена в зеркале. Она же была похожа на меня. И она сказала Вадиму, что свободна. А потом... за ней пришёл муж. Это был наш директор! Может, он и убил Вадима? Нет. Манекен не мог врать. Вадим умер случайно. А Елена сгорела.

Чего же хочет директор? Зачем ему «Ёлочка»?

Одно было ясно: меня послали как приманку для Ромы. «Ёж» следил за нами и сообщал всё на базу.

Дядя Хом видел у меня ручку. Передал это директору или Рэю. И они теперь, наверное, знают, что я догадалась о моей настоящей миссии — найти убежище Ромы и привести туда людей.

Под ногами хрустело что-то мелкое. Темнота была такой плотной, что я не видела даже собственной ладони, приставленной к лицу.

— Ром, а зачем ты всё поджег? Когда всё сгорит, они увидят тайный ход.

— Увидят. И будут светить фонарями, — усмехнулся он. — Люди не ходят в темноте, если под рукой есть источник света.

— А что будет, если включить свет?

— Каменная стена. И никакого хода.

Мы шли долго. Или мне так показалось во тьме.

— Куда мы выйдем? — споосила я, чувствуя, как голова начинает кружиться.

— В другое место, — ответил Рома.

Наконец, впереди появился слабый свет. Рома толкнул деревянную дверь, и мы вышли наружу.

Я узнала это место сразу. Широкая улица, одноэтажные домики, безлюдный тротуар в тени зелёных вязов. Тишина. И ни одного запаха.

— Тихий посёлок, — выдохнула я. — Здесь можно находиться тридцать одну минуту. Потом исчезнем.

— Не исчезнем. Это моё место. Не бойся, — Рома взял меня за руку и увидел серую тетрадь в другой руке. — Ты спасла мой дневник. Будешь его читать?

— Если ты не против...

— Я не против. Только без меня, ладно?

Мы шли по улице. Мои шаги, его шаги — ни звука. Будто мы плыли по воздуху.

— Если бы у меня была синяя тетрадь, я бы написала, что «ёж» уехал и навсегда забыл про «Ёлочку», — вслух подумала я.

— Это временно. На следующий день всё вернулось бы на свои места, — возразил Рома.

— А те, кто тут исчезают, они просто растворяются? Или...

— Распадаются. На атомы.

— Автобус — тоже распался?

Рома улыбнулся.

— Он же не съедобный. Посёлок поглощает только живое.

У меня по спине пробежал холодок.

— А как автобус приехал сюда ночью без водителя?

— Почему без водителя? Я его вёл.

— Ночью? Зачем?

Рома поджал губы, помолчал. Потом сказал:

— С ним что-то не то...

— С автобусом?

— С посёлком. Его пытались отделить от «Ёлочки». Он звал меня на помощь. Пришлось срочно ехать.

— Отделить от «Ёлочки», — повторила я, задумавшись. — Так же, как вы когда-то отделили «Болото снов» от детдома.

— Похоже на то.

— Но теперь посёлок в «Ёлочке»?

— Нет. Он просто рядом.

— Как охранник?

— Вроде того.

— А где сейчас тот автобус?

Рома нахмурился, потер пальцами висок.

— В автосервисе. После посёлка он еле завёлся. Пришлось везти на ремонт. Надо будет сказать водителю, чтобы забрал его.

Мы подошли к одному из заборов. Рома открыл калитку, пропустил меня вперёд. За забором стоял обычный дачный домик. Внутри было чисто, даже уютно. Сразу за порогом — кухня, а за ней — небольшая комната.

— Здесь, как в бункере, — сказал Рома, закрывая дверь. — Есть запасы, вода, канализация. Всё, чтобы выжить.

Я огляделась. В буфете стояла посуда, в углу — несколько ящиков с картошкой и морковью. На плите — старая, но чистая сковорода.

— Можешь что-нибудь приготовить? — спросил он. — Я не успел пообедать. Теперь живот крутит.

— Картошку могу пожарить.

— Давай.

Я закатала рукава, переложила из ящика грязную картошку в раковину, помыла её под краном. Потом взяла нож и начала чистить. Рома сидел у окна, смотрел на улицу. Тишину нарушало только шуршание кожуры под ножом.

— Теперь ясно, почему ежу не дали синюю тетрадь, — сказала я. — Он тут чужой.

— Да. Эти места нужно любить. Они как животные. Их можно приручить, а можно разозлить.

Поставив сковороду на плиту, я налила масло. Когда оно прогрелось, высыпала картошку. Она зашипела. Запахло жареным — настоящим, домашним. Рома открыл консервную банку с рыбой, поставил на стол.

Мы сели есть. Я увидела за окном ровные грядки укропа и петрушки.

— Я сейчас, — сказала, вставая. — Зелени нарву.

На улице похолодало. Небо затянулось облаками. Я отошла от крыльца, подняла руки ладонями вверх, прошептала:

— Тихий посёлок, давай дружить. Я не буду шуметь. Обещаю.

В облаках появился просвет, и моей ладони коснулся тонкий солнечный луч.

— Спасибо, — сказала я. Нарвала укропа и вернулась в дом.

После ужина мы гуляли по дороге, смотрели на тихие домики. Потом сидели на крыльце. Посёлок молчал — ни ветра, ни звука. Солнце уже скрылось, и с тёмной синевы начали подмигивать вечерние звёзды.

Рома завёл меня в домик. Выключил свет. В темноте мы прошли в комнату.

— Теперь можно снять костюм. Ночью посёлок не спит.

— Как хищник? — усмехнулась я.

— Почти, — он взял меня за талию, притянул к себе. — Иди ко мне.

— Иду, — я обвила его шею руками, и наши губы встретились.

Мы любили друг друга. Нежно и горячо — как языки пламени, обжигая и распаляя. Не опасаясь, что кто-то ворвется и задует наш жаркий костёр.

Глава 27

27. Записка

Утром, после завтрака, Рома вышел из домика, подошёл к калитке, посмотрел на дорогу.

— Кто-то идет? — спросила я с крыльца.

— Нет. Просто чувствую, что надо идти.

— Что? Куда? — испугалась я.

— В «Ёлочку». Пойдешь со мной?

Я подошла к нему, взяла за руку.

— Не надо, Ром. Они там. Они заберут тебя.

— Не заберут, — он улыбнулся и пощекотал пальцем мою ладонь.

Во мне, как от искры, вспыхнуло желание. Я притянула Рому к себе, шепнула «Останься» и поцеловала в губы. Он обнял меня. По спине пробежала дрожь. Его тело ответило: «Останусь». Но Рома вдруг отстранился. Я открыла глаза. Он принюхался:

— От тебя пахнет шоколадом!

— От тебя тоже, — я прильнула к нему и снова поцеловала.

— Чёрт! — выдохнул он и отодвинулся от меня, глядя на свой пиджак. — Конфеты!

Он сунул руку в карман и вытащил горсть мятых конфет в тёмно-зелёных фантиках. В нос ударил густой запах шоколада.

— Хорошо, хоть, не совсем растаяли, — заметил он. — Забыл про них. Ты же просила шоколад. Вот.

Я не взяла конфеты, а крепко обняла его.

— Ромка... Ты мой шоколад... Только лучше. Лучше всего, что я знаю.

Он обнял меня одной рукой, уткнулся лицом в мои волосы. Прошептал, тяжело дыша:

— Я так не уйду.

— Не уходи, Ромочка.

— Надо идти, Ян. Днём костюм лучше не снимать. Особенно, пока нас ищут. Потерпим до ночи, ладно?

Он открыл мою сумку, высыпал в неё конфеты.

— Спасибо, — сказала я и замерла, увидев на заборе рыжего кота.

Это был Феликс. Он спрыгнул на землю, подошёл. Потёрся о мою ногу, мурлыкнул. Я наклонилась к нему, но он отбежал на пару метров и остановился, глядя на меня.

Рома молча наблюдал за ним. Я сделала три шага, присела на корточки и провела рукой по мягкой рыжей шерсти.

— Привет, Феликс. Что-то случилось?

Кот выгнул спину, подставил бока, и мои пальцы наткнулись на что-то твёрдое. Я расстегнула пряжку, сняла ошейник. К ремешку был пришит маленький брезентовый чехол. Внутри — портативный нейрошокер и сложенный вчетверо листок.

Развернув записку, я сразу узнала почерк. Встала. «Привет. Я уже в строю. Вижу тебя. И объект. Тебе директор велел переспать с ним? Или тихая зона отключила твою волю? Сопротивляйся ей! Включи мозги, Янка! Наши скоро придут. Если что, отключи его, как я учил. Рэй.»

Я сжала шокер в кулаке. Рэй уверен, что я на их стороне. Иначе не прислал бы оружие. Но он видит меня на карте! Как? Ключа же нет.

Значит, все-таки, телефон? Я быстро вынула мобильник из сумки и отключила его. Как глупо, что не сделала это раньше! В телефоне, наверно, прослушка, и, даже не видя меня, Рэй всё слышал. Всё!

— Что там? — спросил Рома.

— Он принёс мне оружие с базы, — я протянула ему нейрошокер.

— Фонарик? — Рома осторожно взял прибор.

— Нет. Портативный нейрошокер. Отключает человека на 15 минут.

— А это, — он кивнул на листок в моей руке. — Инструкция?

Сжав губы, я протянула ему записку. Он прочитал её несколько раз, а потом вернул оба предмета. Помолчав с минуту, посмотрел мне в глаза:

— Если они придут... Действуй, как тебя учили.

Я отбросила шокер с запиской и обняла Рому. Он не шевельнулся. Только частые удары сердца и короткие вдохи выдавали его тревогу.

— Ромочка, — сказала я тихо. — Меня учили бояться. А ты учишь любить. И я хочу любить.

Он нерешительно поднял руки, а потом прижал меня так крепко, что я невольно вскрикнула. Мы стояли молча. Я ощущала, как бьется его сердце.

— Кот не ушёл, — сказал Рома. — Кажется, ждет ответа.

Я оглянулась. Феликс сидел в траве и, не моргая, смотрел на нас.

— Кто он? — спросил Рома.

— Кот?

— Этот, который написал записку. Кто он тебе?

— Спаситель... Друг.

— И всё?

— Ты хочешь поревновать?

— Нет, — он вздохнул и опустил голову. — Он иностранец?

— Почему иностранец?

— Имя-то не русское.

— А-а, — протянула я, непроизвольно водя пальцами по спине Ромы. — Это не имя. Позывной. У всех на базе позывные из трёх букв. Это Рэй придумал. Что мы ему ответим?

— Думаю, ему нужен ответ от тебя, а не от нас, — Рома отпустил меня, поднял с земли шокер, отряхнул, сунул в карман.

— Ладно. Ручка у меня есть, — я тут же достала её из сумки и подняла брошенную записку. — Напишу на обратной стороне.

Присев на корточки, положила листок на колено и написала: «Вадима убил не Рома. База обвиняет невиновного. И ты заодно с ними. Но я больше не с вами. Прощай».

Сунув записку в чехольчик, я подошла к Феликсу и хотела нацепить ошейник. Но остановилась.

Неужели это всё, что я хочу сказать Рэю? А если я никогда его больше не увижу? Сердце защемило.

Другого шанса сказать Рэю всё — может не быть. Я обернулась к Роме:

— Тут найдётся листок бумаги? Я хочу всё объяснить.

— Найдётся, — он рукой указал на дом. — Иди. Я тут подожду.

В комнате я увидела блокнот и ручку, словно кто-то приготовил их специально для меня. Усевшись на диван, начала писать, закусив губу.

«Привет, Рэй.

Знаю, ты злишься. Ты учил меня жить разумно, без чувств. И я была как манекен. Снаружи живая, а внутри — мёртвая.

В детстве меня спасала твоя дружба. Надо мной перестали издеваться, когда ты стал моим братом. Я любила тебя, как брата, и была счастлива.

Но потом.

Я выросла. И влюбилась в тебя.

А ты продолжал изображать брата.

Но мне нужен мужчина, а не брат.

Ты даже не видел, как я на тебя смотрю. Говорил со мной резко, как пастор. Учил, что желанья порочны. Нельзя искать радости, когда в жизни столько страданий. Бред!!!

В детстве у нас была радость.

Я её помню. А ты забыл.

Забыл, как рисовал зоны и никому не показывал. Только мне. Чтобы я знала, как по ним ходить. Как водил меня в лес и учил слышать зоны, не видя их.

Ты так радовался, когда у меня получалось!

И я старалась. Ради тебя, Рэй!

Чтобы видеть твою улыбку.

Чтобы чувствовать твой поцелуй на щеке.

Но всё исчезло.

Ты бросил меня, хоть и был рядом.

Я о тебе мечтала по ночам, Рэй! До крика хотела твоей нежности!

Но кричать нельзя.

Я молчала. Как ты учил.

Лучше бы ты никогда не спасал меня.

Я не прощу тебя, потому что ты никогда не попросишь прощенья. Ты уверен, что всё делал правильно.

Может, и правильно.

Но мне очень больно.

И я не знаю — за что?

Сейчас я полюбила другого. Никто не велел мне. Я сама захотела его любви, и сама захотела отдать ему всю мою нежность.

Я не уйду от него. Даже если вы взорвете нас в этой Ёлочке.

Не спасай меня больше.

Никогда!»

Закончив, вырвала исписанный лист из блокнота, сложила и сунула в тот же чехольчик, к записке. Вышла на улицу, позвала Феликса и надела ему ошейник с посланием.

Кот потёрся о мою ногу, мурлыкнул и побежал по дороге. Я смотрела на него, а сердце пылало болью, как брошенный в костёр ещё живой птенец. Опустившись на корточки, я закрыла лицо руками и заплакала.

Глава 28

28. Дневник

Рома не обнимал меня, не спрашивал, не утешал. Он просто не уходил. Стоял рядом, обхватив себя за локти. И терпел мою боль вместе со мной.

Когда слезы иссякли, я встала, вытерла лицо руками.

— Я забыла отключить телефон. Рэй отследил нас. Он слышал все наши разговоры. И скоро они придут.

— Теперь ты отключила телефон? — спросил Рома. Я кивнула. — Давай утопим его, на всякий случай.

Вместе мы подошли к бочке, наполненной дождевой водой. Я достала телефон и бросила в воду. Он быстро утонул, выпустив несколько пузырьков воздуха на прощанье.

— Надо бежать, — сказала я. — Если они придут....

— Не придут, — ответил Рома, не глядя на меня. — Мне надо идти.

— Я с тобой.

— Нет. Останься тут. Приберись в домике. Погуляй, — он тяжело вздохнул, сжал пальцы в кулак. — Со мной всё будет нормально.

Развернулся, дошёл до калитки, открыл, вышел и направился в ту же сторону, куда убежал Феликс. Не оглянулся.

Я подошла к крыльцу и села на ступеньки, обхватив руками голову.

Дурацкая записка! Что он подумал?

А что бы я подумала на его месте? Если бы какая-то девушка написала Ромке то, что написал Рэй — мне стало бы больно. От того, что другая имеет право вмешиваться в его жизнь.

И если бы Рома, как я, ушел писать ей письмо, а потом заплакал...

Боже мой! Почему я не сказала, что Рэй мой брат? Это же почти правда. А вдруг Ромка не вернется?

Чтобы справиться с тревогой, я занялась уборкой. Помыла в домике все окна, полы. Потом снова села на крыльцо и тихо заговорила с посёлком:

— Что мне делать? Я не хочу его ранить. Больше всего боюсь причинить ему боль. Но у меня тоже есть рана. И она ещё болит. Скажи мне — он вернётся?

Посёлок молчал — ни звука, ни движения. Я вздохнула, встала с крыльца и подошла к забору. За ним — пустая дорога. Трава, деревья, тишина. Хотелось завыть от тоски.

Я вспомнила про дневник. Рома сказал, что не против, если я его почитаю, но только без него. Я вернулась в дом. Взяла серую тетрадь и села на диван. Открыла первую страницу, потом вторую — это я уже прочитала. Перевернула третью и удивилась. Там были стихи.

Дневники в «Ёлочке» — для личных воспоминаний, как сказали старушки. Значит, эти стихи не чужие, а его личные — Ромкины. Я глубоко вдохнула и начала читать.

«Ода моей семье

Как весело в аду чертям!

Вылазят из горящих ям

И начинают «отмечать»:

То новый год идут встречать,

То старый год у них стал новым,

И надо выпить всем здоровым.

А кто не пьёт, тот чем-то болен!

Непьющим гостем недоволен

Хозяин злачного веселья,

А потому — налейте зелья

Во все бокалы, рюмки, кружки!

Пьют даже бабушки-старушки!

Чтоб не гневить семью чертей,

Возьми бокал, налей и пей!

А как глазёнки заблестят,

Да языки зашелестят,

Так «Черный ворон» станет виться

И в потолок башкой долбиться,

Пока всю песню не споют,

Потом печаль вином зальют,

И тут же водочкой запьют,

Ведь «только раз сады цветут,

Один лишь раз! Один лишь раз!»

Тащите дяде Коле таз!

Он не найдёт, где унитаз!

Ха-ха! Хо-хо! Гы-гы! Га-га!

И тянут дядю за рога,

Чтоб не блевал куда негоже,

А с ним и дядя Витя тоже.

Наполнив таз вонючей рвотой,

Блаженно маются зевотой,

А жёны с визгом в пляс идут,

Салфетки со стола берут

И, подбоченясь, строят глазки

Кому попало, без опаски.

А в уголке сидит ребёнок,

Обычный мальчик, не чертёнок.

Он видит адское веселье

И знает, что с утра похмелье

На папу с мамой нападёт,

И он опять в ларек пойдет,

Где дядя Толик, папин друг,

Даст пива, вылечить недуг.

Проходит дней совсем немного,

И в сердце мальчика тревога:

Очередной семейный праздник!

Он для мальчишки равен казни:

Не избежать его, хоть плачь!

Неумолима мать-палач:

«Придумай поздравленье деду —

Через неделю день победы!»

Написан стих рукой дрожащей,

Здоровья, долгих лет сулящий.

Гордится мать талантом сына,

А он трясётся, как осина

И просит: «Можно не пойду,

Один вас дома подожду?»

«Ещё чего? Обидеть деда?

Мне не простят, ведь все поедут,

И все с детьми, чтоб похвалиться.

И мне нельзя не погордиться,

Когда ты деду стих прочтёшь

И всех за пояс там заткнёшь.»

Но мальчик хочет заболеть,

А ещё лучше умереть,

Чтобы не стать однажды чёртом

С блевотным ртом, платком утёртым.

В великий праздник утром мать

Взялась ребенка донимать:

«Чего ты куксишься спросонья?

Всё хочешь спать? Оболтус! Соня!

Проснись и пой! Взгляни в окошко,

Какая милая там кошка

На солнце греет свою спину!

Чего же ты не рад, скотина?

Вставай и быстро собирайся!

А с кислой миной распрощайся!»

Ведёт мамаша сына в гости,

И по дороге бьёт от злости,

Что у ребенка хмурый вид,

Он всем испортит аппетит.

«Смотри бодрее! Улыбайся!

А лучше мне не попадайся,

Иначе кислый твой настрой

Размажу тряпкой половой!»

В слезах сын выдавил улыбку,

Хватая воздух ртом, как рыбка.

«Прощенья просишь? Я прощаю,

Но недовольство запрещаю!

Ведь я тебе желаю блага.

Один не сделаешь и шагу,

Ты как папаша — криворукий.

Напомнить, как зашил ты брюки?

Хотя пришли уже. Улыбка!

А вот и я! И моя рыбка».

Я закрыла тетрадь. Сжала её в руках. Перед глазами стояло лицо моей воспитательницы из детдома. Она тоже обзывала и била нас, чтобы мы улыбались, стоя на линейке перед директором. И первая попала в зону молний. Рэй сказал, что она заслужила. А я просто была рада, что меня больше не бьют и не называют безродным подкидышем.

Рома выжил один. С ним рядом не было такого спасителя, какой был у меня. Но теперь у него есть «Ёлочка». Она его бережёт, помогает ему.

Мне пришла идея: если посёлок поможет мне, значит, «Ёлочка» приняла меня, и Рома вернётся.

Я отложила тетрадь. Вышла на улицу, посмотрела на домик. Произнесла:

— Помоги мне. Пожалуйста. Я хочу приготовить еду для Ромы. Мне нужно мясо. А ещё рис.

Выждав зачем-то минуту, зашла в дом. На столе лежала пачка риса и кусок мяса в упаковке.

— Самая быстрая доставка, — рассмеялась я. — Спасибо тебе, домик.

Я начистила лук, потом морковь.

Нарезанные овощи шипели на сковороде, пока я промывала рис под краном.

Когда все ингредиенты для плова были в сковороде, я накрыла её крышкой и убавила газ.

Нашла старую скатерть, постелила на стол. Поставила чашки, сахарницу, в блюдце выложила конфеты из сумки.

За окном начало темнеть. Плов приготовился. Я вышла на улицу. Открыла калитку и увидела его.

Сердце тут же подпрыгнуло и побежало к нему. Но я осталась на месте — он шёл не один.

Глава 29

29. Гость

Рядом с Ромой шагал другой мужчина. Светловолосый, высокий, подтянутый, в чёрной футболке и чёрных спортивных штанах. Когда я узнала его, сердце замерло.

Вадим. Потеряшка. Бывший хозяин. И тот, кто обнимал Елену. Живой. Или не совсем?

— Ты вернулся, — сказала я Роме, когда они подошли.

— Вернулся, — ответил он и взял меня за руку.

У меня чуть слёзы не брызнули. Я опустила голову, стиснув зубы. Медленно выдохнула и посмотрела на Рому.

— Это Вадим, — сказал он. — А это моя Яна.

Я сжала его пальцы и кивнула Вадиму.

— Добрый вечер, прекрасная леди, — Вадим ловко взял мою руку и поцеловал. Я отдернула её. А он широко улыбнулся и продолжил: — Вечер чудесный. И глаза твои — звезды....

— Зайдешь к нам? — перебил его Рома.

— Если дама пригласит...

— Заходите. Пожалуйста, — я махнула рукой на домик, но быстро спрятала руку за спину, на всякий случай.

Вадим сделал шаг и шепнул Роме, но я услышала:

— Что она в тебе нашла?

— Топай уже, — в спину ему бросил Рома и отпустил мою руку.

— Я сделала плов. Вы будете есть?

— Не сейчас, — сказал Рома.

— Тогда чай попьем, — я поспешила в домик.

Набрала воду из крана в чайник, поставила на плиту, зажгла газ. Достала пачку чая в пакетиках.

Дверь открылась. Оба хозяина — бывший и настоящий — прошли в комнату и продолжили разговор, начатый на улице.

— Как ты позволил? — тихо спросил Вадим. — Ты что там, уснул средь бела дня?

— Просто снял пиджак.

— В библиотеке? Днём? — удивился он.

Чайник зашипел. Я налила кипяток в три чашки, опустила в каждую пакетик чая. Заглянув в комнату, сказала, что чай готов.

Мужчины перешли в кухню, и мы втроём сели за стол.

— Жалко библиотеку, — сказала я. — Там было столько дневников.

Вадим посмотрел на Рому с удивлением:

— Ромео, ты что — не сказал? — он перевёл взгляд на меня. — Подземные библиотеки — это корни «Ёлочки». Их много. И все — одинаковые. Сожгут одну — в другом месте появится такая же. Рукописи, как известно, не горят, — он ударил ладонью по столу и засмеялся.

— Воланд недобитый, — бросил Рома. — Чай лучше пей.

— Белочка? — Вадим взял конфету в тёмно-зелёной обёртке, повертел. — Ромео, ты бы хоть предупредил, что у тебя дама. Я б цветы прихватил. Или приоделся.

— И так сойдёт. Ты же фантом.

— Но не Фантомас же, — Вадим подмигнул мне. — Правда, Яночка?

Рома ударил его в плечо, Вадим качнулся на табуретке и едва не упал, схватившись за стол.

— Полегче, Ромео, — сказал он строго. — Я всё-таки мёртвый. Прояви уважение, — и тут же захохотал.

Рома быстро взглянул на меня и опустил голову, шумно выдохнув.

— А ты... — начал Вадим, глядя на меня. — Можно на ты?

— Можно, — сказала я.

— Откуда ты взялась, прекрасная Диана?

— Яна, — поправила я.

— Прекрасная Яна. Звучит, как волна.

Рома поставил локти на стол, сцепил пальцы и уткнулся в них подбородком. Неужели, ревновал? К кому? К этому ловеласу?

Я сжала губы, сцепила пальцы в замок, как он, и тоже поставила локти на стол. Вадим удивлённо поднял брови.

— Вы чего, Рома-Яна, уже поссорились? Из-за меня, что ли? — он помахал рукой над столом, рассекая воздух между нами.

— Из-за тебя, — серьёзно сказал Рома, опустив руки на стол. Я сделала так же. — Не ожидал, что меня так зацепит. Извини, что ударил, — он посмотрел на Вадима.

— Призрака может обидеть каждый, — проворчал Вадим. — Но не каждый может извиниться, — он улыбнулся и похлопал Рому по плечу. — Уважаю, друг. Обещаю — больше никаких шуточек в сторону Яны.

Рома придвинул табуретку к стене и выпрямился.

— Просто не сегодня, ладно?

— Понял. Так откуда ты? — Вадим посмотрел на меня серьезно.

— С базы. Меня прислали найти тебя.

А потом оказалось...

— Её прислали за мной, — сказал Рома.

— Ух, ты! Охотница, — произнёс Вадим.

— Я не охотница. Я стажёр. Мне дали фотку, сказали найти. Вот и всё.

— Все, кто с базы — для нас охотники, — пояснил Вадим.

— Но я больше не с ними! — выпалила я. — Телефон мы утопили. Ключ — в «Ёлочке». А на базу я послала записку, что я...не на их стороне.

— Записку? Отсюда? Как ты её послала?

— Феликс, — выдохнул Рома.

— Этот рыжий вернулся? — улыбнулся Вадим. — Хитрый котяра.

Я открыла рот от изумления.

— Вы его знаете?

Вадим засмеялся.

— Это он нас знает. И если хочет, помогает.

— Сейчас он помогает охотникам, — процедил Рома, скрестив руки на груди.

Вадим посмотрел на Рому. Хмыкнул.

— Ты какой-то не такой, Ромео. Ты обычно спокоен, как пульс покойника, — Вадим подался вперёд. — А сейчас тебя трясёт. Что случилось?

— Всё нормально, — сказал Рома.

— Врёшь, — Вадим качнулся на табуретке. Помолчал, потом хлопнул ладонью по столу. — Ладно. Давай прокатишься. Развеешься.

Рома поднял голову, посмотрел на друга.

— У меня есть полчаса, — сказал Вадим. — Потом исчезну. Так что могу на это время подменить тебя.

Рома молчал несколько секунд. Потом кивнул. Они встали и ушли в комнату. Дверь закрылась.

Я осталась на кухне одна. Посмотрела на остывший чай, на блюдце с конфетами. Прислушалась — за дверью что-то шуршало, но голосов не было слышно.

Через несколько минут дверь открылась. Первым вышел Рома. В чёрной футболке, в чёрных спортивных штанах. За ним — Вадим. В тёмно-зелёном костюме.

Я смотрела и не верила глазам. Костюм сидел на Вадиме идеально — хотя он был выше Ромы на голову и гораздо шире в плечах. Но ему нигде не тянуло, ничего не трещало по швам. Будто сшито на него.

— Доспехи на мне, — сказал он, проверив рукой застегнутые пуговицы. — Можете идти.

Рома шагнул к входной двери, взялся за ручку.

— Ром, — я встала. — Можно с тобой?

— Бегом, бегом, — Вадим подтолкнул меня к выходу. — Пока он не утопился в какой-нибудь луже.

Рома вышел. Я — за ним. Вадим остался в домике.

Рома шёл быстро, не оглядываясь. Я догнала его, взяла под руку. Он не отстранился, но и не прижал к себе. Просто шёл, глядя прямо перед собой.

Мы свернули с дороги. За деревьями я увидела машину — тёмно-зелёную, обычную легковушку. Я не разбираюсь в марках, но машина выглядела ухоженной.

— Садись на переднее, — сказал Рома.

Я села. Он за руль. Машина мягко выехала на асфальт.

Мы ехали молча по пустынной дороге. Я смотрела в окно, не понимая, куда мы едем и зачем. Но спросить боялась.

Через пару минут машину тряхнуло, будто колеса наскочили на камень. Рука автоматически метнулась к карману — туда, где раньше был ключ. Я знала, что он бы сейчас был ледяным. Потому что мы выехали из зоны. Но в кармане было пусто. Я поежилась. Убрала руку.

Рома не заметил. Или сделал вид.

— Я не должен там раскисать, — сказал он вдруг, глядя на дорогу. — Посёлок плохо переносит тяжёлые эмоции. Он потом страдает.

— Что тебя мучает? — спросила я тихо. Сцепила пальцы в замок, сжала их между колен.

Он молчал так долго, что я решила — не ответит.

— Записка твоего спасателя, — сказал, наконец. — Если ты… Если это просто задание. Я должен знать. Я хочу знать правду.

Я замерла.

— Моё задание — потеряшка с фото, — сказала осторожно. — О том, что базе нужен ты… я начала догадываться только в музыкалке.

— И пошла в библиотеку.

— Я ничего не успела обдумать, — я обхватила себя за плечи, отвернулась к окну. — Я думала только о тебе. Я не могла подумать о чём-то ещё.

Он молчал. Машина спокойно катилась по пустой дороге. И вдруг, из-за поворота, навстречу — выскочила серая машина и промчалась мимо. Быстро, почти бесшумно.

Сердце чуть не выпрыгнуло из груди. Я узнала машину Рэя.

Рома посмотрел на меня.

— Это он?

Я кивнула. Он затормозил, съехал на обочину, выключил мотор.

— Ты его любишь?

Я отвернулась, сильнее сжав пальцами плечи. Не хочу врать. Но как объяснить ему? Рома вцепился в руль. Я слышала лишь его короткие вдохи.

— Рэй спас меня, — сказала тихо. — Я любила его 12 лет. Но безответно.

— Ты рыдала, когда отдавала письмо. Ему, — он стиснул руль, будто хотел раздавить его пальцами. — Просила прощения из-за меня?

— Прощенья? — я опустила руки на колени, сжав кулаки. — За что? Меня используют, чтобы добраться до тебя. А говорят: ищи потеряшку, и всë. Задание — проще некуда! Он это знал. И не сказал! Безжалостный кусок льда.

Мы молчали несколько минут. Я закрыла глаза. Представила Рэя. И ударила кулаком в его сердце.

— А я? — спросил Рома.

Вспомнив, что произнесла перед тем, как ударить Рэя, я открыла глаза.

— Ты другой. Ты — мой огонь, — я вздохнула и посмотрела на него. — Я не хочу, чтобы тебе было больно, Ром. Я хочу любить только тебя.

— Ты уверена?

— Да.

Он бросил руль и притянул меня к себе. Уткнулся подбородком в мое плечо.

— Янка, — выдохнул шумно. — Я хочу тебе верить. Хочу. Но не могу. В груди...разрывается, — он порывисто вдохнул, словно не хватало воздуха. — Невыносимо...Янка. Не могу, — его плечи затряслись. Я прижалась к нему крепче. Он тихо завыл.

Я тихонько поглаживала его по спине, стараясь успокоить:

— Поверить сразу трудно. Я знаю. Нужно каждый день, каждый час находить подтверждения, убеждаться. И тогда, спустя время — неверие уйдет. И боль отпустит.

Мы просидели так несколько минут. Потом он глубоко вздохнул. Плечи уже не тряслись. Он отстранился, посмотрел на меня. Глаза были красные, но сухие.

— А ты хочешь — убеждать меня каждый день, каждый час?

— Хочу, — я провела рукой по его щеке, по шее и задержала ладонь на его груди. — Я буду стараться. Ты только не отталкивай меня.

Рома накрыл мою руку своей — горячей, сильной. Прижал её крепче:

— Я буду стараться. Очень.

Глава 30

30. Ритуал

Рома загнал машину под деревья — на то же место, где она стояла раньше. Заглушил мотор. Мы вышли и побежали к нашему дому.

Вадим в тёмно-зелёном костюме стоял на пороге, придерживая распахнутую дверь.

— Я уже на пределе, Ром! Давай быстрей!

Я заметила, что рука Вадима стала прозрачной — сквозь его пальцы виднелась табуретка, стоявшая на кухне, за его спиной.

— Он исчезает?

— Мне надо переодеться, — бросил Рома. — Подождешь тут?

— Конечно.

— Давай бегом, — Вадим начал расстегивать пиджак, когда Рома зашёл в дом и закрыл дверь.

Спустя несколько минут Рома вышел из домика в своём костюме:

— У тебя там что-то на плите стоит. Может, поедим?

Я улыбнулась и обняла его:

— Конечно поедим. Только поцелуй меня, пока Вадим не начал шутить.

— Он уже растаял. Ушёл.

— Значит, можно не целовать? — я скорчила обиженную гримасу, отпустила его и убежала в домик.

Рома вошёл следом. Взял меня за плечи, развернул к себе и поцеловал в губы. У него в животе заурчало. Я засмеялась и отстранилась:

— Какие голодные бабочки.

— Бабочки? — растерялся он.

— Ну, если кто-то влюбляется, говорят, что у него бабочки в животе порхают.

— Понял. Надо накормить моих членистоногих, чтобы потише там порхали.

Я насыпала плов в две тарелки, и мы сели есть. Рис был чуть теплым, рассыпчатым. Мы ели молча, только переглядываясь и улыбаясь.

— Вкусно, — сказал он, когда его тарелка опустела. — Спасибо.

— Посёлку спасибо. Он мясо дал. И рис.

Рома встал, включил газ, поставил на плиту чайник.

— Давай я посуду помою, — сказала я, вставая.

— Не надо. Я сам, — он забрал у меня из рук пустую тарелку и поставил в раковину. — Ты готовила. Я мою.

Рома вымыл обе тарелки и ложки. Выключил воду. Тут мы услышали тихий звук — будто в дверь скреблись. Рома подошёл к двери, открыл.

Из чёрного проёма внутрь забежал Феликс. Запрыгнул на табуретку и уставился на Рому. На шее, под рыжей шерстью, виднелся ошейник. Красный. Не такой, как в прошлый раз.

Рома потрогал его, нащупал что-то хрустящее и отцепил. Развернул. Это была узкая полоска бумаги с текстом.

Он прочитал его и сжал челюсти.

— Что там? — спросила я дрогнувшим голосом, представив разрушенную «Ёлочку».

Чайник на плите зашипел. Я обернулась и быстро выключила газ. Рома протянул мне бумагу. Это была телеграмма. На бланке, с печатью, с датой. Я прочитала:

«МАМА УМЕРЛА ТЧК ПОХОРОНЫ ЗАВТРА 11 УТРА ТЧК МАКСИМ»

Я подняла глаза на Рому.

— Максим — это...

— Старший брат. Я не видел его три года. И её — тоже.

— Тебе надо ехать?

Он не ответил. Посмотрел на Феликса. Кот сидел неподвижно, только уши поворачивались — ловили каждый звук.

— Не надо, — наконец, сказал он. — Но я поеду. Хочу увидеть её в гробу. Увидеть, как её закопают. Поедешь со мной?

Я открыла рот, но увидела, что Рома смотрел не на меня, а на Феликса. Кот мурлыкнул. Один раз. Коротко.

— Мы поедем с Феликсом. Три часа туда, три — обратно. Нескольких минут на кладбище мне хватит.

— А я?

— Ты останешься вместо меня.

— Вместо тебя? — у меня задрожали пальцы.

Он сел рядом, соединил мои ладони и накрыл их своими — тёплыми, сильными.

— Это несложно. Костюм всё подскажет. Только надо кое-что сделать. Небольшой ритуал.

— Какой?

— Ты напишешь в серой тетради одно воспоминание — любое, какое захочешь. Тогда костюм будет работать.

— Я не справлюсь, Ром. Может, кто-то другой...

— Ты справишься. Это ненадолго. Шесть-семь часов, и я вернусь.

— Когда вы поедете?

— В семь тридцать.

— Значит, в тетради надо писать сейчас?

— Если ты готова.

Я смотрела на него, не зная, что написать. В голове было пусто. Будто кто-то закинул сеть в мою память, как в море, а потом резко дернул и вытянул, будто авоську, набитую рыбами. В горько-соленой воде остались только скользкие водоросли.

Рома встал, прошёл в комнату, но быстро вернулся и положил на стол передо мной свой дневник.

— Ручка у тебя есть. Подумай спокойно, что ты можешь отдать «Ёлочке»? Она не будет использовать твои слова против тебя.

— Это же твой дневник. Разве так можно...?

— Тебе — можно.

— Я не хочу думать о чем-то мучительном. Не хочу заново это чувствовать.

— Вспомни что-то хорошее. Пусть маленькое, но настоящее. Ты сможешь.

Он провёл рукой по моей голове и ушёл в комнату, закрыв за собой дверь. Я достала из сумки ручку. Открыла серую тетрадь на чистой странице и задумалась.

Несколько минут я мысленно блуждала во тьме, не видя даже светлой точки. Но потом ощутила тепло, начала вспоминать и записывать.

«Было мне года четыре. Родители ещё были живы. Мы жили в городе.

Наш двор был не таким, какие сейчас дворы. Это была почти крепость. Монолитный трёхэтажный прямоугольник с единственным выходом в большой мир — через тёмную сырую подворотню.

Во дворе было тепло, солнечно. Дети гуляли сами по себе, без родителей. Среди дня мы с подружкой забегáли домой, хватали куски ржаного хлеба, намазанного смородиновым вареньем, и мчались обратно, на улицу.

Выглядывая из подворотни, мы слышали весёлые голоса, музыку, звонкий смех. Видели нарядных людей с цветами. Напротив подворотни был центральный ЗАГС.

Мне казалось, что счастливые взрослые бывают только там, на свадьбах. А самые счастливые — это женихи и невесты.

Мы с подружкой бежали обратно, во двор, в свой подъезд, летели на третий этаж, где жил студент Серёжа с пожилыми родителями. Стучали в дверь.

Нам открывала мама Серёжи. Она всегда улыбалась и говорила: «Серёжа, невесты твои пришли».

Какое было счастье — слышать, что я тоже невеста!

Серёжа не прогонял нас. Показывал книжки, давал карандаши, чтобы мы рисовали. Он был самым лучшим женихом на свете.

Я никому не говорила об этом. Никогда. Это был мой «секретик». Мой тёплый фантик под зелёным бутылочным стëклышком, присыпанным землёй.»

Отложив ручку, я сразу закрыла тетрадь, чтобы слёзы её не намочили. Опустила голову, уткнулась лбом в сложенные на столе руки и тихо заплакала. Оттого, что у меня внутри, оказывается, было что-то светлое и теплое, о чём я никогда не вспоминала. Я помнила только страх. Только боль.

— Спасибо, Ёлочка, — прошептала, не поднимая головы. — Без тебя я бы не вспомнила.

Кто-то сзади бесшумно приблизился и обнял меня, будто накрыл тяжёлой медвежьей шкурой. Густой жар разлился по спине, по рукам. Я закрыла глаза и глубоко вздохнула.

Проснулась на диване в тёмной комнате. Рома сидел рядом. Держал мою руку в своей, слегка поглаживая. Шептал:

— Пора вставать. Просыпайся.

Я обхватила его руку и притянула к своим губам. Его пальцы пахли сосновой смолой и мокрым железом.

— Ты дрова рубил?

Он тихо засмеялся.

— Наблюдательная ты моя, — провёл рукой по моей щеке.

Я поморгала, открыла глаза:

— Правда дрова? Среди ночи? — и зевнула.

— Нет. Проверял чёрный ход. Он в срубе под яблоней. Там засов заржавел. Не открывался.

— Чёрный ход? Мы куда-то идём? — я приподнялась и села.

— Ход ведёт в музыкалку. Если надо будет спрятаться, зайдешь туда, захлопнешь дверь и пойдёшь в темноте. Там путь короткий. Метров сто, не больше. А сейчас умывайся. Надо костюм надеть, пока солнца нет.

Я сбегала в туалет, потом умылась. Когда вернулась, Рома протянул мне рубашку. Ту самую, тёмно-зелёную, но в темноте она казалась чёрной. Я надела её, натянула брюки.

Рома взял пиджак и встал у меня за спиной. Я вытянула руки назад, и он аккуратно надел его на меня. Пиджак накрыл плечи. Ткань была прохладной, лёгкой, словно кольчуга из невесомого металла.

Я застегнула пуговицы на пиджаке, и ткань ожила — поползла, зашелестела, подстраиваясь под линии моего тела. На талии сузилась, на бёдрах мягко растянулась, на плечах обняла, как родная. Я опустила глаза — костюм сидел идеально.

Не успела поднять голову, как в грудь ударила струя — незримый поток сотни запахов и звуков. Удар был такой силы, что перехватило дыхание. Я повалилась назад, но Рома подхватил меня сзади.

— Дыши спокойно, — сказал он, удерживая меня за плечи. — Дыши. Слушай только мой голос.

Я слушала. Дышала. Но перед глазами ещё мелькали и перемешивались десятки картинок — вырванных то ли из сна, то ли из реальности.

— Ты слышишь много звуков. Далёких и близких. Из-за этого — дезориентация. Цепляйся за то, что близко. Только один звук выбираешь и слушаешь. Остальные — потом. Я помолчу. Выбери звук и вцепись в него.

Ближайшим был звук воды. Я постаралась отключить всё остальное. Только журчание, всплеск, и шорохи — когда струя воды из шланга задевала листья кустарника внизу, близко к земле. В темноте вода казалась чёрной.

Это был Кузьмич. Он поливал смородину. Почему ночью?

Я заметила, что уже не падаю, а ровно стою на ногах. Но теплые, любимые руки ещё держали меня.

— Хорошо, — шепнул Рома. — Теперь запахи. Выбери один.

Запах горького шоколада. От его губ? Нет. От его рук. Но аромат повёл меня дальше — за Рому, стоящего рядом, за Тихий посёлок. В какую-то тёмную комнату. Я её не узнала. Там был его запах, но откуда он шёл, если Рома был здесь, со мной?

Я глубоко вдохнула и ощутила под ногами твёрдый, не качающийся пол. Увидела диван, на котором мы спали. Мое разлитое по «Ёлочке» сознание вернулось в голову — я увидела комнату так же, как видела её раньше, без костюма. Посмотрела в окно:

— Небо светлеет. Уже утро.

— Ты молодец, — улыбнулся Рома. — Если что-то будет не так, «Ёлочка» даст тебе знать. Если нужно будет вмешаться, она подскажет, что делать. Просто доверься ей.

— Постараюсь.

Глава 31

31. «Доспехи»

Рома шёл по дороге — туда, где вчера оставил машину. Рядом бежал Феликс. А я стояла у калитки и смотрела им вслед.

Сердце испуганно сжалось от налетевших сомнений. А вдруг он не вернется? Вдруг его любовь была иллюзией? Вдруг он устал от роли хозяина и искал того, кто его заменит? И всё, что он делал, было просто ловушкой для наивной дурочки, мечтавшей о любви? Вдруг его нежность и искренность — всего лишь притворство, актёрская игра? И теперь он уедет в нормальную жизнь, оставив меня здесь!

— Ёлочка, скажи мне, что это не так, — прошептала я. Слова Ромы не смогли бы развеять сомнения. Они тоже могли быть частью игры. А Ёлочке я пока верила.

Я представила, как Рома садится в машину, включает двигатель. Как Феликс запрыгивает к нему на колени, пробирается на заднее сиденье и ложится, устраиваясь поудобнее.

— А если она увидит этого Рэя? — спрашивает Рома и оборачивается к коту. — Может, ты останешься?

Кот делает вид, что не слышит — закрывает глаза, опускает морду на лапы. Рома вздыхает, кладёт руки на руль:

— Может, не ехать? — поворачивает голову в сторону нашего дома, смотрит на дорогу. — Если она уйдёт к нему...

— Я не уйду, Ромка! — шепчу своему видению. — Лишь бы ты не ушёл.

Я моргнула. Увидела наш домик и забор, у которого стояла всё это время. А Рома и Феликс... Это была моя фантазия? Или «Ёлочка» показала мне Рому?

На дороге появилась тёмно-зелёная машина. Подъехала, остановилась. Рома вылез и подошёл ко мне. Обнял.

— Я быстро, Янка. Закрою свой гештальт и вернусь. Дождись меня, ладно?

— Куда же я денусь? Я же в доспехах.

— Можешь снять их, если захочешь. Только скажи мне: ты ведь не хочешь к нему?

Я обхватила его руками и прижала к себе так сильно, как только могла.

— Я боюсь, что ты не вернешься.

— Я с тобой. Все время с тобой. Понимаешь?

— Не хочу понимать. Хочу быть — вот так. Чувствовать тебя.

— Я тоже.

Раздался короткий гудок. Мы вздрогнули, повернулись и увидели кота на водительском месте. Он смотрел на нас.

— Иди быстрей, — сказала я, чувствуя, что ещё секунда, и я вцеплюсь в него мертвой хваткой — не отпущу никуда, чем бы это ни кончилось.

Он подбежал к машине. Сел за руль, захлопнул дверцу, включил двигатель и поехал. Я рукой закрыла себе рот. В груди разрывалось что-то, истекало кровью. Моё сердце? Или душа?

— Помоги мне, Ëлочка.

Слабый тёплый ветерок коснулся щеки. Словно кто-то погладил. Кто-то добрый. Потом лёгкий толчок в спину заставил сделать шаг, ещё, и ещё. Ноги принесли меня к тёмному срубу, похожему на маленькую баню. Я открыла дверь почти без скрипа.

Войдя в черноту, прикрыла дверь, выставила руки перед собой и медленно пошла вперёд. Рома сказал: идти метров сто. Я мысленно считала шаги.

...100, 101...131, 132, 133.

Ладони коснулись деревянной двери. Я толкнула её и вошла в вестибюль мрачной музыкальной школы.

— Здравствуйте, — тихо сказала манекенам, сидевшим на стульях в чуть изменившихся позах. Они, как обычно, не шелохнулись.

Я двинулась к коридору, чтобы пойти в комнату с диваном, где нашла и Рому, и скрипичный ключ. Но меня потянуло влево от коридора.

До этого мне казалось, что там просто стена. А сейчас, подойдя ближе, я заметила дверь — покрашенную той же бледной, уже потемневшей краской, что и стены.

Дернула за ручку. Дверь бесшумно открылась. Внутри было темно и тихо. И пахло горьким шоколадом. Пошарив рукой по стене, я нащупала выключатель, щелкнула. Белые лампы на потолке загудели, включился свет.

Я замерла на пороге. Передо мной была мастерская. Вдоль стен — деревянные стеллажи, заставленные банками, кистями, инструментами, которые я даже не знала как назвать. Посередине — тяжёлый деревянный стол, весь в потёках засохшего клея и в разноцветных крошках. На полу у стены — мешки и ящики, из которых торчали стеклянные и керамические осколки разных цветов: синие, красные, золотые, молочные, чёрные.

Но моё внимание привлёк стол. Я подошла к нему. Там лежала начатая работа. Большое круглое панно, размером с крышку от бочки. На нём — частично выложенная из осколков ночная «Ёлочка».

В нижней части из мелкой мозаики уже сложились знакомые домики, тёмные силуэты деревьев, серебристая линия реки, отражающей луну. От картинки веяло такой любовью, что рука сама потянулась к домикам. Я коснулась их пальцами, но тут же отдернула руку, опасаясь что-нибудь сдвинуть и испортить работу.

Бóльшая часть панно была без мозаики, только с выведенными карандашом линиями облаков, небольшим кругом Луны и ромбиками звёзд. Но на этом ещё не существующем небе уже были приклеены два похожих друг на друга осколка — маленькие, зелёные и блестящие, как две звездочки.

Это мы с Ромкой? От нахлынувшей нежности у меня защипало в глазах. Я смахнула слезы рукой и ощутила прямо у носа запах шоколада. Понюхала пальцы — точно! Они пахли тем самым запахом, который исходил от Ромы.

Я наклонилась к панно, принюхалась. Запах усилился. На столе стояла пластиковая бутылка с прозрачной жидкостью. Я взяла её. Жидкость оказалась густой — видимо, клей. Я открутила крышечку, и в нос ударил именно тот запах. Запах моего Ромки.

Мне почему-то стало приятно от того, что источником его аромата оказались не какие-то особые духи, а просто клей.

Я выпрямилась, обвела мастерскую взглядом. Сколько там было красивого и интересного!

И это панно — начатое, но незаконченное. Рома не может уехать отсюда навсегда. Он не бросит свою работу. Он вернётся. Обязательно.

Сердце больше не рвалось в груди. Оно затихло и приготовилось просто ждать.

Я выключила свет, вышла, плотно закрыв за собой дверь, и вернулась в вестибюль. Мне вдруг захотелось покинуть тайники «Ёлочки» и выйти на свежий воздух.

В кармане пиджака я нащупала булавку. Уколола палец, открыла парадную дверь и шагнула на берег реки. На улице было тихо и тепло. По светлому небу медленно плыли облака, закрывая землю от яркого солнечного света.

Раздвинув кусты, я увидела вдалеке, на тропинке, ведущей к дому хозяина — Рэя, «ежа», дядю Хома и Гифа. Они что-то обсуждали.

Я спряталась за кустарником. Села на корточки, подумала: «О чём они говорят?». И тут же услышала их голоса, будто телепортировалась прямо между ними.

— Мы всё проверили, — говорил Гиф. — Никаких архивов больше не нашли.

— Но куда делась Янка с этим хозяином? — спросил дядя Хом. — Там только одно место, где можно укрыться. И оно — пустое!

— Что за место? — спросил Рэй.

— За сгоревшим стеллажом. Ниша там метра в полтора. В ней удобно прятаться. Но оттуда же надо куда-то выйти! Мы всё осмотрели — ни люков, ни потайных дверей. Не понимаю, куда они делись.

— Я схожу посмотрю этот архив, — произнёс Рэй.

— Я с тобой, — вызвался Гиф.

— Не надо. Лучше территорию проверьте. Может, они сидят в каком-нибудь домике, чай пьют. А вы по зонам шастаете.

— Верно, — подхватил «ёж». — Я им то же самое говорю. Старушек надо проверить. Может, они их укрывают? На старушек никто не подумает.

— Ладно, — вздохнул Гиф. — Вход у берёзы. А там уж найдешь. Наследили мы там, будь здоров.

— Я осмотрю архив и вернусь к вам, — пообещал Рэй.

Я осторожно выглянула из-за длинных ветвей. Рэй уже скрылся из вида, а троица поплелась направо — к домику старушек, которые гадали мне по самодельным картинкам. Я выбралась из кустов. От столовой в мою сторону не спеша направлялась группа женщин. Я узнала Марину и её подруг.

Чтобы не попасться им на глаза в костюме хозяина, я повернула налево и быстро пошла по тропинке, ведущей к берёзовой роще. По пути думала о Рэе. Он действительно был заодно с базой.

Целая толпа против одного Ромки! Это несправедливо. Интересно, что Рэй там найдёт — в сгоревшей библиотеке? А что он ищет?

Шагая между березами, я вдруг услышала внутри себя чужое дыхание. Будто кто-то стоял в тесном помещении вроде лифта и шумно дышал. Это был Рэй. Я не видела никакой картинки перед глазами, но знала — «Ёлочка» дала мне услышать именно его. Может, потому что я думала о нём?

— Фонарями светили, — насмешливо произнёс Рэй. — Идиоты.

Раздался скрежет и скрип, будто что-то задвинули. Секунда. Две. Снова тот же скрипящий звук.

— Ну, вот. Другое дело, — усмехнулся Рэй. И опять послышался скрежет. — Я иду к тебе, Янка. Держись.

Глава 32

32. Конфеты

Я шла через берёзовую рощу и слушала внутри себя тихие шорохи — шаги Рэя по чёрному тоннелю, ведущему в Тихий посёлок. Когда он выйдет туда, у него будет всего тридцать одна минута, чтобы понять, где он, и вернуться обратно.

Я мысленно торопила его: «Ну, давай же. Узнай это место и вернись назад».

Скрип двери — и тишина. Значит, он в посёлке.

Я вышла из рощи и побрела к домам, но моё внимание было устремлено на Тихий посёлок. На то, чтобы Рэй покинул его как можно скорее.

— Яна? Вот это да!

Я вздрогнула, возвращаясь в реальность. Кузьмич стоял у своего забора с лейкой в руке и смотрел на меня с удивлением.

— У тебя костюм, как у нашего хозяина. Один в один. Но тебе идёт.

— Здравствуйте, Кузьмич, — ответила я рассеянно и вдруг вспомнила про его ночной полив. Подошла к забору, заглянула в огород. — Вы зря поливаете ночью. Смотрите, листья снизу в пятнах.

— Чего? Где? — он опустил лейку и уставился на кусты смородины.

— Бурые пятна. Видите? Ей плохо. Не поливайте её ночью, пожалуйста.

— Э-э... А-а-а... — Кузьмич замер на пару секунд, потом встряхнулся. — Ну, ладно. А как ты узнала-то? Про ночь?

— Слышала, как вода из шланга журчала, — ответила я машинально.

— Ну и слух у тебя, — он покачал головой. — Может, зайдёшь? Кофе попьём.

Я подумала: лучше зайти к нему, чем столкнуться здесь с кем-то другим. Прошла по дорожке и села в беседке.

Кузьмич налил кофе из термоса, подвинул кружку.

— Ну, рассказывай, откуда костюмчик такой?

— Тс-с, — я приставила палец к губам. — Мне надо побыть в тишине.

Он понимающе кивнул, достал сигарету.

— Я закурю?

Я кивнула.

Рэй молчал. Неужели он не узнал посёлок? Я обхватила кружку двумя руками. Если он не поймёт, где находится, я побегу к березе. Или лучше в музыкалку? Оттуда всего сто метров до нашего домика. Но... Я же попала в музыкалку через дверь. А когда выходила обратно, оказалась на берегу, а не в Тихом посёлке. Значит, короткий ход — только в одну сторону.

Наконец раздался голос Рэя — тихий, почти ласковый:

— Ты любишь тишину. Я понял. Я буду тихим. Давай дружить?

Он говорил с посёлком! Почти теми же словами, что и я.

— Смотри, что у меня есть. Красивые, правда? И все — разного вкуса. Возьми. Тебе понравится.

Раздался хруст фантиков. У меня затряслись руки. Конфеты. Те самые, что он сунул мне в пакет — «Угостишь кого-нибудь». Что в них?

— Вот и хорошо, дружок. Я знал, что тебе понравится. Теперь мы друзья? Ха-ха-ха! Спасибо за тёплый лучик. Знаешь, моё имя тоже означает лучик. Так что, мы с тобой почти братья. Я потерял свою сестрёнку. Может, ты её видел? Может, она где-то здесь?

Рэй подружился с посёлком через конфеты? Он правда хотел дружить или просто использовал его, притворяясь другом?

— Вот и молодец. Поспи, дружок. Я сам поищу её. Столько домов... Где же он спрятал её?

Он усыпил посёлок. Значит, конфеты не простые. А если человек их съест?

— Кузьмич, — я резко повернулась к нему. — Мне нужна ваша помощь. У администратора мой пакет. Вернее, его пакет. В-общем, там мои конфеты остались. Я забыла их вытащить. А мне они очень нужны. Пойдемте к нему. Пожалуйста.

Он затушил окурок, бросил в пепельницу, усмехнулся:

— Угостишь хоть конфетой-то?

— Не знаю, — честно ответила я.

Мы поднялись, вышли за калитку и направились к дому администратора. Кузьмич постучал. Тишина. Постучал громче.

— Клавдия! Это я, Кузьмич. Спишь там, что ли?

Ни звука. У меня мороз по коже пробежал. Что, если она съела конфету и спит? Проснётся ли?

— Надо войти, — сказала я. — Вдруг ей плохо.

Кузьмич открыл дверь, вошёл, я — за ним.

— Клавдия! — крикнул он. — Ты где там хоронишься? Чего не отвечаешь? — он шагнул на лестницу, ведущую на второй этаж.

У порога, рядом с резиновыми сапогами, стоял белый пакет с розовым рисунком — тот самый. Я схватила его, выложила на стул чистые бланки накладных и другие бумаги, которые дала мне Юля, и выгребла со дна конфеты. Все до одной. Запихала в карман пиджака. Документы сложила обратно, пакет вернула на место.

Кузьмич спустился со второго этажа.

— Дрыхнет она. Говорит, всю ночь не спала. Нашла что ли свои конфеты?

— Нашла. Спасибо за помощь.

— Угостишь помощника-то?

— Не обижайтесь, — прошептала я. — Но, боюсь, они могут быть опасны. Мне их дал... В общем, не стоит их пробовать.

Когда мы вышли за забор, я сказала, что не хочу отнимать у него время, и лучше пойду. Он тяжело вздохнул:

— Времени у меня вагон. А вот поговорить не с кем.

Я вспомнила повариху.

— А как же Катя? Мне кажется, она с удовольствием поговорила бы с вами, если бы вы не насмехались над ней.

— Катюха? — он удивлённо поднял брови. — Да она к бабкам этим всё бегает. К гадалкам. Не нравятся они мне. Только и могут — про суженых да ряженых. Тьфу!

— Неправда. Они не такие.

— О-о-о! — Кузьмич обмахнул меня рукой крест-накрест. — Чур меня, чур! И ты туда же. Одно слово — бабы. Э-эх! А я-то думал, ты не такая.

Я усмехнулась. Он явно ждал, что я начну возражать — говорить, что я другая. Но в этот момент внутри снова зазвучал голос Рэя:

— Чем он её одурманил? Тишиной? Тихушник! Тварь! Она не могла с таким. Не сама! — раздался глухой удар, будто Рэй пнул стену или дверь. — Да кто он такой? Кто? Забрал мою... Янка! — он крикнул, и что-то металлическое грохнулось со звоном. То ли ведро, то ли кастрюля с крышкой. — Спалю всё нахрен! Все твои зоны, тварь!

— Ну, прости-прости, — Кузьмич подошёл и похлопал меня по плечу. — Погорячился я малость. Чего так пугаться-то? На тебе же лица нет. Ну-ка, пошли в беседку. Выпьешь ещё кофе горяченького.

«Что делать, Ёлочка? Куда бежать?» — спросила я мысленно. Костюм тянул в беседку Кузьмича. Или не костюм, а я сама — хотела остаться в спокойном месте? Но Рэй... Вдруг подожжет Тихий посёлок? А я в это время буду пить кофе?

— Простите, — я посмотрела на Кузьмича. — Мне надо идти.

Он что-то сказал мне в спину, но я не расслышала, шагая к березовой роще. Если бы Рома был здесь, он бы знал, что надо делать. Что бы он сказал мне сейчас, Ёлочка?

Я миновала рощу, но идти дальше, к реке, не хотелось. Я села на траву у края рощи. Вдалеке блестела река. Спокойная, с золотистыми бликами. Будто нарисованная.

Справа послышался звук гитары. Та же грустная мелодия — тихая, мягкая. Где-то совсем близко. Я невольно задержала дыхание.

— Вадим? — спросила вслух. — Это ты?

Воздух рядом сгустился. На траве, в паре шагов от меня, проступили очертания человеческой фигуры. Прозрачные. Потом они стали плотнее, ярче. И вот уже Вадим сидел рядом, скрестив ноги, с гитарой в руках.

Та же чёрная футболка. Те же спортивные штаны.

— Раскусила-таки, — усмехнулся он, не переставая перебирать струны. — Ну, привет. Зачетный костюмчик. Дашь поносить?

— С радостью! — я повернулась к нему, надеясь, что он предложит поменяться одеждой, наденет костюм хозяина, и мне не придется думать, что делать с Рэем.

Вадим посмотрел на меня, прищурившись. Хмыкнул.

— Не смотри так, — сказал, подняв одну бровь. — Я не буду при тебе раздеваться. Даже ради костюма. Ромео не простит мне. Кстати, что ты в нём нашла? Только честно.

— В Тихом посёлке сейчас охотник, — сквозь зубы сказала я. — Он усыпил посёлок и может его поджечь. И я не знаю, что мне делать.

— Поджечь посёлок невозможно, — усмехнулся Вадим. — Неужели Ромео не говорил? Чем вы там занимаетесь, что не можете поговорить о серьёзных вещах?

— Невозможно поджечь? Ты не шутишь?

— Ну, ты же не смеешься. Значит, не шучу.

Я вытянула ноги, опустила руки на теплую, чуть шершавую траву и глубоко вдохнула. Вадим несколько раз провёл по струнам и положил ладонь на гриф, останавливая звук.

— Так что — ответишь или нет?

— А что отвечать-то? Если ты его друг, то сам должен знать, что он...лучше всех.

— Ну, ты скажешь! — засмеялся Вадим. — Хорошо, что моя бабушка тебя не слышит. Потому что лучше всех — это я.

Я усмехнулась, а потом прислушалась внутри себя, но не услышала ни голоса Рэя, ни других звуков.

— Скажи, а костюм может разрядиться?

— Может. Если ты мало топлива дала.

— Топливо — это...

— Записи в серой тетради. Чем эмоциональнее напишешь, тем сильнее зарядится костюм.

— А я написала не очень...

— Перестала слышать что-то?

— Да. Того охотника в посёлке. Слышала. А теперь — нет.

— Иди напиши что-нибудь.

— Но я писала в тетради Ромы. А у меня самой нет серой... Только чёрная.

— Что — чёрная? — нахмурился Вадим.

— Тетрадь. После синей появилась чёрная, а не серая. Это нормально?

— Если «Ёлочка» её дала, думаю — нормально, — он потер пальцами лоб. — Что-то новенькое придумала. Мало ей синих и серых тетрадей.

— Если я пойду писать, то «Ёлочка»... Как она без хозяина?

— Ну, ты деревянная что ли? — помотал головой Вадим. — Ёлочка сама тут хозяйка. Мы просто играем роль — для людей.

— Зачем?

— Заряди костюм и спроси у неё. Я тут не справочное бюро, — он поднялся, отряхнул штаны и шагнул в сторону смешанного леса.

— Сейчас идти писать? — спросила я.

Вадим обернулся:

— Ещё один вопрос, и я скажу Ромео, что ты не такая умная, какой кажешься, — закинул гитару на плечо и скрылся за деревьями.

Глава 33

33. Ельник

Я вошла в восьмой домик. Дверь в комнату Полины была приоткрыта. Я заглянула. Полина сидела на диване, поджав под себя ноги, и быстро писала в тетради. Из-под листов виднелся серый уголок обложки. Значит, она тоже написала что-то в синей, и теперь у неё серая тетрадь.

— Привет, — сказала я негромко. — Сочиняешь?

Она испуганно обернулась, но увидев меня, шумно выдохнула:

— Уф! Такой момент. Я тут пишу. А ты где была? Что за костюм? Уезжаешь?

— Нет.

— Тогда потом, ладно? Я историю пишу, — она отвернулась и продолжила строчить.

Я вошла в свою комнату, закрыла дверь. Достала из тумбочки чёрную тетрадь и села на диван.

«Напиши что-нибудь. Чем эмоциональнее — тем сильнее зарядится костюм».

Я открыла чистую страницу. Взяла из сумки ручку Ромы и подумала: а что, если не воспоминание? Что, если тоже написать историю? Только не выдуманную, а честную — мою собственную. С самого начала.

Я коснулась ручкой бумаги и начала писать: «В кабинете директора было сумрачно из-за опущенных жалюзи. Пахло табачным дымом. Сергей Валерьевич глотнул кофе из большой кружки, затем со стуком поставил её на стол...».

Я исписала четыре страницы, закрыла тетрадь, вложив в неё ручку, и спрятала в тумбочку. Костюм на плечах потеплел, ожил — ткань едва заметно запульсировала, как будто по ней пробежал ток.

И я начала слышать. Первым был голос дяди Хома. Я чувствовала, что он находился где-то в посёлке персонала.

— Если с директором договаривались, значит, он и заплатит. Мне это не поручали.

— Но он не берёт трубку, — жаловался администратор.

— Занят, значит. Перезвонит позже.

Я улыбнулась. Директор не выходил на связь. Это было хорошо.

В разговор вклинился третий голос:

— Не понимаю, где эти бабки? Мы же всё тут обошли, — проворчал Гиф.

— Может, в лес ушли, — спокойно ответил дядя Хом. — Подождём. Никуда они не денутся. Вернутся.

Я выдохнула. Старушки скрылись. Молодцы.

Но куда? Я закрыла глаза и мысленно запросила у костюма звук тайников. Музыкалка — тишина. Библиотека — тишина. В Тихом посёлке тоже ни шороха.

Я достала из сумки карту. Развернула на коленях. Красные крестики убежищ, кружочки... Вот. За оградой, в лесу — маленький красный кружок. Я не помнила, чтобы он был здесь раньше. Или я просто не приглядывалась?

Я сложила карту и вышла из домика. Прошла через арку, оставив позади и столовую, и домики, и всю территорию пансионата. Дальше начинался лес — смешанный, светлый, с высокими соснами и редкими дубами. Я сверялась с картой и шла.

Наконец, деревья расступились, и я вышла на зелёную опушку. В центре, под старой раскидистой елью, темнел большой камень. Могила?

Я подошла ближе. На камне были вырезаны буквы: «Вадим Германович Фихте». Ни одной даты, никакой прощальной надписи. Как будто Вадим не рождался, не умирал, а всегда находился тут — под этим камнем.

Где-то позади тихо хрустнула ветка. Я оглянулась — никого. Только прохладный ветер подул в лицо, и листья молодой берёзы затрепетали.

Булавкой я уколола ладонь и шагнула за камень. Светлый лес исчез. Вместо него — сумрак, прохлада, тёмные ёлки со всех сторон. Под ногами та же тропинка, что в прошлый раз привела меня к Болоту снов.

Под ногами хрустели мёртвые иголки — жёлтые, сухие, ломкие. Не было слышно ни гитары, ни птиц. Только сухой хруст и тишина.

Тропинка вывела меня к куполу, под которым стояли всё те же белые деревья. Я подошла вплотную и посмотрела на то место, где в прошлый раз видела фигуру, вросшую по плечи. От неё осталась только чёрная жижа на серой мшистой земле.

— Ёлочка, — прошептала я. — Как уничтожить это место?

Правый рукав закололо — от запястья до локтя. Ткань сдавила руку и потянула вниз, к сумке. Я открыла её. Внутри лежал только скрипичный ключ. Ручка осталась в домике.

Я взяла ключ в ладонь. Холодный, гладкий.

— Открой купол. Пожалуйста.

Стекло пошло трещинами, как тонкий лёд под солнцем, и растаяло. Между мной и серой землёй больше не было преграды. Холодный, застоявшийся воздух коснулся моего лица.

Я подняла ногу, чтобы шагнуть, но услышала сзади:

— Стой! Не надо.

Я обернулась. Рэй подбежал ко мне — запыхавшийся, без куртки. Взял меня за руку.

— Зачем ты...? Хочешь умереть?

— Хочу узнать, как его уничтожить.

— Зачем?

— Чтобы никто больше не погибал.

Я хотела отдернуть руку, но он не отпустил, а стиснул её сильнее.

— Если никто не будет погибать в зонах, у нас не будет работы.

— Вот и хорошо. Найдём себе нормальное занятие.

— Нормальное? — он усмехнулся. — Мы полжизни в этих зонах. Мы всё там знаем. А чувство опасности? Ты не сможешь без него. Как и я. Мы же всегда были вместе. Всегда — там, где страшно. От тишины ты сойдёшь с ума, Янка. Завоешь, как волк, и сбежишь. Давай уйдём отсюда. Сбежим вместе.

— Рэй...

— Я не буду больше братом. Обещаю. Просто я хотел, чтобы мы... Брат и сестра — это на всю жизнь. Понимаешь? Любовницы бросают. Мать бросила отца. И он повесился. Я не хотел, чтобы мы так же...

Он замолчал. Я посмотрела на него — на человека, который всегда говорил коротко, резко, с усмешкой. И увидела испуганного, одинокого мальчика, который вытащил меня из болота и сказал: «Ты будешь со мной. Я не дам тебе умереть».

— Я не пойду с тобой, — сказала я тихо. — Я всё тебе написала.

— Ты не могла выбрать его, — сквозь зубы произнёс Рэй. — Что тебе с ним? Со скуки же помрёшь. Вспомни, сколько всего у нас было. Сколько опасных мест. Я же всегда был рядом. Я всегда с тобой, Янка.

— Ты следил за мной, я знаю. Но у меня больше нет ни ключа, ни телефона. Так что...

Он засмеялся. Негромко и как-то странно.

— В тебе моя кровь.

Я замерла.

— Ты думала, это прививка от зоны. Но я колол её только тебе. Это не прививка, Ян. Это наша связь. Без ключа и телефона я не могу видеть тебя. Но чувствовать могу. Всегда.

Я открыла рот, но не смогла ничего сказать. Его кровь. Все эти годы. Он вводил её мне — не для защиты, а для слежки.

— Ты ненормальный, — выдохнула я.

— Нормальных не бывает. Ты же знаешь. Я устал притворяться нормальным.

Я вырвала руку из его пальцев, развернулась и прыгнула на серую землю. Почва должна была зашевелиться под ногами, как раньше, но она как будто замёрзла, застыла. Я подбежала к ближайшему дереву — серо-белому, словно покрытому засохшей плесенью.

Рэй прибежал следом.

— Идиотка, — выдохнул он. — Как ты собираешься его уничтожить?

Я не ответила. Достала из кармана скрипичный ключ и прижала его к стволу. Ключ слегка завибрировал, а бледное дерево под ним задрожало.

Несколько секунд было тихо. А потом из дерева, как из старого динамика, послышались звуки: густое бульканье, чавканье, будто ногами месили глину, потом влажный хрип и сдавленный шёпот:

— Я не хочу умирать... Помогите... Я хочу жить...

Голос умолк.

— Что за штука? — Рэй протянул руку, но я быстро сунула ключ в карман пиджака.

— Это чужое. Тебе лучше не трогать.

— Но ты-то не чужая, — он шагнул ближе. — Хоть и в дурацкой одежде, — он притянул меня к себе.

Свободной рукой скользнул в карман моего пиджака и вытащил ключ. Я попыталась выхватить фигурку, но он поднял руку высоко вверх. Я не дотянулась.

— Отдай, — сказала сквозь зубы.

— Звуковик? — он разглядывал ключ, поворачивая его в пальцах. — Отличная идея. Надо будет использовать.

— Отдай. Это не твоё.

— Но ты-то — моя, — он улыбнулся.

— Не твоя, — сказала я.

Рэй моргнул. Прищурился, будто сканировал меня. Опустил руку. Я выхватила ключ и побежала обратно — к ёлкам.

Рэй не бежал за мной, не звал, но я знала: он пойдёт следом. Как всегда.

Я побежала быстрее. Впереди заметила тропинку, которой не было раньше. Она уходила влево, прямо сквозь ёлки. Я метнулась туда, в тёмную гущу. Ветки сомкнулись за спиной, как двери лифта, и я оказалась в тишине.

Ни хруста веток, ни шагов, ни дыхания за спиной. Только глухая, плотная тишина, как в музыкалке. Тропинка под ногами была узкой, но отчётливой — будто кто-то протоптал её специально для меня.

Я обернулась. Позади — ни просвета, ни Рэя. Только тёмные стволы и сумрак. «Ёлочка» спрятала меня. Я остановилась и выдохнула.

Из-за ёлок послышалась тихая музыка — мягкий, грустный перебор гитарных струн, как в первый раз. Я замерла, а потом пошла на звук.

Глава 34

34. Дерево

Тропинка вильнула вправо, ёлки расступились, и я снова вышла к поляне с белыми деревьями. Серая земля, белёсый мох, голые ветви. И Вадим.

Он сидел на земле, перебирая струны. Увидев меня, отложил гитару, толкнул её под ёлку и встал.

— Что смогла узнать? — спросил так, будто сам посылал меня на разведку и теперь ждал отчёта.

— Ничего. Земля не шевелилась. Как будто... замороженная.

— Что-то помешало ей учуять тебя и ожить, — сказал он быстро.

— Костюм?

— Нет, — он покачал головой. — Я заходил туда в костюме, и она оживала. Каждый раз.

Я нахмурилась. Сунула руку в карман и сжала прохладную округлую фигурку. Вынула и показала её Вадиму:

— Вот. Я зашла с ним. И дерево заговорило. Голосом того, кто там погиб.

Вадим посмотрел на ключ. Потом на меня.

— Что он сказал?

— «Я не хочу умирать. Помогите. Я хочу жить».

Он медленно кивнул.

— Желание жить, — произнёс тихо. — Болото питается страхом смерти. А ты не боялась — ты хотела узнать. Любопытство — не страх. У него другой запах.

Я перевела взгляд на белые деревья. Медленно, как во сне, начала собирать пазл. Когда я попала сюда в детстве, я хотела жить. Потому и сбежала от одноклассников — чтобы выжить.

А Рэй...ничего не боялся. Он хотел умереть? Поэтому болото его не тронуло. Не почувствовало. Он спокойно ходил по серому мху. Но не любил уходить вглубь.

— Нужно идти дальше, — сказала я. — В глубину.

— Ты готова?

Во мне была кровь Рэя. Значит, и я могла не бояться смерти, а желать её, как и он. Бедный Рэй!

— Да, — ответила я и быстро потопала к белым деревьям.

Вадим догнал меня, зашагал рядом.

— Чтобы болото перестало действовать, — начала я, глядя на твёрдую серую землю. — Нужно наполнить пространство желанием смерти. Ты уже мёртвый, но всё-таки попробуй.

— Да я только этого и хочу, — сказал Вадим. — Умереть. Исчезнуть отсюда.

— Молодец! — бросила я с горькой усмешкой, не замедляя шаг.

Я старалась сосредоточиться, нарисовать в уме образ смерти, который бы меня не пугал. Главное было — не думать о Ромке.

Я ощутила прохладу на губах и запах озона. Представила, как Рэй закрыл мне рот и нос. Я смотрела в его глаза, мысленно говоря: «Я верю тебе. Если я должна умереть, значит, так надо». Я не противилась, не вырывалась, хотя воздуха уже не хватало, и голова начала кружиться.

Мы с Вадимом шли и шли по серой почве между белыми деревьями. Доходя до края зоны, сворачивали и снова шли вглубь.

— Смотри, — сказал он, когда мы в очередной раз подошли к границе. — Она отступила от ёлок. Почти на три метра.

— Отлично, — процедила я. Развернулась и поплелась обратно.

Захотелось расстегнуть пиджак, сбросить его, чтобы не мешал. Но как только я взялась за пуговицу, Вадим дёрнул меня за руку:

— Не надо!

Мы продолжили идти по мертвой территории, оставляя на серой земле всё больше своих следов.

Прошли уже, наверное, раз шесть от края до края. С каждым кругом болото сжималось — на два метра, на три. Вадим что-то сказал, но я не услышала. В ушах появился ровный, низкий гул, как на военном аэродроме перед вылетом разведгруппы.

А потом костюм начал сжиматься. Ткань на плечах стала тесной, будто кто-то обтянул меня чужой кожей, и эта кожа усыхала, стягивалась, душила. Я дёрнула ворот. Не помогло. Стало только хуже — рукава сдавили запястья, пиджак впился в рёбра.

В голове, сквозь гул, зазвучал голос Рэя: «От тишины ты сойдёшь с ума...Завоешь, как волк... Брат и сестра — это на всю жизнь...»

Слова накладывались друг на друга, мешаясь с низким гулом. Перед глазами поплыла серая муть. Деревья расплылись, как меловые штрихи на мокрой бумаге. Я перестала различать, где земля, где деревья.

— Яна, — позвал Вадим откуда-то справа. Издалека.

Я не ответила. Пальцы сами рванули пуговицы, стянули пиджак с плеч, сбросили его вместе с моей сумкой. И я побежала, сама не зная, куда. Стало легче дышать.

И тут же — удар в лоб. Кожей успела ощутить твёрдую, шершавую кору дерева, которого не увидела. В глазах вспыхнуло белым, потом чёрным, и я упала.

Очнулась от пылающей боли — по щекам хлестала чья-то ладонь. Я разлепила веки и увидела Рэя.

Прямо надо мной. В светлых волосах застряли кусочки еловых веток, на щеках — мелкие царапины, будто он продирался сквозь бурелом. Увидел, что я открыла глаза, и замер. Ладонь повисла в воздухе.

— Дурочка, — выдохнул он. — Что ты творишь?

Я не успела ответить. Он наклонился, просунул руки мне под спину и прижался всем телом, вдавив меня в холодную землю так, что я не могла пошевелиться.

— Я же говорил, — прошептал он куда-то мне в волосы. — Я не дам тебе умереть, — его пальцы сжались на моей спине. — Я люблю тебя, Янка.

Я чувствовала, как колотится его сердце — сквозь ткань серой футболки и зелёной рубашки. Он тяжело дышал, сбивчиво, словно после долгого бега.

— Ты меня слышишь? — спросил тише.

— Слышу, — выдавила я. — Ты садист.

Он чуть ослабил хватку, но не отпустил.

— Нет. Я не хочу, чтобы ты мучилась.

— Болото...мучает меня. Снится до сих пор.

— Почему ты не говорила?

— Ты бы сказал: тебе кажется. Как с отражением. Но я его видела. Где оно сейчас? Может, я и есть — оно? А настоящая Янка давно умерла?

— Нет, — он взял меня за плечи и поднял, чтобы я села. — Посмотри, что ты сделала.

Я поморгала. Голова ещё гудела, лоб саднило, но перед глазами уже прояснилось. Я отчётливо увидела несколько белых деревьев.

— Оно почти исчезло, — сказал Рэй. — Если хочешь, я добью его.

— Я сама, — я повела плечами, сбросив его руку, и осторожно встала на ноги, не сводя взгляда с деревьев.

Под ногами хрустнули бурые еловые иголки. Я сделала пять шагов, ступила на серую землю и медленно пошла вперёд, шёпотом говоря:

— Убей меня, если хочешь. Я должна была умереть тут, когда хотела жить. Не надо было спасать меня.

Я приблизилась к дереву и погладила его бугристую прохладную кору:

— Забери меня. Сделай частью себя. Серой и холодной, как ты.

Кора словно ожила под моими пальцами, потеплела, подалась наружу и прильнула к моей ладони. Я обняла дерево, прижалась к нему щекой и заплакала:

— Ты было живым. Ты хотело жить. Хотело распускать зелёные листочки и шуметь на ветру. Но тебя сковали. Люди?

Дерево вздрогнуло и начало медленно таять. Мои руки, обнимавшие ствол, и рубашка на груди стали мокрыми. Я обхватила дерево крепче, словно друга, который заплакал.

— Ты не виновато. Ты просто защищалось.

Дерево становилось всё тоньше. Мои кисти уже соединились, сомкнулись в замок, а оно продолжало таять.

Спустя несколько минут от него осталась только лужа — прозрачная и чистая. Краем глаза я заметила, что других деревьев нет. Они растаяли вместе с ним. Серый мох тоже пропал, словно с водой просочился сквозь сухие иголки — в землю.

Воздух наполнился ароматом еловой смолы. Где-то далеко чирикнула одна птичка, потом другая.

Я обернулась.

Рэй сидел у кромки бывшей зоны — там, где серая земля переходила в бурые иголки. По его щекам текли слёзы. Он не вытирал их. Просто смотрел на меня так, будто видел впервые.

Я подошла. Села рядом с ним на землю. Обняла за плечи — молча, без слов. Он не отстранился, не сжал кулаки.

— Пойдём домой, — сказал тихо. — Вдвоём.

— На мне чужой костюм, — ответила я и вспомнила, что скинула пиджак и сумку. Осмотрела поляну, увидела темно-зелёную ткань на коричневом ковре из иголок и встала. — Мне надо переодеться.

Я направилась к брошенному пиджаку. Подняла его, но не стала надевать. Взяла сумку, повесила на плечо.

— Идём? — Рэй смахнул слезы и поднял голову, когда я вернулась.

— Нет. Я сама. Ты можешь подождать меня в пансионате. Мой домик — восьмой.

— Сколько ждать?

— Не знаю. Мне надо побыть одной. Подумать.

— О чём? — он встал. — Бери одежду — и уходим. Здесь всё чужое. Не наше.

Я покачала головой, обхватила пиджак двумя руками, прижала к себе.

— Теперь я сама решаю — что для меня чужое, а что своё.

Он замолчал. Отвёл взгляд. Я заметила прогалину между ёлок — туда не вела тропинка, но «Ёлочка» словно подсказывала: иди. И я направилась к ней.

— Буду ждать в восьмом домике, — бросил Рэй. — Пока не придёшь.

Глава 35

35. Гроза

Я вышла из ельника рядом с берёзовой рощей. Вдохнула тёплый воздух и не ощутила запахов — ни смолы, ни травы, ни реки. Как в Тихом посёлке.

Взглянула на берёзы — они стояли неподвижно — ни один лист не шевелился. Воздух застыл — не было ни одного даже лёгкого дуновения ветерка.

Я спустилась к реке. На берегу стояли несколько человек — Марина с подругами и кто-то ещё. Все смотрели на воду. Я подошла ближе и встала за кустом, чтобы меня не заметили.

— Ветра нет, вот и не движется, — сказала одна из женщин и бросила в реку камушек.

Он упал без всплеска. И круги не пошли — просто исчез под поверхностью, и всё.

— Странно, — пробормотала Марина.

Я быстро надела пиджак и застегнула пуговицы. Ничего. Обычная ткань. Не потеплела, не зашелестела, не обняла. Просто пиджак.

Я сняла его, повесила на руку. Попятилась осторожно, чтобы не привлечь ненужное внимание. Ступив на тропинку, быстро пошла к восьмому домику. Заглянула в комнату Полины — пусто. Видимо, ушла на очередной мастер-класс. Я зашла к себе, взяла ручку Ромы, сунула в сумку. Чёрную тетрадь спрятала в нижний отдел тумбочки — в сумку она не влезала. Проверила верхний ящик — шестигранник лежал на месте. Надо будет отдать его Рэю, когда вернусь.

Потом отправилась к берёзе возле домика хозяина. Булавкой уколола палец и шагнула в заброшенный район. Дошла до подъезда, в котором пряталась библиотека.

В подвале всё было разворочено. Стеллажи опрокинуты, сгоревшие тетради разбросаны по полу, залиты какой-то пеной, чёрные остовы столиков сдвинуты к одной стене.

Сгоревшая библиотека выглядела так, будто здесь что-то взорвали, а не просто разбили горящую бутылку.

Я пробралась через обломки к стене с тайным ходом. Стеллаж, за которым мы прятались с Ромой, обгорел, но задняя стенка осталась цела. Я потянула его на себя, вошла в открывшуюся темноту и закрыла за собой проход.

Выставив руку перед собой, аккуратно пошла вперёд, думая о болоте. Вспоминая, как дерево таяло под моими ладонями. Оно не было монстром. Оно было раненым. Как и я. Как и Рэй. И Рома. Люди пришли и сделали что-то — причинили такую невыносимую боль, что живое место не выдержало и начало защищаться. Убивать людей мучительно и медленно.

От этой мысли слезы потекли по щекам. Дойдя до двери, я вытерла лицо рукавом и вышла из тоннеля прямо в грозу.

Тихий посёлок бушевал. Ветер гнул кусты и деревья, дождь хлестал стеной, по серому небу неслись рваные чёрные тучи. Сверкнула молния, и тут же ударил гром — низкий, утробный, как будто из-под земли.

Пиджак на руке мгновенно намок, стал тяжёлым, бесполезным. Я всё равно накинула его на плечи. Сунула руку в карман нащупала конфеты — те, что забрала у администратора.

— Посёлок, — позвала я. — Посёлок, ты меня слышишь? Я принесла тебе конфеты.

Порыв ветра смахнул конфеты в лужу, а меня швырнул на траву. Я упала, ударившись локтем о землю.

— Я не хочу тебя обидеть! Я хочу помочь! — крикнула я.

Но посёлок не слушал меня, заливая всю землю дождём. Я промокла до нитки. Попыталась встать, но шквалистый ветер прижал меня к земле.

— Ёлочка, — прошептала я, лёжа на мокрой траве. — Пожалуйста. Помоги мне.

Ни звука в ответ.

Улучив момент, когда ветер слегка ослаб, я поднялась и побежала к нашему домику.

Открыла дверь и споткнулась, едва не упав. Под ногами оказалась сковорода. Чайник валялся под столом в луже вытешкей воды, ложки и вилки рассыпаны, будто кто-то в ярости смёл всё со стола. Окно было распахнуто, и дождь заливал подоконник.

Я закрыла окно. Сняла мокрый пиджак, отнесла в комнату и положила на спинку дивана — пусть сохнет. Потом собрала с пола посуду, вымыла её и поставила на место. Чайник — на плиту.

Когда всё было убрано, я начистила картошку и пожарила её. Потом села за кухонный стол, вытащила из сумки одну конфету. Развернула фантик. Понюхала — обычная карамелька. Большая доза сахара, и всё. Никакого необычного запаха.

Я вспомнила, что в кабинете Ромы кофе был без сахара. Может, не случайно? Может, сахар для этих мест — опасен?

Я зажала конфету в кулаке и посмотрела в окно. Гроза не утихала. Посёлок злился и плакал. А я не знала, как ему помочь.

Вдруг дверь распахнулась.

На пороге возник запыхавшийся Рома — мокрый насквозь, в прилипшей к телу чёрной футболке. С волос капала вода, глаза блестели то ли от страха, то ли от радости.

— Ромка! — я бросила конфету и кинулась ему на шею.

Он обнял меня обеими руками — крепко, до хруста, будто боялся, что я исчезну. Его пальцы вцепились в мою рубашку, губы коснулись виска.

— Ты здесь! — выдохнул отрывисто. — Янка. Я гнал, как мог. Феликса чуть не расплющило. Янка...

— Ромочка, — прошептала я, уткнувшись носом в его мокрую шею. От него пахло дождём, бензином и горьким шоколадом. — Я так соскучилась по тебе.

Он прижал меня крепче и замер, тяжело дыша. Несколько минут мы стояли у двери — мокрые, дрожащие, но счастливые.

— Вкусно пахнет, — сказал он.

— Это картошка. Ты голодный?

— Очень.

— А что с Феликсом? Он живой?

— Он убежал в «Ёлочку». Думаю, больше никогда не поедет в машине.

Я наложила картошку в две тарелки, поставила на стол. Мы ели молча — просто смотрели друг на друга, и это было лучше любых слов.

— Как прошли похороны? — спросила я, когда тарелка наполовину опустела.

— Бросил горсть земли в могилу и всё. Цветы не покупал.

— А внутри? Что ты чувствовал?

Он отложил вилку, помолчал.

— Ничего не чувствовал. Пусто. А потом, когда уходили с кладбища, Максим догнал меня. Выпивший уже, — он вздохнул, облизал губы.

— Что он сказал?

— Что я неблагодарный. Ни разу не позвонил матери за три года. Пора повзрослеть и забыть всё, что было. Ещё напомнил слова матери: «Я не вспоминаю прошлые обиды, а он всё помнит и мать родную простить не может. Бессердечный».

Я накрыла его ладонь своей. Он не убрал руку. Просто перевернул её и сплёл пальцы с моими.

— Ты не бессердечный, — сказала я тихо.

— Знаю, — он поднял глаза. — Но всё равно паршиво.

Мы помолчали. За окном всё ещё грохотал гром, но гроза начинала стихать — молнии уже не вспыхивали, дождь не хлестал по окну, а ровно шумел по карнизу.

— Что случилось с посёлком? — спросил Рома. — Почему гроза?

Я коротко рассказала о конфетах Рэя. О том, как он угостил посёлок, назвал его «дружком», а потом усыпил и угрожал сжечь. О том, как я принесла конфеты в кармане пиджака, а посёлок уже проснулся и бушевал.

Рома слушал молча. Потом кивнул.

— Тихие места плохо переносят сладости. Сахар для них — отрава. Усыпляет ненадолго, а потом они становятся агрессивными. Как дети после слишком большого количества конфет.

— Я так и подумала, — сказала я. — У тебя в кабинете кофе был без сахара. Наверно, не случайно?

Он улыбнулся:

— Не случайно, — взял вилку, повертел в пальцах. — Где сейчас Рэй?

— В восьмом домике. Будет ждать меня, чтобы поговорить.

Рома поднял глаза.

— Ты пойдёшь?

— Думаю, надо.

— А охотники? Где они?

— Они пока не лазили по тайникам «Ёлочки». Обыскивали пансионат. Причём спокойно, без агрессии. У меня такое чувство, что они не очень-то стараются найти тебя. И про убийство Вадима ни разу не заикнулись. Кажется, это была легенда «ежа». Чтобы напугать тебя. Или чтобы у базы был повод разгромить библиотеку.

Рома долго молчал. Потом усмехнулся краем губ.

— Хорошо. Значит, у нас есть время.

Он доел картошку. Я убрала тарелки в раковину, помыла их, поставила чайник на плиту.

— Костюм, похоже, разрядился, — сказала, садясь обратно за стол. — Я сняла пиджак, когда была в Болоте снов...

— Ты там была? — переспросил Рома, глядя на меня с тревогой. — Снаружи?

— И снаружи, и внутри. Мне кажется, его больше нет.

— Кого?

— Болота с белыми деревьями.

— Этот Рэй... Вернул его обратно? К детдому?

Я покачала головой.

— Мы с Вадимом его растопили. Оно растаяло и пропало.

— С Вадимом? Как?

Я рассказала всё, что мы с Вадимом поняли и сделали. Когда Рома услышал про тающее дерево, он провёл рукой по лбу и вцепился в свои волосы.

— Точно! Это же боль. Маскировка боли. Я так и думал. Но не знал, что делать.

— Надо было у «Ëлочки» спросить. Она бы подсказала.

— А Вадим? Как он?

Чайник зашипел. Я обернулась, выключила его и достала из буфета две чашки. Налила кипяток. Рома взял из коробки два пакетика чая и опустил их в двмящиеся чашки.

— Я не видела его после того, как сняла пиджак. Надеюсь, он в порядке.

— Надеюсь.

Вечером мы лежали на диване, укрывшись простыней. Слушали монотонный стук капель по крыше, временами говорили о каких-то мелочах. Дождь постепенно затихал и к полуночи прекратился.

— Иди ко мне, — прошептал Ромка, хотя между нами не было ни миллиметра, даже ткани. Но я поняла, что это значило, и «пошла к нему».

Глава 36

36. Волна

Утром я проснулась от шёпота:

— Яна. Вставай. Пора уходить.

— Уходить? — я открыла глаза, увидела Рому — в сухом тёмно-зелёном костюме.

— Охотники пытаются вскрыть границу.

Я вскочила, побежала в кухню умываться.

— Посёлок не может сейчас защищаться, — объяснил Рома. — Он слишком ослаб.

— Куда мы пойдём?

— В Музыкалку. Там можно закрыться.

Мы вышли из дома. Вокруг было тихо. Ни ветра, ни звука, даже от наших шагов. Прошли по тропинке вглубь сада, где под яблоней стояла небольшая постройка, похожая на баню. Рома открыл дверцу. Изнутри пахнуло сырыми брёвнами.

Вдруг мы услышали позади музыку и голоса. Обернулись. По дороге шагала целая толпа людей. С чемоданами, с рюкзаками, с детскими колясками, с собаками на поводках. Они шли и несли с собой шум, который не нравится посёлку — громкие разговоры, крики, визги, ругань, смех, детский плач, лай собак.

И музыка — то ли из плееров, то ли из радиоприёмников. Она становилась всё громче, заполняя адским весельем безмолвное пространство.

Я посмотрела на наш домик. Он дрожал и скрипел, ощущая приближение волны звуков. Другие дома тоже тряслись. Но не могли защититься — сдавались один за другим, впуская шумных жильцов.

Крики, смех, плач, музыка — всё сливалось в один безумный оркестр. Будто посёлок превращался в огромный шевелящийся улей.

Рома открыл дверь шире. Втолкнул меня внутрь, заскочил сам. Захлопнул. Темнота. Прохлада. И почти не слышно звуков.

— Идём, — он взял меня за руку.

Пройдя по чёрному ходу, мы открыли дверь. Музыкалка встретила нас тишиной.

Тот же вестибюль — высокий, мрачный, с почерневшими зеркалами и застывшими фигурами. Манекены — те же, но в других позах. Мужчина в синей водолазке неподвижно сидел на корточках у стены.

— Что это было? — спросила я, когда мы вошли в комнату с диваном.

— Не знаю, — сказал Рома, подходя к окну. — Посёлок, конечно, мог сегодня пустить людей. Но не в таком количестве.

Он сдавил пальцами виски, закрыл глаза.

— Он не зовёт меня. Но я его чувствую.

— Посёлок? Ему плохо? — осторожно спросила я.

— Он, похоже, забыл, что такое тишина. Его придавило шумом.

— Как помочь...?

— Там охотники! Трое. Но они...

— Что?

— Они бродят, как потерянные. Они...забыли, зачем пришли. Забыли обо мне.

— Так, это здорово, — я облегчённо вздохнула. Подошла и коснулась его плеча.

Рома повернулся к окну, всмотрелся в туман.

— Это чужая зона. Такой здесь не было. Она стирает память.

— Я думала — ты сам создаешь эти места.

— Нет. Любой, кто здесь пишет — бросает зёрна в почву. И «Елочка» сама решает, что прорастëт в ином измерении, а что нет. Так она лечит душевные раны. Способ, конечно, аномальный, но она желает добра.

— Значит, кто-то с пикника написал о стирании памяти?

Он, не отрываясь, смотрел в окно.

— Новые слова не могут перекрыть написанное. Это может только... рисунок, — он повернулся ко мне. — Надо идти в «Ёлочку». Найти художника, Алексея. Он, скорее всего, не знает, что наделал.

Новая зона. Рисунок. Рома думает, что это Алексей. Но я думаю — это Рэй.

Мы вернулись в вестибюль. Манекены по-прежнему не двигались при нас, но снова сидели в других позах. Рома уколол булавкой палец себе, потом мне и открыл входную дверь.

— Пойдём в столовую, — сказал, когда мы ступили на берег реки. — Сейчас завтрак. Алексей наверняка там.

— Я схожу в свой домик. Я обещала Рэю.

Рома вздохнул.

— Я поговорю с художником и приду за тобой.

Мы пробрались через кусты, вышли на дорожку. Рома пошел направо, а я налево.

Войдя в домик, я сразу услышала голос Полины — она напевала что-то знакомое. Её дверь была открыта. Полина ходила по комнате с ручкой в правой руке. На её диване лежала серая тетрадь.

Увидев меня, Полина улыбнулась.

— Яна! Привет. Ты где пропадала? Тут такое было!

Я поздоровалась и сразу спросила:

— У тебя теперь серая тетрадь?

— Ага! — она показала мне шариковую ручку. — Пишу рассказ. У меня такой сюжет! Но рассказывать не буду.

— Сейчас завтрак. Ты не пойдёшь?

— Неа. У меня мысль идёт...

—Ладно. Не буду мешать.

Я приоткрыла дверь своей комнаты, собираясь войти, но Полина вдруг подскочила ко мне, схватила за локоть и настороженно заглянула в мою комнату. Там было пусто.

— Вчера там был твой брат, — прошептала она. — Я не слышала, как он пришёл. Мы с Лëшей были в комнате. А потом — какой-то звук. Я думала, ты пришла. Потом Лëша ушёл. И я сразу — к тебе. А там... Сидит парень в обнимку с подушкой. Носом в неё уткнулся. На твоем диване! Я так испугалась. Даже вскрикнула. А он поднял голову. И я сразу узнала его. Он был с тобой в автобусе. Сказал, что он твой брат. И просто ждёт тебя. Ну, я и ушла. А потом...

— Что потом?

— Такой звук был... Как будто волк там рычит или тигр. Не знаю. Мне так страшно стало. В-общем, я убежала. К Лëше. А он правда твой брат?

— Да. Просто у него кое-что случилось. Ему тяжело сейчас.

— Бедный, — вздохнула Полина.

Я вошла, закрыла дверь и прислонилась к ней спиной. В комнате было тихо и до жути пусто. Рэй не дождался меня. Ушёл.

На тумбочке лежала черная тетрадь. Но я помнила, что убирала её внутрь. Открыла верхний ящик — ключа не было. Значит, Рэй забрал его.

Я села на диван. Взяла подушку, обхватила руками, прижала к лицу и вдохнула. Пахло Рэем. Но не озоном, а чем-то сладковатым, с ноткой хвои. Я закрыла глаза и вспомнила — так пахла «Ёлочка», ароматизатор из его машины.

— Рэй, — прошептала я в подушку. — Рэй…

Из-за дивана, потягиваясь и зевая, вышел рыжий кот. Я подняла голову.

— Феликс? Ты тут? А где Рэй?

Кот запрыгнул на диван, поскрёб лапой по моей сумке. Я открыла её, достала ручку и скрипичный ключ. Феликс потёрся затылком о ключ, и вдруг появился звук. Тихий, будто записанный на диктофон издалека — голос Рэя.

— … не пришла. Уже солнце встаёт. Осталась с этим тихушником… Спит с ним. А я тут с тобой.

Пауза. Тяжёлый выдох.

— Что делать, Феликс? Скажи. Я не могу без неё. Не могу.

Шелест страниц. Скрип дивана. Еле слышный прерывистый шорох. Фырканье и хруст бумаги. Будто он вырвал лист из тетради и скомкал.

Я хотела встать и проверить тетрадь, но снова услышала тихий голос Рэя и замерла.

— Знаешь, я в детстве рисовал страшные зоны. Когда в детдоме был. И они оживали — появлялись в лесу. Убивали моих врагов вместо меня. А потом пришли военные. Целую базу создали, чтобы изучать мои зоны вокруг детдома. Представляешь? Я испугался. Перестал рисовать, — на фоне его голоса продолжал раздаваться ритмичный шорох. — Спрятал альбом в тайнике. Только Янка знала, где он. Но она верила, что я просто рисую по памяти то, что видел. Она не знает, кто я. И не узнает. Ты же не болтливый?

Снова скрип дивана. И частое шорканье. Я вспомнила этот звук. Так Рэй штриховал тени предметов. Значит, он всё это время рисовал. Новую зону?

— Посмотрим, могу ли я ещё… Этот тихушник создал тут тихие зоны. Он не выносит шума. Я обрушу на Тихий посёлок такой шум, что он оглохнет и забудет... Точно! Пусть они забудут друг друга. Навсегда! Не бойся, Феликс. Это не больно. Я же не садист, — он шумно вздохнул.

Снова только шорох.

— Всё. Осталось только знак поставить. Чтобы зона появилась.

Слабый шелест.

— Готово. Теперь я должен спасти её. И мы начнём всё сначала. Как в первый раз. Ты со мной?

Запись умолкла. Я сидела, боясь пошевелиться, почти не дыша.

В дверь постучали. Феликс тут же метнулся за диван. Я встала, как во сне, открыла дверь. На пороге стоял Сергей Валерьевич. В строгом сером костюме и почему-то в чёрных перчатках.

Глава 37

37. Рэй

Директор не поздоровался. Отодвинул меня плечом, вошёл в комнату, огляделся. Увидел тетрадь на тумбочке. Взял, открыл, ухмыльнулся:

— А вот и улика.

В домик вошла Юля. Проходя мимо меня в комнату, тихо бросила:

— Привет.

А я застыла у двери, не понимая, что происходит.

Директор вырвал из тетради изрисованный карандашом листок и протянул Юле. Она подставила бумажный пакет. Рисунок упал внутрь. Юля кивнула и вышла.

Сергей Валерьевич полистал тетрадь и, не найдя ничего интересного, бросил её обратно на тумбочку. Потом шагнул к дивану и протянул руку к скрипичному ключу. Я метнулась и успела схватить ключ раньше него. А с ним и чёрную ручку.

— Это мое!

— Талисман? — усмехнулся он.

— Вы хотите забрать «Ёлочку»? — спросила я прямо. — Но Рома не убивал Вадима…

— Меня не интересует «Ёлочка», — возразил директор. — И твой роман с Романом. Где Рэй?

— Я не знаю.

Ему не нужен Рома? Тогда зачем был этот цирк с «ежом»? Зачем он обвинял его в убийстве?

Директор вышел на улицу. Я услышала, как он сказал Юле: «Оставайся здесь. На случай, если вернётся». Юля зашла в комнату, встала у окна. Сказала:

— Буду рядом. Пока не найдём Рэя.

— Зачем он вам? — я прислонилась к стене.

Юля скрестила руки на груди и покачала головой.

— Какая же ты дурочка, Ян. Сто лет с ним общаешься, а так и не поняла.

— Что я не поняла?

— Это он создал все зоны вокруг детдома. Поэтому он их знает, как свои пять пальцев. И они не трогают его, потому что он их создатель. И тебя зоны ни разу не трогали. В отличие от твоих напарников.

— Неправда, — прошептала я. — Болото чуть не затянуло меня.

Юля усмехнулась.

— Это была его проба пера. Первая зона. И в неё попалась ты. Первая жертва. Первая любовь.

Я знала, что «Болото снов» было не первой и даже не второй зоной возле нашего детдома. Многие зоны появлялись, пугали или убивали кого-то, а потом исчезали. Когда база начала исследовать наши аномалии, болото было их первой целью.

— Вы заберёте Рэя на исследования?

— Мы уже всё исследовали. Даже альбом нашли. Только не были уверены, кто художник. Все ниточки вели к Рэю. Но он давно ничего не рисовал. Мы не знали, может он ещё что-то или нет. А благодаря тебе он показал нам, что это действительно он, и он может создавать новые зоны. Так что теперь его ждёт работа.

— Вы хотите, чтобы он создавал для вас зоны? — мой голос задрожал. — Вы хотите превратить его в монстра?

Юля посмотрела мне прямо в глаза. Спокойно, без усмешки.

— Он и так монстр. Всегда им был. Просто ты не хотела это видеть.

Входная дверь открылась. Я услышала шаги в коридоре. Юля напряглась, глядя на дверь.

В проёме показался Рома. Увидел Юлю, перевёл взгляд на меня, спросил:

— И где Рэй?

Юля процедила сквозь зубы:

— Это ещё кто? Объект, что ли?

— Сама ты объект, — бросила я. Сунула ручку с ключом в сумку и оттолкнулась от стены. — Мы уходим. Жди его без нас.

Юля бросилась ко мне, схватила за руку и рывком усадила на диван. От её пальцев на коже появились красные следы. Я сморщилась и потерла их.

— Сиди тут. Возьмём Рэя — тогда погуляешь.

Рома сделал удивлённое лицо, поднял ладони в примирительном жесте и, улыбаясь, шагнул в комнату.

— Девушки, девушки, зачем так нервничать? Посидите вдвоём. Поболтайте.

Включил «хозяина». Он как будто не понимал, что происходит. Медленно подошёл к Юле и мягким жестом пригласил её сесть на диван — рядом со мной. Она повела плечами, хмыкнула и села на диван. Я отодвинулась от неё подальше.

Рома шагнул к окну, поправил занавеску левой рукой, говоря при этом ласково:

— Солнышко светит. Птички поют. Не стоит нервничать, когда всё так хорошо, — правую руку он при этом сунул в карман.

Потом плавно развернулся, медленно наклонился к Юле, положил ей правую руку на плечо. Она резко вздрогнула всем телом — и потеряла сознание. Без звука. Будто выключилась.

Рома выдохнул, перестал улыбаться. Показал нейрошокер в правой руке. Тот самый, что прислал Рэй. Я улыбнулась:

— Ты молодец. А директор ушёл? Ты не видел его у домика?

— Снаружи никого, — сказал Рома. — Думаю, надо уходить.

Мы вышли в коридор. Феликс выскочил из-за дивана и побежал вперёд, к выходу.

— Он с нами? — спросил Рома.

— Вряд ли.

Мы добежали до реки и шагнули в Музыкалку. С порога нас накрыла тишина. Манекены сидели в новых, будто испуганных, позах. Рома приложил палец к губам, хотя я итак молчала.

Он медленно сделал три беззвучных шага и осторожно заглянул в коридор. Я не двигалась.

— Чего ты хочешь? — донесся из коридора неуверенный голос директора.

— Чтобы ты её увидел, — ответил дрожащий голос, который я не сразу узнала. — Она погибла из-за тебя. Посмотри на неё. Почувствуй её боль.

Это был Вадим. Он показывал директору зеркало, где Елена, его жена, была ещё жива и счастлива. Но вот, она побежала, потом обернулась, и её платье вспыхнуло.

Я не видела это все своими глазами, а смотрела на происходящее где-то внутри себя — почти так же, как я чувствовала Тихий посёлок или музыкалку, когда ходила в костюме хозяина.

Директор сжал кулаки в чёрных перчатках, стиснул зубы. Ещё секунда, и ударит по стеклу. А Вадим — полупрозрачный, дрожащий от ярости, держал руками голову директора, чтобы тот не мог отвернуться.

— Я был тем, кого она любила, — сказал Вадим. — А ты — тем, кого боялась. Ты убил её.

Чёрный кулак взмыл вверх. Бух! Бух! Бух! Никакого стеклянного звона. Зеркало не разбилось. Даже не треснуло от удара.

Директор схватил зеркало за раму, чтобы сорвать со стены. Но оно не поддалось. Вадим размахнулся, ударил директора локтем в затылок. У того голова воткнулась в зеркало. И прошла сквозь него. Зеркало почернело. Раздался жуткий хруст, будто выломали зуб из челюсти. Тело директора обмякло и рухнуло на пол. Без головы.

Рома взял меня за руку. Я очнулась. Увидела перед собой вестибюль с манекенами.

— Рэй возвращается, — шепнул Рома. — Я чувствую. Если он войдёт в «Ёлочку», его схватят. Беги к нему.

— А ты?

— Я помогу Вадиму. Возможно, в последний раз.

Он молча обнял меня, а потом подтолкнул к выходу. Я достала кнопку, уколола палец и выскочила на берег.

Полуденный свет ослепил меня. Я сощурилась, пробралась сквозь кусты и побежала мимо столовой, мимо пустых скамеек.

Подбегая к арке, увидела, как подъехал автобус. Из него вышел Сан Саныч, потянулся и правой рукой, как козырьком, прикрыл глаза от яркого солнца:

— Привет, красавица.

— Здравствуйте, — кивнула я.

Метрах в ста от арки из-за деревьев вылетела серая машина и резко затормозила. Из неё выскочил Рэй. Увидел меня. Побежал. Я рванула навстречу.

— Янка!

— Тебе надо бежать, — сказала я, когда он схватил меня за руки. — Люди с базы ищут тебя. Ты оставил рисунок в моей тетради! Ты дурак? Они охотятся на тебя. Хотят, чтобы ты рисовал для них. Даже альбом твой нашли.

Рэй оглянулся на свою машину. К ней из леса уже шагали двое мужчин в форменных куртках базы. Рэй потянул меня к автобусу. На ходу выхватил у Сан Саныча ключи, сказав:

— Нам нужен автобус.

— Эй, вы чего, с ума сошли? — начал Сан Саныч.

— Всё в порядке, — сказала я быстро. — Роман Константинович в курсе.

Рэй открыл дверь. Мы запрыгнули в салон. Он за руль. Я встала рядом.

Двигатель заурчал. Автобус развернулся и выехал на дорогу. Я оглянулась. Увидела, как из-за деревьев выбежали люди. Окружили Сан Саныча. Рэй бросил взгляд на боковое зеркало и нажал на газ.

Через минуту я снова оглянулась. За нами ехала серая машина Рэя. За рулём был кто-то с базы.

— Держись, — сказал Рэй и выжал газ.

Автобус рванул вперёд. Впереди показалась грунтовая дорога, уходящая в лес. Рэй крутанул руль, и мы съехали с асфальта.

Автобус тряхнуло. Я схватилась за поручень, едва не упав.

— И тут зона, — сквозь зубы бросил Рэй.

Он не сбавлял скорость. Деревья мелькали за окном. И вдруг я услышала шипение. Хруст. Треск. Оглянулась.

Из-под сидений полз дым, а за ним — оранжевые языки пламени. В нос проникал едкий запах гари.

Я вспомнила, что Рома видел такие пожары, и там умирали водители.

— Рэй! Тормози! Автобус горит!

Он не затормозил. Даже не взглянул на меня. Смотрел вперед, на дорогу. И улыбался.

— Ты сгоришь! — закричала я и кинулась, чтобы выхватить у него руль. Автобус вильнул влево. — Отдай мне!

— Уйди, — он оттолкнул меня и вырулил обратно в колею.

Пламя охватило весь автобус. Добралось до нас. Но, коснувшись кожи, не обожгло. Это был тот самый огонь. Я снова бросилась на руль:

— Отдай мне! Я поведу! Я буду водителем!

Нас снова понесло налево. Но Рэй крепко держался за руль и выворачивал вправо.

— Уйди, — он толкнул меня головой.

Вдруг двигатель чихнул и заглох. Автобус резко остановился.

— Открывай дверь! — крикнула я.

Рэй нажал рычаг. Дверь открылась. Мы вышли наружу, отошли в сторону. Автобус стоял, объятый пламенем. Но огонь уже утихал.

Я оглядела Рэя. Цел. Ни ожога. Только ссадина на лице.

— Ты мог сгореть! — выдохнула я.

— Не мог, — ответил он. — Это мой огонь.

— Твой? Ты его нарисовал? Зачем?

Рэй сунул руки в карманы и начал ходить туда-сюда.

— Хочешь узнать?

— Хочу.

— Меня везли в детдом, — сказал он, шагая мимо меня. — Я не хотел туда. Но не мог остановить автобус. Поэтому нарисовал пожар. Чтобы водитель умер.

— И он умер?

— Конечно. Только мы уже въехали за ограду, когда я закончил рисунок.

— И ты не сумел сбежать?

— Мне сразу надели браслеты с шокерами. Я же был особенный. Два года носил это чудо. Чуть что — и падаешь, как бревно, куда придётся. Приручили меня. Сделали послушным.

Он замолчал и прислонился к автобусу.

— Ты не рассказывал.

— Я рисовал их всех. Как их бьёт током от каждого шага.

— Зона молний? — спросила я осторожно.

— Да.

— Я помню, как мы похоронили троих учителей в один день.

— Они это заслужили!

Я посмотрела на дорогу. Лес вокруг был незнакомый, тихий. Слишком тихий.

— Рэй, мы, похоже, в какой-то зоне. Неизвестно, какие тут правила. Надо выбираться.

— Правила? — он засмеялся, но не весело, а злобно. — Это ж зона твоего тихушника. Значит, тут нельзя шуметь. Да?! — он крикнул. — А я буду шуметь! Орать буду! Слышишь?! Что ты сделаешь? Если тронешь меня, она тебя возненавидит! Верно, Янка?

Рэй подошёл ко мне, взял за плечи.

— Любишь его, да?

— Да, — тихо ответила я.

— И что мне делать? Убить его?

— Лучше — меня. Он не виноват перед тобой. А я..., — я перевела дыхание, опустила плечи и посмотрела в глаза Рэя. — Я не буду сопротивляться. Если хочешь — убей.

Он сжал мои плечи, оттолкнул и, развернувшись, ударил по автобусу.

— Дура ты! Идиотка! — он уткнулся в мятый бок автобуса лбом и прижал к нему ладони. — Я же не могу без тебя. Не могу...

Я опустила голову. Хотелось кинуться к нему, успокоить, утешить. Но чем я могла бы утешить его?

— Ты всё испортила! Всё! — он так и стоял, уткнувшись в автобус. — Мы могли бы жить долго и счастливо. Как брат и сестра. Как невинные дети. Чистые. Не испорченные. А ты!...

Я стиснула зубы. Он убил почти всех учителей в детдоме и нескольких детей своими зонами. А теперь говорил о какой-то невинности и чистоте.

— Ты предала меня, — он повернулся ко мне. — Уничтожила моё любимое болото снов. А теперь хочешь уничтожить меня. Знаешь, что я тебя чувствую, и занимаешься этим... с тихушником. Садистка! Тебе нравится знать, что я мучаюсь.

Он вздрогнул и опустил голову. Я увидела дым над его кроссовками и язычки пламени.

— Нет, Рэй, — я хотела шагнуть к нему, но меня удержало что-то невидимое, похожее на большие руки. — Я хочу помочь тебе. База сделает из тебя машину для убийства. Ты должен убежать. Спрятаться.

Он смотрел на огонь. Тот разгорался и поднимался к его коленям. Рэй не пытался его потушить. Он поднял голову вверх и крикнул:

— Красивая деталь, тихушник! Я до такого не додумался.

Огонь поднялся выше, охватил его бедра. Рэя трясло, но он сжал кулаки и стоял на месте, не дергаясь.

— Она будет мучиться! Слышишь, тихушник? Будет виноватой до конца жизни! За то, что бросила меня — одинокого и несчастного! Так ведь, Янка?

Я вспомнила, что «просто жизнь» не выносит лжи, и крикнула:

— Замолчи, Рэй! Ложь убивает!

— Я уже понял. Огонь лжи. Твой тихушник садист. Он убьет и тебя так же.

Он поднял руки в стороны. Рукава горели с шипением, с чёрным дымом. Рэй зажмурился от боли и завыл, не в силах сдерживаться.

— Ненавижу тебя! — закричал он срывающимся голосом. — Мне плевать, с кем ты спишь! Мне плевать!

— Рэй! Ты сгоришь! Замолчи!

Пламя пробежало по его спине и охватило голову. Он упал на колени. Не в силах кричать, он сипел:

— Я любил только тебя... А ты... Страдай...

— Рэй! — незримые руки отпустили меня, и я бросилась к нему, повалила на землю. Каталась по нему, пытаясь сбить огонь. Но он не тушился. Это был не обычный, природный огонь, а какой-то иной.

— Я умер из-за тебя...Помни... — просипел он и оттолкнул меня. — Уйди...

Я откатилась в сторону. Села на землю и смотрела, как он догорал. Пламя охватило его всего — голову, руки, грудь. Он перестал сипеть и содрогаться.

Когда огонь утих, неожиданно налетел ветер, и пепел поднялся в воздух. Разлетелся. Растворился. От Рэя остался только чёрный след на земле.

Я обхватила себя руками и завыла, как волк.

Глава 38

38. Ёлочка

Когда слезы начали высыхать, я вынула скрипичный ключ из сумки и приложила к траве.

— Как мне отсюда выйти?

Из земли послышалось жуткое сипение Рэя. Я отдёрнула руку, будто от кипятка, и спрятала ключ в сумку.

Закрыла глаза. Прислушалась. Не к звукам, а к движению воздуха. Уловила почти незаметный ветерок. Он очень тихо задувал в одну сторону.

Я встала и направилась за ним. Не по тропинке, а сквозь лес, раздвигая папоротник и кустарник. Не видя дороги, только чувствуя.

Минут через десять вышла на ту круглую поляну, где в центре росла старая ёлка, а рядом лежал камень с надписью «Вадим Германович Фихте». Ёлка была на месте, но камень исчез. Вместе с Вадимом? Или сам по себе?

Я посмотрела на ель. Вспомнила Новый год в детдоме, когда мне было двенадцать. Украшенная ёлка стояла в центре зала, а вокруг топтался хоровод — дети, воспитатели, поварихи, медсёстры. Все держались за руки. И все мечтали о чуде. Даже Рэй.

Я приблизилась к ёлке. Погладила колючие ветви. Потом уколола палец зелёной иголкой и обернулась. Я оказалась прямо перед аркой с надписью «Ёлочка». Ни автобусов, ни машин поблизости не было. Солнце почти касалось горизонта.

Я шагнула вперёд, под арку. Вошла в пансионат и увидела Рому. Он шёл от берега реки — ко мне. По сутулым плечам и покрасневшим глазам я поняла, что Вадим ушёл. Насовсем. Как и Рэй.

Рома остановился в шаге от меня, раскрыл руки. Я подошла и прильнула к нему. Обхватила руками и тихо завыла. Рома молчал.

Мы оба только что потеряли часть своей жизни и души. Слов не было.

Только боль и беззвучный вой в груди.

Из-за кустов донесся голос Сан Саныча:

— Опять автобус угнали. Что за неделя такая?

— Тише ты. Смотри. Хозяин-то не один, — я узнала голос Кузьмича. Он помолчал, потом вздохнул и добавил шепотом: — Наконец-то, здесь что-то изменится.

— В каком смысле? — так же шепотом спросил Сан Саныч, думая, что мы с Ромой ничего не слышим.

— В хорошем смысле. Топай давай. Нечего тут подглядывать.

Мы с Ромкой стояли, обнявшись, посреди затихшего пансионата и не решались расцепить руки.

— Ты останешься со мной? Здесь? — спросил Рома.

— Где угодно. Лишь бы с тобой.

....

Я подняла голову от тетради, покрутила в пальцах чёрную ручку. Чернила в ней почти закончились, но на последнюю запись хватило.

Пикник закончился месяц назад. Все творцы — поэты, прозаики, художник Алексей с Полиной, Марина с подругами — уехали. Они обещали вернуться следующим летом.

Незнакомая мне группа с базы приезжала, искала Сергея Валерьевича и Рэя. Но «Ёлочка» закрыла все свои тайники. Поитворилась обычным пансионатом. Даже мы с Ромой не могли попасть ни в одно «тихое место», пока чужаки шастали по территории.

Когда они уехали, всё вернулось, кроме музыкалки с манекенами и телом директора. На её месте появилось помещение, похожее на институт: чистый, светлый коридор с широкими дверями, за которыми находились просторные аудитории. Думаю, это место — из рассказов Полины. Но ничего мистического мы там пока что не заметили.

Тихий посёлок съел всех живых и вернул себе тишину. Мы с Ромой почти неделю наводили в нём порядок, избавляясь от всего, что притащили с собой незваные гости.

Старушки уехали неделю назад. Перед отъездом искали Феликса, чтобы проститься, но он куда-то пропал. До сих пор никто его не видел. Кузьмич вырезал из дерева фигурку рыжего кота и принёс нам с Ромой.

— Пусть хоть такой у вас будет. На счастье.

Василий Сергеич не получил от директора денег и был так подавлен, что хотел уволиться.

— Я вообще-то, бухгалтер, а делаю тут всё! — бросил он. — Я устал! Брошу всё и уеду отсюда!

— Спасибо вам за помощь, — ответил Рома. — Без вас «Ёлочка» не была бы таким уютным местом. Теперь вы можете заняться только бухгалтерией. Администратором будет Яна.

Василий Сергеич попыхтел, нахмурив брови, но ответил уже спокойнее:

— Вот, и хорошо. Давно бы так.

Обычные люди приезжали в августе рыбачить, кататься на лодках, собирать грибы. Сан Саныч сдружился со многими из них, особенно с рыбаками.

Я закрыла чёрную тетрадь, провела ладонью по обложке. Как странно — я исписала её от начала до конца, и всë до слова в неё уместилось, будто кто-то заранее знал, сколько страниц мне понадобится.

Дверь открылась. Вошёл Рома — в тёмно-зелёном костюме, с лёгкой улыбкой.

— Смотри, кто пришёл.

Я посмотрела за его спину — никого. Но в ту же секунду на стол запрыгнул рыжий кот. Глаза жёлтые, шерсть блестит на солнце.

— Феликс? — я схватила его, прижалась щекой и погладила мягкую теплую шерсть. Он заурчал, подставив голову под мою ладонь. — Где ты пропадал целый месяц? Мы думали, у тебя все кошачьи жизни кончились.

Кот потёрся шеей о мои пальцы, и я заметила на ошейнике чехольчик. Отстегнула, открыла. Внутри лежало кольцо — тонкий серебряный ободок с крошечным зелёным камнем.

Я уставилась на него. Потом на Рому.

— Я что-то не поняла. Феликс хочет взять меня в жёны?

Рома засмеялся. Открыто, легко, как никогда раньше.

— Может, и хочет. Но возьму я. Если позволишь.

— Ромка, — я покачала головой. — Ты же всё знаешь. К чему эти фокусы?

Он подошёл ближе, взял мою руку — ту, что держала кольцо.

— Не хочу, чтоб ты завыла от скуки.

Я рассмеялась. Взяла кольцо и надела на палец. Оно подошло идеально. Как и его костюм когда-то. Как и он сам. Мой самый лучший человек на свете.

Феликс спрыгнул со стола, прошёлся, задрав хвост, и встал у открытой двери, призывно мурлыкая.

— Кто-то ещё приехал, — сказал Рома, выглянув в окно. Потом протянул мне руку. — Ну, что, невеста? Идём встречать гостей?

— Идём.

Взявшись за руки, мы вышли из домика и последовали за рыжим, как горящий факел, хвостом Феликса, указывающим короткий путь к чугунной арке с надписью «Ёлочка».