Лицензия на убийство

Глава 1

Лицензия

Я ждал её в темноте, в глухом переулке, где даже фонари, казалось, стыдились гореть в полную силу. Их тусклый свет лишь подчёркивал мрак, выхватывая из него редкие капли дождя, которые падали, словно свинцовые иглы.

Дождь всё усиливался, с каждой минутой становясь злее, настойчивее, будто сам город решил выместить на мне всю свою тоску. Дневной зной, который ещё пару часов назад плавил асфальт и заставлял прохожих прятаться в тени, резко отступил, и на его место пришла эта зябкая, пробирающая до костей сырость. Стало мерзко — так мерзко, что даже собственное тело казалось чужим, тяжёлым, неповоротливым.

На мне была чёрная толстовка — та самая, которую Катя когда-то купила мне на распродаже, уверяя, что этот цвет делает меня загадочным. Сейчас она уже промокла насквозь, ткань липла к коже, холодила плечи, напоминала о том, как всё изменилось. Я ёжился, прятал руки глубоко в рукава, сжимал пальцы в кулаки, стараясь унять дрожь. И злился. Намеренно злился — на погоду, на Катю, на эту бесконечную, глупую задержку, на то, что её до сих пор нет. Эта злость была мне нужна, она служила опорой, щитом, не давала передумать, не позволяла сомнениям пробраться в голову и разрушить то хрупкое решение, которое я выстроил по кирпичику за последние недели. Я по-прежнему мечтал убить её.

Мысль эта, поначалу казавшаяся чудовищной, со временем стала почти обыденной, словно я примерял её, привыкал к её тяжести, учился с ней жить.

«Мой мир, моя жизнь, моя любовь… моя Катя…» — эти слова крутились в голове навязчивым рефреном, каждый раз отзываясь острой, почти физической болью. Как странно: одно и то же имя могло быть и самой сладкой музыкой, и самым жестоким приговором.

Мне посчастливилось родиться в новом мире. Войны давно закончились, канули в прошлое, как дурной сон. Мошенников и бандитов в этом мире не осталось — по крайней мере, в привычном понимании. Добропорядочные граждане спокойно ходили по ночному городу, не боясь маньяков, не оглядываясь через плечо, не вздрагивая от каждого шороха.

Каждый человек по достижении определённого возраста проходил обязательное обследование — сложную, многоступенчатую процедуру, которая позволяла выявить психологические отклонения задолго до того, как они могли перерасти в угрозу для общества. Потенциальный маньяк или убийца не успевал совершить преступление: его вовремя помещали в клинику, где лучшие специалисты работали над тем, чтобы вернуть его к норме.

Учёные в прошлом веке не зря трудились над тем, чтобы научиться распознавать эти отклонения в самом зачатке, ещё до того, как тёмные импульсы успевали пустить корни.

Да, результат был впечатляющим: резко сократилось количество непредвиденных убийств, преступлений и даже банальных краж. Закончились войны, исчезли целые категории зла, которые раньше казались неотъемлемой частью человеческой природы. Люди могли спать спокойно, зная, что их безопасность — не случайность, а результат кропотливой, системной работы. Да, это был настоящий триумф разума и науки.

Но в нашем идеальном мире было одно большое «но», которое со временем стало расти, как раковая опухоль, разъедая саму суть этого благополучия. Стало стремительно расти население. Люди перестали умирать от болезней — благодаря тем же учёным, тем самым технологиям, которые когда-то спасли мир от насилия. Даже катаклизмы и катастрофы научились не просто предсказывать, а предотвращать, сводя риск к минимуму. Планета становилась всё более безопасной, а человечество — всё более многочисленным.

Мудрое мировое правительство долго думало, как спасти цивилизацию от этой новой угрозы — не от врага извне, а от собственного успеха. И вот оно — суперсредство от перенаселения, решение, которое поначалу казалось гениальным, почти спасительным. Уже лет десять существует лицензия на убийство. Её, конечно, не так-то просто получить: нужно пройти не только строгую психологическую экспертизу, но и подтвердить свою финансовую состоятельность, доказать, что ты осознаёшь последствия своего выбора и не действуешь под влиянием минутной слабости.

Лицензия на убийство — довольно дорогое удовольствие, и это, по задумке законодателей, должно было стать дополнительным фильтром, отсеивающим импульсивных и нестабильных.

Я вообще никогда не думал, что мне придётся воспользоваться лицензией. В детстве я был тихим, спокойным мальчиком, который скорее утешал плачущего котёнка, чем обижал кого-то. Я рос милым и добрым, верил в справедливость и в то, что мир отвечает добром на добро. Окончил школу и институт с отличием, гордясь каждой оценкой, каждым дипломом, который казался доказательством того, что я на правильном пути. Устроился на работу, завёл кота — пушистого, ворчливого Барсика, который стал моим единственным собеседником в тихие вечера. Купил квартиру — не роскошную, но свою, с видом на парк, где мы с Катей потом любили гулять. Всё было идеально, упорядоченно, предсказуемо. Пока в моей жизни не появилась Катя.

Это был ураган, вулкан, шаровая молния — никакие слова не могли передать ту силу, с которой она ворвалась в мой размеренный мир. С первого взгляда нас пронзил электрический ток, такой мощный, что, казалось, воздух вокруг потрескивал от напряжения. Я увидел её глаза — тёмные, глубокие, полные какой-то непостижимой тайны — и утонул в их омуте, даже не пытаясь сопротивляться.

Первые дни мы не спали ночами, забыв про работу, про обязанности, про всё, что раньше казалось важным. Днём заказывали доставку, ели прямо из коробок, смеялись над чем-то своим, понятным только нам двоим. Ходили на пикники, бродили по городу до рассвета, ловили каждый момент, будто знали, что счастье — это песок, который невозможно удержать в кулаке.

Я был очарован её смехом — звонким, искренним, заразительным, таким, что даже самые хмурые прохожие невольно улыбались, услышав его. Её голос звучал для меня как музыка, каждая интонация отпечатывалась в памяти, становилась частью меня. Никогда прежде я не испытывал таких чувств ни к кому, и мне казалось, что она испытывает то же самое, что мы — две половинки одного целого, наконец-то нашедшие друг друга.

Спустя год после знакомства я предложил ей руку и сердце, вкладывая в этот жест всю свою любовь, все свои надежды на будущее. Она, к моей величайшей радости, согласилась, и в тот момент я был самым счастливым человеком на свете. Мир сиял ярче, небо казалось выше, а жизнь — бесконечно прекрасной.

А потом всё резко закончилось.

Она просто ушла без объяснения. Однажды я вернулся домой, в пустую квартиру, где тишина была такой оглушительной, что звенела в ушах. Я бегал из комнаты в комнату, выкрикивал её имя, не веря, не понимая, как это возможно. Открывал шкафы, заглядывал под кровать, искал хоть какой-то знак, хоть намёк на то, куда она могла деться. Но она забрала все свои вещи, все безделушки, которые наполняли квартиру жизнью, даже зубную щётку — словно хотела стереть себя из моего пространства, оставить после себя только пустоту.

Я звонил ей домой, приходил на работу, стоял под окнами, как потерянный, не зная, что сказать, когда она наконец появится. Но она не хотела со мной разговаривать, лишь коротко бросила по телефону, что полюбила другого, и повесила трубку, оставив меня одного с этой нелепой, невыносимой правдой. У меня началась депрессия — тяжёлая, вязкая, похожая на густой туман, который не рассеивался ни днём, ни ночью. Я уволился, потому что не мог сосредоточиться ни на чём, запил, пытаясь заглушить боль, которая становилась только сильнее. Никого не хотел видеть, ни с кем не разговаривал, позволяя себе тонуть в этом отчаянии.

Но она вернулась. Просто пришла, как ни в чём не бывало, открыла дверь своим ключом, будто и не было этих недель молчания и боли. Убрала пустые коробки и бутылки, которые я даже не замечал, сварила борщ — тот самый, с лавровым листом и щепоткой сахара, который я обожал. И всё началось сначала: поцелуи при луне, пикники на берегу реки, совместные поездки на море, где мы строили замки из песка и смеялись над тем, как волны их разрушают. Я нашёл новую работу, начал понемногу приходить в себя, верить, что теперь всё будет хорошо. Жизнь заиграла яркими красками, и я снова позволил себе надеяться.

Пока она не ушла снова…

Так продолжалось несколько лет — эта бесконечная карусель из ухода и возвращения, из отчаяния и надежды, из боли и счастья. Она уходила молча, без объяснений, оставляя после себя только холод и пустоту. Я замыкался в себе, переставал замечать мир вокруг, жил от её возвращения до следующего ухода. Потом она возвращалась — и я возрождался, словно из пепла, снова верил, снова любил, снова строил планы, которые рушились с её следующим исчезновением.

Но в этот раз она ушла надолго. Даже ключи от квартиры вернула с курьером — аккуратно упакованные в конверт, с короткой запиской, в которой не было ни извинений, ни объяснений, только сухое «Прости». От общих друзей я узнал, что она выходит замуж и счастлива, что строит новую жизнь с человеком, который, видимо, не заставлял её сомневаться, не давал поводов уходить и возвращаться. Вот тогда я и решил её убить — не в порыве гнева, не в минуту слабости, а осознанно, тщательно взвесив все «за» и «против», как будто это было не решение о лишении жизни, а выбор между двумя маршрутами на карте.

Для того чтобы получить лицензию на убийство, необходимо не только пройти тестирование и медицинское обследование, но и доказать свою вменяемость с точки зрения закона — парадоксально, но факт. Нужно было убедить комиссию, что ты не маньяк, не импульсивный преступник, а человек, который действует из чётких, рациональных побуждений. Лицензия на убийство — довольно дорогое удовольствие, и эта стоимость, по замыслу системы, должна была стать ещё одним барьером. У меня были сбережения — я копил на новую машину, мечтал о том, как буду возить на ней Катю за город, показывать ей места, где ещё не ступала нога человека. Но этих денег не хватало. Пришлось занять у друзей, придумывая нелепые оправдания, почему мне срочно нужны средства. Пришлось продать драгоценности, оставшиеся от мамы и бабушки, — те самые, что хранились в шкатулке как память о семье, о тепле и заботе, которые когда-то меня окружали. Продал и дачу, где мы так любили проводить время с Катей: сидеть на веранде, пить чай с мятой, смотреть, как закат окрашивает небо в розовые и золотые тона. Каждый из этих шагов отдавался болью, но я убеждал себя, что это жертва во имя справедливости, во имя того, чтобы наконец закрыть эту главу.

Мне ничего не было нужно. Я хотел только отомстить своей бывшей девушке за эти годы, за эту бесконечную череду уходов и возвращений, за ту боль, которая стала частью меня, въелась в кожу, проникла в кровь. За каждую слезу, которую я не позволял себе пролить, за каждую бессонную ночь, за каждое утро, когда я просыпался с надеждой, что всё изменилось, и понимал, что ничего не изменилось.

И вот я стою в тёмном переулке, смотрю на окна её квартиры, где не горит свет, и держу в руках револьвер — холодный, тяжёлый, пугающе реальный. Металл неприятно холодит пальцы, напоминает о том, что обратного пути не будет. Я мечтаю, чтобы она уже поскорее вернулась домой, чтобы этот мучительный момент наконец наступил, чтобы я смог поставить точку в этой истории, которая из любви превратилась в проклятие.

«Моя Катя, которая так и не стала моей…» — эта мысль жжёт изнутри, не даёт дышать, заставляет сжимать зубы до хруста.

— Привет! — услышал я родной до боли голос за спиной, и сердце на мгновение остановилось, а потом забилось с утроенной силой, грозя вырваться из груди. Резко обернувшись, я увидел Катю. Она стояла так близко, что я мог разглядеть каждую капельку дождя на её волосах, каждую морщинку у глаз, появившуюся от бессонных ночей или от смеха — теперь уже не важно. Её присутствие было настолько осязаемым, настолько живым, что реальность на секунду поплыла, смешавшись с воспоминаниями и кошмарами.

Я спрятал револьвер в карман толстовки, движение вышло неловким, дёрганым, будто рука не хотела подчиняться. Шагнул к ней из сумрака, преодолевая невидимую стену, которую сам же и воздвиг за эти месяцы.

— Катя… — голос мой дрогнул, предательски сорвался, выдавая всю ту бурю, что бушевала внутри. Я провёл пальцами по её лицу, осторожно, будто боясь, что она исчезнет, растворится в дожде и темноте, как мираж. Кожа была холодной, влажной от дождя, но живой, настоящей.

— Я знала, что ты рядом. Почувствовала… — Катя помолчала, словно подбирая слова, которые могли бы всё объяснить, но их, наверное, не существовало. — Мне так много нужно тебе сказать…

Я сглотнул ком в горле, такой огромный, что казалось, он никогда не пройдёт. Моя злость, которую я так старательно взращивал, куда-то испарилась, растворилась в одном её взгляде, в одном слове. Нежность затопила меня, как лава, горячая, неудержимая, сметающая всё на своём пути.

— Нам, наверно, стоит попробовать начать всё сначала. Я так соскучилась… — её голос дрожал, в нём слышалась та самая уязвимость, которую я когда-то так любил и которую потом научился ненавидеть.

Господи, как долго я ждал этих слов! Как я страдал и задыхался без этой улыбки, без её смеха, без её прикосновений!

— Да, думаю, стоит, — ответил я, стараясь, чтобы голос звучал спокойно, уверенно, хотя внутри всё кричало от противоречивых чувств. А потом достал револьвер из кармана — движение вышло резким, почти механическим, будто кто-то другой управлял моими руками. Холодный металл снова оказался в ладони, тяжёлый, неизбежный.

И нажал на курок.

— Прощай, Катя. Я начну всё сначала. Но уже без тебя…