Кошачьи колыбельные

Долгожительство

Это случилось ранней весной, где-то в далёких и тихих нулевых. Было прохладно, но снег уже начинал таять. В воздухе повсюду пахло сыростью и землёй. Деревья голые качали ветвями под лёгким ветерком. Небо, ещё недавно цветущее неземными закатами, темнело. Зажигались фонари, между ними мерцали моноцветные лампы гирлянд

Я мысленно чертил свой путь через городской парк, вычёркивая шаги по плитке. Возвращался с праздника жизни в своё тихое логово. Не помню, что это был за праздник. Возможно, чей-то день рождения. Может быть, даже мой, кто ж их запоминает?

Но факты были налицо: я был слегка нетрезв, устало-весел, дышалось мне легко и впереди была долгая сонная ночь. Вокруг никого, кто мог бы спросить меня о том, зачем и куда я шагаю с такой лёгкостью. Оно и к лучшему, вряд ли я кому-то мог бы объяснить, что за птицы пели у меня на душе. Ибо пели они ни весело и ни грустно, скорее свободно, будто их только что выпустили из клетки.

В зубах я пережёвывал зубочистку, замещая тем самым тягу к курению. Дурацкая привычка, но порой мне даже самонадеянно казалось, что это очень красиво выглядит со стороны. И от этого «казалось» становилось тепло на душе. Я чувствовал себя одиноким конкистадором, прокладывающим путь во тьму. О да, в тот вечер, я чувствовал себя крутым.

Плеер что-то отчаянно шептал на ухо, но я слушал я его не больше, чем собственное дыхание. Парк всё не кончался, только извиваясь причудливо и ведя меня в глубину древесного лабиринта. Я шёл, не оглядываясь и не думая о том, что иду куда-то не туда. Да и мне не то, чтобы важно было куда-то прийти. Порой путь важнее цели. И это был как раз тот случай.

Я даже по сторонам особо не смотрел. И тем не менее, всё равно заметил странное розовое пятно в глубине деревьев. Пришлось слегка прищуриться, чтобы нетрезвый разум смог сложить абстрактный образ в чёткую картинку. Там, в глубине чащи, парила небольшая связка розовых шариков.

Я протёр глаза, но иллюзия не рассеялась. Наоборот, я смог разглядеть и то, что шарики парили не просто так: их кто-то держал, прислонившись к раскидистой сосне и сидя у её корней. Не в силах оторвать взгляда от этого необычного зрелища, я, как загипнотизированный, сделал несколько шагов в сторону незнакомца. И узнал, что это всё-таки незнакомка.

Девушка в тяжёлых ботинках и чёрном платье, на которое была накинута чёрная кожаная куртка, сидела себе как ни в чём не бывало на голой холодной земле. Она даже не смотрела в мою сторону, уставившись куда-то в сторону самой тёмной части парка. Даже когда я подошёл совсем близко, она никак на меня не отреагировала.

— Никак тоже с праздника возвращаешься? — спросил я, опускаясь на корточки рядом.

Девушка бросила на меня загадочный взгляд и ответила вопросом на вопрос:

— Странный вопрос. Разве сегодня не у всех праздник?

— Может и так. Только я не слишком помню какой.

— Я тоже.

— Забавно. С такой-то памятью мы могли бы праздновать его в одном и том же месте и даже не запомнить друг друга.

— Могли бы, — она кивнула, — Я ушла с праздника совсем недавно.

— Я тоже. Надо же, как много у нас совпадений! — я окончательно уселся рядом, на холодную землю, — Вот так в жизни и бывает, что праздник проходит, а люди встречаются только после, в тишине. Или может, не встречаются вовсе. Или может сначала встречаются, а потом навсегда проходят мимо.

— Мы из каких?

— Ну точно не из тех, кто не встретился. А вот что насчёт остального… сложно сказать. Я предпочитаю об этом не думать. Я вообще предпочитаю не думать, но жизнь, знаешь, обязывает. «Я думаю, значит существую», «Cogito ergo sum». Хочется существовать, приходится двигать извилинами.

Она улыбнулась и ничего не ответила. Мы молчали. Долго молчали. Потом я вдруг сказал:

— Знаешь, а ведь однажды я перестану существовать. Закончатся мысли и всё, нет меня.

— Какая-то грустная тема после праздника, — заметила девушка.

— Да нет, почему же. Какая радость от жизни, если она бесконечно долгая? Даже если при этом в ней бесконечный праздник. Нужен контраст, чтобы лучше чувствовать вкус: много труда, сомнений, немного сладкой радости. И так целый век вперёд. Ну, может быть век. Кто знает, сколько мне отмеряно?

— Кукушка знает.

— Я им не верю. Они уже как пару лет не отвечают мне на этот вопрос. Знаешь чему я верю? «Предсказанию судьбы от незнакомца». Если спросить незнакомого человека о своей судьбе, он сможет предсказать тебе довольно точно.

— Хочешь спросить меня, сколько ты проживёшь? — она удивлённо подняла бровь.

— Да.

— Я не могу этого сказать. Это как-то неправильно. Нельзя на смерть гадать. Сбудется.

— Да что, я не знаю? Всё сбывается, кроме того, чему не суждено случиться. Вот скажи первое число, что придёт тебе на ум. Мне этого хватит.

— Мне не приходит на ум какая-то цифра. Только слово «долго».

— «Долго»? Неплохо, мне этого достаточно. Значит успею дойти до дома сегодня, ха! — я замолчал на пару секунд, пережёвывая только возникшее предложение, а потом выплюнул его, — А хочешь погадаю и тебе?

— Я знаю, что ты скажешь. «Долго».

— «Очень долго» скорее.

— Значит, я тоже успею домой, — она вздохнула, — Жаль, конечно. Слишком уж хороший вечер, чтобы расставаться и идти по домам. Но если уж мы оба успеваем, то оставаться будто бы и нет особого смысла.

— Смысла нет, да хочется. Как и со всеми хорошими вещами в жизни. Если придаёшь им слишком много смысла, они уже перестают быть лёгкими и тянут на дно. Так что, не думай об этом. Думай о том, что мы встретимся ещё.

— Снова после праздника?

— Да, но глубоко после заката. Раньше захода солнца мне нельзя появляться на улице.

— Надо же, ещё одно совпадение, — она улыбнулась, обнажив небольшие белые клыки.

— Просто мы одной крови, — я также обнажил клыки, — А на празднике кровь всё равно что огонь. Заставляет двигаться, что есть сил.

— А потом долго сидеть, отдыхая.

— Рад, что мы говорим на одном языке.

— Раз так, то ты дашь мне себя сфотографировать? — она вытащила из кармана небольшую мыльницу, — Кто-то говорит, что фото может похитить душу, но...

— Тебе это нравится? Нравится коллекционировать души? Все эти наборы воспоминаний, спрессованные в карточку четыре на три, которая одновременно значит так мало и столь много? Ха, мне знакомо это чувство. Кажется, ещё из прошлой жизни. Конечно, ты можешь меня сфотографировать.

Она приставила аппарат к своему изумрудному глазу, нацелившись на моё лицо. Я слегка улыбнулся и сделал пальцами «викторию». Щелчок. Вспышка. Через пару секунд из камеры выехала фотокарточка. Девушка встряхнула её и слегка подышала, изображение проявилось.

На нём был я, испачканный кровью у рта. Видимо плохо вытерся, после еды. Так нелепо, что у неё будет именно этот, неряшливый снимок. Но, может оно и к лучшему. Иногда мы просто такие, какие есть. И ничего больше нам и не надо.

Иногда мы живём от праздника до праздника. Иногда встречаем таких же, как мы. Иногда проходим мимо. Иногда остаёмся навсегда. Иногда бредём по жизни смело, а иногда оглядываясь и не торопясь. Всё переменно. Даже праздники. Всё временно, даже вечное.

И тем не менее, мы есть, мы здесь, мы дышим. И мы прощаемся на сегодня, но не навсегда. Ибо и завтра будет новый праздник, и кровь на нём будет что огненная вода. И парк этот будет. И буду я. "Долго" буду. Может быть, всегда.

Тяготение

Говорят, что все собаки попадают в рай. С кошками всё совсем иначе, кошки оттуда падают и всегда приземляются на лапы.

В тот день солнце падало из-за громадных белых облаков водопадами лучей. От этого небесно-голубой синевы было практически не видно, только всепоглощающее золотое великолепие, обрамлённое небесным пухом. Будто врата на небеса, в какие-то далёкие, иные миры.

Она падала в прозрачном холодном воздухе подсвеченная столбом солнечного света, будто прожектором. Время для неё растянулось в вечность. Пространство стало вязким, как патока. Пахло озоном. Слёзы стекали по пушистым щекам. Небо, её родной дом, ускользало от неё, и она была не в силах ухватить его лапой. Просто бессильно тянула её вверх, ожидая, что сами звёзды подхватят её и вернут назад.

Прекрасные белые крылья были испачканы в пепле и не могли её поднять. Вернее сказать, она сама не верила, что они способны на это. Ей никогда ранее не доводилось летать. А уж тем более падать в неизвестность.

Но было в этом падении, в этом застывшем во времени моменте, и странное чувство, что она сама не могла для себя опознать. Свобода? Быть может. Страх? Вполне возможно. Всё вместе? Скорее всего. Когда остаёшься наедине с гравитацией, мало о чём успеваешь подумать и совсем ничего не можешь понять. Есть только ты и бесконечная бездна глубины, в которую ты летишь. И ничего уже не важно, и ничего не лежит на сердце.

Что было внизу? Она не знала. Ей всегда больше нравилось небо. Его тёмная бесконечность. Но теперь оно утекало. Земля раскрывалась перед ней, как зонт. И в какой-то момент своего завораживающе трагичного полёта, она уже не могла смотреть ввысь, лишь вниз, на распластавшуюся внизу серую степь.

Она влетела ногами в рыхлую степную землю, подобно метеориту, оставляя за собой длинную глубокую борозду и поджигая высокую траву. Нежные лапы от такого приземления жгло: прорычав, она взмахнула крыльями, поднимая пыль и пепел в воздух. Это остановило гибельное падение, но забрало последние силы.

Она припала к земле, оказавшись в центре небольшого кратера. Под лапами холодела чёрная почва, полная корней. Она сглотнула слюну и несколько мгновений смотрела то на белые переплетения жил, то на свои почерневшие лапы. А потом она подняла свои зелёные глаза к небу. Пришлось прищуриться от яркости солнца. Глаза снова налились слезами. Она отвела взгляд.

Видимо и смотреть на небо она более не в праве. Видимо, теперь у неё отняли всё.

Она припала лбом к дёрну. Его холод странным образом успокаивал, хотя вся она дрожала. Падение — это всего лишь неизвестность и свобода. Но приземление… приземление это другое. Лучшим друзьям хочется пожелать падать вечно, а приземляться не хочется желать даже врагу.

Но это случилось: старая реальность разбилась о новую. Теперь новый принял её у себя также, как до этого принимал старый. До её чуткого носа донёсся стойкий запах степных трав. Она не знала их названий, но пахли они приятно и слегка щекотали нос. Тёплый ветер шелестел в перьях её крыльев. Трава колыхалась и шипела в безмятежности.

Новый мир был столь же спокоен, сколь и старый. Не изменилось ничего. Ничего, кроме неё самой. Но об этом ей ещё только предстояло узнать, а до того она просто впитывала прохладу и лёгкое жужжание земли. Дыхание почвы. Продолжение жизни. Спокойствие.

Тогда он и появился на краю кратера, возник среди высокой травы, возвышаясь, словно огородное пугало над полем кукурузы. Он видел, как она упала, как небо отвергло её, как старый мир разбился о новый. И теперь он, впервые, видел живого ангела так близко.

Да, он знал, что они есть. Догадывался, по крайней мере. Но верил ли он в это? Нет, не мог себя заставить. Хотя теперь и заставлять не надо, вот же он, живой ангел. Ха, кошка с крыльями! Если бы ему было кому об этом рассказать, то ему бы всё равно не поверили. Может оно и к лучшему?

Очевидно, что, если бы люди увидели эти крылья, кто-нибудь да точно захотел бы сделать из них горжетку или повесить на стену, как трофей. Он знал, что ради такого трофея многие готовы пойти на что угодно. Это было высечено у него на теле и от этой мысли два обрубка на спине снова зачесались. Он не стал расчёсывать старые шрамы, вместо того протянув ей свою руку.

И тут же одёрнулся, ведь эта рука у него была костлявой: ни кожи, ни мышц. Такой только пугать, а пугать ангела, который только что упал, это самое последнее, что ему хотелось. Но своим неуклюжим жестом он привлёк внимание: кошка поняла, что здесь она теперь далеко не одна. Она подняла свои бирюзовые глаза на незнакомца и в этом взгляде читалось искреннее непонимание.

Она никогда не видела таких как он, не знала, как реагировать. И в этом они были вдвоём. Никто не шелохнулся. Ветер трепал шерсть. Его мутные глаза застыли. В ушах звенело, кажется, у обоих. В какой-то момент она отвела свой взгляд. Его иссохшее сердце сделало то, чего не делало уже очень давно: пару раз стукнуло с такой силой, что ему показалось, что грудь вот-вот разорвётся. Он снова посмотрел на свою руку, снова подумал о том, что на самом деле чудовищен.

Но на самом деле она отвернулась не поэтому: ей подумалось, что он похож на смерть. А разве достойна она теперь смотреть в сторону покоя?

Смертью он не был, по крайней мере не думал о себе так. Хотя, конечно, думал он много. И это было безусловно вредно. Ибо он тоже отвёл взгляд и спросил:

— Ты… как?

Она посмотрела на него вновь, на сей раз бесконечно печально. Ей не был знаком его язык, она не знала на нём ни одного слова. Но она поняла. Потому что она кошка, а кошки просто чувствуют.

Хотя и ответить она ему не могла, ангелы не разговаривают. Они парят в небесах и общаются танцем, будто бы пчёлы. А танцевать сейчас сил у неё не было. Но он тоже её понял, увидел ответ в глазах, в том, что сказано не было. Выдохнул глубоко и с тоской. Посмотрел на небо, на золотые врата, всё ещё раскрывавшиеся средь облаков. Сощурился, потом сплюнул в бок:

— К чёрту их! Всех их к чёрту! Эти небеса не заслуживают ангела.

Она снова опустила глаза, потом взглянула на его руку, которую теперь незнакомец машинально прятал. Он уловил её взгляд:

— Я просто не могу сдаться. Застрял здесь в своём упорстве, — он провёл костлявой рукой по бесконечно пустой округе, — Худшее место, где можно застрять. Даже в космосе менее пусто. А тут только ветер и бесконечное поле.

Испуганные кошачьи глазки говорили сами за себя. Он хмыкнул:

— Тут ничего, на самом деле. На многие года пути вокруг бояться некого. Здесь только скитальцы, что встречают друг друга раз в век и расходятся разными дорогами. Такие как я.

Скиталец поправил лямку своей сумы на плече и грузно выдохнул, переминаясь с ноги на ногу. Он шёл по этой степи многие годы, давно уже не считая, сколько было пройдено и сколько времени утекло. Всё скомкалось, сжалось, потеряло своё значение. Ему прекрасно помнилось, зачем он идёт этот путь: он ищет того, кто его убьёт, закончит скитание. Кошка уловила и эту мысль, мелькнувшую на его морде тягостью.

Она поднялась и активно замотала головой.

— Я знаю, что ты не сможешь мне помочь. Тебе самой нужна помощь, нужен приют и отдых. Я не могу этого предложить. У меня есть только дорога под ногами. Не знаю, куда она ведёт, но я иду уверенно. Это помогает не думать. Можешь идти со мной, если хочешь.

Кошка задумалась, бросила свой взгляд кругом. Затем посмотрела на свои почерневшие лапы.

— Будет трудно, — сказал мертвец, — но надо идти.

Он сделал шаг в сторону неизвестности, как всегда наугад выбрав маршрут и в очередной раз наивно надеясь, что сможет пересечь линию горизонта. Скиталец сам считал эту идею глупой, но на что ещё он мог надеяться? Что решение упадёт к нему с неба? Он не верил в это. Он ни во что уже не верил.

Сделав ещё пару шагов, он обернулся и посмотрел на ангела:

— Так ты идёшь? Можешь, конечно, впитаться в почву. Она тебя примет, в отличии от меня. Но знаешь, что думаю я? Лучше идти по почве, чем быть ей. Так ощущаешь себя лучше, больше и выше всего ничтожного и неважного.

Она снова отвела взгляд, задумалась, а потом всё-таки кивнула. С мертвецом произошло что-то странное, будто бы восковая маска его лица дрогнула: он впервые за долгое время искренне улыбнулся.

— Зови меня Тангейзер… э-э-э, кошечка?

Она смущённо улыбнулась. Ей нравилось, хоть она и решительно не понимала, что с этим делать. Поэтому она просто пошла следом.

Ощущения были странные, лапы всё ещё не привыкли к почве: к щекочущей траве, к грязной влажности, к мелким букашкам, которые то и дело норовили прокатиться с ветерком, уцепившись за подушечки. Привыкала она и к местности: к этому бесконечном пространству, разлившемуся во все стороны; к тёплому ветру, поддувавшему в спину; к солнечным столбам, причудливо блуждавшим по бесконечности, между облачными тенями; к внезапно подлетавшим семенам одуванчиков…

Внезапно одну из её лап продела внезапная боль, острая и чешущая. Она невольно взвизгнула, отпрянув ногой от земли: в подушечку вонзился шип какого-то растения. Тангейзер обернулся и с сочувствием посмотрел на кошачью лапку:

— Да, почва бывает суровой, — он наклонился и аккуратно, но резко извлёк остриё, немного повертев его в лапе — Повезло, что этот шип неядовитый. Возможно.

На её испуганный взгляд, он рассмеялся:

— Да я шучу! Тут нет растений с шипами, что могли бы быть опаснее, чем те, что у тебя на языке.

Она подняла бровь. Теперь испугался уже он:

— Да ладно?

Она легко рассмеялась. Это действительно не было правдой. Кошачий язык не похож на яд, но может быть похож на наркотик. Смотря, как на него смотреть. Тангейзер выдохнул и стянул с себя свои тяжёлые ботинки, протянув ей:

— Они повидали не мало, стоптались, но ходи-ка ты лучше в них. Босиком много не пройдёшь.

Она удивлённо посмотрела на подарок, затем на него и как-то неуверенно покачала головой.

— Не переживай, мои ноги уже давно ничего не чувствуют. Не стёрлись ещё и ладно, — скиталец поставил сапоги перед ангелом.

Та неуверенно, но всё-таки утопила лапы в их мягкой шерстяной прокладке. Они оказались довольно тёплыми, пусть и сидели на кошачьих лапках несколько неуклюже. К ним ещё только предстояло привыкнуть, но путь был начат — остальное дело времени.

А время в степи идёт странно. Особенно, когда оба заняты диалогом без единого слога, обсуждая всё на свете и толком не говоря ни о чём таком.

Близился вечер. Солнце тонуло в море трав, окрашивая небеса в невероятные цвета, имён которым ещё не было придумано. И, верно, никогда не будет, ибо более таких цветов не будет ни на одном другом закате. Их можно только поймать, один единственный раз. И, может, сохранить навсегда.

Загорались первые звёзды: неловкие, робкие, будто только этим вечером родившиеся на свет. Хотя и было понятно, что существуют они уже миллионы и миллиарды лет. Одна из них, словно бы не выдержав собственной неловкости, дрогнула и сорвалась со своего места. Она падала из точки радианта, где-то в районе войда Волопаса, быстро разрывая пространство вокруг себя и оставляя чёткий белый вектор.

Тангейзер сразу это почуял: в воздухе запахло электричеством. Он замер, оборвав на полуслове их немой диалог. Кошка также остановилась и удивлённо посмотрела на него, а затем туда, куда устремился его взгляд — на небо. Со свистом и вспышкой вектор рухнул прямо перед ними. Даже после того, как она зажмурилась, всё равно ещё пару секунд перед глазами плавали цветовые пятна.

В момент, когда она снова привыкла к темноте, он уже стоял на коленях перед маленьким белым шариком, лежавшим посреди круга выжженной травы. Не переживая за свою бесчувственную костлявую руку, он ловко подхватил этот ещё горячий мячик из света. Зажав его между пальцами, он продемонстрировал находку спутнице:

— Кажется, нам с тобой повезло. Такие сокровища редко падают с неба. Мне везёт уже второй раз за день.

Ангел удивлённо взглянула на звёздочку, зажатую в его лапе, и неуверенно сделала несколько шагов к нему. Ей никогда не думалось, что звёзды вот так могут падать с неба и их можно ощутить кончиками пальцев. Сколь бы ближе они не были к тому месту, где она когда-то жила, нежели к земле, ни разу ей не удавалось дотянуться до них рукой. Это было невозможно, невероятно… странно.

Скиталец заметил её завороженность находкой:

— Ты никогда таких не видела? А я когда-то слышал, что падающие звёзды — это слёзы ангелов. Ты такими не плачешь?

Она опустила глаза и слегка покачала мордочкой.

— Тогда держи, — он протянул находку ей, — я уже находил парочку таких. В былые века. Всегда умиляют меня, ведь они могут быть чем угодно. Могут быть и слезами, если хочешь. Плакать, знаешь, бывает полезно.

Он опустил уже слегка остывший, но всё ещё тёплый камешек на её лапу. Её сразу пробрала дрожь. Степь вокруг стала вдруг такой холодной и враждебной, что захотелось тут же прижать этот комочек света к груди, отогреться им, впитать всё тепло, что он может дать. Это она и сделала, в один момент будто бы сжавшись вокруг этого крошечного источника тепла.

Кошки любят тепло, тянутся к нему. Поэтому они когда-то и пришли к людям, разжигавшим огонь, ложились около него до тех пор, пока их шерсть не опалялась. А потом оставались рядом с источником тепла навсегда.

Но даже звёзды не вечны, они переменчивы и текучи. А ей хотелось вечности, хотелось, чтобы что-то грело её всегда, чтобы было хоть что-то, что напоминало бы о ней этому миру, что-то незыблемое. Куда надёжнее воспоминаний. Звезда приняла это желание, прочувствовала его.

И поэтому, когда кошка удивлённо посмотрела на охладевший предмет в своих лапах, то увидела там очки: старые, потёртые, со съехавшей тонкой дужкой и слегка заляпанными линзами. Взглянув на её ладони, Тангейзер усмехнулся:

— У меня когда-то были точно такие же. Помогали видеть мир, защищали глаза от степного солнца… А в один день исчезли и больше мои глаза не видели мир во всей его чёткости. Да и не на что тут смотреть.

Удивлённо повертев предмет в лапах, кошка попробовала нацепить его себе на нос. То, что она увидела, было для неё удивительным. Мир в них действительно стал значительно чётче, в небе проявилось больше звёзд, а у степной травы теперь виднелись малейшие жилки, если присмотреться. Она удивлённо повертелась, рассматривая то один предмет, то другой.

Но в итоге остановилась на нём: на его чертах, на его костистой руке, на его одежде, на его босых ногах, на мутных глазах. Она поняла, она почувствовала то, что должна была сделать. Сняв с себя очки, она протянула их ему. Он был удивлён также, как она, когда он отдал ей ботинки. Хотел было отказаться, но в конце концов, всё же протянул руку и надел на себя окуляры, севшие, будто влитые:

— Спасибо. Я не знаю, что мне сказать… Но спасибо. Мне было это нужно.

Она улыбнулась. Ей стало тепло, куда теплее, чем от упавшей звезды. И это было с ней навсегда, это было незыблемо. Это было всем.

По щеке Тангейзера скатилась слеза. Он говорил, что плакать не вредно. И всё же плакал редко, почти скупо. Это было для него почти непривычно и всё же… Ему начало казаться, что он оживает. Впервые за долгие века ему захотелось… остановиться, сделать привал, поймать этот момент.

А потому он сделал то, чего уже очень давно не делал: он достал из своей сумы инструменты и развёл костёр, накидав в него кустарника и степной травы. Затем сел перед ним и пригласил кошку сесть рядом. Как уже говорилось, кошки тянутся к теплу. И она поняла, что он об этом знал. И села.

Их путь не был закончен. Он, в общем-то, был бесконечен и вёл исключительно в неизвестность, в попытке пересечь горизонт. У него не было цели, был только процесс. Однако, сейчас даже он был не важен. Ничего толком не было важно: был костёр и было тепло. Были они. Были очки. Были ботинки. Были звёзды.

А средь звёзд скакала Дикая Охота: всадницы в мехах и шелках, вооружённые ружьями и седлавшие зубастых оленей, оставлявших за собой инверсионный след холодного пара. Обыденно проявляясь в прозрачном ночном воздухе, в свите из воронов и сумрачных псов, они скакали по небу и искали души достойных, собирая свою жатву.

Тангейзер видел их и раньше в ночи. Слышал гулкий вой их рогов и тот странный свист, что они оставляли за собой. Но он не разбирался в делах неба, бездна над его головой была ему неведома. А вот кошка знала, что это за всадницы. Она указала на них своим коготком, и он понял всё.

— Так ты должна быть там? Среди них?

Она кивнула.

— Значит ты не только ангел, но ещё и Гольда? Богиня, значит…

Она кивнула второй раз, уже даже как-то стесняясь собственной сути.

— По тебе можно было догадаться, — он усмехнулся, — Даже жаль, что я не всегда верю собственным глазам. Иногда мне нужны слова, чтобы догадаться. Даже если ты их не произносишь… Хочешь, я позову их? Может, они могли бы тебя забрать? Эта бесконечная степь не место для богини.

Она отвела взгляд и помотала головой.

— Можешь не бояться за меня. Я давно ищу того, кто мог бы меня победить и закончить скитания.

Вместо слов, Гольда крепко вцепилась в его костлявую руку, прижавшись к ней и потёрлась носом о его плечо. Несмотря на то, что на его руке не было уже ни кожи, ни нервов, он всё же почувствовал её тепло, гладкость её шерсти, кожи под ней. Почувствовал и замолчал.

Глупо было предлагать такое. Пусть когда-то он думал, что ему нужен тот, кто его убьёт, теперь в его голове промелькнула мысль, что на самом деле ему нужен тот, кто сделает его живым. И тогда уже сами скитания будут не столь важны: будет новый мир и новый миропорядок, где он уже не будет заключённым, заточённым в бесконечной степи без стен и решёток. Он просто будет, новый — такой же.

Так они и сидели, в отблесках костра. Дикая Охота исчезла и даже след из пара уже развеялся. Теперь компанию им составляли только звёзды, безмолвное небо и тихо колышущаяся трава.

Кошка долго сопротивлялась сну, боялась, что всё это исчезнет и испариться из её памяти, как мимолётный аромат свежего хлеба, уловленный на какой-то совсем уж давней прогулке. Но в какой-то момент всё же уснула. Потому что она кошка, а кошкам свойственно много спать и быть в этот момент прекрасными.

Он же не смог уснуть, просто не умел спать. Не думал, что умеет. Хотя также он думал и о сердцебиении. И сейчас, внезапно и странно, сердце его билось ровно и спокойно. Пригладив кошку по голове, он прислонил щёку к её макушке.

Да, кошки падают из рая. Но именно они же всегда приносят его с собой.

Адохождение

Низкие чёрные тучи ходили над городом, скрывая в своих пучинах светящиеся вдалеке небоскрёбы. Накапывал тяжёлый, холодный дождь, барабаня по стальным крышам спящих пятиэтажек. Луна, как заядлая скромница, еле выглядывала из небольших прорывов между облаками, даря тёмным переулкам лишь каплю своего бледного света. В воздухе веяло сыростью и начинавшими подгнивать листьями.

У здания старого завода бурбона, закрытого после начала сухого закона, остановился чёрный девятисотый Volvo, протяжно скрипнув тормозами. Пару раз ругнувшись на авто, давно уже просящееся на ремонт, я вылез с водительского места, по-хозяйски хлопнув прохудившейся дверью.

Недовольно поморщившись от холодной капли, тут же прилетевшей прямо в нос, с козырька, под которым я остановился, натянул свой тренч посильнее. На улице было слишком уж холодно, а я и так был на грани того, чтобы простыть.

Вздрогнув, достал из внутреннего кармана маленький детектор, повертел его в руках, вспоминая как эта штука включается. Нащупав кнопку… ничего не сделал. Прибор отказался включаться, так что пришлось хорошенько приложить его об асфальт. Только это оживило небольшой экран: он загорелся и издал противный писк, сигнализировавший о завышенном уровне аномального излучения.

Гораздо более завышенном, чем засекли в Конторе. Это значило, что-либо на Станции ошиблись, либо аномалия разрослась до каких-то чудовищных масштабов. Это было даже хорошо, ведь на такую вкусную задачу могли бы послать кого-нибудь из профессиональных «любимчиков» или целый отряд оных, а так вся слава и деньги достанутся мне. Если нам за что хорошо и доплачивали, так это за удачно обнаруженные аномальные зоны.

Если Контора сочтёт их полезными для своих тёмных целей, то могут и грамоту выдать. Не так уж и плохо второй раз за жизнь стать работником месяца в тайной организации. Жаль только рассказать об этом некому. Разве что коллегам. А им на свою работу исключительно плевать. Что уж говорить о достижениях других в ней.

Ещё раз поёжившись от порыва ветра, я добрался до багажника своего седана и одной лапой вскрыл его. Оттуда на меня сиротливо посмотрели камера, винчестер, револьвер и увесистая Библия. Да, в Конторе и правда считали, что когда на тебя лезет тварь из ада, тебе может помочь книга. Нет, ну если тварь попадётся образованной, то вполне себе с ней можно обсудить библейские сюжеты и влияние их на культуру. Но после демон тебя всё равно убьёт.

Большинство тех, кого привозят в конторский морг, чаще всего сжимают в руках именно эту пухлую чёрную книжку из стандартного набора рыцаря. Вместе с ней их и утилизируют. Ангелам плевать на наши молитвы. Они уже давно не верят в человечество, так что со всем, что происходит у нас тут, мы справляемся сами. Более того, кто-то даже умудряется делать на этом деньги.

По крайней мере такие тайные рыцарские организации, как Контора. Защищая человечество от демонических и аномальных угроз в Незримой войне, выковыривая всяких упырей из их логов, магистры прекрасно навариваются на тёмных сделках, перепродажах органов тварей или вот, на аномальных местах. Сильные мира сего, громадные корпорации, военные и даже чиновники становятся клиентами компаний вроде нашей.

Хотите сделать консервант из вампирской крови в обход любых нормативов? Пожалуйста, у нас её тонны. Хотите безмозглых адских рабов, чтобы тайком собирать нелегальное оружие? Всегда рады поделиться трофеями. Но ценнее всего, конечно, аномальные пространства, где часто можно тайком организовать какую-нибудь деятельность, или клуб для элиты, или место, где можно припрятать и приумножить богатства.

Да что там, магистры занимаются и таким невероятным злодейством, как кредитование. Причём сразу целых правительств. Учитывая, что условия работы и зарплаты у таких работяг, как я, просто отвратные. Я постоянно спрашиваю себя, не сидят ли в больших кабинетах такие же демоны, какие порой ползут к нам из изнанки?

Но быстро забываю об этих мыслях. Даже если это и правда, какое моё дело? Что я сделаю? Пожалуюсь в антимонопольную службу, что одни злодеи топят других ради абсолютной власти и богатства? Нет, мне явно не до судебных разбирательств. Они денег для оплаты счетов не принесут.

А вот какая-нибудь жуткая и опасная штуковина — вполне.

Сунув револьвер в специальный держатель под тренчем, а также подхватив камеру, я направился в ржавое нутро завода. Ружьё и книжка, мне были ни к чему. Даже если там и будет какая тварь, то она точно даст о себе знать заранее, чтобы я её обошёл. А если и не даст, то там уже даже станковый пулемёт не поможет. Такая уж работа, покруче, чем у сапёров. Уровень необходимого везения часто тот же. И руки отрывает не реже.

Дверь на проходную оказалась открытой, так что я легко проник в тёмное и тёплое нутро разваливающегося здания. Создавалось чёткое впечатление, что я оказался в горле огромной твари. Впрочем, я не чувствовал себя здесь неуютно. Напротив, было славно снова поместить свою тушку в тепло и изоляцию от внешнего мира.

Не особо торопясь с тем, чтобы идти вглубь, я приложил глаз к оккультной камере, чтобы осмотреться на предмет ловушек или Незримых. Но объектив, обладавший и ночным зрением, не обнаружил ничего необычного. Даже характерного «шлейфа» от аномалии видно не было. Для острастки, я стукнул и его, авось заработает лучше.

Но от этого ничего нового я не увидел, а значит можно было смело идти вперёд, всё же иногда поглядывая через камеру. С некоторыми аномалиями так бывает, только расслабишься и вот уже кишки по стенам раскидало. А кишки мне ещё нужны. Ровно как и тёплый ужин в придорожном кафе, за который ещё только предстояло заплатить. А значит, что надо идти вперёд, несмотря ни на что.

Помещение сменяло помещение, коридоры тянулись бесконечно без всякого особого смысла. Где-то в глубине завода выл ветер, с потолка покапывал конденсат, пахло ржавчиной и отсыревшим бетоном. Камера ничего не показывала, так что я не мог определить, где именно находится аномалия, просто брёл наугад.

Пока в один момент не оказался перед дверью, из-за которой будто бы доносилось… пение? Да, определённо, это было похоже на какие-то предсмертные распевные завывания. Я, конечно, слышал о «сиренах», поющих аномалиях, но штуки это были до жути редкие и ценные. А кроме того, ещё и безопасные. Мне никак не верилось, что повезло встретить что-то такое, слишком уж мала вероятность.

Но определённо сразу же захотелось глянуть, что же прячется за дверью. Слегка надавив на створку лапой, я неожиданно почувствовал, как та с громким скрипом легко вылетает из-под моей лапы вперёд.

Через секунду на меня уже смотрело «человек» десять в чёрных балахонах и жутковатых железных полумасках… вампиры, мать их за ногу! С одним таким ещё справиться легко, двух тоже можно уложить, но когда их столько, а у тебя всего лишь шесть патронов…

В общем, сказать, что я испугался столкнуться с такой толпой, ничего не сказать. Эти парни терпеть не могут рыцарей вроде меня и единственная причина, по которой они не бросились на меня, как только увидели, так это то, что оказались не менее шокированы моим появлением здесь, чем я их.

Мы смотрели друг на друга долго, мучительно долго. Никто ничего не говорил. Возможно, им подумалось, что я могу быть здесь не один. Не став рассчитывать на то, что у меня выйдет запугать десяток бессмертных упырей, я сделал шаг назад, широко улыбнулся и сказал, будто ни в чём не бывало:

— А, простите, ребят, я, кажется, ошибся… Стоматологической клиника у нас не тут? А то вона какие у вас у всех белые зубки! Подумалось, вот зайду-спрошу, где делали… Ну если не расскажите, то ладно, не отвлекаю, пойду, пожалуй…

Я хотел было уже развернуться и улепётывать к авто, пока они думали над моими словами, но меня быстро остановил один из кровососов, обладавший золотой маской:

— Сколь наглый же ты рыцарь, если думаешь, что вот так можешь вломиться на ритуал и спокойно уйти!

— Чтобы такого не случалось, вам стоит хотя бы двери запирать, прежде чем делать свои тёмные дела на старом заброшенном заводе. Да и вообще, мне столько не платят, чтобы я за вампирскими сектами бегал.

— Ну да, вы, рыцари, только когортой на одного способны нас бить!

— Кто бы сейчас говорил…

— Действительно, почему мы ещё говорим? — он сложил когтистые лапы на груди и махнул своим, — Схватить его!

Большой боевой опыт, если чему меня и научил, так это тому, что долго живёт тот, кто не вступает в самоубийственные битвы. Быстрые ноги более надёжное средство, чем старый пистолет. Собственно, они и понесли меня прочь из цеха.

Но вампиры твари быстрые. Обнажив перепончатые крылья из-под плащей, они рванули ко мне, практически всем скопом и настолько резво, что самому быстрому из них, удалось влететь мне поперёк пути. Не желая тормозить, я со всей дури влепил ему локтем по зубастой челюсти.

Такого кровосос не ожидал и отшатнулся, открывая мне путь. Однако его смелого рывка было достаточно, чтобы ещё двое нагнали меня и, царапаясь, попытались схватить меня за плечи. По крайней мере, один из них за это поплатился, когда я саданул его припрятанным в рукаве ножом в глаз. А вот от второго отбиться уже не удалось. Этот попался увесистый и смог навалиться на меня всей своей массой, вжав в ржавую лужу на полу.

К нему подтянулись и другие: меня быстро обезоружили, пару раз саданули и поволокли к лидеру. Только тогда я и понял, чем занимались вампиры. Они открывали червоточину прямиком в преисподнюю: на полу зияла огромная трещина, из которой сочился лёгкий жар и пахло серой.

— Вы что, с дубу рухнули?! Нельзя брать и открывать порталы в ад! Вы хоть понимаете, ЧТО может оттуда вылезти?

— Что-то что может помочь нам отомстить охотникам вроде тебя, — спокойно заметил упырь с золотой маской.

— И что-то, что вас всех переубивает. С демонами нельзя договориться.

— Это с людьми нельзя договориться.

— Вы просто не пробовали. Я довольно договороспособный.

— То же охотники сказали и моему Сиру, а потом принесли ему окончательную смерть. Нет. Он будет отомщён. Какой демон не захочет крови охотника?

— О, вариантов много…

— Захлопнись, болтун! — он снова махнул рукой, — В портал его. Настало время подношения!

Невольно сглотнув, я нервно посмотрел на зияющую дыру. В аду мне ещё бывать не доводилось, но некоторые рыцари были и там, принеся с собой рассказы о стольких ужасах, что на обучении многих неофитов рвёт, когда им рассказывают про то, что скрыто на той стороне. Желудок у меня сильный или скорее даже постоянно пустой, однако я прекрасно помню все фотографии и истории про преисподнюю.

После них, ни у кого не остаётся сомнений, почему демоны оттуда лезут в наш мир, причём озлобленными, дикими и живучими. Ни одно живое существо не захочет там жить и войти туда по любой возможной причине.

Поэтому я дрался и пытался вырваться, когда меня поволокли к дыре. Но максимум, чего я допился, это протёртых подошв о шершавый пол. И в итоге всё равно оказался у края чёрной бездны, из которой веяло горячим ветром. Секунда и вот я уже лечу вниз, потеряв равновесие. Привычный мир исчезает где-то вверху, а я спускаюсь в пекло. Тьма сгущается вокруг, становится вязкой, словно подогретая нефть.

Это даже не падение, скорее погружение на дно мира. И как любое погружение, оно конечно.

Вывалившись из такой же дыры, какой была и та, в которую я провалился, я рухнул на бетонный пол. Понимая, что сейчас вообще не время отлёживаться, я мгновенно поднялся на ноги, отряхнул с себя жидкую тьму, что налипла по пути, и огляделся. Я стоял ровно в том же цеху, в котором с минуту назад находился с десятком упырей.

Но теперь я здесь был совсем один. Дождь снаружи не шёл, а из разбитых плиточных окон под потолком лился мягкий красный свет, всё же создававший неприятное и неуютное ощущение, как от аварийного освещения на подлодке.

Я внимательно осмотрелся: обстановка мало походила на то, о чём рассказывали или что показывали на курсах молодого бойца… Скорее атмосфера «За закрытыми дверями» Сартра… Вроде и что-то не то, а вроде и всё точно так же. Только вот это чувство неуютное…

Кажется, что дело не в обстановке, а в том, что я всё чётче начал ощущать, что за мной наблюдают. Это заставило осмотреться. Профессиональный взор быстро приметил мелькнувшие в краю зрения светящиеся зелёные глаза. Тело среагировало быстрее мозга.

Я резко отпрыгнул, выхватив револьвер из плаща, как раз в момент, когда мимо меня, на огромной скорости пролетела чёрная тень, высекая искры из бетона. Вспышка выстрела. Мимо, но мой противник остановился, по инерции проскользив ещё пару метров, но уже будучи у меня мушке.

Тогда-то мы и встретились взглядами. Демоница? Определённо, люди такой силой и скоростью обладать не могут, но выглядит эта кошка совсем не так, как прочие её сородичи. Обычно демоны, которые лезут в наш мир, походят на лавкрафтианских чудовищ, а она… она выглядит исключительно привлекательно и женственно.

Широкие бёдра плотно обхватывали штаны карго, лапы венчали тяжёлые ботинки на шнуровке, лёгкий животик вырисовывался под майкой, объёмные и мягкие руки показывались из рукавов расстёгнутой кожаной куртки с нашивками, мех на воротнике обрисовывал аккуратную шею, которая перетекала в милую, пусть и оскаленную мордочку с расширенным шрамами аккуратным ртом. В общем, если бы она не влетела в меня, словно локомотив, а на этом заводе шёл бы панк-фестиваль, я бы даже и не понял, кто передо мной.

Самые опасные демоны как раз те, кто выглядят точь-в-точь, как жители поверхности. Ибо они чрезвычайно умны, хитры, вёртки, сильны, обладают невероятной магической силой и да, могут маскироваться среди людей, не вызывая никаких вопросов. В цветовой классификации это определённо «чёрный уровень» угрозы и тут нужен как минимум отряд спецназа Конторы, а не рыцарь с пятью патронами в хлипком револьвере.

Чудо, что я всё ещё жив и с каждой секундой, что мы смотрели друг на друга, это становилось только более невероятным. О, я был уверен, что её не остановит даже пять серебряных пуль. Но пистолет это всё, что у меня осталось, так что ничего кроме как целиться в неё, мне не оставалось.

Не ощущая от меня опасности, она поднялась и выпрямилась, скрестив руки на груди:

— Ты быстрый, — голос её был сладким как патока, но чувствовалось в нём что-то более глубокое и крепкое как сталь, — Быстрее тех, кого обычно люди присылают в качестве разорителей нашего домена.

— Ты дала мне время среагировать, — заметил я, — Я уверен, что ты могла бы убить меня и издалека.

— Могла бы, — она кивнула и усмехнулась, — Но мне захотелось тебя проверить. Пока всё выглядит неплохо.

— Ну, боюсь тебя разочаровать, но это всё, что я могу тебе показать. Ты же не рассчитываешь, что я смогу драться с тобой на равных? Хотя, если ты продолжишь подсказывать…

— Нет. Драться я больше не буду. Разговор лучше драки, не находишь?

— С демоном? Вряд ли, ха! — я нервно усмехнулся и поправил воротник рубашки.

— Как стереотипно…

— Для охотника это естественно. Мы защищаем от вас людей.

— Вы нас истребляете. Вторгаетесь в наше царство, строите тут свои крепости, грабите наши реликвии и зарабатываете свои грязные деньги для того, чтобы питать свои пороки наверху. Чтобы наша земля давала вам ещё больше денег.

— О чём ты, вообще?

— Об истине. Вы, наверху, даже и не знаете, как много ваши рыцари приносят нам бед. Сколь много такие как ты берут. За тысячелетия ваша тактика не изменилась ни капли: прийти, награбить, колонизировать, поработить. Только раньше вы это делали друг с другом, а теперь с нами.

— И именно поэтому вы лезете на верх и устраиваете побоища среди наших, все такие бедные и несчастные? — я опустил пистолет и развёл руками, не сказать, что я не верил в её слова, я вообще ни во что не верил.

— Мы бежим или пытаемся мстить в партизанской войне. Но такие как ты нам вечно мешают.

— Уж извини, что такая у меня работа. И вас, ребята, не просто уложить даже наверху, так что не удивляйся, что я считаю то, что ты говоришь бредом. У людей нет столько силищи, чтобы вас завоевать!

— У вас есть технологии, огнестрел, своя магия и численное преимущество. Этого вполне достаточно, чтобы истреблять нас. Чтобы превратить наш дом в гигантский концлагерь, а беженцев ловить с помощью таких охранников как ты.

— Звучит невероятно, но допустим. И зачем ты мне это рассказываешь? Чтобы я пожалел и раскаялся?

— Чтобы ты помог мне сбежать. Я не причиню вреда, если ты станешь для меня троянским конём на свободу. Те, кто пытается бежать и бороться в истинном облике раз за разом терпели крах. Как и те, кто пытался походить на вас. Чужака вы быстро раскусываете и у него нет никакого времени, чтобы научиться сливаться с вами. Но я придумала план лучше: я не буду маскироваться, я спрячусь прямо в твоей шкуре. Рыцаря никто не будет подозревать в том, что он демон. Особенно такого простого.

— Просто отличный план! Могу даже похлопать тебе, абсолютно искренне. Но нет, я в этом участвовать не буду. Меня просто убьют.

— Тебя в любом случае просто убьют. Ты же не по своей воле сюда залез? Кто-то тебя скинул и ждёт, что вместо тебя приползёт демон со сделкой. Можешь, конечно, остаться здесь, но если не демоны тебя прикончат, то свои же за то, что залез куда не должен был. Да и я могла бы тебя даже не спрашивать.

— Но всё-таки спросила.

— Честность — это главная и единственная хитрость у кошек. Просто следую своей природе.

— Ха! Такое я уважаю… — я хмыкнул носом, — В моей природе не отказывать милым и честным девушкам, даже если они демоны и могут устроить резню с моей помощью… К чёрту! Если поможешь мне выбраться отсюда, покончить с озлобленными упырями наверху и заплатить за месячную аренду, то делай со мной что хочешь. Я согласен на твою сделку! — я протянул ей лапу.

Она посмотрела на меня, как на дурака, а потом закатила глаза:

— Какой же ты стереотипный.

Внезапно разбежавшись, она на всей скорости просто нырнула мне прямиком в солнечное сплетение, из-за чего по нему разлилось тепло и жжение. Кошка, бывшая по размеру примерно, как я, целиком исчезла где-то в глубинах моей грудной клетки. От шока я даже начал щупать себя, не понимая как у неё такое удалось.

«Тут… уютно» — прозвучал голос в моей голове, — «Не хоромы, но душа у тебя просторная»

— Как?! Что?! Какого?!

«Магия. Нашла этот ритуал в одной старой книжке с ритуалами. Если нам повезёт, то меня не засекут при переходе в ваш мир… и мы сможем скрываться достаточно долго, чтобы я успела адаптироваться под ваш мир»

— Долго? Это насколько? Ты же не собираешься всё время сидеть у меня в груди?

— Настолько, насколько необходимо. В безопасные моменты я смогу выходить наружу.

— А десять вампиров считается безопасным моментом? Без твоей силы я их не потяну.

— Вполне, но сначала нам нужно упасть обратно.

— Конечно… Доверься первой попавшейся симпатичной кошке-демону и… — я не стал договаривать, мы оба поняли, что я имел в виду.

Вместо этого я шагнул к червоточине. Кажется, пора было снова окунуться в жидкую тьму. Припомнив-таки молитвы, которым нас учили на курсах, я перекрестился и шагнул в бездну. Меня снова окутала тьма, но я уже не чувствовал себя в ней настолько сиротливо. Да и летел я не в неизвестность.

Тёплая, вязкая нефть выплюнула меня столь же быстро, сколь и проглотила. Я опять вылез из дыры, куда меня скинули, прямо на глазах десятка удивлённых упырей. Смахнул с себя жидкую тьму, поправил растрепавшиеся волосы:

— Не так уж и просто запихнуть меня в ад, а? Лёгкая прогулка и я вернулся обратно, да ещё и с подругой!

Вампиры нервно попереглядывались друг с другом, видимо начиная понимать, каким именно образом мне удалось вернуться с того мира. Я же расслабленно помял шею.

«Ты действительно хочешь подраться с этими ребятами? Кажется, что вот-вот и они убегут…»

— Я не могу их оставить, да и если ты хочешь оставаться инкогнито, придётся запачкать лапы. Вампиры иногда сотрудничают с Конторой…

— С кем ты там разговариваешь, одержимый? — спросил упырь в золотой маске, — Если ты хочешь нас запугать, то у тебя не выйдет! Мы твоему демону предложим сделку получше!

— Ну, я же говорил, — я пожал плечами, — эти парни нас не отпустят.

«Я поняла» — прозвучало в моей голове, прежде чем с моим телом стали происходить странные метаморфозы. На одно мгновение меня будто бы залил жар от доброй тысячи солнц, настолько резкий и тянучий, что толком и не ощутимый. Он просто разом пережёг все рецепторы, чтобы в следующее мгновение они начали чувствовать с удесятерённой силой.

Моё зрение обострилось, мои руки стали шире и мягче, пальцы пустили коготки, ноги удлинились, даже хвост будто бы обрёл лёгкость и облился шерстью, буквально за одно мгновение я превратился из хозяина своего тела в пассажира в чужом. Теперь дело вела моя новая подруга. А дела, видимо, она вела быстро.

Резкий рывок в сторону одного из вампиров. Брызги крови на морде. Следующий противник получает гильотинный удар тыльной стороной ладони. И вот уже двое вне игры раньше, чем успели что-либо понять. Остальным повезло чуть больше, у них был шанс на реакцию, и они им воспользовались, навалившись сразу всем скопом.

Ловко уклонившись от размашистого удара когтями, кошка контратаковала упыря в живот. Тот отлетел на несколько метров, стукнувшись о потолок. Удары ещё пары его друзей оказались заблокированы локтем, после чего в дело пошёл пистолет.

Стреляла она точно, пугающе точно. Пять вспышек — пять тел. Шестого настиг удар рукояткой в висок. Остался только лидер секты в золотой маске. С широкими зрачками он глядел на произошедшее буквально за пару мгновений, а затем развернулся и побежал что есть мочи прочь.

Кошка направила в его сторону пистолет, целясь одной рукой.

«Там больше нет патронов, их всего пять оставалось…» — подумал я, надеясь, что она меня услышит.

— Я знаю, — сказала она, — Но мне очень везёт.

Выстрел. Золотая маска разлетелась на две части, а высокий упырь рухнул, так и не добравшись до выхода. Я вывалился на холодный пол, а кошка, как ни в чём не, бывало, крутанула револьвер на пальце и сдула дым:

— Говорила же, что мне везёт.

— Да ты просто… чума! Ха, если ты так всегда можешь, то, пожалуй, мы с тобой заработаем целую кучу денег на моей работе!

— Ты хочешь, чтобы я стреляла по своим? — она подняла одну бровь.

— Нет, меня к демонам не посылают, а вот с упырями…

— Странно, что не посылают, — она протянула мне пистолет обратно, рукояткой вперёд, я взял его и сунул обратно под плащ, — Ты сам на демона похож, общий язык нашёл бы.

— Сочту за комплимент, ха!

Я встал с пола и тут же принялся за безусловно важное занятие, что стоило успеть сделать до того, как кто-то узнает о том, что здесь произошло. Я начал обирать убитых, залезая упырям в карманы в поисках денег. Когда я выудил из одного из них мятую зелёную купюру, которую тут же проверил на свет, кошка спросила заинтересовано, но без осуждения:

— Мародёрствуешь?

— Собираю трофеи.

— А есть разница?

— Нет, — сказал я, поднимая половинки золотой маски, — особенно для банка, куда я эти денюжки положу.

— Хах, а моя доля будет?

— Разумеется, ужин сегодня с меня.

— Ужин? — она казалась удивлённой.

— В аду не принято кушать под вечер? Я не смогу тебе предложить кровь девственниц, души младенцев, кровавую брюкву или что-то вроде того…

— Как стереотипно, — она снова скрестила лапы на груди и улыбнулась, — И что плохого в кровавой брюкве? Это наш национальный овощ!

— Она ядовита для людей, — сказал я, снимая с вампира приглянувшийся амулет, чудом не рассечённый вместе с шеей её ударом, — Хотя в Конторе её продают для производства детских кремов.

— Какое расточительство!

— Яда на детей, брюквы на крем или людей в целом?

— Да.

— Ну ладно, а я закончил, больше у них ничего ценного нет.

— Так их тут и оставишь? В смысле, разве твоя работа не убирать всё вот это?

— Моя работа не заключать сделок с демонами, и я очень плохой работник, — я усмехнулся и направился к выходу.

Она направилась следом. Уже скоро мы вышли к машине. Дождь на улице давно прекратился, оставив после себя лишь размазанные лужицы тут и там. Облака же рассеялись, обнажив звёздное небо. Моя спутница поначалу даже защурилась от света нашего мира:

— Боже, какое у вас тут всё синее!

— Эффект Доплера, если всё синее, значит вселенная сжимается, — я всмотрелся в мириады светящихся точек, — Когда-нибудь она целиком сойдётся в точку.

— Звучит… жутковато, если подумать. И как это будет?

— Наверное также, как я себя ощущал во время драки. Всё станет на момент едино. Всё станет одним. Можно сказать, что к будущему мы подготовились, — я пнул случайный камешек, — Теперь будущему надо готовиться к нам. Поехали, перекусим, чтобы ему пришлось справляться с чуть большим количеством нас, чем сейчас!

Мы сели в мой Volvo, я завёл мотор, и мы покатили по ночному городу. Очевидно, ад всё же не настолько был похож на наш мир, раз кошка удивлённо всматривалась в каждый дом и каждое дерево, что мы проезжали. Я включил на магнитофоне «Ghost town», моментально залившая салон атмосферой полуночного путешествия, а потом лишь мягко улыбался про себя, думая о том, в какую же странную историю влип.

Впрочем, хоть она и была странной, не сказать, что она казалась мне неприятной. Совсем наоборот: странное случайное знакомство не вызывало тревоги за будущее. Какая могла быть у меня тревога, если моё будущее упиралось в арендную плату за месяц и дальше я рассчитать ничего не мог? Какая вообще может быть тревога у бильярдного шара, что катиться по инерции, пока не попадёт в свою лунку метр на два под каменной плитой? Никакой.

Такую жизнь невозможно разрушить, возможно лишь обогатить, превращая, собственно, выживание в жизнь. И моя чуйка подсказывала мне, что демоническая кошка на соседнем сидении была моим счастливым билетом из былой унылости в большой мир. По крайней мере, в что-то, что казалось мне многим интереснее и ценнее забега в колесе для хомяков.

Иногда важен не посыл бунта против действительности, а сам бунт. То, что его олицетворяет. То, за чем хочется идти, куда бы тебя в итоге не привела это дорога.

Я свернул к придорожной кафешке, запарковавшись на пустой парковке. В такое время мы были единственными посетителями и даже после драки не выглядели для единственной волчицы-официантки странно. Вернее выглядели, но потому что были одеты слишком нормально и совсем не сильно запачканы кровью. Что там, мы не были даже бедными подростками-бунтарями, что могли просидеть ночь, разгоняя бесплатный кофе.

Мы были бедными взрослыми, а значит всё же могли себе позволить местное хрючево. Кошечка озадаченно смотрела на меню, то ли не понимая, что там написано, то ли не зная ни одного земного блюда, поэтому я предложил ей взять то же, что возьму и я: картошку фри под плавленым чеддером с беконом, бутылочку колы и бургер.

Сидя напротив, она неожиданно резко напала на картошку, прикончив тарелку за пару минут, так что вскоре пришлось отдать ей и свою порцию. И вот её она уже смаковала, откусывая понемногу и стараясь сохранить самые сырные палочки напоследок.

Я смотрел за тем, как она ела. Потихоньку потягивал колу. Может, у меня не лучшая работа в мире. Может, я толком ничего от этого и не получаю. Может, я слишком собой рискую. Но, в итоге, всё это того стоит. Ради таких моментов.

Ради звёзд, ради прохлады за окном, ради освежающей газировки, ради тянущей на краю сознания старой мелодии, ради тех, кого я встречаю на пути… ради нового. Ради всего нового в этом мире.

Ожидание

В лесу смеркалось. Свинцовые тучи ходили низко. Дождь активно барабанил по веткам елей, стекая в огромные лужи в перемешанной слякоти грязи. Выл холодный ветер. Старая древесина трещала под его ударами.

Одинокий путник в плаще ступал по весеннему месиву, пытаясь удержать капюшон от срыва под холодными порывами. Тяжёлый рюкзак позвякивал за спиной. На груди блестела потёртая металлическая брошь в виде меча. Сапоги разбрызгивали грязь по кругу в каждый его шаг. Он уже не помнил, сколько прошёл и зачем. Ноги сами несли его в пучины чащи, пока голова мысленно рисовала хоть какой-то приют.

И, что удивительно, глаза и правда в какой-то момент выцепили небольшую хижину, в которой не горел свет. Она была каменной и довольно большой, так что её едва ли можно было принять за времянку. Скорее за особняк, который какой-то безумец решил построить в гуще деревьев.

Неопытный глаз подумал бы, что дом этот необитаем, ибо стены его заросли плющом, а ступеньки ведущие к двери были запылены. Но путник чётко видел свежие следы на этих ступенях, будто бы кто-то совсем недавно укрылся внутри, но почему-то не разводил огня.

Настораживало ли это его? Немного, но он сразу отбросил от себя дурные мысли. Не в походных традициях ожидать угрозы от других путников, ибо все они в одной лодке. Всем может понадобиться приют и от компании в нём едва ли кто-то откажется.

Поэтому путник смело направился под крепкую крышу. Дверь скрипнула, и он замер на самом пороге.

Когда глаза его привыкли к полутьме, его взору предстала необычная картина: под самым потолком пролегала довольно толстая балка, к которой, в подобии летучей мыши, голым хвостом прицепился опоссум, свисая вниз головой и, кажется, находясь в дрёме. Одет он был экстравагантно, за спиной сложил вороные крылья, а во рту хранил до жути выделяющиеся клыки, что сразу натолкнуло вторженца на мысли о вампирах, слухи о которых ходили в этих краях далеко не первый год.

Но больше его удивило не само наличие вампира в доме, что вполне сходил за отличное логово. Нет, было в помещении и ещё кое-что удивительное, вернее кое-кто. Кошка, что устроилась на полу, держа в своих лапах ружьё. Она сидела прямо под тем местом, где опоссум свисал, таким образом, что их мордочки были на одном уровне. Она прижималась щекой к его щеке и, кажется, тоже дремала, но не столь глубоко.

Наиболее примечательна была её одежда: было совершенно очевидно, что она из охотников на нечисть. Их униформу ни с чем не перепутаешь. Но вот что она делает тут, рядом с вампиром? Путник уже догадывался об ответе, увидев на шее девушки отчётливый укус, но никак не мог уложить в голове, как могла она позволить себя укусить такой-то нечести? И почему после этого всё ещё была рядом?

Машинально вторженец попятился назад, но нечаянно наступил на провисшую половицу, и та громко скрипнула. Вампир не проснулся, а вот охотница тут же стрельнула блестящими иссиня-зелёными глазками и подняла ружьё. Путник замер и поднял лапы:

— Прошу прощения, я не хотел портить идилию…

— Говори тише, — прошептала кошка, — не хочу, чтобы его сон что-то тревожило.

— Выстрел его точно разбудит.

— Возможно. Но именно поэтому я всё ещё и не выстрелила. Кто ты?

— Я просто усталый путник, что не знает дороги. Я вам не враг.

— Твоя правда. Враг не пришёл бы один в логово вампира.

— Так он всё-таки…

— Это очевидно, — она провела лапкой по одной щеке опоссума и поцеловала другую, — Уже шестой месяц, из обещанного года, он в торпоре. А значит, я уже шестой месяц на страже его сна. От тех, кто мог бы на него посягнуть.

— Я не собираюсь мешать.

— Но ты можешь сбежать и рассказать тем, кто собирается. Другим охотникам, например. Будет нехорошо, если они узнают, что я жду его не для того, чтобы убить.

— Я… мне нет до этого никакого дела, я просто искал приют. Если я не найду его здесь, то найду в другом месте.

— Он считает, что ты врёшь.

— Но он же спит!

— То, что он спит и не говорит, не значит, что мы не общаемся. Мы связаны кровью, мы чувствуем друг друга, и он, когда может, подаёт мне знаки внимания. Почти незримые, но я знаю, что большего он и не может. А я не могу без них. И сейчас он чует твою ложь. И я чую. Ты слишком внимательный для того, кто не запомнит дорогу и никому ничего не расскажет.

— Значит, моих слов не хватит. Что ж…

Конечно, путник не был безобиден. Он был готов и к тяготам пути, и к опасности боя. И был у него под плащом нож, и даже далеко не один. Сверкнув лезвием, путник рванул вперёд быстрее, чем прогремел выстрел. Кошка еле успела заблокировать удар стволом, из которого отсеклись искры, и отскочить на несколько метров поотдаль.

— Я хотел покоя, а не битвы, — сказал путник, — Но, кажется, нам не договориться…

Не дожидаясь ответа, он рванул в новую атаку. Нож сверкал с невероятной скоростью. Девушка удивительно резво держала защиту, но едва ли могла успеть момент для атаки. Противник попался серьёзный и хорошо обученный. Да и боролись они, вроде как, теперь насмерть.

Так что оба выкладывались на полную, руша окружающую мебель и двигаясь в смертельном танце по всей небольшой площади хижины. Пол трещал и ходил ходуном. Снаружи сверкали молнии, вырывая из темноты пространства три фигуры, одна из которых висела недвижимо, пока две других с поразительной скоростью скакали туда-сюда.

В какой-то момент опоссум исчез со своего места. Путник не успел этого заметить в пылу битвы, а когда приметил, то его голова уже летела на пол от одного тёмного росчерка. Бездыханное тело повалилось на пол. Опоссум распрямился во весь рост перед охотницей.

Та дышала тяжело и медленно, пытаясь прийти в себя после всего пережитого. Он подошёл к ней и крепко обнял, прошептав на ухо:

— Я рядом.

— Я бы справилась и сама, ты меня знаешь.

— А ты меня, — он улыбнулся и слегка прикусил её шею, пуская тонкую струйку крови, — не хочу заставлять трудиться тебя с избытком.

— Разве ж это труд? — она обмякла и расслабилась.

— Сегодня холодно. А ты не развела огня.

— Ты достаточно тёплый.

— Тогда мне придётся продолжить торпор так, чтобы лучше тебя греть.

— Ты опять уснёшь?

— Это необходимо. Всего лишь полгода.

— Для людей это очень большой срок. Куда больший, чем для бессмертных.

— Однако, я в тебя верю. Я доверяю тебе свой сон. Я знаю, что ты его сбережёшь весь этот срок. Чтобы я ожил и наступила свобода.

Он сел на пол, прислонившись к стене и распахнул руки, приглашая её сесть к нему. Кошка присела и вжалась в него, чувствуя тепло, исходившее от его мёртвого сердца. От этого ей стало спокойнее, куда более спокойно, чем могло бы быть:

— Спи крепко, сладкая, — сказал опоссум.

— Спокойной ночки, — сказала кошечка.

И он закрыл глаза, и впал в торпор. И она будет его ждать. Всё идёт своим чередом.

На мосту

На столе медленно стучал метроном. Я стоял перед ним, будто бы приговорённый к расстрелу, сложив руки за спиной и настойчиво глядя куда-то в сторону стены за спиной моего начальника. На ней висел его портрет: статного вампира в графском костюме и с холодным взглядом.

Держать контакт с глазами портрета мне было куда проще, чем с оригиналом, который недовольно стучал ручкой об стол в такт метроному.

— И та-а-а-ак, — протянул он противным голосом, — Готовы ли вы к своему наказанию, молодой кусака? Вы же знаете, что значит «быть отправленным на мост»?

— Я много об этом слышал. Никто из тех, кто был отправлен не возвращались довольными. Более того, большинство из них вскоре уходили из жизни, не выдержав позора, который ложился на их голову.

— Ещё бы, разговаривать с этими кошками сплошное наказание! А они всё посылают и посылают своих бесполезных дипломатов… Что за наивные создания?

— За меня можете не переживать. Я выдержу. Меня учили на ксенопереводчика.

— Я за тебя и не переживаю. Моя задача проследить, чтобы ты был наказан и чтобы кошки были удовлетворены тем, что мы в очередной раз послали переговорщика. Ну и ещё напугать тебя. Так, чисто для души.

— Я не из пугливых.

— Очень жаль, лишаешь меня столь огромного удовольствия! — он взял со стола бутерброд и откусил его, громко чавкая, — Но это ты пока ещё храбришься, пока не видел их вживую!

— Я смотрел фотографии… Не сочтите меня первертом, но по мне так кошачьи довольно миленькие.

— Все так говорят, но в итоге не выдерживают и пяти минут разговора. Знаешь сколько наших дипломатов бежали и были застреляны? Вот тебе совет от старого пса: улыбайся и кивай. Не пытайся вдумываться в то что они говорят, это глупо и смертельно опасно!

— Я думаю, я сам разберусь, как мне себя вести на этих переговорах.

— Не разберёшься. Без знания ритуалов там и секунды не протиянуть. Вот сам подумай, разве ж все кто до тебя был дураком? Все знали ритуалы, все знали как правильно себя вести.

— Ну, учитывая, что они потом сгинули от позора… Да?

Граф усмехнулся и покачал головой, пробурчав про себя о том, насколько нынче глупа молодёжь. Затем подписал документы, что я ему дал и вызвал двух крепких бугаев, чтобы вывести меня прочь. Меня провели по полному парящей пыли коридору, где я благополучно чихнул. Затем выкинули с бумажкой на улицу, на сухую и шершавую брусчатку.

Я поднялся, отряхнулся и вдохнул свежего воздуха. Утро только занималось, так что мне пора было отправляться к месту казни. Самому, на своих двоих, без какой-либо охраны или надзора. В этом городе всё равно некуда было бежать: со всех сторон он был ограждён стеной, а каждый житель был невольным связным городского начальства.

Встреча с любым другим существом в вампирском государстве закончилась бы арестом. Поэтому, нельзя было надеяться на чью-то помощь или возможность побега. Пришлось топать к единственному выходу из капкана городских укреплений: к мосту.

Мост был длиннющей конструкцией перекинутой через гигантскую вялотекущую реку. По обеим его сторонам располагалась насыпь, от которой центральная дорога была отгорожена забором с колючей проволокой почти на всём своём протяжении. За исключением одного лишь острова в самом центре, где и располагалась «зона переговоров» в виде небольшого скверика с лавочками и фонтанчиком.

Остров находился постоянно под взглядами суровых часовых на охранных вышках. А сам мост патрулировали с собаками. Не для того, чтобы не дать сбежать своим. Свои к кошкам не побегут ни за какие деньги. А чтобы сами кошачьи держали свои любопытные носы подальше от секретов нашего «Великого города».

Я и сам ума не приложу, что невероятного, кроме невероятной глупости, конечно, мы хранили под такой охраной. Но если что-то охраняют, значит это кому-то нужно. Или как-то так было в той знаменитой фразе. У вампиров не в чести с точностью знать цитаты каких-то мёртвых неудачников. Неудачников, потому что они, собственно мёртвые. А мёртвые они чаще всего из-за кошек. А иметь хоть какое-то отношение к кошкам значится чистый позор. Такая вот логика, если это слово вообще применимо.

Наверное её то мы и охраняем от кошачьих. Которые, не то чтобы и лезли на нашу сторону с распросами. Ну или это просто наша охрана работает столь хорошо. Кто их разберёт? А предстояло мне. И я с достоинством подошёл к воротам, ведущим на мост.

Восемь постовых, все как один, бросили на меня сочувствующий взгляд, увидев меня с бумагой. Но я подошёл уверенно и смело протянул её одному из них, тот даже не глядя кивнул и пропустил меня за ворота. Когда ворота закрывались, я услышал за своей спиной что-то вроде:

— Жалко парня. Никто такого не заслуживает.

Я сделал первый шаг на мост и обнаружил первое несоответствие с тем, что мне когда-то говорили: мост оказался прочным, бетонным, сделанным навека. Он был широк и ступать по нему было легко. Не было ничего, что могло бы заградить мой путь. Не было ничего из того, о чём шептались вампиры: ни чесночных побегов, ни ловушек из кольев, ни крестов повсюду.

Был только я и дорога на ту сторону, в укрытый туманом город кошек. По сущности, это был путь в неизвестность, но путь лёгкий, как свободное падение. Один шаг, другой, третий. Родной край всё больше отдалялся, становился чуждым, немым и угрожающим своим брутализмом. Чужой не манил, но хотя бы не пугал как тот, что я оставлял позади. И потому я прокладывал путь над рекой. Над медленной, но невероятно широкой рекой, вяло текущей по своим делам.

Наступал день, когда я наконец ступил на небольшой серединный остров, укрытый тенями немногочисленных сосен. Ноги мои устали и требовали покоя. Глаза мои слипались. Было жарко и нестерпимо душно: воздух забивал лёгкие сухим колючим одеялом. Морок забивал голову ватой.

Моему взгляду предстала единственная лавочка, на которую можно было бы пресесть... если бы на ней уже не спала кошка, растянувшись по всей длинне сидения. Вот, кажется и второй переговорщик, присланный из другого города. Кажется, она прибыла сюда намного раньше и страдала точно от того же, от чего страдал я. Я ухмыльнулся. А все говорили, что их понять невозможно. А мы одинаковые: оба хотим спать.

Но мне было негде, а потому я просто сел рядом, у изголовья импровизированной деревянной кровати. Прислушался к тихому, едва слышному дыханию. Оно само собой убаюкивало, как и шелест кроны над нами, что отбрасывала тень на лавочку, даруя прелестную прохладу. Я не мог сопротивляться. Прислонился к доскам и положил голову на мягкую кошачью лапку.

Передо мной плескалась река. Медленно плыли облака. Небо то сначала синевело, а потом, стоило прикрыть глаза, как уже и розовело: солнце тонуло в пучинах великой реки. Я усмехнулся, а потом понял, что кошачье дыхание изменилось, стало несколько неровным. Я повернул голову и встретился взглядом с кристалликами серо-зелёных глаз, будто бы слегка обрамлённых сусальным золотом.

Мы с кошкой смотрели друг на друга долго, исключительно долго. Сначала напряжённо, осторожно, прокручивая в голове все мантры, что нам двоим пели до сего момента. А потом расслабились и взгляда уже было не отвести. Он оказался скреплён крепко, будто корабельные цепи. Он стал приятным, ласкающим и в то же время естественным, будто всё происходит ровно так, как должно быть. Ровно так было всегда.

Мы думали об одном, я знал об этом, даже не произнеся ни одного слова. И ты знала. Помнишь, как порой мало нам нужно было сказать и как много мы в итоге говорили? Я помню. Помню, как всё началось тогда. На заре времён, что скрутили тысячелетия в узел мгновения. Что свернули два сознания в кокон из которого выпархивали бабочки. Эти бабочки парили в небо и всё, что на земле становилось неважно.

Ничего уже не было важно, после того, как мы встретились взглядами. Ни история, ни предречения, ни вся вековая наука, ничего из того что нам твердили иные. Всё пространство вокруг схлопнулось в сингулярность и из этой точки произошёл большой взрыв.

Большой взрыв между нами двумя. Взрыв смыслов, взрыв чувств. Взрыв бесконечных любовных писем двух сознаний, что лишь по чистой случайности оказались разделены на километры, на города, на тела. По нелепости. По вселенской ошибке. Может, по гневу богов. И тем не менее, они были одним. Одной строчкой, одним междустрочием. И я знаю, что ты прочитаешь все слова, что я не запишу и поймёшь все те, что я запишу не так, как их понимают другие.

Как вышло так, как перетекло, как загорелось строчками письма о самом важном. Ты поймёшь. Ведь это не рассказ, не повесть, не метафора, не притча. Это слова, что подобаясь заклинанию влекут в глубины мысли. И в них, кого ты видишь? Не себя ли?

Себя. И в этом есть вся сила. Всё обояние. Я вечность говорил о том какая ты. Пора сказать о том, как от тебя плывёт сознание в сладкий газированный коктейль, пьянящий просто потому, что он такой. Здесь нет причины. Нет секрета или сущности вещей. Здесь только ты. Такая, как ты есть. В рушении структуры любой истории, любого приговора.

Ты отблеск утреннего солнца на стене. Ты город в пять утра. Ты свежий хлеб. Ты парк, где я прогуливал уроки. Ты кола на далёкий день рождения в глубоком детстве. Ты ощущение свободы в прекрасный майский день. Ты долгая дорога, в которой за окном раскиданы поля и горы. Ты снег на вековых вершинах. Ты чайки над моею головой. И ты поэзия, что не понять машине. Ночной прибой и полная луна. Ты тишина. Ты ощущение в животе. Ты красота на старой фотке. Ты мило спишь.

Я знаю чётко, что я скажу довольно кротко: тебя люблю, как искру света, что озаряет темноту. Тебя люблю. Тебя люблю. Тебя люблю.

Лапы прочь, это кошачье дело | Дураки и банки

Город Хамхын тонул в солнечных лучах. Лето было в самом разгаре и солнце жгло так, что асфальт, кажется, плавился под колёсами нашего джипа. Тем более, что Пон Хи, моя напарница, а по совместительству, заспанная красная панда, давила на газ, как будто мы были пожарными, а не полицейскими.

Включив сирены, она ловко пролетала перекрёстки, умело петляя в плотном трафике улиц портового города. Спешить было решительно некуда, ведь мы и так уже опаздывали на будничный вызов с захватом заложников. Но Пон Хи и не спешила, она просто любила скорость больше, чем много есть и очень много курить.

На весь салон играла расслабленная корейская музыка, из-за чего в нём не было слышно ни рации, ни звуков улицы, ни вскриков встревоженных прохожих. Моя голова и так болела после ночной смены, но сделать что-то со своевольной пандой я не могла. Жизнь всё равно всё ей спустит с рук. Такой уж она зверь: делает что хочет, а обычно она не хочет ничего, и сама судьба ей подыгрывает.

Благо, вскоре мы уже «прилетели» к месту, где скопились полицейские машины с нашего участка. Всего в паре десятков метров от них Пон Хи затормозила и, слегка продрифтив, остановилась. Я, абсолютно обыденно, вывалилась из машины и с облегчением вдохнула относительно свежего городского воздуха, опершись на дверь.

— Хэй, кошечка, разберёшься там сама? — спросила Пон Хи, поправляя свои поляризованные авиаторы, — Я включусь, если там что-то серьёзная, но сама знаешь, как это всё у нас…

— Да, я помню, сиди в своё удовольствие, — вздохнула я, захлопнула дверь и осмотрелась.

Предо мной была абсолютно типичная картина: небольшой, двухэтажный банк с завешанными рекламой кредитов стеклянными стенами, зажатый среди невысоких пригородных зданий. Перед ним толпилась полиция, построив заграждения из машин и нацелившись на главный вход. Внутри, очевидно, находились преступники, взявшие заложников, но снаружи толком было и не разобрать.

Из общей толпы, глазами я выцепила угрюмого как ночь шефа полиции: высокого добермана в идеально вычищенной форме и с неизменным стаканом виски в лапах. Мрачно взирая на происходящее, он вздыхал и прикладывался к стакану так, будто бы работа интересовала его в последнюю очередь. Хотя почему «будто бы»? Гэ Ну Ару было искренне плевать на всё, в чём он разочаровался. А разочаровался он вообще во всём и, особенно, в полицейской службе.

Подойдя к нему, я сразу же получила едкое «п-ф-ф» и скупой взгляд:

— Офицер Дени, соизволили нас посетить?

— Мы приехали как только смогли… — мне хотелось добавить «как офицер Пон Хи смогла разобраться со своим обедом», но даже я не настолько мстительна, чтобы подставлять напарницу, — В любом случае, расскажете что происходит?

— Ничего особенного, просто грязь снова вылилась на улицы Хамхына, — в своей мрачной манере начал доберман, — Шпана с оружием захватила банк и крайне нервничает. Очевидно жадный до денег толстый банкир нервничает не меньше, пытаясь заставить нас идти на штурм. А офицер Чхве Ха Юн так переработала за последние пару дней, что сейчас лежит в отключке от усталости и вряд ли может сейчас с кем-то договориться.

— То есть мы на захвате заложников без главного переговорщика? — я не слишком любила трудолюбивую и напыщено идеальную Ха Юн, но в плане переговоров она была лучшей в участке.

— Именно. И я чудовищно не хочу с этим разбираться, — сказал он сунув мне в лапы рацию и развернулся и пошёл прочь.

— И куда вы?

— Мне надо утопить всю горечь бытия в стакане, — он потряс своим виски, отошёл на несколько метров и сел, опершись о заднюю дверь фургона спецназа.

Отлично, теперь, видимо, это моя проблема. Полиция Кореи работает просто прекрасно! Не бойтесь, граждане, доверять нам свои жизни, мы точно знаем, что делаем. А когда не знаем, скидываем вину на других. Чёрт.

Решив, что действие, лучше бездействия, я взяла рацию покрепче и нажала на кнопку связи:

— Меня слышно? Приём.

С той стороны послышался крайне раздражённый хриплый голос:

— Мы не виноваты в том, что происходит, офицер! Нас подставили!

— Вот оно как. И кто же вас подставил? Приём.

— Ублюдок, сказавший, что это будет плёвое дело! Вы должны его найти! Он сказал, что мы просто разыграем спектакль с оружием и получим свои деньги из кассы. Что вроде как банк и так много кому должен, так что они не против обанкротиться! А они, гады, стали сопротивляться! Вы меня понимаете? Нас вынудили взять заложников. Нас подставили! Здесь вообще нет денег!

— Вы же знаете, что постановочный грабёж это всё равно грабёж? Приём.

— Поэтому мы выдвигаем условия. Слышишь, офицер? Мы хотим машину и того ублюдка, который нас подставил! Тогда мы отпустим всех, кроме одного. Его мы возьмём с собой и отпустим, когда свалим из города и убедимся, что за нами не будет погони. Вам ясно?!

— Вполне. Дайте мне минутку. Конец связи.

И так, что я знала теперь? Их трое, максимум четверо, если им будет достаточно одной любой машины. И вряд ли они прямо-таки профессиональные грабители, раз выдвигают столь простые требования и пришли на ограбление без личной машины и водителя. Можно сказать, что они, своего рода, круглые лузеры, которым в любом случае не выйти сухими из воды.

Однако, если лузерам дать оружие и заставить понервничать, то среди простых граждан жертв будет больше, чем от пьяного лихачества или агрессивного припадка какого-нибудь наркоши. Всё-таки, общество доводит людей до ручки куда сильнее, чем любые вещества. И сознание меняет куда лучше, даруя полные отлёты от реальности.

Так или иначе, стоило задуматься о том, чтобы выполнить хоть какое-нибудь из их требований, чтобы подвергать опасности чуть меньше людей. Конечно, с тем, чтобы достать им виновника их ограбления могут возникнуть сложности, ведь для того, чтобы представить им нанимателя, нужно о нём хотя бы что-то знать. А сами грабители едва ли в состоянии о нём рассказать чуть больше, чем-то, что он «ублюдок».

Если бы они знали чуть больше, то можно было бы снарядить Пон Хи на операцию под прикрытием. У неё до ужаса легко получается притворяться кем угодно, когда её получается правильно подкупить. Да и везёт ей на то, чтобы выходить сухой из воды при таких внедрениях. Уж не знаю, что такого она говорит преступникам, но даже если они поначалу хотели её убить, то после пары минут диалога уже готовы пригласить на свадьбу. Можно ли назвать это её «аурой харизмы»? Наверное да. Какая-то аура у неё точно есть.

В любом случае, мне стоило послушать и другую сторону конфликта, прежде чем действовать. Благо хозяина банка узнать было нетрудно: толстый и громкий бурундук, кричащий на окружающих полицейских. В основном с призывом на штурм «его банка» и «пострел этих животных». Когда я подошла к нему, то он и в мою сторону кинул:

— Офицер, вы что-то собираетесь делать с этими сволочами?! Я за что плачу свои налоги?!

— О, мы как раз с этим разбираемся, — сказала я, — И мне нужна ваша небольшая помощь.

— Моя помощь?! Вы настолько некомпетентны, что не можете справиться со своей чёртовой работой?

— Если бы вы справлялись со своей, возможно, ваш банк бы не грабили, — сказала я хитро, — Раз у бандитов был заказчик, значит у вас были очень серьёзные враги.

— Не было у меня врагов! — крикнул он и его глаз заметно дёрнулся, очевидно какое-то из моих слов его зацепило, вот только… какое?

— Это единственное объяснение, почему ваш банк грабят прямо сейчас. Будем честны, он не выглядит так, будто бы на него могли сделать наводку. Выглядит он бедновато.

— Ещё бы! У меня полно обязательств перед клиентами! А эти сволочи доводят меня до банкротства!

— Вот оно как… А разве вы не должны быть уже банкротом? Грабители сказали, что денег в банке не было.

Его глаз снова дёрнулся:

— Полиция у нас теперь верит преступникам, а не честным гражданам?! Конечно там нет денег, они же их и украли!

— Я поняла: деньги стоит искать у вас, — я решила надавить и пойти в атаку с шальным предположением, — Наверняка они будут лежать рядышком с теми, что вы получите со страховки, так?

— Вы меня обвиняете?!

— Просто предполагаю. Зачем вы так нервничаете?

— Потому что я честный гражданин, чьё чёртово имущество грабит какая-то шпана?

— То есть, если я проверю ваши документы, то на банк не будет оформлено страховки от грабежа?

— Да проверяйте сколько хотите, документы в банке! — как-то самоуверенно заявил бурундук, но стоило мне скептически поднять бровь, как он тут же осёкся, — Может, вы не будете копать?

— Не буду копать?

— Ну, может… у вас случайным образом окажется чек на миллиард вон и вам уже будет неинтересно искать что-то ещё?

— На миллиард? Ха, такую находку непросто откопать, в пустом то банке!

Он что-то начеркал в своей чековой книжке, вырвал листок и украдкой протянул мне чек для Пхеньянского банка со своим именем как чекодателя и пустым полем для записи моего имени. Я взяла его и сунула в карман своей формы. Как удачно, что преступники сами дают улики в твои лапы, если правильно на них надавить. Если не удастся доказать мошенничество, то уж взятка теперь абсолютно бесспорна. С подписью.

— Ну, теперь будем знать, что что-то в банке да есть, — сказала я, кивнув.

Что ж, найти заказчика налёта было проще простого. Теперь оставалось решить проблему с машиной и понять, что со всем этим делать. Всё-таки, если я отправлю этого банкира туда, то нервные грабители наверняка его прикончат на месте. А лишние жертвы в нашей работе решительно не нужны. Даже среди мошенников, решивших, кажется, ограбить несколько тысяч вкладчиков их банка, да ещё и нажиться на этом за счёт страховки. Печально, ха!

Отойдя подальше от банкира, я связалась с городским автопарком. Мне ответила женщина-секретарь, которой было очевидно за сорок, с довольно приятным голосом:

— Да-да, городской автопарк слушает.

— Добрый день, это офицер Дени из Третьего отделения полиции Хамхына. Нам нужна машина…

— О, ваш запрос под каким номером?

— Нет, вы не поняли, нам нужен автомобиль срочно, у нас тут захват заложников.

— Хоть конец света, девушка, но без записи я не могу вам предоставить автомобиль.

— Это для полицейских нужд!

— Какая мне разница? У вас есть запись?

— Нет! Мне нужна прямо сейчас!

— Составьте письменный запрос и принесите его в окно номер…

— Так, вы меня слушаете или нет? У нас тут захват заложников! Прямо сейчас захват заложников! Как вы представляете, что я принесу вам письменный запрос?

— А как вы представляете что я вам без запроса дам автомобиль?

— Я из полиции!

— А я из транспортного управления.

— Сволочь ты!

— Если хотите пожаловаться, составьте соответствующее заявление…

— Аргх! — я бросила трубку, не став её дослушивать.

Вот что я ненавижу, так это бюрократию. На работе бюрократия, здесь бюрократия, повсюду одна долбанная бюрократия и никакого дела! Где вот полиции достать автомобиль на такой случай, если не у города? Нет, мы конечно имеем право изымать гражданские, однако… не для такого же случая!

Сжав кулаки покрепче, я пару раз про себя ругнулась и направилась к нашей с напарницей машине. В ней уже было накурено так, что когда я открыла дверь, меня обдало травянистым, крапивным, дымом. Пон Хи с прищуренным взглядом посмотрела на меня:

— Ну как, кошечка, сегодня после смены на пляж?

— Мы ещё не закончили с захватом заложников.

— О, и чего там, долго ещё? Заедем потом за новым комбо с пулькоги бургерами и чикен попкорном к полковнику Седову?

— Я его тебе даже оплачу, если ты дашь мне свой совет.

— Хорошо кошечека, — едва заинтересована пробурчала панда, почёсывая свою грудь под формой, — В чём же там дело?

— Ну, если кратко, то троих грабителей развёл владелец банка, пытаясь получить страховку и прибрать к рукам деньги вкладчиков. Теперь они хотят его голову и машину, ну и ещё, чтобы их не преследовали. Тогда они отпустят заложников. Отдать им в руки того, кого они могут убить мы не можем. Как и отпустить их с одним из заложником прочь.

— Ха, забавно, можно будет посадить владельца банка в машину. Тогда они все вместе будут как банда с главарём, но формально и требуемый заложник у них будет. Ничего такого, чтобы стрелять по ним не будет. Вроде и требования выполним и никто лишний раз не рискнёт своим положением, — Пон Хи подмигнула.

— Вот только за это тебя у нас всё ещё и держат. Идеи у тебя отличные, — сказала я, — А ещё ты, наверное, можешь знать где достать машину, а то…

— Можно звякнуть Чо.

— Какому ещё Чо?

— Ну, сержанту Чо, ты можешь его знать. Он тоже из Дивизии «Тигр», техником был во время «Чёрного дня», ему тогда руку оторвало, — она глазами указала на моё разорванное ухо, но я постаралась как обычно проигнорировать это, — Теперь носит крутой протез и работает в городском автопарке. Кажется, он говорил, что у них до кучи авто, что всё равно идут под списание, но утилизировать их дороже, чем оставлять гнить под солнцем.

— Понятия не имею о ком ты, но если он сможет помочь, то нам бы это пригодилось.

— Я ему позвоню.

Через двадцать минут к банку был пригнан старенький Пхеньян четыре десять, из него вынырнул худой крыс в запятнанной майке и с довольно громоздким стальным протезом, которым он управлялся на удивление просто. Кинув мне ключи, он сказал:

— Всегда рад помочь Корейской полиции! Ну и бывшим сослуживцам!

— Спасибо, Чо, — кивнула я ему, а затем подала знак другим офицерам, чтобы те скрутили банкира, наставала пора приводить план в исполнение.

Бурундук вообще не ожидал того, что его используют как приманку. И, тем не менее, очень резво стал сопротивляться. Для его комплекции вырывался он ловко, но двое офицеров держали его достаточно хорошо. До того момента, как он был посажен в машину. Ибо оказалось, что двери всё-таки стоит закрывать. Даже в наручниках бурундуку как-то удалось открыть противоположную дверь и вырваться с противоположной от офицеров стороне машины.

У него даже получилось на довольно неплохой скорости рвануть прочь, но такой побег был ловко остановлен Пон Хи, внезапно открывшей дверь нашего авто. Удивлённо посмотрев на снесённого банкира, Пон Хи буднично сказала:

— Оу, аккуратнее. Надо смотреть, где бежишь.

В конце концов, бурундука всё-таки получилось усадить в авто, пусть и слегка без сознания. Наставала пора связаться с грабителями, но они вышли на связь раньше:

— Кого вы посадили в наше авто?

— Вашего нового заложника, а по совместительству того, кто вас подставил. Это владелец банка, что решил с вашей помощью получить страховку. Теперь отпустите тех, кого держите и можете ехать куда хотите, ваши условия мы выполнили. Теперь вы выполните наши. Приём.

Преступник замолчал на довольно долгое время. Очевидно, они с коллегами бурно обсуждали происходящее, но в конце концов решились:

— Ладно, мы выходим. Отойдите на несколько шагов все. Конец связи.

Я кивнула в сторону Пон Хи, а она подала знак другим офицерам, все пришли в боевую готовность, намереваясь остановить преступников как только те сядут в машину.

Всё шло согласно плану. Из здания сначала выбежало человек пять гражданских, тут же бросившихся под защиту полиции. Затем ещё пять человек, за которыми шли три вооружённых оборванца. Выглядели они исключительно жалко, словно и правда пошли на это преступление скорее от отчаяния, набравши оружия из той горы контрабанды, что осталась после роспуска большей части армии. В общем, в какой-то момент их стало даже жалко.

Грабители погрузились в машину и в тот же момент рванули с места. Дальше всё произошло довольно быстро. Полицейские открыли стрельбу по колёсам, а какой-то дурак за рулём фургона спецназа, вдавил на газ, перекрыв путь старенькому седану и опрокинув прижавшегося к задней двери босса на асфальт.

Легковушка сжалась перед стальной махиной, а не пристёгнутый владелец банка вылетел через лобовое и распластался кровавой наклейкой на стенке фургона. Остальные грабители повываливались из машины, где их быстро и повязали. Развязка была не очень драматичной, но довольно скорой и роковой.

Шеф поднялся после своего падения, отряхнул остатки виски со своей формы и осмотрел сцену аварии. Выдохнув, он выудил из своей сумки небольшую бумагу, а из кармана ручку с эмблемой полиции Хамхына. Расписавшись на ней, он сунул бумагу мне в лапы:

— Молодец, Дени. Обычно такую бумагу я вручаю офицеру Чхве Ха Юн. Ради них она готова работать до отключки. Но сегодня, видимо, даже тебе повезло её получить.

Я взглянула на лист, на котором было написано: «Благодарная грамота офицерам Дени и Пон Хи за разрешение сложной ситуации во время службы в полиции». Грамота была подписана Гэ Ну Аром. Я посмотрела на шефа:

— О, так, получается я справилась?

— Да, лучше чем я мог бы сработать, и всё такое и так далее. Ты знаешь все эти пафосные фразы ничего не значат в нашем мрачном городе. В общем, передай Пон Хи, что ей полагается ещё и премия, а я пойду переоденусь и налью ещё виски.

Развернувшись, он ушёл прочь. Тем временем, красная панда оказалась прямо рядом со мной, радостно спросив:

— Ну что, поехали покупать новое комбо?

— Сама себе купишь, — сказала я, пихнув ей грамоту.

Лапы прочь, это кошачье дело | Управляющий ветром

«Красивая смерть». Ха. Какая нелепость. Смерть не может быть красивой или изящной. В неё нет того возвышенного пафоса, что дают ей классические литература или искусство. Это всегда мерзкое, низкое, даже похабно низкое действо. Когда видишь вживую, удивляешься тому, насколько же это не похоже на всё то, что показывают в кино.

Человек падает на землю, как пустотелый манекен, с новой, аккуратной, дыркой в черепе. Пара капель крови на щёку, что я растираю по кремовой шерсти, оставляя лёгкий розовый развод. Теперь передо мной лежит чей-то труп, пустая оболочка, в которой больше нет той души, что его наполняла. Нет человека. Лишь резиновая кожа, каменные кости, травянистая шерсть и стеклянные глаза. Никакой поэзии или мистики, чистая материя.

Я фыркнул и выудил из кармана платочек для очков, протерев пистолет от пороховых газов и капелек крови. Сунул ствол в кобуру под плащом и осмотрелся. Вонючая старая конура с видавшей виды запятнанной мебелью. Плакаты с обнажёнными девушками на стенах. На полу разбросанные упаковки от лапши и бутылки из-под соджу. Упадок и гниль. Плесневелый ужин на столе.

Обстановка не была виной бедолаги на полу. Он вынужден был скрываться от меня и заполз в такую дыру, думая, верно, что я побрезгую полезть за ним и запачкать свои новенькие туфли. И их я действительно запачкал. Вон, на носке пятно от какого-то мерзкого столетнего соуса, что потом с отвращением будет вытирать какой-нибудь мальчишка-послушник из храма.

Это не было тем, что могло бы меня остановить. Вряд ли тот, кто готов убить ради какой-то идеи, остановится перед грязью. С другой стороны, я знаю людей, что могли бы убить и при этом терпеть не могли даже вида крови. Блюя сразу после хладнокровной зачистки. Их не пугало то, что они отнимают жизнь. Но их пугала сама необходимость после этого стирать свои портки.

И это хорошо, что они хоть чего-то бояться. Ибо страх и есть то, что двигает нашу цивилизацию вперёд, заставляя даже самых страшных монстров работать ради общего блага. Овец же и прочих обывателей он заставляет держаться вместе в стойле и покорно служить кормом для тех, кто приносит всем процветание. Именно так работает общество.

Без страха, когда монстры делают что хотят не боясь кары, а их жертвы разбегаются кто-куда, рушится любая империя. Наступает хаос и все ждут новое чудовище, что будет достаточно сильным, чтобы заставить остальных бояться. Иногда даже необязательно ждать, пока наступит коллапс. Любого правителя могут перестать бояться и свергнуть, если его власть трещит по швам, а насилие вышло из-под его контроля.

Это и происходит в нашей… церкви, я полагаю. «Последнее учение» в нынешнее время в упадке. Лидер уже давно не справляется со своей работой. Старика не боится никто и самые разные шакалы устраивают хаос в наших угодьях, думая, что возмездие не придёт по их души.

К их сожалению, страхом теперь управляю я. И слишком дерзкие сволочи, вроде бедолаги на полу, должны знать, что возмездие найдёт их везде, где бы они не скрылись. Это необходимость для выживания всей стаи. Страх должен править повсюду, где ступает моя нога. И тогда тирания будет в моих лапах.

Из дальнего угла квартиры, где находился хлипкий платяной шкаф, послышался шорох. Я навострил уши и чётко понял, что происходит: посягнувший на общее благо жил не один. Разумеется. Даже дикари, лишённые страха не живут поодиночке.

Я направился к шкафу, одной лапой открыв его створку. В полумраке, среди какого-то тряпья, сидело двое маленьких детей, прижавшись друг к другу. Они с ужасом смотрели на убитого отца. Наверное, в их глазах я казался настоящим потусторонним духом и источником всего зла.

Но я не был злодеем. Я всего лишь герольд равенства, что сохраняет порядок с помощью террора. И, кроме страха, я дарую ещё и прощение. Милосердие, если говорить на западный манер. Поэтому я достал из кармана не пистолет, а кошелёк. Выудил из него несколько сотен тысяч вон и положил перед щенками:

— Запомните сегодняшний день хорошенько. Вот что бывает с теми, кто не боится. Они заканчивают в грязи и с простреленной головой. Бойтесь и страх защитит вас от судьбы отца.

Сказав это, я вышел из квартиры прочь. В коридоре воняло не меньше, чем внутри. И грязно было не меньше. И живности было немало. Местные ютились за хлипкими дверьми, дрожа перед мыслью о том, что сегодня я мог бы прийти по их душу. Какое отличное чувство: все равны и едины в своём страхе. Овцы и волки в одном стойле и дрожат.

Я вышел на улицу, посмотрел на мрачное небо Хамхына, зажатое среди типичных для бедных районов высоких трущоб. Облака единым одеялом плыли куда-то в сторону моря, знаменуя наступление вечера. Зажигались фонари.

Я побрёл по пустующей улочке китайского квартала, обдуваемый ветром, что развевал полы моего плаща. Машину пришлось оставить в другом районе, чтобы её не раскрутили по винтикам. Да и глупо подъезжать к дому того, кого ты собираешься убить, при параде и с фанфарами. Лучше сделать всё неожиданно, как удар молнии. Тогда они будут бояться. Тогда они будут дрожать с завидным постоянством.

В одной из подворотен я мельком приметил картину ни то грабежа, ни то изнасилования, ни то всего вместе. Какой-то пёс-оборванец зажимал ярко раскрашенную лисицу, чья тушь активно размазалась по лицу несколькими реками, в чертах которой легко угадывалась продажная девка. Вот что бывает, когда ни у кого нет страха: хищники нападают посреди улицы, а едва одетые жертвы бродят там, где раскинулись охотничьи угодья бедняков.

Мельком глянув на часы, я направился к парочке. Я шёл медленно, вымеряя шаг. Страх не терпит скорости. Тем, кому собираешься преподать урок, просто необходимо растянуть саспенс для того, чтобы впредь они знали, что террор не настигнет их быстро. Он будет отрывать лапки по одной, медленно и тягуче.

Поначалу, парень даже не заметил меня, слишком увлечённо пытаясь справиться с вычурным коротким топом, но как только девушка закричала нечто вроде: «На помощь!», он бросил, не оборачиваясь:

— Проходи мимо, ублюдок. Это не твоё дело! А ты, — сказал он, целуя лисицу в шею, — даже не надейся что тебя кто-то спасёт. В этом районе нет дураков, чтобы связываться со мной!

— И кто же ты? — спросил я, буднично.

— Ич Хо Грязнолапый, падаль! Гроза Порт-Чжунгук! — огрызнулся он со злостью посмотрев на меня, — Великий…

Но тут же застыл, как вкопанный, рассмотрев меня получше: размазанную кровь на щеке, аккуратный чёрный костюм, кожаные перчатки, слегка запачканные туфли, острые клыки, очки и красные глаза альбиноса. Наши взгляды встретились, чтобы сразу же разойтись. Оборванец не смог выдержать моего взгляда.

Ослабив хватку, он выпустил лисицу из лап, отшатнулся и сполз на асфальт, тяжело дыша. Я подошёл поближе, глядя на него сверху вниз:

— У песчинок обычно нет имён. Они ничтожны по отдельности. Но если начинают летать всей своей массой, быть беде. Я не допущу песчаной бури. Как не допущу того, чтобы кто-то другой управлял ветром. Так что исчезни. Забейся в угол и начни бояться того, что несёт тебе грядущий день. Только так ты сможешь стать «Великим». Великим никто. Единственная достойная форма величия, не находишь?

— Демон! Демон! Чёртов демон! — закричал пёс, рванув прочь от меня и исчезая в переулке.

Я ухмыльнулся. Аура ужаса это то, что отличает тех, кто управляет ветром.

— Вы меня спасли… — ошарашенно сказала лиса, тяжело дыша и пытаясь собрать обрывки своей уже довольно оборванной одежды, — Он не хотел платить и пытался отобрать мои деньги, и вы…

— Мне это не интересно, — сказал я махнув рукой и начав возвращаться к своему прежнему маршруту, — просто преподал урок послушания уличной шпане.

— Но, всё же вы… Могу я вас…

— Мне не интересно, — сказал я серьёзнее и жёстче, — Я несу смерть, а не бегаю вслед за жизнью. Так что оставь свои благодарности при себе и проваливай. Сегодня тебе повезло. Но завтра похотливый шакал может тебя не только ограбить, но ещё и убить. Задумайся об этом.

На этих словах я ушёл. Путь до машины был не близкий и, когда я его завершил, уже знатно стемнело. Сев за руль, я завёл двигатель и выехал на оживлённую улицу. По радио играла какая-то гитарная баллада на английском про охотника, что бежит за своей добычей. Мимо моих глаз мелькали неоновые вывески и реклама. По тротуарам сновали люди. Машины толпились в обыденных вечерних пробках.

От этой каши меня укачивало в мягкий кумар с которым я даже слегка забыл про то, что должен был сообщить о том, что дело было сделано и очередной враг «Последнего учения» отправиться пережариваться в пыль. Собственно, мне было это не так уж и важно.

Я делал всё это не для секты, в догматы которой давно не верил. Я делал это для себя и для общества. Использовал ужас других, чтобы исправить собственный перед тем, куда катиться эта страна. Во что превращается моя Корея и как она истекает кровью, единая и аморфная.

Припарковав машину у любимого бара, таившегося под вывеской «Управляющий ветром», я направился внутрь, под свет редких гирлянд и старых заводских ламп. Сев у бара, я выдохнул и заказал себе кофе по-ирландски. Всегда пил его под вечер, чтобы напомнить себе, чего я на самом деле боюсь.

Коричневатый виски с кофе, укрытый белыми сливками оказался передо мной через несколько минут. Горячий, сладкий и вместе с тем терпкий. Идеальный напиток, предстающий в полном балансе вкуса и боли.

— Какое забавное сочетание: сливки и кофе с алкоголем, — заметила девушка-кошка с кофейного цвета шерстью и желтоватыми глазами в элегантном чёрном платье, сидевшая рядом со мной за стойкой, — у тебя точно есть вкус…

— Кормак.

— Чудное имя, ха, но тебе идёт, звучит довольно мистически — она ухмыльнулась, сверкнув зубами, — А меня зовут Дени.

— У тебя не лучше для наших краёв. А ещё ты напоминаешь мне кофе. Чтобы с тобой получился идеальный коктейль, нужно добавить сливок… и виски.

Она «прошлась» двумя пальцами в мою сторону, игриво заметив:

— Ну раз сливки у нас уже есть, мне осталось только заказать виски.

Лапы прочь, это кошачье дело | И падал снег

Той зимой, когда снег падал предательски медленно, легко кружась и оседая на крыше пограничного пункта, все только и говорили, что о единстве и мире с Севером. Пару лет назад ещё и представить было нельзя, что кровные враги когда-нибудь договорятся. И люди, и правительства, смотрели на единство как на проказу, с отвращением. В нас так долго воспитывали кровных врагов, что ненависть пропитала саму изнанку сознания.

Никто не верил, что в Корее когда-нибудь наступит мир. Но военный переворот в СССР и последовавший кризис в США привели полуостров к следующему состоянию: Север в кризисе и резне после смерти своего «Великого лидера», а Юг в экономической агонии и тотальной паранойе, лишённый союзников. Оба злейших врага оказались в одинаково паршивом положении, лишённые какого-либо контроля извне.

И вот снова заговорили о переговорах, мол друг без друга мы все погибнем. По радио трещали об этом круглые сутки, и вся страна от Пусана до самой Демилитаризованной зоны, слушала эти речи с замиранием сердца. Для Кореи, возможно, война была закончена. Но точно не для её солдат.

Дивизия, прозванная в простонародье «Тигр», за свою свирепость во время боёв во Вьетнаме, признанная авангардом южнокорейской армии, стояла на границы, готовясь обеспечить позицию нашей страны с помощью оружия. И я, как её солдат, также теперь сидела на посту, морозила лапы и слушала новости.

Где-то далеко за морем, в Циндао, шли переговоры, что вот-вот должны были закончится договором о единстве. Я слушала их с предвкушением того, что вот уже вскоре поеду в отпуск в Чеджудо, отпущенная со ставшей никому не нужной службы. Но такого мнения была только я на нашем пункте.

Остальные солдаты слушали речи о мире с другими эмоциями, в основном со страхом. Они так боялись северян и того, что после объединения Южная Корея потеряет саму себя, а всех нас «сделают коммунистами», чтобы это ни значило, что сжимали свои винтовки покрепче каждый раз, когда упоминали слова «КНДР» и «договорились». Их лица были напряжены, а мысли мрачнее туч над нашей головой.

Картина была мрачной и апокалиптичной: шестеро солдат сидело у приёмника, скучившись и вкушая каждое слово. Радио прохрипело:

— И вот, делегации КНДР и Республики Корея выходят после десятичасовых переговоров из зала заседания, чтобы сделать совместно заявление после подписанной декларации. Президенты Чон Чжу-Ён и Кан Сон Сан выступили с совместным заявлением о конфедерации между двумя Кореями. Группа компаний Хёндай возьмёт на себя экономическую интеграцию двух систем, расширив промышленный комплекс в Кэсоне. Позднее произойдёт и политическая интеграция о форме которой лидеры объявят позднее. Границы между двумя государствами больше нет…

По лицам большинства присутствовавших прошёлся заряд тока от шока. Они взялись за автоматы покрепче и стали переглядываться в надежде найти друг в друге опору. Но ничего не получалось. Взрослые звери оказались в ситуации, когда почва ушла из-под их ног и теперь они тонули в диком новом мире. Неясно было что он нёс с собой, но ясно было, что как прежде уже не будет.

Все обитатели поста вышли на холодную улицу с оружием в лапах, не совсем понимая, бросать его или продолжать держать при себе. На той стороне длинного моста, где находился пост северокорейцев, также высыпал народ. Он был весел: звери махали флагами единой Кореи и пели свои революционные песни. Вскоре они рванули в нашу сторону, шествуя с восторгом и скандируя: «Товарищи! Товарищи! Наконец-то закончилось!»

Я понимала их радость, а вот мои сослуживцы чуть ли не дрожали от происходящего. Их парализовало полное непонимание того, что же теперь делать. Падал лёгкий снег. Ветра не было. Ноздри покусывал лёгкий морозец. Несмотря на пение, стало чудовищно тихо и тяжко. Время зависло.

В наушники поступил приказ:

— Открыть огонь по северокорейским войскам, не допустить пересечений южнокорейской границы и взять под оперативный контроль вражеские пограничные пункты.

Слова командира прозвучали как разрыв гранаты. Вернее, как выстрел. Как сотни выстрелов. Потерянные солдаты обрели почву под ногами и сделали то, ради чего готовились два года: начали стрелять по тем, кого считали врагами. Северокорейские пограничники падали на мосту, сражённые стрельбой. По бетонному насту плескалась кровь. Вдалеке взвыла сирена. Так начиналась война.

Теперь уже я стояла парализованной, наблюдая за тем, как мои сослуживцы расстреливают безоружных, а после с боевым кличем рвутся на ту сторону моста. Меня отпустило лишь через несколько секунд после бойни и я, повинуясь солдатской дисциплине и решительно не понимая того, что будет дальше, рванулась следом.

На мосту, у ещё едва живых, хрипящих тел, я остановилась на несколько секунд.

Когда живое существо умирает, оно цепляется за жизнь до последнего. Даже если не за что больше цепляться. В крови, жадные губы хватают последние порывы холодного воздуха. Агонизирующий мозг пытается сконцентрировать слезящиеся глаза хоть на чём-то помимо кружащихся снежинок. Умирающие так хотели побыть здесь ещё всего секунду, потом другую, потом следующую. Они цеплялись мозгом за этот мир, пусть и падали, неизбежно, в другой.

Их трясло. Их сознание и веки тяжелели. Но они ещё жили. Доживали. Боролись. А потом угасали и мир продолжался. Таким как был, новым, светлым и чистым. Только без них. Поэтому мы плачем: не потому что мир заканчивается с чьей-то смертью, а потому что он продолжается. И я плакала. Невольно. Слёзы сами навернулись от картины.

В этих умирающих я видела всю Южную Корею в тот день. Она уже умерла, но всё ещё цеплялась за жизнь, агонизировала, не верила, хотела продержаться ещё хотя бы секунду. И поэтому нам отдали чудовищный приказ. Офицеры дивизии просто не верили в то, что война окончена и настала пора объединения. Они не хотели сдаваться и потому приказали наступать.

Завели танки и бронетранспортёры. Усадили солдат и рванули вперёд, в глубь Северной Кореи. Наша дивизия была единственной, что решила не прекращать войну. И у нас было достаточно оружия и припасов, чтобы это совершить. Чтобы продолжить вражду ещё несколько безумных часов.

Когда нас погрузили на грузовик и мы тряслись по северокорейской дороге, уже трепетал мрачный серый рассвет, но всё ещё кружился робкий снег. Мимо проносились незнакомые поля, слегка в дали высились скалистые острые горы, повсюду были разбросаны традиционные деревенские домики. Повсюду вдоль дороги были развешаны потрёпанные коммунистические плакаты.

Людей видно не было. Все разбежались или сидели по домам, ощущая то, что буря бушует снаружи и смерть танцует по этим рисовым полям. Соль и железный привкус крови ощущались на языке от стоявшего в воздухе смрада. Мы совершали очередное преступление или, быть может, величайшее геройство. Всё зависит от того, кто и как смотрит на эту ситуацию.

Я всё ещё не знаю, как мне смотреть на это.

Нашему отделению приказали взять под контроль одну из деревень, под которой уже прошлись наши танки. Когда мы въезжали в поселение, местные закидывали наш грузовик чем попало, толпясь вокруг так, словно надеясь остановить многотонную махину. Ближе к центру села у них это получилось. Водитель встал как вкопанный, не решаясь ехать дальше.

Наш командир взял ситуацию в свои руки, сделал выстрел в воздух, заставивший народ слегка отступить и приказал всем выгружаться и оцепить периметр. Мы выскочили из машины. Солдаты нервно тыкали оружием в гражданских, словно те вторглись в их жилище, а не наоборот. Я держалась в стороне, не в силах заставить себя поднять ствол в сторону безоружных.

Среди местных происходило бурление: у толпы образовался лидер. Громогласная и разъярённая женщина со слезами на глазах подняла в воздух окровавленную рубашку:

— Преступники, захватчики! Вы убили моего сына! Ваш танк переехал его, когда тот пытался остановить колонну! Вы монстры!

Она выступила из державшейся на расстоянии толпы и направилась прямо к командиру, тот слегка отступил от такого напора и крикнул:

— Не с места, гражданская, иначе буду стрелять!

— Давай, убей меня продажная американская подстилка! Убей меня, мне без сына всё равно не жить больше!

— Стой на месте, женщина! — он поднял винтовку на боевую изготовку и нацелился ей точно в лоб.

— Хотите всё у нас забрать?! Забирайте! — крикнула женщина, — Жизнь заберите, сыновей заберите, дома заберите! Даже кожу и ту берите! — с этими словами она кинула в сторону командира превратившуюся в кровавую тряпку рубашку, — Подавись ты!

Прозвучало два выстрела. Командир промазал. А вот я попала. Решив действовать, вместо того, чтобы позволить стрелять по безоружным, я всадила пулю ему в плечо. С дикими глазами он рухнул на землю, машинально развернувшись в мою сторону и выронив из рук автомат. Остальные солдаты в ужасе пялились на меня: я направляла оружие на командира с холодной суровостью глядя на него:

— Я не допущу безумия и убийства гражданских, — сказала я серьёзно, — Даже если придётся принудить вас силой. Мы можем воевать с северянами сколько угодно, но обычные люди тут не причём.

— Это предательство! — взревел он, — Офицер Дени, брось оружие! Ты отправишься под трибунал!

— А то, что вы делаете, не предательство? Мы все точно заслуживаем суда, если будем стрелять по безоружным, чьи жизни мы прямо сейчас ещё и рушим!

— Коммунистка! — крикнул он и вытащил пистолет, намереваясь тут же меня и убить.

Когда живое существо умирает, оно до последнего цепляется за жизнь. Даже если не за что больше цепляться. В крови, жадные губы хватают последние порывы утреннего воздуха. Агонизирующий мозг пытается сконцентрировать слезящиеся глаза хоть на чём-то помимо кружащихся снежинок, выцепить хоть одно лицо из толпы вокруг, понять, что он умирает не один. Умирающий так хотели побыть здесь ещё всего секунду, потом другую, потом следующую.

Из пасти командира текла струйка крови, превратившаяся в настоящий поток. Хватая последние глотки воздуха простреленным горлом, он уронил свой дымящийся пистолет.

Я почувствовала, что по моей щеке тоже текла кровь. Потом поняла, что виной тому моё ухо, пробитое выстрелом. Я не чувствовала боли, но горячую кровь… Ощущение от неё на шерсти останется со мной на всю жизнь.

Я посмотрела на сослуживцев. Те ничего не сказали. Местные тоже молчали. Я бросила оружие на землю, плюнув на винтовку:

— Я не могу предать тех, кого поклялась защищать. Больше никакого насилия против безоружных.

Остальные также побросали своё оружие, кто-то осознанно, кто-то с тяжестью. Но в конечном итоге, мы сдались. А через десять бесконечно долгих часов, закончился и «Чёрный день». Дивизия «Тигр», рванувшая в одиночный бой, не долго смогла воевать без поддержки своей страны. Патроны закончились, топливо вышло. Солдат арестовали.

После недолгих разбирательств большинство отпустили по домам, распустив большую часть армии. Командиров судило за вооружённый мятеж новое правительство единой Кореи президента Чон Чжу-Ёна. Большинство отделалось тюрьмой и лишением званий. Агония старой Кореи завершилась.

Меня пытались наградить за то, что я не дала стрелять по гражданским во время мятежа. Но от осознания того, что я убила человека и ослушалась приказа мне было так паршиво, что на награждение я не поехала. Разорванное ухо и так служило прекрасным напоминанием о случившимся, так зачем мне та же самая рана, но отлитая в металле?

И за что эта рана нашей стране?