Элегия хрустального карнавала

Глава 1

Музыка, что звучала в его душе, вдруг затихла. Осталась лишь пара фортепианных аккордов, что негромко и пронзительно реверберировали в воздухе зимнего сада, отражаясь и дробясь о хрусталь купола.

Лоренцо любовался небом сквозь угловатое стекло: там вечная ночь замерла в сплетении стальных конструкций, освещаемая призрачным светом искусственных лун.

Воздух насыщенный и прохладный, переполнен безумием ароматов различных цветов, но самым ярким из них и самым тягуче-удушливым стал запах белых оранских орхидей, тех самыми, что цвели раз в столетие и чей аромат лишил разума немало неосторожных флористов.

Он помнил, как сажал их крошечными бугристыми корешками. Тогда за стенами этого святилища бушевала Вторая Венецианская республика. Лоренцо был юн, полон дерзости и полагал вечность своей личной дивной игрушкой. Вечность обманула, став лишь томительно-сладким ожиданием смерти. Конечно же, не полное прекращение биологических функций манило мужчину, ему нужна была та, что явится, та, которую он видел наяву лишь однажды.

Она пришла. Как и в первую встречу воздух загустел, закружился белыми искорками и выпустил в пространство изящную хрупкую фигурку девушки.

Гостья задумчиво замерла у мраморного фонтана, в котором плавали опавшие лепестки, медленно закручиваясь в чёрной воде. Её платье, исполненное строгого лаконизма, нежно обнимало стройное, возможно излишне худощавое тело. Материя платья не встречалась ни на одном из известных ему торговых миров. Волосы — цвета благородной платиновой седины — казались легче дыма, что четверо суток заботливо укутывал сожжённый войной шарик Таласа. Глаза напоминали о сумерках в древнем лесу Азура, в котором он блуждал, теряя счёт дням и ночам, в их глубине плавали чёрные тени всех тех, кто уже никогда не встретит свой новый рассвет.

— Я звал тебя, — голос мужчины сорвался в хриплую дисторцию, будто он не пользовался им целую эпоху. — Все эти годы, в шёпоте волн на Альфе Центавра, в грохоте космодромов Сириуса, в тишине пыльных архивов на заброшенной орбите Земли, я искал тебя в чертах каждой женщины, которую целовал. Королевы, рабыни, поэтессы, инженеры — все они были лишь бледной подделкой, ошибкой репликации, тусклым отблеском.

Девушка впервые обратила на него внимание, будто не он являлся целью, за которой она пришла из небытия, будто он лишь одна из множества пылинок, что лежат под её прекрасными босыми ступнями, не смея к ним прикоснуться. Взгляд чёрных глаз глубокий, слегка печальный, но пронзительный. Так, хирург разглядывает тяжелобольного, примеряясь, как лучше провести первый надрез, зная, что причиняя боль, иссечёт зловредную заразу.

— Ты нарушил правило, Лоренцо, — голос, похожий на тихий шелест луговой травы, колышимой слабым ветерком, прозвучал под сводами оранжереи тяжёлым приговором — Нельзя влюбляться в вивисектора, что разорвёт твоё тело. Глупо влюбляться в своего палача. — Но, ты не палач и уж точно не вивисектор! — в его голосе вопили все напрасно прожданные годы. — Ты… ты единственная реальность в этом бесконечном бестолковом карнавале чванства и бессилия! Власть, знания, межзвёздные путешествия, осточертевшая политика — всё лишь фон, болезненный чахоточный шум! Все эти века были просто ожиданием момента, твоего возвращения ко мне! Я верил, что ты придёшь, но почему же ты пришла как исполнитель договора, почему ты не просто… ты?

Она сомкнула веки. Её ресницы на фоне бледной кожи, казались такими же тёмными, как вечная ночь космоса. На секунду почудилось, будто по мраморной щеке сбежала искристая слезинка — идеальная, алмазная капля. Казалось, она испарилась, не достигнув подбородка, словно прекрасной гостье запрещалось проливать слёзы.

— Я пришла, — тихо промолвила она, поднимая взгляд к его лицу. — И я — это действительно я, другой меня не существует. Я жнец, исполнитель контракта, функция, что отмеряет срок и механизм, что не даёт сбоев. Твоё время вышло. Ты сам смеясь, в ту нашу ночь, его назначил. Триста лет, один месяц и шесть дней.

Он сделал шаг навстречу, с надеждой протянул руку. Расстояние, ничтожное по сути, ощущалось как мрачная бездна между галактиками. Лоренцо не смел дотронуться, боялся, что гостья подёрнется дымкой и растает миражом, иль жизнь его мгновенно прервётся и эти милые черты он больше не увидит. — Тогда выбери! — его голос надломился горячей мольбой. — Выбери что-то… что соединит нас. Сделай так, чтобы моя смерть стала нашим союзом. Пусть я превращусь в тень у твоих стройных ног! Пусть навсегда запутаюсь ветром в твоих волосах! Но лишь только не вечность во мраке промозглого небытия. Только не бессмысленное одиночество вновь. – Его руки ощутимо дрожали, на лбу выступил пот. Лицо мгновенно постарело, будто разом навалилась тяжесть прожитых веков.

В её взгляде неумолимость приговора смешивалась с бездной сострадания. Сострадания ко всему роду человеческому, к его тщетным попыткам объять бесконечность.

— Я не могу, — ответила она, и каждый звук стал ледяным гвоздём, вбиваемым в крышку гроба. — Мой долг — не соединять, а завершать. Моя природа — не любить, а отпускать. Ты полюбил не меня, Лоренцо. Ты влюбился в идею своего конца, в совершенную и прекрасную форму прощания. Я лишь его лик.

Руки мужчины безвольно опустились вдоль туловища, спина сгорбилась. Политик, герой, учёный, интриган — теперь лишь жертва неумолимой судьбы.

Она подняла руку — ладонь бледная и хрупкая, с тонкими прозрачными пальцами, в ней возник крошечный зелёный мерцающий огонёк, похожий на светлячка, одного из тех, что Лоренцо ловил в далёком детстве.

— Я выбираю, — произнесла она, и голос зазвучал с той безжалостной нежностью, от которой щемит в груди. — Я выбираю для тебя смерть от разбитого сердца. Не пустую метафору, а настоящую, физиологическую гибель, в тот миг, когда ты поймёшь окончательную суть.

Лоренцо смотрел на огонёк, заворожённый, словно мотылёк, что уже чувствует жар пламени. Страх испарился, остался лишь вопрос.

— Суть? Какую? — прошептал он упавшим голосом. — Ты умрёшь от осознания, что я никогда, ни на одно мгновение твоей долгой жизни, не отвечала тебе взаимностью. Моя печаль — не связана с тобой, она обо всех вас, но не о тебе лично. Ты был лишь ещё одной главой в бесконечной летописи окончаний, которые я несу. Ты важен для меня, как важен каждый. Каждая жизнь, каждое сердцебиение, но не важнее прочих.

Она подула на огонёк, тот разгорелся ярче, сорвался с ладони невесомой искоркой, пронзил прохладный воздух сада и вошёл в грудь мужчины, чуть левее центра.

Лоренцо не чувствовал боли, лишь странный холодок, а после пришла кристальная ясность. Вот он, контракт со Смертью. И он, дурак, влюбился в неё. В её безмолвие, в её невозмутимость, вечную, неизменную природу, в тонкую изящную стальную красоту. Он оделил её всей своею тоской, всем одиночеством, всем страстным, не находящим выхода желанием. Он создал в своём воображении мечту и завернул в неё пустоту, но пустота не ответила взаимностью. Всего лишь ещё один клиент, обычная душа в бесконечной очереди к своему концу.

Лоренцо взглянул на девушку в последний раз. Лицо, прекрасное и бесстрастное, как лик Мадонны Боттичелли, глаза, полные печали обо всех душах, но безразличные к его судьбе.

Сердце, бившееся триста лет в ожидании чудесной встречи, не выдержало, остановилось. У сердечной мышцы просто не было причин продолжать сокращаться.

Истина перекрыла кровоток с хирургической точностью.

Лоренцо рухнул на колени среди белых орхидей. Последнее, что он увидел, — её удаляющуюся фигуру.

Она уже читала следующий контракт.

Его элегия закончилась, её служение продолжалось.

А в зимнем саду, под стеклянным куполом, тихо падали в чёрную воду лепестки, словно слёзы, которые ей так и не суждено пролить.