Биография Густова Отто

Глава 1

«Редко кто из сыновей похож на отца; большинство хуже их, и лишь немногие лучше».

— Гомер

Родился я 12 января 1883 года в городе Кельне Наверное, в тот день мой отец, Николаус Август Отто, сделал в своем рабочем блокноте очередную пометку, прежде чем подойти к моей колыбели. Быть сыном гения — это проклятие, завернутое в красивую обертку. С самого первого вздоха я был обречен носить фамилию, которая уже гремела на всю Европу благодаря четырехтактному двигателю. Все ждали, что я пойду по его стопам, но никто не подозревал, что мои стопы будут искать опору не на земле, а в облаках.Так начилась история о жизни Густова Отто.

Отец редко занимался мною ему больше были интересны двигатели .А моя мать Анна Катарина Госси меня любила и я некогда этого не забуду . С моим отцом они познакомились в 1858 году на карнавале в Кёльне тогда моя мама была прекрасна , а отец был простым торговцем колониальных товаров.Жениться им было абсолютно не на что, поэтому помолвка затянулась на долгие 10 лет. Анна преданно ждала Николауса, пока он годами терпел неудачи, искал деньги на свои первые моторы, голодал и судился за патенты.

Она была его главным ангелом-хранителем. Когда у Николауса опускались руки и казалось, что его чертежи — это мусор.Подинились они после первого успеха Никуласа . И родилось у них семеро детей , а я единственный продолжил занятие отца , но мой путь немного отклонился.

1891 год был для меня самым ужасным тот человек по которому я равнялся умер от сердечного приступа и я восьмилетний мальчик не знавший ничего об этом мире остался только с матерью .

Учиться я пошел в Реальную гимназия где упор ставился не на латынь с философией , а на математике, естественных науках и современных языках. Может это и помогло мне в будущем?

«Мне было четырнадцать, когда я устроил свой первый и самый громкий бунт в Реальной гимназии.

Наш учитель физики, герр доктор Фогель — человек с седыми усами, пахнущий табаком и мелом — обожал моего покойного отца. Он буквально молился на двигатель Отто. В тот четверг темой урока была термодинамика. На демонстрационном столе стояла блестящая латунная мини-модель газового двигателя, которую гимназия выписала за огромные деньги прямо со склада Deutz.

— Ну же, господа, — торжествующе произнес Фогель, поправляя пенсне. — Кто из вас осмелится запустить это чудо инженерной мысли? Разумеется, мы попросим нашего юного Отто. Густав, покажи классу, как твой отец укротил огонь.

По классу прокатился шепот. Мальчишки зашевелились, вытягивая шеи. Меня буквально вытолкнули к столу чужие ожидания. Я ненавидел этот момент. Я чувствовал себя цирковым медведем, от которого ждут трюка.

Я подошел к модели. Мои пальцы, уже тогда знавшие толк в металле, коснулись маховика. Внутри меня закипала злость. Мне хотелось разрушить этот алтарь, на который меня насильно возводили каждый день. Вместо того чтобы аккуратно открыть клапан подачи газа, как того требовала инструкция отца, я намеренно переобогатил смесь. Я закрутил вентиль до упора, создав избыточное давление, и резко крутанул колесо.

Раздался не мерный, тихий стук, к которому все привыкли. Раздался оглушительный, яростный хлопок, похожий на выстрел из пушки.

Латунную крышку сорвало со свистом, она врезалась в классную доску, оставив глубокую вмятину. Кабинет мгновенно заволокло едким, черным дымом. Герр Фогель с криком повалился на спину вместе со стулом, а гимназисты с первыми паническими воплями бросились к дверям.

Я же остался стоять у стола. Мое лицо было испачкано сажей, сердце бешено колотилось в груди, но на губах играла сумасшедшая улыбка. Двигатель отца, этот символ идеального порядка, был разрушен моими руками.

— Вон из класса, Отто! — истошно кричал Фогель, откашливаясь от гари и указывая дрожащим пальцем на дверь. — Твой отец перевернулся бы в гробу! Ты бездарен! Ты никогда не станешь инженером!

Я шел по школьному коридору, размазывая сажу по щекам, и впервые за долгие годы чувствовал себя абсолютно свободным. Пусть они считают меня бездарным разрушителем. Зато сегодня я не был тенью Николауса Отто. Я был Густавом. Человеком, который заставил эту скучную, приземленную машину взлететь — пусть даже в виде осколков».

Закончил я эту гимназию в 1902 году в возрасте 19 лет после чего устроился на станкостроительное предприятие в Кёльне, где провел долгие месяцы в качестве простого ученика.После чего пошел на техническое образование в высших учебных заведениях Ганновера, Карлсруэ и Мюнхена.

В Университе Ганновера было учиться тяжко учителя были требовательны и работы было куда больше чем я выполнял до этого , но меня все время уважали и не давали сложной работы из за чего я мало что изучил .

Из-за чего я решил перейти университет Карлсруэ где указал фамилию матери -Леви.

В школе на зимнем экзамене я Два часа я у доски доказывал теорему о крутящем моменте. Штрейхер, старый пруссак с моноклем, гонял меня по формулам нещадно. В конце он удовлетворенно хмыкнул:

— Превосходно, молодой человек. У вас редкое, чистое понимание физики металла. Далеко пойдете, Леви.

Я взял зачетку, открыл её на странице с настоящим паспортом и протянул ему. Видели бы вы, как округлились его глаза под моноклем, когда он прочитал: Густав Отто.

— Почему вы молчали? — поразился он.

— Я хотел, чтобы вы поставили "отлично" инженеру, а не сыну изобретателя, господин профессор, — ответил я, поклонился и вышел. В тот день я впервые поверил, что стою чего-то сам.

Там я проучился еще немного и ушел в университет в Мюнхене.

Мюнхен окончательно лишил меня сна. На окраине города, на заросшем поле Обервизенфельд, чудаки из только что созданного аэроклуба собирали французский аэроплан "Фарман". Нам, студентам, вход туда был закрыт, но запреты только разжигали любопытство.

Однажды в октябре, после изрядного количества баварского пива, мы с друзьями пробрались к ангару. Мои товарищи караулили у забора, а я пролез через щель внутрь.

В темноте ангара пахло касторовым маслом, бензином и сырым деревом. Я наткнулся на него в полной темноте — огромный деревянный пропеллер, отполированный до зеркального блеска. Я провел пальцами по его лопасти. Это не было похоже на бездушное литье кёльнских станков. В этой форме была аэродинамическая магия.

Вдруг у ворот послышались шаги сторожа. Мои друзья свистнули и бросились бежать. Я, поддавшись безумному импульсу, схватил этот тяжелый двухметровый винт, взвалил на плечо и припустил через поле.

Мы прятали этот пропеллер в моей съемной комнате под кроватью целую неделю. Каждое утро, просыпаясь, я доставал его, клал на колени и изучал изгиб дерева, пытаясь понять, как этот кусок ясеня цепляется за воздух. Через неделю я анонимно вернул его в ангар, подбросив к дверям с запиской: "Спасибо за лекцию". Хозяева аэроплана так и не узнали, что их винт благословил будущую баварскую авиацию. Этот опыт был для меня самым важным в моей жизни.

ОТСЮДА НАЧИНАЕТСЯ ОСНОВНАЯ ИСТОРИЯ

После окончания университета я решаю не возвращаться к станкам , а иду на крупную для меня сделку . Поздно вечером я отправлюсь к старым авиа ангарам для встречи с человеком продающем мне по выгодной цене самолет Фарман-III.

Мой первый самолет — французский биплан конструкции Роже Соммера — вблизи выглядел пугающе хрупким. В Мюнхене его сразу же прозвали "летающей этажеркой". Конструкция состояла из двух огромных крыльев, обтянутых пожелтевшим от лака перкалем, между которыми тянулся целый лабиринт из деревянных стоек и струн рояльной проволоки. Вместо кабины — открытое деревянное сиденье, прикрученное прямо к нижнему крылу. Никакого лобового стекла. Никакой обшивки вокруг пилота. Ты сидишь на ветру, а прямо у тебя за спиной, в каких-то тридцати сантиметрах, бешено вращается деревянный толкающий винт. Мотор "Гном" мощностью всего в 50 лошадиных сил капризничал, плевался несгоревшим касторовым маслом и оглушительно трещал.

Но для меня эта машина была верхом инженерного искусства. Я часами проверял натяжение расчалок, добиваясь, чтобы они звенели на одной ноте, как струны гигантской виолончели.

Когда я был уверен что самолет готов ко взлету я решил лететь сейчас же несмотря на погоду .

Я устроился на деревянном сиденье, перекинул через плечи кожаные ремни и потянул замасленный рычаг газа. Мотор за спиной взревел, обдав мою шею горячими каплями касторки. Самолет покатился по жесткой траве, подпрыгивая на каждой кочке. Весь этот деревянный скелет ходил ходуном, проволока вибрировала и пела.

Скорость была маленькая — чуть больше пятидесяти километров в час, но встречный поток воздуха уже бил мне в лицо, мешая дышать. Я потянул деревянную ручку управления на себя. Натяжной трос ушел назад, передний руль высоты наклонился.

И случилось чудо. Тряска прекратилась. На секунду наступила оглушительная, пугающая легкость — я оторвался от земли! Колеса шасси вращались в пустоте. Под моими сапогами проплывали верхушки палаток и бледные, задравшие головы лица зевак. Я летел. Всего на высоте пяти-шести метров, но это было небо.

Возмездие за дерзость пришло через сто метров.

Я попытался сделать пологий разворот, но самолеты тех лет управлялись не элеронами, а гошированием — перекашиванием краев крыла с помощью тросов. Конструкция оказалась слишком неповоротливой. В этот момент из-за ангаров вырвался резкий боковой порыв ветра.

Левое крыло резко подбросило вверх. Самолет кренился все сильнее, превращаясь в неуправляемый парус. Я до упора выжал ручку вправо, но деревянная "этажерка" меня уже не слушалась. Земля стремительно полетела навстречу, встав почти вертикально.

Удар!

Звук ломающегося ясеня и перкаля был похож на пистолетный выстрел. Правое крыло врезалось в землю, сминаясь, как бумажный веер. Рояльная проволока лопалась со страшным металлическим звоном, хлестая по воздуху. Меня выбросило из сиденья вперед, прямо в переплетение ломающихся реек. Последнее, что я помню перед тем, как отключиться, — это глухой удар собственного тела о жесткую баварскую землю и то тошнотворное чувство, когда бензин из пробитого бака заливает твои летные очки».

Хоть у меня уже не было не самолета , не денег я не сдался . Доучившись до конца и получив диплом инженера. Я решил пойти учиться на пилота . Мой первый взлет на поле Обервизенфельд закончился через сто метров: порыв ветра швырнул машину на крыло, и я рухнул в канаву, превратив дорогую игрушку в кучу щепок, перкаля и сломанных лонжеронов. Стоя над обломками со сломанной ключицей, я... смеялся. Я понял, как устроен этот аппарат. Французы делали их слишком нежными.

Поняв как управлять этой техникой и освоев ее превосходство. В 1910 году я получил официальную лицензию пилота Германии под номером 34. А уже в 1911 году на том же поле я открыл фабрику Gustav Otto Flugmaschinenwerke и собственную авиашколу

У на своих ошибках и пробах французских самолетов я создал свой первый самолет и назвал его Отто Бабочка. Этот аппарат стал настоящим прорывом для меня: я смог исправить ошибки французских конструкторов и создал настолько надёжную машину, что она стала самым первым самолётом Военно-воздушных сил Баварии.

В этом самолёте было исправлены все недочеты французской автотехники.Вместо нежных французских реек я использовал отборный, выдержанный ясень и прочную переклейку. Позже я и вовсе заменили деревянные фермы хвоста на легкие стальные трубки. Самолёт больше не гнулся в руках, как картонный короб.

Извечная проблема самолётов той поры — двигатель заливал пилота маслом. Я развернул радиаторы охлаждения по бокам, а под четырехцилиндровый мотор .я поставили надежный 50-сильный Daimler, а позже перешли на мощные 100-сильные Argus спроектировал специальный улавливающий поддон. Теперь я мог летать, не боясь, что капли горячей касторки ослепят меня в полете

Вместо жуткой незащищенной дощечки над бездной, на которой пилот сидел лицом к ветру, мой биплан получил закрытую фанерную гондолу для двух человек. Я сидели внутри корпуса, защищенные от лобового удара воздуха.

Первый тест моего самолета произошёл в 1912. На томде месте где я разбил свой первый .

Я сам сел за штурвал. В этот раз не было никакого страха. Мотор взревел ровно, без французского захлёбывающегося кашля. Самолёт пробежал по траве всего пару десятков метров и плавно, словно по невидимым рельсам, пошёл вверх. Никакой дикой вибрации. Никакого пения расчалок — струны крыльев держали натяжение намертво. Я поднял машину на высоту птичьего полёта и развил невероятную по тем временам скорость — почти 120 километров в час

Я сделал три идеальных круга над Мюнхеном и мягко посадил биплан прямо перед ногами ошеломленной военной комиссии.

Один из генералов подошел ко мне, потрогал прочную фанерную обшивку гондолы и сказал:

— Господин Отто, это больше не игрушка для богачей. Это оружие. Бавария покупает ваши машины.

В тот день я подписал контракт на поставку 47 самолетов для армии. Мой первый самолет стал фундаментом, на котором выросла вся баварская военная авиация. Я доказал всем — и в первую очередь покойному отцу — что фамилия Отто может греметь не только на земле, но и в облаках».

Из-за закупки армией моих самолётов я быстро разбогател , но после белой полосы всегда идет черная так Вспышка в Сараеве в июне 1914 года поначалу казалась нам, инженерам, лишь далеким политическим шумом. Мы были слишком заняты небом. Моя фабрика на окраине Мюнхена процветала: мы только что закончили чертежи нового гражданского почтового аэроплана, я мечтал о межгородских перелетах, о мире без границ, который свяжут мои крылья.

Но первого августа мир, каким мы его знали, перестал существовать. Германия объявила войну России.

Тот день я помню в мельчайших деталях. Была суббота, душный баварский полдень. Наша смена уже заканчивалась, когда к воротам завода с ревом подкатил армейский штабной автомобиль. Из него вышел полковник фон Зейдлиц — человек с лицом из серого гранита и моноклем, который, казалось, был вживлен в его глазницу

— Господин Отто, — произнес он,

. — Отныне ваше предприятие переходит под прямой контроль Военного министерства. Все гражданские проекты закрыты. Нам нужны ваши бипланы. Но не для прогулок над Мюнхеном.

Он швырнул на мой рабочий стол, прямо поверх свежих эскизов почтового самолета, пачку синек из Берлина. Я взглянул на них, и у меня перехватило дыхание. На чертежах моей изящной, выстраданной "Бабочки" грубыми черными линиями были нанесены изменения.

В носовой части фанерной гондолы, прямо перед местом летчика, конструкторы из военного ведомства нарисовали тяжелую стальную турель для пулемета "Максим". А под нижним крылом, там, где я рассчитывал аэродинамические закрылки, теперь значились стальные подвесы для четырех стофунтовых фугасных бомб.

— Вы с ума сошли, — прошептал я, поднимая глаза на полковника. — Она не поднимет этот вес. Изменится центровка, на виражах крылья просто сложатся от перегрузки! Мой самолет создан для скорости и баланса, а не для...

— А не для убийства? — жестко перебил меня фон Зейдлиц. — Оставьте лирику, Отто. Теперь это не "Бабочка". Это боевая единица Otto C.I. Ваша задача — пересчитать прочность лонжеронов под пулеметную отдачу. К утру. Через две недели первый серийный образец должен стоять на поле. Если вы не справитесь, завод будет реквизирован, а вас отправят в окопы рядовым инженером. Империи нужны летающие крепости, а не ваши воздушные замки.

Он развернулся и ушел, оставив после себя тяжелый запах юфтевых сапог и табачного дыма.

Я остался один в пустом конструкторском бюро. За окном сгущались сумерки. Рабочие на площади перед заводом кучковались, обсуждая мобилизацию, кто-то запел "Стражу на Рейне". Впервые в жизни я почувствовал, как стены моей собственной фабрики сжимаются, превращаясь в тюрьму.

Я подошел к чертежной доске, взял уголь и провел первую жирную линию, ломающую изящный нос моего самолета ради установки смертоносного пулеметного гнезда. В ту ночь я понял: война пришла не просто на границы государств. Она пришла, чтобы забрать у меня мою мечту и осквернить фамилию моего отца, Но у меня не осталось выбора .

Мы перешли на работу в три смены. Тот тихий, залитый солнцем ангар, где мы когда-то вручную выстругивали лопасти пропеллеров, исчез навсегда. Теперь здесь стоял непрекращающийся, сводящий с ума грохот. Сотни дисковых пил вгрызались в древесину, брызгая едкой опилочной пылью, которая забивала легкие. Сотни молотков вколачивали стальные заклепки в рамы. Воздух в цехах был настолько густым от испарений ядовитого лака для перкаля и дешевого эрзац-клея, что у рабочих шла кровь из носа. Но никто не останавливался. За спиной каждого мастера стоял военный надзиратель с часами в руках.

Я не уходил с завода неделями. Моим домом стал жесткий кожаный диван в кабинете, заваленный сводками потерь и требованиями из Берлина. Я стал похож на тень: глаза запали, руки тряслись от бесконечного кофе и сигарет, а ладони въелся несмываемый мазут.

Самым страшным были не проверки и не дефицит угля. Самым страшным были письма.

Они приходили с западного фронта. Официальные рапорты, написанные сухим канцелярским языком: "В боях под Ипром у трех аппаратов Otto C.I в ходе резкого пикирования зафиксировано разрушение лонжеронов нижнего крыла. Экипажи погибли...", "Мотор Argus на высоте двух тысяч метров выбросил масло на очки пилота, приведя к потере ориентации и капотированию. Каждая такая строчка была для меня ударом хлыста. Эти мальчишки — девятнадцатилетние лейтенанты, едва окончившие мою летную школу, — гибли в воздухе на машинах, на которых стояло мое имя. GUSTAV OTTO — было выжжено клеймом на каждом фюзеляже. Каждую ночь, едва я закрывал глаза, мне чудился хруст ломающегося ясеня и крик пилота, падающего в горящем фанерном гробу на перепаханную взрывами землю.

Я пытался остановить конвейер. Я бежал к главному инженеру, кричал, что нужно пересчитать прочность узлов крепления, что древесина из-за спешки не успевает высохнуть в сушилках и теряет гибкость.

— Не смейте, господин Отто! — обрывал меня военный приемщик. — Нам плевать на сушку! Фронту нужно тридцать машин в неделю. Если мы остановим сборку хотя бы на день, это будет расценено как саботаж и государственная измена. Стройте из того, что есть!

В марте 1916 года струна, которая была натянута внутри меня слишком долго, наконец лопнула.

Это случилось во время утреннего обхода сборочного цеха. Я шел мимо ряда фюзеляжей, готовых к отправке. На них уже была нанесена матовая серая краска и выведены огромные черные кайзеровские кресты. Вдруг мне показалось, что эти кресты — надгробные. Что я хожу не по заводу, а по огромному кладбищу, которое сам же и постр Грохот пневматических молотков внезапно показался мне пулеметной очередью, бьющей мне прямо в затылок. Воздух кончился. Я схватился за грудь, пытаясь вдохнуть хоть каплю кислорода, но вместо этого закричал. Я хватал со столов тяжелые разводные ключи, швырял их в лобовые стекла готовых гондол, рвал натянутую ткань на крыльях и кричал, чтобы они прекратили убивать моих детей.

Рабочие в ужасе отпрянули. Двое военных офицеров навалились на меня сзади, заламывая руки и прижимая лицом к засыпанному опилками полу.

— Вызовите санитаров! — донесся до меня чей-то далекий, испуганный голос. — У господина директора белая горячка! Он сошел с ума!

Когда меня выводили под руки через проходную, я обернулся. Мой завод продолжал реветь. Станки не остановились ни на секунду. Им больше не нужен был Густав Отто. Конвейер войны научился пожирать металл и людей без моей помощи

После этого я не видел своего завода до1918 года. Мир вокруг был серым, холодным и совершенно неузнаваемым.

Германия проиграла войну. Кайзер сбежал, империя рухнула, а по улицам Мюнхена бродили толпы голодных, оборванных солдат с воспаленными глазами. Но самым страшным для меня было затишье в небе. Согласно Версальскому мирному договору, нашей стране отныне было настрого запрещено строить самолеты. Любые. Военные чиновники союзников безжалостно резали крылья немецкой авиации, превращая гордые машины в дрова для отопления.

Первым делом я поехал на свой завод. Мое сердце бешено колотилось, когда трамвай приближался к знакомой окраине Обервизенфельд. Я надеялся, что смогу вернуть свои цеха, обнять верных мастеров, снова сесть за чертежную доску.

Но у ворот меня встретила новая вывеска. На ней не было моего имени.

Там красовались три тяжелые, чужие буквы: BМW— Bayerische Motoren Werke.

Пока я лежал в палате, отрезанный от мира, государственные дельцы и банкиры признали меня недееспособным. Мою фабрику принудительно объединили с моторостроительной компанией Карла Раппа. Из осколков моей авиастроительной мечты они создали гиганта, который теперь должен был делать двигатели для грузовиков и поездов, чтобы хоть как-то выжить.

Я попытался пройти через проходную, но новый охранник в чужой форме преградил мне путь:

— Куда прешь, приятель? Посторонним нельзя.

— Я не посторонний, — мой голос сорвался на сиплый крик. — Я Густав Отто! Это мой завод! Это я построил эти ангары!

Охранник окинул взглядом мое поношенное пальто и горько усмехнулся:

— Слышь, паря, тут половина Мюнхена сейчас — хозяева жизни в прошлом. Проваливай, пока полицию не позвал. Господин Рапп и господин Попп здесь теперь главные. А твое время вышло.

Я стоял у забора, вцепившись пальцами в холодную железную сетку. Из окон сборочного цеха доносился монотонный гул. На заднем дворе завода рабочие выкатывали со склада новенький мотоцикл. На его бензобаке блестела круглая эмблема: крутящийся бело-голубой пропеллер на фоне черного ободка. Это были цвета Баварии, но для меня этот знак стал клеймом моего самого большого поражения. Они взяли мой авиационный винт, заперли его в круг и прикрутили к колесам, которые никогда не оторвутся от земли.

В моем кармане лежали отступные деньги — жалкие крохи, которые банк выплатил мне за принудительное изъятие акций. Я был богат на бумаге, но абсолютно нищ внутри.

— Ну и пусть, — прошептал я, отворачиваясь от завода. — Пусть ползают. Я найду способ вернуться.

Я решил начать всё сначала. В 1920 году я открыл новую мастерскую. Никакого неба — теперь я подчинился диктату Версаля и спустился на землю. Моя новая фирма называлась Flottweg. Мы начали выпускать легкие велосипеды с крошечными вспомогательными моторчиками, а затем — изящные мотоциклы.

Это была хорошая, точная инженерная работа. Мои мотоциклы были легче и маневреннее, чем у конкурентов — в их рамах все еще угадывалась легкость самолетных лонжеронов. Но когда я сам садился за руль и мчался по баварским дорогам, ветер, бивший мне в лицо, больше не приносил радости. Он пах пылью, бензином и навозом с придорожных полей. Он не пах свободой облаков.

Я сидел в своем новом кабинете, смотрел на чертежи велосипедных рам и понимал, что просто имитирую жизнь. Я был авиатором, у которого отобрали небо, и никакие земные скорости больше не могли залечить эту рану. Так эта история с велосипедами продолжалась не долго.

Успех фабрики Flottweg оказался иллюзией, за которой скрывался новый, ещё более болезненный удар. К 1923 году экономику Германии накрыла катастрофическая гиперинфляция. Деньги обесценивались не по дням, а по часам. Утром за пачку банкнот можно было купить новенький мотоцикл, а вечером тех же денег не хватало даже на буханку черного хлеба.

Каждое утро я приходил на фабрику и видел одну и ту же картину: рабочие требовали платить им зарплату дважды в день, чтобы их жены успевали добежать до магазинов, пока марки не превратились в пустую бумагу. Поставщики металла отказывались от контрактов, требуя оплату золотом или иностранной валютой, которой у меня не было.

Я пытался лавировать, закладывал имущество, брал кредиты под грабительские проценты, но экономический хаос был сильнее моих инженерных расчетов. Фабрика, в которую я вложил остатки своих сил, начала тонуть. К концу 1924 года долги задушили предприятие.

Я помню вечер, когда подписал документы о продаже Flottweg. Я отдавал свою компанию за бесценок мюнхенскому коммерсанту Георгу Брукмайеру. Когда я передавал ему ключи от кабинета, он сочувственно произнес:

— Вы великий конструктор, господин Отто. Но сейчас время торговцев, а не изобретателей. Отдохните. Вы заслужили Покой. Это слово звучало для меня как приговор.

В том же году судьба нанесла мне самый страшный, смертельный удар. Лилли, моя дорогая, верная Лилли, которая собирала меня по кускам после психиатрической лечебницы, тяжело заболела. Её угасание было стремительным. Я тратил последние деньги на лучших профессоров медицины, но они лишь беспомощно разводили руками. В начале 1925 года её не стало.

В день её похорон в Мюнхене шел мерзкий, проливной дождь. Стоя у разрытой могилы, я понял, что в этом городе меня больше ничего не держит. Я потерял свои самолеты, потерял свои заводы, а теперь потерял единственного человека, который любил меня не за фамилию или богатство, а просто за то, что я есть.

Я распродал остатки имущества, собрал один-единственный чемодан с чертежами и уехал прочь из Мюнхена. Моим последним принибежищем стал маленький, тихий городок Анзинг на берегу озера Штарнбергер-Зее.

Я купил там уединенный дом у самой воды. Я заперся в нем от всего мира, приказав прислуге не принимать никаких писем и никого не пускать за порог. Местные жители считали меня чудаковатым богачом-отшельником. Они видели, как по вечерам я подолгу стою на деревянном пирсе, глядя на темную озерную воду и на заходящее солнце

Они думали, что я просто любуюсь пейзажем. Но я не смотрел на воду. Я смотрел вверх — туда, где над озерной гладью, свободные от Версальских договоров, инфляции и человеческой жестокости, бесшумно парили чайки. Они были истинными хозяевами неба, из которого меня так безжалостно изгнали.

Сегодня 8 февраля 1926 года. На моих настольных часах стрелки медленно ползут к четырем часам дня.

За окном моего дома в Анзинге стоит невероятный, плотный белый туман. Он поднимается от зеркальной глади озера Штарнбергер-Зее, стирая любые границы между водой и воздухом. Земли больше нет. Поразительно, но этот туман в точности похож на облака над полем Обервизенфельд, сквозь которые я когда-то прорывался на своей первой "Бабочке".

Я сижу у камина. На моих коленях лежит старый, пожелтевший чертёж 1911 года. На нём — изящные контуры моего первого самолёта. Я провожу пальцами по линиям крыльев. Люди помнят моего отца, Николауса Отто, за то, что он привязал человечество к дорогам, создав мотор. Люди будут помнить компанию BMW за её быстрые машины. Но никто из них не знает, что семя, из которого вырос этот бело-голубой пропеллер, было посажено здесь, в моих израненных ладонях.

Я сделал то, что должен был. Я доказал, что фамилия Отто умеет летать. Но небо для меня закрыли, а ползать по земле я так и не научился. Без Лилли, без крыльев, без будущего я превратился в пустой фюзеляж, оставленный гнить в заброшенном ангаре.

В комнате оглушительно тихо. Больше нет грохота военных станков, нет криков чиновников, нет треска маленьких мотоциклетных движков. Только едва слышное потрескивание поленьев.

Я открываю выдвижной ящик стола и достаю холодный, тяжёлый револьвер. Его металл пахнет ружейным маслом — точно так же, как пулеметные турели, которые военные когда-то ставили на мои мирные машины. Но сейчас это оружие принесёт мне не смерть, а свободу.

Я подхожу к окну и настежь открываю створки. Холодный, сырой озерный воздух бьёт мне в лицо — точно так же, как в день моего самого первого взлёта. Впереди лишь сплошная, чистая белизна. Ни дорог, ни границ, ни долгов.

— Ну что, отец, — тихо шепчу я, поднимая руку к виску и глядя в туманное никуда. — Похоже, в этот раз я взлетаю один. Пора возвращаться в небо.

ТАК ЗАКОНЧИЛАСЬ ИСТОРИЯ ВЕЛИКОЙ ИЗОБРЕТАТЕЛЯ .

«8 февраля 1926 года Густав Отто покончил с собой в возрасте 43 лет. Он ушёл в абсолютном одиночестве, оставив после себя великое наследие, скрытое под аббревиатурой из трёх букв. Рождённый в тени гения, он смог взлететь выше своего отца, но был сбит с ног безжалостной эпохой. На страницах истории он навсегда останется первым баварским авиатором, который так и не смог примириться с землёй».

СПАСИБО ЧТО ПРОЧИТАЛИ МОЮ КНИГУ О ГУСТОВЕ ОТТО. НАДЕЮСЬ НА ВАШИ ХОРОШИЕ КОММЕНТАРИИ. ПИШИТЕ ПРО КОГО МНЕ ЕЩЕ НАПИСАТЬ ВСЕ ЧИТАЮ.