ЗыБкА

ЗыБкА

Точка отсчета

Последние лучи уходящего дня прорывались через острые верхушки гор, окутывая мягким светом кромки деревьев. В воздухе пахло дождем. Первые капли уже срывались с мрачного неба, которое еще несколько минут назад озарял золотистый закат. А затем солнце скрылось за горизонтом, забирая с собой тепло и надежды.

Мирослава все ближе подбиралась к краю пропасти. Она знала, что так продолжаться больше не может.

– Вечность длится вечно, – пробормотала девушка, торопясь достигнуть цели.

Ее босые ступни касались острой, как лезвие, травы, раня нежную кожу. Камни впивались в плоть с такой силой, что, казалось, вот-вот иссякнут силы терпеть эту жгучую боль.

– Стой! – запыхавшись, крикнула Кира, с трудом догоняя подругу.

– С меня хватит, – резко обернулась Мира, убирая спутанные волосы с липкого от испарины лба, но ветер унес ее слова вдаль.

Дождь перерос в настоящую грозу. Где-то вдалеке раздались первые раскаты грома.

«Скоро все кончится», – подумала Мирослава, глядя в беспросветную пучину мрачного неба.

Шаг, еще шаг… До края оставалось каких-то несколько метров. Девушка знала, что легко сможет их преодолеть. Главное – не сдаваться.

– Не делай этого! – всхлипнула Кира, но подруга ее уже не слышала.

Мира ускорилась, увеличивая расстояние между ними. Подбежав к обрыву, она зажмурилась и, не раздумывая, сделала последний шаг. Прыжок показался ей вечностью.

Тело ударилось о поверхность ледяного озера. Казалось, холодная вода затекает под кожу, пробираясь в самые дальние уголки души, ломая кости и разрывая плоть.

– Нужно лишь досчитать до тринадцати, – промолвила девушка одними губами, сделала глубокий вдох и нырнула на дно.

Тьма накрыла ущелье своим тяжелым одеялом. Луна спряталась за тучи, и только тихий плеск воды нарушал зловещую тишину.

Двенадцать лет назад

Этот день мог стать для Мирославы самым счастливым. Она ждала его с нетерпением и тщательно готовилась: долго выбирала платье, подбирала к нему прическу и макияж. Все должно было быть идеально в день ее шестнадцатилетия.

До торжества оставалось всего полчаса. Мира стояла у зеркала и любовалась своим отражением: стройная фигура, бледная кожа, милые, еле заметные веснушки, аккуратный маленький нос с небольшой горбинкой, выразительные серые глаза, рыже-русые длинные волнистые волосы. Она казалась себе не слишком красивой, но и не считала свою внешность посредственной.

Девушка поправила подол нежно-персикового шелкового платья, в сотый раз покрутилась перед зеркалом и внесла последний штрих в свой образ, дополнив его серебряной цепочкой с кулоном в форме звезды – это был подарок мамы и папы, Маргариты Семеновны и Алексея Владимировича Третьяковых.

За окном уже начинало смеркаться. На смену душному летнему дню пришел освежающий вечер. Последние лучи медного заката озарили комнату, а легкий ветерок ворвался в помещение, принося долгожданную прохладу.

Мирослава еще раз осмотрела свою спальню, проверяя, ничего ли не забыла. В этой комнате ей нравилось буквально все. Белые стены украшали цветные постеры любимых артистов. На видном месте висели яркие картины, привезенные из-за границы. На комоде бережно теснились трогательные семейные фото. На полочках красовались кубки и медали. Пушистый бежевый ковер манил пройтись босиком. В углу стояла уютная деревянная кровать с резным изголовьем, укрытая пестрым мягким пледом с бахромой. И даже ажурные розовые шторы, которые не слишком вписывались в интерьер, здесь казались родными.

Мира взглянула на настенные часы и, поняв, что опаздывает, поторопилась на первый этаж, где уже гости шумели вовсю.

Отмечать важную дату родители предложили девушке у них дома – в беседке. К тому времени во дворе уже был накрыт роскошный стол. Мама приготовила ее любимые пирожные «Анна Павлова», а папа принарядился в шикарный костюм, что делал крайне редко – только по важным случаям.

В тот день Мирославу приехали поздравить многие родственники и друзья. Она блистала в центре внимания и сияла от счастья при каждом комплименте, каждой похвале. Ей было чем гордиться: много лет упорных тренировок на льду не прошли даром – недавно Мира добилась первых серьезных успехов в фигурном катании. Близкие пророчили ей прекрасное будущее, а тренер возлагал большие надежды.

Когда наконец за столом все собрались, отец поднялся, чтобы произнести тост:

– Дорогая доченька, сегодня важный день – твой шестнадцатый день рождения. Ты стала старше, мудрее, смелее. Мы с мамой тобой очень гордимся, – он взглянул на Мирославу с особой нежностью, видя в ней свое отражение, свою уже не маленькую, а взрослую копию, с теми же бездонными серыми глазами, густыми пепельными волосами и точеными чертами лица. – Мы хотим тебе пожелать… Но прежде чем пожелать, хотим сказать спасибо... Спасибо за ту упорную силу, что скрывается за твоей улыбкой. Мы видим не только медали, но и ранние подъемы, усталость после тренировок, ту решимость, с которой ты снова и снова выходила на лед, даже когда что-то не получается. – Алексей Владимирович перевел дух. – Мы желаем тебе, чтобы этот огонь внутри – огонь целеустремленности и любви к жизни – никогда не угасал…

– Кхм, – прокашлялась Маргарита Семеновна, присоединяясь к супругу и приобняв его за плечи. – Хочу тоже сказать пару слов, – она с любовью посмотрела на дочку небесно-голубыми глазами, заправила за ухо выбившуюся прядь светлых волос и послала ей воздушный поцелуй. – Милая, пусть рядом всегда будут те, кто искренне болеет за тебя. А мы будем твоей самой надежной опорой, твоим тылом и самым теплым домом, в который ты всегда можешь вернуться. Поднимем же бокалы за нашу девочку! За ее упорство, за ее большое и яркое будущее! За то, чтобы ее путь был счастливым!

В тот миг Мира была самой счастливой на свете, впитывая каждое слово, каждый взгляд, каждое прикосновение. Улыбка не сходила с ее лица – ни на секунду. Она хотела, чтобы этот вечер не заканчивался, и старалась насладиться каждым моментом.

Когда последние гости скрылись за калиткой, девушка отправилась к себе в комнату. Внизу еще звучали голоса мамы и папы, такие уютные, такие родные. Она закрыла дверь спальни и почти сразу провалилась в сон – глубокий, безмятежный, утопая в мягкости одеяла и еще ощущая тепло родительских объятий. Ей казалось, что новый день принесет только радость. Но этого не случилось.

Произошло непоправимое…

После полуночи Мирослава проснулась от пронзительного крика. Он разорвал тишину, заставляя сердце бешено заколотиться. Она резко открыла глаза, еще не понимая, что происходит, но чувствуя: что-то не так.

В комнате было темно, а где-то за дверью мерцал багровый отсвет. В воздухе пахло дымом. Сначала едва уловимо, а в следующее мгновение – уже нечем было дышать.

– Мама! Папа! – крикнула девушка, выскакивая в коридор.

То, что она увидела, парализовало ее. Дверь в гостиную, откуда доносился треск и мерцание, была будто раскалена изнутри. А по полу, из-под нее, уже стелилась, переливаясь оранжевым и черным, тень от огня.

Вдруг из соседней спальни выскочил отец. Его лицо, искаженное ужасом, казалось мертвенно бледным.

– Мира! Назад! – закричал он хрипло, не своим голосом.

Алексей Владимирович бросился к двери в гостиную, схватился за ручку и тут же отдернул обожженную ладонь. Сквозь дребезжащее стекло на его лицо упал отсвет бушующего внутри пламени.

– Рита! – заорал он.

Из гостиной раздался кашель и слабый, прерывистый голос:

– Алёш… не могу… дверь заклинило…

Сердце Миры пропустило удар. Мама была там, в самом эпицентре этого ада. Отец метнулся к окну в коридоре, сорвал его с предохранительной щеколды и распахнул настежь, впуская внутрь воздух.

– Мира, в комнату! Сейчас же! – приказал он, а сам вернулся обратно к горящей двери. В его глазах пылала решимость.

– Папа, нет! – взвыла Мирослава, но было уже слишком поздно.

Он сжал руки в кулаки, пригнулся и со всего размаху навалился на дверь. Та подалась с душераздирающим скрипом, и в проем хлынула волна невыносимого дыма. Алексей Владимирович исчез из виду.

– Папа… Мама!!! – Мира стояла, прижавшись спиной к холодной стене, не в силах пошевелиться. Ее разум отказывался верить в происходящее.

Из распахнутой двери гостиной донесся приглушенный крик отца и слабый ответ матери. Потом – оглушительный, сухой треск и грохот падающей мебели. Багровое зарево в проеме вдруг погасло, сменившись сплошной, непроглядной тьмой, из которой повалила густая, едкая чернота.

Тишина, которая воцарилась вслед за этим, была страшнее любого звука. В ней не было ни криков, ни стонов. Только нарастающий, всепоглощающий рев огня.

Мира рванула в сторону гостиной, но у самого проема жар ударил ей в лицо с такой силой, что перехватило дыхание. Девушка вскрикнула и отпрянула, спотыкаясь и хватаясь за стены, медленно попятившись назад. В ушах стоял треск горящего дерева и собственный прерывистый шепот: «Назад, назад…»

Она не помнила, как оказалась в своей спальне, распахнула трясущимися руками окно и вскарабкалась на подоконник. Свежий воздух ударил в лицо. Мирослава глубоко вдохнула, крепко зажмурилась и сделала шаг в бездну ночи…

Резкий удар, шум в висках, а потом оглушающая тишина и боль во всем теле. Острая, жгучая – будто каждую кость пробили гвоздями.

Девушка лежала на спине, вся в крови, среди колючих кустов роз, и смотрела, как из окна ее комнаты выплескивается пламя. Яркое, беспощадное, оно освещало сад алым заревом. Огонь пожирал фасад и уже перекидывался на крышу. Внутри дома с грохотом рушились перекрытия. Где-то вдалеке завывали сирены, но казалось, помощь не придет никогда.

Мира не плакала. Глаза были сухими, как пепел. Она просто смотрела, как сгорает ее прошлое. Ее настоящее. Ее будущее.

***

В том ужасном пожаре Мирославе удалось выжить, но цена оказалась чудовищной. Ее душа несла шрамы куда более глубокие, чем тело. Там, внутри, зияла пустота, которую не могли заполнить ни лекарства, ни слова утешения.

Будто сама судьба, подарив ей один – единственный – идеально прекрасный день, потребовала за него непомерную плату, отобрав все остальное: семью, дом, будущее, саму веру в то, что жизнь может быть счастливой и долгой.

Девушка провела в больнице несколько месяцев. Бесконечных, серых, наполненных лишь капельницами, перевязками и тихим гулом аппаратов. Она балансировала на грани жизни и смерти, и эта грань с каждым днем становилась все тоньше. День за днем Мира лежала и смотрела в потолок – белый, пустой, как и ее будущее.

Однажды ее сердце остановилось на долгих три минуты, которые растянулись в вечность. Аппарат издал протяжный, леденящий душу звук, а монитор вместо привычных всплесков показал ровную линию. Медсестра сорвалась с места, кто-то крикнул: «Адреналин!» Врачи боролись за жизнь девушки, не желая отпускать ее в другой, такой холодный и беззвучный мир.

В это время Мирослава словно парила где-то под потолком. Вся боль отступила. Ожоги перестали гореть, сломанные кости – ныть, разорванная плоть – напоминать о себе. Осталась только легкость, пустота и странное, нечеловеческое спокойствие. Она видела себя со стороны – бледную, неподвижную, опутанную проводами, и чувствовала, как что-то тянет ее дальше, вверх, туда, где нет ни боли, ни страха, ни памяти.

И вдруг пришло понимание: дальше нет ничего. Ни этого белого света. Ни встречи с умершими родными. Просто – тишина. Пустота. Небытие. Ни страха, ни памяти, ни ее самой – Мирославы Третьяковой, которая когда-то мечтала о большом спорте, первой любви и счастливой жизни…

Но что-то пошло не так. Спокойствие не было долгим. Тьма, уже почти поглотившая ее, внезапно дрогнула. Откуда-то издалека, из глубины этой пустоты, донесся звук – сначала едва различимый, похожий на шепот, а затем все более настойчивый, громкий, требующий. Это был голос. Чей-то чужой, но знакомый. Он звал ее по имени. Снова и снова. Не давая уйти.

Мира дернулась, будто ее схватили за руку и резко потянули назад. В ту же секунду аппарат взвизгнул, а монитор застучал вновь – редкими, неуверенными, но такими живыми ударами сердца. Врачи выдохнули. Кто-то даже перекрестился. Они вытащили ее с другого света.

Когда Мирослава впервые пришла в сознание после клинической смерти по-настоящему, то почувствовала лишь одно: всепоглощающую, безжалостную боль. Она была везде – под повязками, в каждом суставе, в каждой клеточке тела. Даже воздух, казалось, обжигал легкие изнутри. Девушка металась, срывала капельницы, царапала ногтями больничную простыню, и только сильные седативные лекарства, вводимые через раз, вновь погружали ее в спасительное, беспамятное небытие.

Иногда сквозь туман она слышала голоса: врачей, медсестер, каких-то людей, которые называли себя ее друзьями. Но все они были откуда-то издалека, словно говорили по радио, которое кто-то забыл выключить в соседней комнате.

В редкие минуты ясности Мира медленно проводила кончиками пальцев по шероховатой, бугристой, уродливой коже. Она не узнавала свое тело. Оно было не ее. Чужим, враждебным, предавшим ее. А потом горько плакала. Слезы текли по щекам, смешиваясь с отчаянием и страхом. Страхом жить дальше…

Ожогами были покрыты тридцать процентов ее тела: шея, грудь, живот, спина и правая рука – от плеча до середины кисти. Каждое утро, когда медсестры меняли повязки, Мирослава зажмуривалась и кусала губу до крови. Боль была невыносимой – такой, от которой темнеет в глазах и хочется выть. Но она молчала. Научилась молчать.

– Тебе очень повезло, ты могла умереть, – говорила ей медсестра. Но девушка лишь закрывала уши ладонями и мотала головой, как сумасшедшая.

– Можешь бесконечно делать вид, что не слышишь меня, но ты должна понять одну вещь, – продолжила женщина, взяв ее за левую, здоровую руку.

Мира замерла.

– Тебе придется долго бороться, пройти через мучительную реабилитацию, адаптироваться к новой реальности и принять себя в новом теле. Хочешь ты этого или нет! – медсестра повысила голос и заглянула прямо в глаза пациентке. – Пойми, многие люди учатся мириться с ограничениями, и многие находят в себе силы, чтобы вернуться к активной жизни.

– Только не я, – процедила Мира сквозь зубы и демонстративно отвернулась к стене.

Ей не хотелось жить. Совсем.

С каждым днем она все глубже погружалась в депрессию, как в болото – медленно, неумолимо, теряя последние силы.

Девушка не желала общаться ни с врачами, которые пытались подбодрить ее дежурными фразами, ни с друзьями, которые заходили в палату с цветами, ни с родными, которые теряли дар речи при виде ее ужасных ожогов.

Мирослава просто существовала, мечтая, чтобы боль наконец-то закончилась, а сердце остановилось, и на этот раз насовсем.

***

По версии следствия, причиной возгорания дома были проблемы с электрикой. Полицейские даже не стали разбираться и искать виновных. Это казалось Мирославе несправедливым. Она была уверена: за случившимся стоят недоброжелатели отца. Алексей Владимирович разработал уникальное мобильное приложение, и его бизнес-конкуренты неоднократно угрожали ему. Сама девушка накануне трагедии слышала в телефонной трубке сдавленные, полные ненависти голоса: «Третьяков, ты за это поплатишься». Теперь эти слова звучали в ее голове зловещим пророчеством.

Мира злилась на себя и корила за то, что не уберегла своих близких, за то, что пропустила их похороны, за то, что не успела с ними попрощаться по-человечески. Некогда жизнерадостная девушка превратилась в бледную тень себя прежней. Она выстроила вокруг себя невидимую стену, стараясь не подпускать никого ближе, чем на расстояние вытянутой руки. Однако за ее холодной неприступностью скрывалась только боль и пустота.

После выписки Миру забрали к себе дедушка с бабушкой. Федор Михайлович и Ольга Павловна Третьяковы пытались помочь единственной внучке справиться с горем, но та каждый раз молча уходила в свою комнату, зашторивала окна и часами лежала в темноте, вслушиваясь в монотонный стук стрелок старых настенных часов.

Для нее все стало бессмысленным, пустым, черно-белым. А заботливые прикосновения родных причиняли невыносимую боль – не физическую, а ту, что грызла изнутри, напоминая обо всем, что она потеряла.

Со школой и спортом пришлось покончить. Девушка перешла на домашнее обучение, лишь изредка покидая дом, чтобы наведаться в клинику.

Прошлое, полное планов, надежд и радости казалось теперь чужой мечтой, жестокой сказкой. Будущее же не существовало и вовсе – только бесконечное, липкое настоящее, где главными событиями были физиотерапия и реабилитация.

Мирослава ненавидела сочувствующие взгляды, ненавидела свое бессилие, ненавидела свое отражение в зеркале. На смену туфелькам, платьям и юбкам пришли кеды, джинсы, безразмерные мешковатые рубашки и свитера. Эта новая одежда стала для нее одновременно и щитом от чужих взглядов, и саваном, наглухо укрывавшим изуродованные участки тела.

– Внученька, съешь что-нибудь, – умоляла ее ласково бабушка. – Ты так похудела, на тебя больно смотреть!

– Не хочу, не буду. Отстань! Кусок в горло не лезет, – грубо отрезала Мира, даже не пытаясь быть снисходительной.

Девушка намеренно морила себя голодом. Это было наказание – за то, что в том ужасном пожаре выжила именно она.

Так шли дни, складываясь в недели и месяцы. За бесконечной хандрой Мирослава не заметила, как пролетели целых два года.

Как только девушке исполнилось восемнадцать, она сразу же решила, что пора что-то менять. Без особых усилий поступила в университет на факультет психологии, собрала два чемодана, в которые уместилась вся ее жизнь, и переехала в Санкт-Петербург.

Мира стремилась к самостоятельности и хотела оборвать все связи с прошлым. В новом городе она арендовала небольшую квартирку и быстро нашла себе подработку. Днем ходила на «пары», а по ночам – писала за небольшую плату курсовые по разным предметам.

В институте девушка никогда ни с кем не знакомилась, тихо сидела на лекциях, а после занятий торопилась обратно домой. Из ее жизни исчезли задорный звонкий смех, кокетство и беспечность. Не осталось и следа от той девушки, что когда-то легко общалась со сверстниками. Доброжелательный взгляд стал угрюмым, искорки в глазах полностью погасли, а улыбка безвозвратно пропала, словно ее никогда и не было на лице.

Со временем Мира стала замечать странности, которые невозможно было объяснить обычной интуицией. Это походило на те экстрасенсорные способности, о которых она когда-то читала в старых пыльных книгах, принимая за вымысел. Девушка могла безошибочно предсказать погоду, угадать, какую оценку ей поставит строгий профессор, и даже одним спокойным взглядом усмирить самого агрессивного дворового пса.

А однажды случилось нечто, что уже невозможно было списать на совпадение…

Обычным осенним вечером, когда Мира возвращалась из университета домой, ее без видимой причины резко бросило в ледяной пот, а ноги стали ватными. Остановившись у подъезда старого дома, она ощутила внезапный ужас – не свой, чужой, пришедший откуда-то из темноты подворотни. В воздухе повис призрачный, липкий запах гнили, смешанный с чем-то сладковатым и тошнотворным. Это было не предчувствие. Это было знание, упавшее в сознание тяжелым камнем: здесь только что умер человек. Девушка не знала, кто именно, но чувствовала – точно.

На следующее утро местные бабки у подъезда перешептывались, крестились и сплетничали о том, что в соседнем доме обнаружили тело пожилого мужчины.

Сердце Миры ушло в пятки. Она угадала.

С этого дня способность Мирославы вышла из-под контроля. Она стала чувствовать беду, как приближение грозы. В переполненном автобусе – чью-то будущую паническую атаку. От старой книги в библиотеке – запах грядущего пожара. Ее разум превратился в приемник, ловящий повсюду скрытые от посторонних глаз сигналы бедствий.

И тогда девушка приняла решение. Если уж этот дар нельзя отключить, его нужно использовать. Тихо. Незаметно. С умом.

Начала она с малого: анонимным звонком предупредила об утечке газа соседку. Нацарапала на клочке бумаги записку незнакомцу с предостережением не лететь рейсом, который через день чуть не разбился.

Ей никто не верил. Но Мира знала – она права.

Она стала тенью, которая отводит беду, не требуя благодарности. Ее собственное горе и вина никуда не исчезли – они жили в ней. Но теперь в черно-белом мире появилась новая краска – тлеющий уголек надежды.

Мирослава не могла спасти своих родителей. Но каждый раз, когда ей удавалось уберечь кого-то другого, она чувствовала: возможно, это судьба, возможно, ее жизнь после пожара не была ошибкой. И смысл, потерянный в тот страшный день, начал потихоньку возвращаться – крошечными шагами, почти неслышно.

***

Пять лет назад

Пять лет в университете пролетели для Мирославы словно в тумане – будни и лекции сливались в один бесконечный поток, в котором не было места праздникам и веселью. Она старательно училась, впитывая знания с той же жадностью, с какой когда-то ловила ледяной ветер на тренировках. Вечеринки, шумные компании, клубы и танцы до утра – все это было не для нее. Пока другие студенты прожигали молодость, Мира проводила ночи за учебниками, писала курсовые, искала себя в выбранной профессии. И ни разу не усомнилась: психология – это ее путь.

В тот день, на выпускном, когда декан факультета раздал дипломы, произнес вдохновляющую речь и вся молодежь с радостными криками разбрелась по дискотекам, Мирослава осталась одна. Ей не хотелось быть частью чужого веселья, не хотелось делать вид, что она такая же, как все. Чужие голоса, чужая радость – все это казалось ей теперь невыносимым. Она выскользнула из шумного коридора туда, где в этот час точно никого не могло быть, – в зимний сад. Это было ее самое любимое место во всем институте.

Здесь, среди крупных глянцевых листьев и мягкого света, можно было насладиться спокойствием и уютом. Вдоль стен тянулись плети плюща, цепляясь за старую кирпичную кладку, а в тенистых уголках цвели белые гортензии, напоминающие о летнем саде в родном доме, которого больше нет. Сквозь стеклянную крышу лился вечерний свет, окрашивая все вокруг в золотисто-зеленые оттенки. Из старого фонтанчика с потемневшей от времени фигуркой амура журчала вода, и этот монотонный, убаюкивающий звук сливался с тишиной, создавая ощущение полной отрешенности от мира.

Мирослава сидела на широком подоконнике, поджав под себя ноги, и смотрела сквозь стекло на темнеющее небо. В ладони она зажала старенький плеер. В наушниках играла песня Земфиры «Бесконечность» – грустная, тягучая, такая знакомая. Девушка тихо подпевала любимой исполнительнице, едва шевеля губами, и барабанила пальцами по кромке деревянной рамы в такт мелодии. Она даже не подозревала, что за ней уже несколько минут пристально наблюдают.

В противоположном конце коридора, в темном углу, притаилась Кира Стеклова, которой тоже было не до веселья. Большинство однокурсников казались ей чужими – слишком шумными, слишком поверхностными, слишком... нормальными. Но сегодня она чувствовала себя особенно одинокой. И вдруг, случайно бросив взгляд в сторону зимнего сада, Кира увидела ее. Ту самую девушку, о которой ходили странные слухи. Ту, которая никогда ни с кем не общалась, которая сидела на лекциях тише воды ниже травы, а после пар исчезала быстрее, чем кто-либо успевал сказать ей «привет».

Кира долго стояла в тени, не решаясь подойти, боясь спугнуть эту хрупкую фигуру на подоконнике. Но что-то тянуло ее вперед – какое-то странное, почти мистическое чувство, будто они были знакомы целую вечность.

Наконец, набравшись смелости, она почти неслышно подкралась к Мирославе. Замерла на мгновение, чувствуя, как ладони становятся влажными от волнения. А потом легонько дотронулась до ее плеча. Мира вздрогнула. Наушники выпали из ушей, а сердце на секунду остановилось. Она резко обернулась, готовая к обороне, но вместо угрозы увидела перед собой девушку – взволнованную, но смотрящую на нее не с жалостью, не с любопытством, а с уважением и пониманием.

– Прости, я не хотела тебя напугать, – смущенно проговорила Кира, пряча руки за спину и чувствуя, как щеки начинают гореть. Она и сама не знала, зачем подошла – просто что-то тянуло, не давая уйти.

– Я совсем не испугалась, – медленно произнесла Мира, внимательно оглядывая незнакомку. В ее взгляде смешались любопытство и настороженность. – Что ты здесь делаешь? Я думала, все уже давно разошлись.

Кира широко улыбнулась, и на ее щеках проступил пунцовый румянец. Она нервно теребила край юбки, перебирая в голове сотню правдивых причин, но ни одна не казалась достаточно веской.

– Настроения нет, – выпалила она наконец, решив, что это прозвучит достаточно убедительно. – А ты почему здесь одна? Разве тебя не позвали?

Мирослава покачала головой и вздохнула, отводя взгляд.

– Звали, конечно, но тут внезапно появились дела… – солгала она, чувствуя, как внутри что-то сжимается от этой маленькой и такой уже привычной лжи.

Мира не умела врать. Кира это сразу почувствовала – по тому, как та отвела глаза, как пальцы сильнее сжали край подоконника. Но не стала настаивать.

– Ясно, – звонко рассмеялась Стеклова, откидывая назад вьющуюся прядь светлых волос. – Можешь не объяснять. Ты такой же интроверт, как и я!

Мирослава выдохнула с облегчением, обрадовавшись, что ей не придется оправдываться, придумывать нелепые отговорки.

– Кстати, меня Кира зовут. Кира Стеклова, – представилась девушка, протягивая руку вперед.

Мирослава интуитивно спрятала правую кисть, быстро натянув на нее манжет рубашки. Она нервно заерзала на подоконнике, ощущая, как внутри все сжимается, предвидя расспросы.

Но Кира не стала ничего спрашивать. Она резко побледнела, поняв свою оплошность.

– Ой, прости, – произнесла девушка тихо. – Боже, какая же я дура… Прости, пожалуйста…

– Ничего, – мягко сказала Мира, чувствуя, как напряжение потихоньку отпускает. – Это ты меня извини. Просто… привычка. – Она помахала левой, здоровой рукой и улыбнулась. – А я Мира. Мира Третьякова. Будем знакомы.

На самом деле Кира отлично знала ее имя и фамилию. Они учились в одном университете уже много лет. Более того, два раза в неделю девушки пересекались на дополнительных занятиях по английскому: Кира сидела в третьем ряду у окна, Мирослава – ближе к выходу, на самом краю, всегда готовая сорваться с места и исчезнуть. За пять лет они не обменялись и десятком слов. Кире казалось, что Мира даже не замечает ее присутствия.

Но Стеклова замечала. Она не могла не замечать – слишком привыкла наблюдать, слишком давно присматривалась к этой хрупкой, всегда настороженной девушке. Она видела, как Третьякова каждый раз натягивала длинные рукава, как поправляла воротник, как нервно одергивала манжеты, будто боялась, что кто-то увидит то, что скрыто под тканью.

Кира знала эти жесты наизусть – они повторялись, как заученный ритуал. Но никогда искренне не понимала, почему Мира так старательно прячет ожоги. Шрамы, конечно, были заметны, но они не казались ей уродством – скорее, свидетельством того, что человек прошел через огонь и не сломался. В них была какая-то странная, молчаливая сила, которая завораживала Стеклову больше, чем любая идеальная внешность. Вот и в этот раз, глядя на Мирославу, она разглядела в ней нечто особенное.

– У меня есть идея, – неожиданно выпалила Кира, чувствуя, как сердце забилось быстрее. – Как насчет того, чтобы отсюда сбежать?

Мира лишь пожала плечами, словно ей было все равно, убрала плеер в карман и спрыгнула с подоконника. Она приземлилась легко, бесшумно, как кошка. Стекловой даже на секунду показалось, что сейчас она просто развернется и уйдет, не сказав ни слова. Но Третьякова осталась.

– Слушай, мы с тобой нигде раньше не виделись? – Мирославу вдруг осенило, и в ее голосе проскользнуло что-то похожее на искреннее любопытство. – У тебя такое знакомое лицо.

Голубоглазая блондинка вздернула свой курносый нос и сделала вид, что обижена, хотя на самом деле внутри все трепетало от волнения.

– Было бы странно, если бы мы раньше нигде не встречались, – хихикнула она, но в этом смехе не было насмешки. – Так-то мы целых пять лет проучились в одном «универе», а еще ходили вместе к Марье Алексеевне на «допы»!

Мира удивленно захлопала ресницами и на секунду замерла, переваривая эту новость. Ее лицо стало растерянным, почти детским – такой Кира еще никогда ее раньше не видела.

– Точно, «допы»… по английскому, – протянула Мирослава, стукнув себя по лбу. – Верно! – воскликнула она, а потом, спохватившись, добавила уже тише: – У меня просто плохая память на лица, – соврала девушка, переминаясь с ноги на ногу.

На самом деле память у нее была отличная. Просто все последние годы она старалась ни на кого не смотреть, боясь встретить в чужих глазах жалость или же отвращение.

Стоя впервые так близко к Кире, Мира заметила, что та, даже на каблуках, ниже ее на полголовы. Это неожиданно пробудило в ней что-то теплое, почти сестринское.

– А куда мы сбежим? – спросила она, немного ссутулившись от неуверенности.

– Предлагаю прогуляться по набережной. Там сейчас, наверное, почти нет никого.

Мирослава на секунду замялась, словно взвешивая все «за» и «против», и только потом согласилась:

– Хорошо, но должна буду тебя предупредить… Я такой себе собеседник.

Кира лишь подмигнула и уверенно двинулась к выходу. Мира, все еще не до конца понимая, что делает, как по указке последовала за ней.

Девушки прошли через несколько тихих, мощеных булыжником проулков с низкими арками и запертыми на ночь воротами и вышли на набережную Невы. В любом другом городе в этот час уже давно спустились бы сумерки, но только не в Северной столице. В разгаре были белые ночи – то самое время, когда Петербург, сбросив дневную музейную строгость, растворялся в призрачном, сиренево-жемчужном сиянии.

Где-то вдалеке бесшумно скользил по реке катер, оставляя за собой ленивый, тающий след. Воздух над водой был неподвижен и прозрачен, как тончайшее стекло. Широкие плавные дуги мостов, подсвеченные снизу, словно парили над темной, тяжелой гладью Невы, в которой купались отражения фонарей и освещенных окон.

Даже в столь поздний час по гранитным парапетам неспешно бродили редкие пары и одиночки, завороженные тишиной почти нереального пейзажа.

Кира впитывала эту красоту каждой клеточкой тела. Она шла легко, звонко цокая каблучками по камню, высоко держа голову. Мирослава же плелась следом, на полшага отставая, по привычке пряча руки в карманы. Прохладный ветер, тихий всплеск воды – все это было таким же настоящим, как и шрамы под ее одеждой, и таким же далеким. Город в ту ночь казался декорацией из прекрасного сна, в который она случайно забрела. Ей вдруг стало стыдно за свою замкнутость, за свою ложь перед этой открытой, улыбчивой девушкой, которая шла рядом и, кажется, ничего от нее не ждала.

– Красиво, правда? – тихо, не оборачиваясь, сказала Кира, будто прочитав ее мысли.

Мира не нашлась, что ответить. Она впервые за долгое время выпрямила плечи и сделала глубокий вдох, чувствуя, как прохладный невский воздух наполняет легкие.

– Кстати, ты уже решила, что будешь делать после «универа»? – поинтересовалась Стеклова, рассматривая еле заметные бледные звезды на небе.

– Я отучилась на психолога, – ответила Мира, помедлив. – Хотя мне и самой он бы не помешал, – добавила она, и в ее голосе промелькнуло что-то похожее на самоиронию, а не на привычную горечь.

– Здоровая самокритика и чувство юмора – отличные качества! – повернулась к ней Кира и улыбнулась так широко, что Мирослава невольно почувствовала, как уголки ее собственных губ непроизвольно приподнимаются.

– Значит, не все потеряно, – задумчиво произнесла она. – А ты… ты уже решила, где будешь работать?

– Я культуролог-историк, – с легкой гордостью заявила Стеклова и деловито вскинула подбородок. – Моя профессия не самая распространенная, поэтому, думаю, проблем с этим не будет. Есть парочка вариантов… – поделилась она и загадочно замолчала.

В тот вечер Мира узнала о Кире много всего: о красном дипломе, который та получила, не прогуляв ни одной лекции; о редакторстве в студенческой газете, где ее боялись и обожали за острый язык; об увлечении древними мифами и славянским фольклором, который Стеклова знала так же хорошо, как свои пять пальцев.

Слушая ее, Мирослава ловила себя на мысли, что эта бесконечная, живая болтовня действует на нее успокаивающе – почти как сеанс психотерапии, только без надоевших вопросов и сочувствующих взглядов. Кира говорила увлеченно, с горящими глазами, активно жестикулировала, иногда смеялась собственным шуткам, и в ее словах не было ни капли притворства. Она не пыталась казаться умнее или интереснее, чем была, – девушка просто была собой. И эта простота, такая редкая и непривычная, завораживала Миру больше, чем самые красивые слова.

Рядом с Кирой ей было тепло и легко. Она казалась ей открытой, хоть и немного взбалмошной. Но в этой искренности, в этой готовности говорить о чем угодно, не боясь показаться смешной или странной, было что-то удивительное и надежное. И вот тогда Мирослава вдруг поняла, что нашла человека, которому сможет наконец-то довериться.

***

Три года назад

Мира сидела в уютном углу кафе, подперев ладонью подбородок, и наблюдала за уличной суетой через стекло. Ее любимым занятием в такие минуты было придумывать людям разные роли. Вот по тротуару уверенно шагал мужчина в безупречно сидящем строгом костюме, с аккуратной проседью в бороде.

«Наверняка топ-менеджер или владелец холдинга, – подумала Мирослава. – Человек, который привык диктовать условия».

А следом, обогнав его, промчалась на велосипеде девушка в цветном сарафане. Она ловко управляла им одной рукой, а в другой держала мороженое.

«Скорее всего, спешит на свидание, – с улыбкой решила Мира. – Или на встречу с подругами, чтобы поделиться какой-нибудь чудесной новостью».

Ее воображение, разгораясь, тут же дорисовало яркие штрихи к этим портретам. Суровый бизнесмен в ее голове быстро превратился в закоренелого холостяка и скрягу, чья жизнь – это лишь цифры на счетах и холодные сделки. Мирослава представила, как он со временем станет ворчливым стариком, который будет в одиночестве летать на дорогие курорты, чтобы так же одиноко взирать на море со своего балкона. Совсем другой была судьба велосипедистки. В ней чувствовался неиссякаемый источник энергии и любви к жизни. Мира видела ее окруженной верными друзьями, вечно занятой увлекательными проектами, любимицей компаний – той, чей смех заразителен, а присутствие делает день ярче.

Это был ее тихий и прекрасный ритуал – вдыхать жизнь в незнакомцев, дарить им прошлое, настоящее и будущее. Мир за стеклом казался девушке бесконечной мастерской, где из случайных встреч рождались целые романы.

Мирослава так замечталась, что не заметила, как к столику приблизился знакомый силуэт.

– С праздником! – внезапно раздался над ее ухом звонкий голос Киры.

Мира вздрогнула от неожиданности, дернулась, и чашка с остывшим кофе опрокинулась прямо на блузку. Она недовольно поморщилась, оглядывая светлую шелковую ткань, на которой расплывалось уродливое коричневое пятно. Поняв, что любимой вещи пришел конец, девушка с укоризной перевела взгляд на подругу.

– И тебе привет, Стеклова, – фыркнула она. – Какой у нас сегодня праздник?

– Первое июня, Третьякова, – Духов день, или начало Русальной недели, – принялась объяснять Кира, присаживаясь напротив Мирославы и с угрызением совести разглядывая ее испорченную блузку. – Прости, я не хотела…

– Да кто ж знал, что ты так резко появишься, – проворчала Мира, но в ее тоне уже проскальзывала привычная теплота. – Так что ты там про русалок-то говорила?

– Ах, да! – спохватилась Стеклова. – Корни этого древнего торжества уходят в обычай почитания предков, которых в эти дни приглашали в семейный круг, символически устилая углы дома свежими ветвями березы. Для женщин это было время сакральных таинств, ради которых они оставляли все домашние дела на мужчин. – Девушка демонстративно перевела дыхание и, с важным видом, продолжила: – Считалось, что в течение Русальной недели этих духов можно было встретить в самых разных местах: у реки, на цветущих лугах, в тенистых рощах, на перекрестках дорог и возле погостов. Легенда гласит, что в своих хороводах русалки совершали магические действа для охраны урожая. Они же строго наказывали тех, кто осмеливался трудиться в праздничные дни: могли наслать непогоду, засуху или неурожай…

– Все-все-все! Стоп, хватит, – взмолилась Мирослава, останавливая подругу взмахом руки. – Я поняла, тебя медом не корми – дай заболтать меня до смерти.

Кира прыснула от смеха, поправила ворот белоснежной рубашки и, уже успокоившись, лукаво добавила:

– Нехорошо перебивать. Знаешь ли, это не шутки… Встреча с русалочьим духом сулила человеку либо нежданное богатство, либо большую беду. Особенно уязвимыми считались дети и девушки… Духи могли заманить жертву в свой хоровод, защекотать или затанцевать до изнеможения. Поэтому на время праздников существовал строгий запрет ходить в поле и на луг. Если же с кем-то случалась беда, говорили, что его «забрали русалки», – Стеклова серьезно взглянула исподлобья на Миру и свела брови. – Для защиты от русалочьего влияния люди носили с собой сильно пахнущие травы: горькую полынь, чеснок или хрен, чей острый аромат, по поверьям, отпугивал духов.

Мирослава вежливо дослушала Киру до конца, а затем выдавила натянутую улыбку и наигранно закатила глаза. Она не могла долго обижаться на лучшую подругу – слишком хорошо знала ее страсть к фольклору.

– И что ты мне предлагаешь? Носить с собой повсюду полынь, чеснок и ХРЕН? – Мира специально сделала акцент на последнем слове, надеясь, что подруга оценит шутку.

– Не смешно, – цокнула языком Стеклова, но в уголках ее губ уже дрожала предательская улыбка. – Вообще-то я тебя не для этого позвала. У меня есть хорошие новости. Точнее – две!

Мирослава уселась поудобнее и приготовилась внимательно слушать. Она умирала от любопытства и даже приблизилась к подруге, наклонившись через стол. Но Кира словно наслаждалась моментом и неторопливо пила кофе.

– Мой дядя, Александр Сергеевич, помнишь такого? – начала Стеклова издалека.

Мира кивнула и принялась быстро моргать, стараясь сконцентрироваться.

– Так вот, дорогуша, – протяжно отчеканила каждое слово подруга и подалась вперед. – Он предлагает мне работу в Москве.

Мирослава открыла рот и почесала затылок, словно никак не могла переварить информацию, а потом, заикаясь, невнятно спросила:

– Ты переезжаешь? Это точно хорошая новость?

– Да, милочка! И вот тебе сразу вторая… – Кира замолкла, выдерживая драматическую паузу. – Переезжаем мы обе! Я так и сказала дяде: без лучшей подруги я никуда. Вот он пригласил и тебя!

Мира нервно замотала головой, не в силах поверить в происходящее. Она, конечно, знала, что Стеклова юмористка, но сегодня было явно не первое апреля.

– Нет-нет-нет, я не могу. Как же я все брошу? – запротестовала девушка, беспокойно заерзав на стуле.

– Бросишь что, Третьякова? – прищурилась Кира. – Работу официантки в захудалом ресторане на окраине города? Прости, но ты уже два года обслуживаешь непонятно где и непонятно кого.

Это прозвучало жестоко, однако Мира спорить не стала. Горькая правда прошлась по ней, как нож по маслу, заставив сжаться внутренним комом, оставив после себя чувство пустоты и стыда.

– Хватит работать на дядю, пора начать думать о себе, – Стеклова с досадой хлопнула по столу, привлекая внимание других посетителей.

– Чтобы что? Начать работать на твоего дядю? – усмехнулась Мирослава и откинулась на спинку стула, скрестив на груди руки.

Ей нравился Петербург, и уезжать никуда не хотелось. Казалось, она сумела построить здесь свою, пусть и скромную, жизнь. И разрушать это равновесие не было никакого желания. В отличие от Киры, Мира не грезила о богатстве и славе, не рвалась в бой с судьбой и не пыталась строить воздушные замки.

– Понимаю, что тебе сложно выйти из зоны комфорта, – с легкой улыбкой стала поучать ее жизни подруга, используя против Мирославы ее же профессиональные термины из психологии. – Но как иначе? В наше время выживает сильнейший.

Мира мысленно фыркнула. Стекловой легко было так рассуждать – у той за спиной всегда стояли родители, готовые поддержать любое ее начинание. Последние два года девушка работала в местном музее и уже воображала себя топовым специалистом в масштабах всей культурной столицы. Но довольствоваться этим она не собиралась – ей мерещились новые вершины, которые только и ждали, чтобы их покорили.

– Я, конечно, не эксперт в области нравоучений и не настаиваю на твоем переезде, – Кира развела руками, изображая полную беспристрастность. – Однако признай, что ты боишься браться за серьезную работу, общаться тесно с людьми и, как ты любишь говорить... вправлять им мозги… Но, возможно, в Москве дело сдвинется с мертвой точки. Дядя предлагает нам реальную возможность проявить себя и бонусом – хорошо заработать. Одни плюсы, как видишь!

– Еще раз напомни, чем занимается твой щедрый дальний родственник? – с наигранным сарказмом полюбопытствовала Мирослава, подперев подбородок рукой.

– Не такой уж он и дальний... Александр Сергеевич, хоть и не Пушкин, но человек очень влиятельный в определенных кругах. Его репутация говорит сама за себя. У него несколько собственных фирм, которые, помимо прочего, плотно работают со СМИ. Занимаются они маркетингом, медиа-аналитикой, расследованиями и…

– И еще Бог весть чем, – перебила Мира, поджав губы и недовольно нахмурившись. – Одним словом, сомнительное агентство… Ладно, я подумаю. Но ничего не обещаю.

Стеклова не стала комментировать нападки подруги и лишь невольно пожала плечами. Но ее многозначительное молчание в тот момент было красноречивее любых слов.

***

Всю следующую неделю Мирославу мучила бессонница. Она без конца прокручивала в уме разговор с Кирой и корила себя за излишнюю резкость. Чтобы заглушить внутренний голос, девушка ушла в работу с головой. Она убеждала себя, что быть официанткой – не приговор: брала двойные смены, выходила подменять коллег, носилась между столиками с раннего утра до поздней ночи. Физическое истощение стало ее броней. И она сработала: в субботу вечером, едва переступив порог дома, Мира рухнула на кровать прямо в одежде и, забыв обо всем на свете, провалилась в тяжелый сон.

Ей снился каток – резкий холод, обжигающий щеки, и ослепительный свет софитов, от которого слезились глаза. Во сне она снова была той Мирой – не официанткой, а фигуристкой, чье тело помнило каждый мускульный импульс, каждую запутанную связку движений.

Она мчалась по зеркальному льду навстречу партнеру, Артему. «Поддержка!» – и его ладони, твердые как сталь, взвивали ее в воздух. Мирослава замирала в руках Артема. Потом – тройной сальхов: вращение, и мягкое приземление. И коронный элемент – тодес. Почти лежа на льду, девушка скользила дугой, а мир превращался в белое кружево – чувство невесомости и полета. Лед стал продолжением тела, а гул трибун – воздухом, которым она дышала.

Но прекрасный сон, как это часто бывало, вновь обернулся кошмаром. Яркий свет померк, лед стал серым и шершавым. Музыка затихла. Вместо сильных рук Артема – пустота. А затем – ее резко вытеснил едкий запах дыма…

Мире снова снились папа и мама, их крики в огне. Она пыталась спасти их, бросаясь в самое пекло, но ноги не слушались, а руки хватали лишь воздух. Фантомная боль, адская и невыносимая, обожгла ее кожу, в ушах стоял пронзительный звон.

Мирослава проснулась и подскочила в постели, вся в холодном поту. Из прихожей доносился настойчивый звук. Кто-то с силой без устали трезвонил в дверь. Затем шум на миг прекратился, сменившись навязчивым стуком.

– Кого это черт так рано принес? – выругалась Мира. – Воскресенье же… Единственный выходной!

Она с огромным трудом сползла с кровати, наощупь нашла ногами любимые пушистые тапки с мордочками котов и поплелась открывать. По пути Мирослава мельком глянула на себя в зеркало и ужаснулась: под глазами залегли фиолетовые тени, кожа мертвенно-бледная, волосы торчали в разные стороны.

Девушка наспех заплела косу, подошла к двери и прильнула к глазку. В искаженном стеклянном окошке на нее смотрели два бездонных голубых озера – как бы выразилась их обладательница. Древнерусский язык был для Киры неотъемлемой частью «исконно славянского образа», который она с таким рвением культивировала.

– Мир вашему дому, – торжественно провозгласила незваная гостья, едва дверь открылась, и тут же проскользнула мимо Миры в квартиру.

– Какого лешего так рано, Стеклова?

– Рано? Уже вообще-то два часа дня, – буркнула та, с неподдельным сочувствием осматривая подругу с головы до пят. – Хреново выглядишь!

Мирослава искренне удивилась, растерянно посмотрела на свою помятую одежду, машинально заправила за ухо прядь выбившихся волос и направилась на кухню, шаркая тапочками по полу.

– Что с тобой? Ты сама не своя… Не с той ноги встала? Или мне не рада? – засыпала ее вопросами Кира, присаживаясь на табурет у маленького круглого деревянного столика.

Мира молча набрала воду в электрический чайник, поставила его греться и, по привычке, уставилась в окно: во дворе старого пятиэтажного дома заливались звонкими голосами ребята, наслаждаясь каникулами, дед Василий методично подметал улицу, а бабки по традиции расположились на скамейках, щелкая семечки и перемывая косточки всем подряд, добавляя дворнику лишние хлопоты.

– Мира, ау! – голос подруги выдернул ее из размышлений.

– Прости, задумалась… Ты что-то спросила?

– Да! У тебя что-то случилось?

Мирослава посмотрела на Киру. Та, как обычно, сияла, словно начищенный медный таз, и выглядела божественно даже в обычной повседневной футболке и джинсах.

– Не бери в голову, просто дурной сон…

– Так не пойдет, Третьякова, – не унималась Стеклова. – А ну-ка быстро выкладывай. Я же вижу, у тебя глаза на мокром месте.

Несмотря на крепкую дружбу, Мира годами оттягивала этот момент. Ей не хотелось заводить тяжелый разговор о прошлом, которое преследовало ее в кошмарах почти каждую ночь. Однако девушка понимала: рано или поздно придется во всем сознаться подруге, иначе эта ноша сведет ее с ума. Порой она даже думала о самом худшем, что можно только представить – о суициде. Считала себя уродливой, обреченной на одиночество – той, которую никто и никогда не полюбит.

Наконец Мирослава собралась с духом, разлила чай по кружкам и медленно заговорила:

– Кира, ты никогда не спрашивала меня про ожоги, за что я тебе безмерно благодарна… А я была трусихой и сама ничего не рассказывала. Ты всегда относилась ко мне как к равной… – ее голос дрогнул. Она сделала паузу, встретив одобряющий взгляд подруги. В нем не было и капли жалости – лишь решимость и терпение. И это придало Мире сил продолжить. – Ты столько для меня сделала… и имеешь право знать правду…

Мирослава сглотнула тяжелый ком в горле, а потом рассказала обо всем, что ее так долго мучило: о пожаре, о шрамах, о гибели родителей. И о том, что все эти долгие годы она винит во всем себя. Кира внимательно ловила каждое ее слово, и только сдавленный вздох иногда вырывался наружу. Но стоило подруге вновь удариться в беспощадное самообвинение, и тогда терпение Стекловой лопнуло, как мыльный пузырь:

– Так, стоп, перестань винить во всем себя. Ты ни в чем не виновата. Я редко кому это говорю, кроме себя, но знаешь что, заткнись уже! Не будь к себе так строга. Самокритика до добра не доведет. Посмотри на себя – ты красотка! Мне бы твои стройные ноги… – призналась она. – Хватит себя жалеть, учись принимать комплименты и поверь, наконец, ты достойна лишь лучшего. – Кира сделала паузу и, повысив тон, строго добавила: – Соберись, тряпка!

Мира машинально прикоснулась к кулону в виде звезды, который никогда не снимала, – единственной вещи, оставшейся от мамы и папы. В пальцах замер холодный металл, и на секунду ей показалось, что она слышит голоса покойных родителей.

Мирослава была признательна подруге за то, что та выслушала ее и не читала нотаций – она и так про себя все прекрасно знала. Будучи экспертом в психологии, девушка отдавала себе отчет в том, что ее гложет классическая вина выжившего – глубокий стыд и недоумение, что выжила именно она, а не родные. Все это выливалось в панические атаки, апатию, тревогу, бессонницу, потерю аппетита. Это не слабость, а тяжелая реакция психики на сломанную картину мира, где справедливость потеряла всякий смысл. И она понимала – только ей под силу найти способ жить дальше, не предавая память о потерянных близких.

– Так, хватит обо мне, – выдохнула Мира, нарушая затянувшееся молчание. – Зачем ты пришла? Не просто же попить чай и послушать мое нытье.

– Точно, совсем вылетело из головы! – Кира стукнула себя по лбу и заулыбалась. – В общем, я все узнала у дяди. В его медиахолдинг нужен психолог-консультант и корреспондент... Я понимаю, это немного не то, на что мы рассчитывали, но я же работала в студенческой газете! На первых порах побуду репортером, а там, глядишь, и свой отдел открою... или даже собственный культурно-исторический журнал.

– Сколько у меня есть времени на размышления?

– Некогда думать, надо решать!

Мирослава невольно надула губы, мысленно расставляя приоритеты. Пальцы нервно барабанили по столу, взгляд метался по кухне. И спустя пару минут она все же сдалась:

– Ладно, согласна…

Кира одобрительно улыбнулась и звонко хлопнула в ладоши:

– Тогда я немедленно покидаю тебя… у меня еще столько дел, сама понимаешь…

– Стоп-стоп-стоп, – Мира остановила ее, загораживая проход и уперев руки в боки. – Придержи коней, Стеклова. Так не пойдет! Какие у нас точно сроки?

– Перестань ёрничать, Третьякова, и не разводи панику. У нас еще целый месяц… Я немного приврала, – Кира скорчила виноватую гримасу, нахмурившись. – За это время ты успеешь не только уволиться, но и собрать вещи и даже переехать.

– А где мы будем жить?

– Не переживай, дядя обещал снять нам квартиру. Говорит, в хорошем районе, рядом с метро.

– Одну на двоих?

– Да, а что? Есть проблемы?

– Нет, нет проблем… – Мира покачала головой, сдвинув задумчиво брови, и проводила подругу до двери.

Но на самом деле проблема была…

Девушка, привыкшая жить в одиночестве, очень ценила свое личное пространство и уже с ужасом представляла, как не сможет ужиться с самой близкой подругой. Однако она понимала: выхода нет – так или иначе придется чем-то пожертвовать.

Когда дверь за Кирой захлопнулась, Мирослава с грустью обвела взглядом свою крохотную, но такую полюбившуюся квартирку, в которой жила уже восьмой год. Здесь ей нравилось буквально все. Уютная спальня, где каждая вещь знала свое место. Потрескавшийся потолок с лепниной, с которого местами осыпалась штукатурка – от этого он казался только роднее. И огромное окно на кухне, выходящее во двор, на подоконнике которого вечерами играли солнечные зайчики, а утром ее будили не машины, а воркование голубей.

Это было ее царство, ее крепость и главная роскошь – тишина, которую теперь предстояло обменять на московскую суматоху. Девушка горько вздохнула, поймав себя на мысли, что уже прощается с этим местом.

***

Четыре недели пролетели для Миры как один день. Сборы, прощание со старой квартирой, бесконечные списки дел – все слилось в единый, суматошный поток. И вот она уже прижималась лбом к прохладному иллюминатору авиалайнера «Санкт-Петербург – Москва» и смотрела в окно, словно завороженная. За стеклом Земля, отдаляясь, превращалась в пестрый ковер лугов, лесов и рек, и через несколько минут самолет, стремительно набрав высоту, уже плыл сквозь ватную гущу облаков.

Где-то там, внизу, оставалась старая жизнь – уютная и предсказуемая. А здесь, в легко дрожащем корпусе лайнера, начиналось что-то новое. В груди Мирославы затаилось ощущение беспокойства: как встретит ее Москва? чего ждать от столичной жизни? Это был страх перед будущим, который лишь распалял предвкушение, делал острее.

Но если волнение Миры было светлым, а переживания объяснимы, то тревога Киры, сидевшей в соседнем кресле, казалась всепоглощающей и тяжелой.

Почувствовав неладное, Мирослава оторвалась от чарующего вида в иллюминаторе и взглянула на подругу. Та сидела неестественно прямо, пальцы мертвой хваткой впились в ремень безопасности, будто он был единственной нитью, связывающей ее с землей. Цвет лица у Стекловой был землисто-зеленый, губы плотно сжаты, на лбу выступила испарина, а в глазах стояла знакомая до боли, молчаливая паника.

Мира знала это состояние не понаслышке. Она видела его раньше – в маминых глазах, когда та летала вместе с ней на соревнования. Это была не просто боязнь высоты или крушения – это была самая настоящая аэрофобия. Беспомощность перед собственным сознанием, которая рисовала самые страшные картины.

– Дыши, – ровным голосом сказала Мирослава, кладя свою ладонь поверх холодной руки подруги. – Вместе со мной... Вдох на четыре, задержка, выдох на шесть…

Кира повернула к ней стеклянный взгляд, в котором читался немой вопрос: «Как ты можешь быть настолько спокойной?» Но Мира помнила уроки матери: паника заразна, а безмятежность – можно подарить. Ее личная тревога о будущем вдруг показалась такой смешной и ничтожной на фоне того, что подруга в ту же минуту боролась с фобией смерти, сжимающим ее внутренности ледяным кулаком.

Мира, глядя в иллюминатор на удаляющийся Санкт-Петербург, больше не думала о Москве. Девушка размышляла о том, как странно устроена жизнь: еще пару недель назад она мыла столики в забегаловке, а сегодня была спасительным якорем для подруги, боящейся утонуть в собственном страхе.

Мирослава протянула ей наушник, в котором играла композиция ДДТ «Летели Облака». Стеклова на миг замерла, затем приняла его и слабо улыбнулась. Постепенно, вслед за мелодией, в душу начало возвращаться умиротворение. Музыка, знакомая с детства, мягко уносила ее в безопасное прошлое, и напряжение начало понемногу отступать. Остаток пути прошел в безмятежности.

Столица встретила девушек невыносимым зноем сразу на верхней ступеньке трапа. Воздух, густой и раскаленный, словно сироп, обволок их с головы до ног, заставляя инстинктивно прищуриться. Хаос начался уже здесь...

А продолжился внутри терминала, обретя форму и направление. Он материализовался в бесконечных, стремительных толпах людей, несущихся навстречу друг другу по сияющему ламинату. Гул голосов, перекрывающий многоязычную речь дикторов, цокот каблуков, тревожные писки сканеров – все сливалось в оглушительный рев.

Мира, привыкшая к неторопливой размеренности Петербурга, чувствовала себя совершенно беззащитной перед этой урбанистической бурей. Она инстинктивно вцепилась в руку Киры и двигалась, подхваченная общим потоком, к пункту выдачи багажа.

У ленты, где уже собрались нетерпеливые пассажиры, царила своя, особенная атмосфера. Тележки громыхали, сумки и саквояжи появлялись из недр зала, раздавались возгласы на разных языках. Поймав свой чемодан, Мирослава почувствовала странное облегчение – хоть какая-то частица привычного мира теперь была с ней, в этом кипящем котле.

Александр Сергеевич в силу своей занятости не смог встретить их лично, однако заранее позаботился об их дальнейшем комфорте. На выходе из аэропорта девушек уже ждало такси – черная элитная иномарка. В салоне пахло кожей, пластиком и мятным освежителем.

Хлопнув дверью, Мира ненадолго отсекла внешний шум, но тишиной это было сложно назвать. Водитель включил радио, откуда полились энергичные биты незнакомой мелодии. А за окном – большой город, пролетающие мимо машины, раздражающий стук клаксонов. И над всем этим – бетонный лес, сверкающий стеклом и сталью небоскребов, в которых безжалостно отражалось палящее июльское солнце.

Вырвавшись из пробки, их автомобиль помчался по столичным магистралям, оставляя позади бесконечные вереницы спальных районов. Мирославе, прижатой к стеклу, мерещилось, что они не едут, а падают с головокружительной скоростью в самую пропасть мегаполиса. Ей казалось, что Петербург с его разведенными мостами, тихими дворами-колодцами и терпеливым ожиданием рассвета в белые ночи остался где-то в другом, параллельном измерении.

Спустя почти час такси остановилось у стеклянной высотки. Водитель передал девушкам ключи от их новой квартиры. Они переглянулись, обменялись счастливыми улыбками, а затем, подхватив чемоданы, быстро влетели в здание и на лифте поднялись на двадцатый этаж.

Когда двери распахнулись, Мира ахнула. Она, конечно, знала, что дядя Стекловой – вполне себе состоятельный бизнесмен, но никак не могла предположить, что их новое, хоть и арендованное, жилье окажется таким красивым, просторным и современным.

В квартире были две спальни, огромная гостиная, просторная видовая кухня и раздельный санузел. Но Мирославу поразило не это. Первое, что бросилось в глаза, – свет. Через панорамное остекление от пола до потолка город открывался во всей своей вечерней красе: небоскребы пылали в лучах уходящего солнца, а где-то далеко внизу огни машин растянулись в мерцающие нити, пульсирующие в такт суетливому мегаполису.

В воздухе еще чувствовался резкий запах бытовой химии, смешанный с ароматом свежей краски и древесной пыли – вероятно, от новой мебели. Все вокруг казалось стерильно чистым и стильным, как в глянцевом каталоге: на кухне сверкали нетронутые поверхности из черного камня, в гостиной величественно расположился огромный диван, а на полу рядом с ним лежал пушистый, идеально белый ковер.

– Ну что! – воскликнула Кира, уверенно ступая по мягкому ковролину и с видом знатока оглядывая новые владения. – Добро пожаловать в наш пятизвездочный мини-отель!

– И это все? А где прислуга? Где шампанское с икрой? Где комната со спа-зоной и личный массажист? – с наигранной серьезностью глумилась над ней Мира.

– Придержи коней, – буркнула Стеклова, уже направляясь в одну из спален. – Ой, какая миленькая! – пропела она, осмотревшись. – Чур, эта будет моя!

Мирослава лишь пожала плечами. Девушке, по правде, было все равно, какая ей достанется комната. Она не привыкла к роскоши, и все эти шикарные элементы декора казались ей нарочитыми, ненастоящими.

Когда Мира зашла оценить спальню подруги, та уже вовсю раскачивалась в подвесном кресле-коконе, блаженно закрыв глаза.

«Будто ребенок», – подумала она и улыбнулась.

– Идеальное место для того, чтобы поймать дзен, – громко рассмеялась Кира и похлопала по сиденью, жестом приглашая подругу. Та лишь отмахнулась и отправилась на поиски своей комнаты, которая оказалась за соседней дверью.

Вторая спальня была хоть и меньше, но казалась уютнее. Она даже чем-то напомнила Мирославе ее питерскую квартиру. Здесь тоже был миниатюрный раскладной диван, книжные полки, высокий и очень вместительный шкаф, а также рабочий стол напротив окна – он понравился девушке больше всего.

***

Мира так устала с дороги, что решила даже не разбирать чемодан, а сразу плюхнулась на постель с твердым намерением отдохнуть. Но ее планам было не суждено сбыться. Из коридора донесся бодрый голос Стекловой:

– Третьякова, собирайся! Я быстро в душ, а потом покорять столицу! Ты же со мной?

Мира разочарованно вздохнула, потирая уставшие веки, и недовольно фыркнула про себя: «И откуда у нее столько энергии?!»

Девушка всегда поражалась подруге, испытывая легкую зависть, и прекрасно знала, что спорить с ней бесполезно. Поэтому ровно через полчаса она, полностью готовая к променаду, уже стояла в прихожей и ждала Киру, вертящуюся перед зеркалом.

– Куда мы пойдем? – спросила Мирослава, теряя терпение, и принялась натягивать старенькие потрепанные кроссовки.

Для выхода в свет она, как всегда, выбрала джинсы и тонкую фланелевую рубашку с длинным рукавом. Стеклова же нарядилась в коротенькое воздушное пестрое платье.

– Как куда? Конечно же, на набережную, – ответила Кира, ловко застегивая босоножки на тонкой шпильке. – Секунду, вот только губы подкрашу, и красота! – она игриво подмигнула, подхватила с пуфика сумочку и, звонко цокая каблуками, направилась к выходу.

Мира лишь хмыкнула и неспешно поплелась за подругой.

С учетом московских пробок и ожидания такси они прибыли в пункт назначения, когда город уже полностью погрузился в густую бархатную тьму, прошитую миллионами огней.

Ночная столица жила своей, особой жизнью: фасады исторических зданий, подсвеченные прожекторами, словно парили в темноте, как декорации к фильму, а стеклянные небоскребы деловых районов мерцали холодными созвездиями офисных ламп.

Выйдя на набережную, девушки ощутили прохладное дыхание воды. Перед ними раскинулась черная, усыпанная золотистыми бликами гладь Москвы-реки. Где-то вдалеке плавно скользил прогулочный теплоход с разноцветными иллюминаторами, и оттуда доносилась приглушенная, но ритмичная музыка. Под ногами мягко светилась брусчатка, а фонари отбрасывали на нее длинные, таинственные тени от редких прохожих.

– Красиво, – невольно вырвалось у Мирославы, и она нехотя про себя согласилась, что Стеклова все-таки оказалась права – прогулка по набережной и вправду была отличной идеей.

Завороженно любуясь звездным небом и вдыхая свежий воздух, она на минуту позволила себе расслабиться и забыть обо всех бедах: о пожаре, об ожогах, о потере родителей. Девушке казалось, будто впереди ее действительно ждет новая жизнь.

– Ой, что это я… чуть не забыла, – спохватилась Кира. – Третьякова, с праздником тебя!

– Что еще за праздник? – удивилась искренне Мира.

– А вон, посмотри, – указала та на девушек у реки, которые запускали венки по воде и смеялись. – Сегодня седьмое июля – Иванов день, или, как его еще называют в народе, Ивана Купала…

– Вот только не начинай, – взмолилась Мирослава, предвкушая услышать историческую справку о старинном славянском обычае.

– Да ладно тебе! – не унималась Стеклова, с воодушевлением глядя на вереницу венков. – Это же не скучная лекция, это про нас… Самый мистический и веселый праздник лета! Ведьмы, русалки, папоротники, цветущие ровно в полночь… Главное – не уснуть, а то всю красоту пропустишь.

Мира лишь молча пожала плечами, давая понять, что ей это не интересно, но Кира уже завелась не на шутку:

– А венки – это не просто так, – продолжила она, не обращая внимания на недовольную гримасу подруги. – Каждая девушка загадывает желание. Куда венок поплывет – оттуда и суженый будет. Если к берегу прибьет – замуж в этом году не выйти, утонет – к беде. А если уплывет далеко и скроется из виду – жди самое большое счастье. Мы с тобой, кстати, тоже могли бы попробовать!

– Ох, да ну тебя, Стеклова, – Мирослава легонько толкнула ее в плечо. – Идем лучше поужинаем, а то еще выдашь меня замуж раньше времени... Вон там, за поворотом, я видела неплохой ларек с шаурмой.

– Отличная идея! Я как раз подумала, что после такой романтики есть хочется нестерпимо! – Кира с радостью согласилась, и подруги быстрым шагом направились к заветному переулку.

Аромат жареного мяса и специй витал в воздухе, точно указывая путь. Они заказали две огромные шаурмы и, не в силах ждать, принялись уплетать их.

– Вот это да! Такой вкуснятины я еще не ела, – с набитым ртом констатировала Мира, и Стеклова в ответ закивала.

Они прошлись еще немного, слушая отдаленный гул города, болтая о пустяках и наблюдая за прохожими.

Ближе к полуночи усталость, наконец, накрыла девушек с головой. Поймав такси, они молча уселись на задние сиденья, и Мирослава, прислонившись к прохладному стеклу, почти сразу начала клевать носом. В салоне был слышен только мягкий шум мотора и бесстрастный женский голос навигатора.

Через полчаса такси остановилось около их нового дома. Еле добравшись до квартиры, подруги не в силах даже перекинуться парой фраз, пожелали друг другу спокойной ночи и разошлись по комнатам, в то время как город за окном продолжал утопать в своем равнодушном великолепии.

***

Мире и раньше снились вещие сны с четверга на пятницу, но на этот раз все было иначе. Сердце бешено стучало в груди, а конечности сковало судорогами – будто от удара током. Девушка почувствовала, что находится не в своем теле.

Мирослава огляделась и узнала комнату. Здесь, еще несколько лет назад, она часто играла с дедом в шахматы. Но сейчас все изменилось. Все стало чужим, незнакомым.

Она взглянула на свои ладони – и с ужасом признала в них руки дедушки: жилистые, с дрожащими холодными пальцами.

«Что со мной?» – мелькнуло в ее сознании, готовом померкнуть.

И вдруг воздух ушел из легких, мир поплыл. Холод сменился леденящей пустотой, а потом накатила гнетущая, абсолютная тишина.

Мира резко вздрогнула и открыла глаза, мгновенно ослепленная ярким светом утреннего солнца. Она задыхалась, будто пробежала марафон, а сердце все еще отчаянно колотилось, отдаваясь в висках.

Девушка в ужасе вспомнила, что все ее сны с четверга на пятницу обычно сбываются. Она знала, что именно в эту ночь грань между мирами истончается, и душа может заглянуть туда, куда днем вход воспрещен. Но то, что произошло с ней на этот раз, выходило за рамки любых объяснений.

Не в силах отогнать тревогу, Мирослава метнулась искать мобильник, сбивая одеяло на пол. Она схватила смартфон с прикроватной тумбочки. Пальцы плохо слушались, соскальзывая по стеклу экрана. Девушка набрала номер деда. Гудки были невыносимо долгими и пустыми. Не дождавшись ответа, она в отчаянии сбросила вызов и тут же стала звонить бабушке, прижимая телефон к щеке, влажной от слез.

– Алло, внученька, это ты? – наконец послышался в трубке родной, добрый голос.

– Бабуля, ради всего святого, скажи, что у вас все хорошо? – протараторила Мира, рыдая. – Мне приснилось что… – она горько всхлипнула. – У меня плохое предчувствие…

В трубке повисло тяжелое молчание.

– Внученька, послушай меня… Только, умоляю, не переживай, – успокаивающим тоном промолвила бабушка. – У дедушки ночью был сердечный приступ. Сейчас он в больнице. Я с ним… Врачи говорят, что все успешно прошло, он сильный, он справится…

– Бабуль, я немедленно вылетаю, – перебила ее Мирослава, уже мысленно листая расписание авиарейсов.

– Нет, детка, не надо, – тон бабушки стал жестче. – Аэропорты, пересадки, ты только измотаешь себя. А здесь делать нечего – деда уже прооперировали, сейчас он в реанимации, к нему никого не пускают.

– Но я не могу просто сидеть! – голос Миры дрогнул.

– Можешь. И будешь... Успокойся, соберись. Выпей чай с ромашкой и мятой, как я тебя учила. Вот это и будет твоей главной помощью, – проговорила ласково бабушка. – У тебя там начинается новая жизнь, не взваливай на себя лишнего. А мы сами справимся. Все будет хорошо.

Мирослава закусила губу, чувствуя, как паника медленно отступает, сменяясь обидной, гнетущей беспомощностью.

– Хорошо… – выдохнула она. Только обещай, что сразу позвонишь, если что-то узнаешь.

– Обещаю, родная. Держись.

И связь оборвалась, оставив Миру наедине с гулкой тишиной.

Тяжелые мысли давили на нее, не давали покоя. Девушка бесцельно мерила шагами комнату. Интуиция не обманула: дурной знак опоздал. Беда уже случилась. Мирослава чувствовала себя абсолютно бесполезной. Помочь родным здесь, за сотни километров, она ничем не могла. Оставалось только ждать, сжавшись в комок от бессилия, и надеяться.

Стараясь отогнать от себя злые мысли, девушка умылась ледяной водой, пытаясь смыть оцепенение, и отправилась на кухню. Там ее встретила другая реальность в лице Киры, которая, казалось, одной лишь утренней бодростью могла осветить всю квартиру. Она вовсю суетилась: делала бутерброды, варила кофе и взбивала омлет, ритмично подергивая плечами под зажигательную песню.

– Доброе утро! – поздоровалась Стеклова, перекрикивая музыку. – Чай, кофе, потанцуем? – бросила она, подмигнув.

– Я… я сама заварю чай, – глухо промолвила Мира и безмолвно принялась хлопотать, с белой завистью наблюдая за энергичной подругой.

Кира почти сразу заметила что-то неладное: сначала Мирослава включила пустой электрочайник, потом попыталась «подогреть» его, поставив на работающую конфорку, а затем, задумавшись, едва не обожглась, пролив кипяток мимо чашки на столешницу.

– У тебя что-то случилось? – насупившись, спросила Стеклова, выключая колонку и подходя ближе.

Мира отступила на шаг.

Кира поняла, что так ничего не добьется. Она сделала строгое лицо и усадила подругу за стол.

– Эй, что такое? А ну-ка, Третьякова, быстро выкладывай! – приказала она, не отрывая серьезного взгляда от девушки. – Я же вижу, что ты на грани, и вот-вот разревешься.

Мирослава опустила глаза, шмыгнула носом и невнятно сказала:

– У деда ночью был приступ и… – всхлипнула она, так и не сумев договорить.

Кира заморгала, тяжело вздохнула и обняла подругу.

– Он в порядке? Что бабушка говорит? – поспешно спросила Стеклова, пытаясь уловить суть.

– Жить будет, наверное…

– Выпей для начала чаю, успокойся, и все расскажи по порядку.

Мира сделала несколько глотков горячего напитка и почувствовала облегчение. Она была очень благодарна Кире за поддержку, однако прекрасно понимала, что та так просто от нее не отстанет.

– Я не хотела тебе говорить, – начала неуверенно девушка, – но раз мы теперь живем вместе, то, вероятно, придется…

Стеклова стиснула губы, вся напряглась и приготовилась слушать.

– Я ненормальная! – выпалила Мирослава, нервно комкая край скатерти, немного помедлила и продолжила: – Иногда мне снятся странные сны, которые часто сбываются… А порой я просто иду по улице и чувствую, что кому-то плохо или кто-то умирает. Я не знаю, как это работает… но это со мной происходит после клинической смерти.

Кира, немного оправившись от шока, недоверчиво покачала головой.

– Постой, Третьякова, ты утверждаешь, что у тебя... экстрасенсорные способности? Ты это серьезно?

Мира уставилась в пол, боясь поднять глаза.

– Я не знаю, как это назвать, – тихо проговорила она. – Возможно, и так…

– И... ты этому веришь? – осторожно спросила Стеклова.

– Сначала я думала, что схожу с ума. Мне везде мерещились видения, – призналась она. – Да в психологии полно терминов, под которые подходит мое состояние со всеми этими галлюцинациями... Я была уверена, что у меня или шизофрения, или биполярное расстройство.

– Эй, полегче с такими диагнозами, – с нервной усмешкой промолвила Кира, пытаясь снять напряжение. – Мы все со своими тараканами. Вот я, например, вечно все забываю, а от моего перфекционизма и максимализма коллеги воротили нос. Сама знаю, что часто перегибаю палку.

Мирослава, которая в другой ситуации, возможно, и промолчала бы, на этот раз не сдержалась:

– Если бы я тебя не знала, то подумала бы, что у тебя СДВГ…

– СДВ… что? – переспросила Кира, закусив губу.

– СДВГ – это синдром дефицита внимания и гиперактивности. Невнимательность, импульсивность. Все симптомы налицо… Но за маской твоей неусидчивости скрывается всего лишь не самая уверенная в себе девушка, которая стремится быть лучше.

– О, да! – парировала Стеклова, театрально закатив глаза. – Это в точности про меня. Особенно, если речь заходит о моем внешнем виде и парнях. У меня на этом весьма строгий пунктик.

Мира весело рассмеялась и полностью расслабилась. В то утро она окончательно доверилась и раскрылась перед подругой. Она поделилась с Кирой историями о своих причудах, фобии огня, лунатизме и даже честно призналась в затяжной тяжелой депрессии.

Стеклова ловила каждое ее слово, непроизвольно покусывая ногти, и восхищенно кивала. А когда Мирослава рассказала, наконец, про вещий сон, в котором она будто бы вселилась в тело дедушки, Кира с трудом в это поверила, однако все же дала подруге дельный совет:

– В следующий раз, когда тебе приснится что-то дурное, представь, что ты – чистый поток энергии и прошепчи: «Куда ночь, туда и сон»… Меня этому бабушка научила. Обычно срабатывает.

Мира вежливо улыбнулась, поразившись наивности подруги, но ничего не ответила – она точно знала: никакие заговоры и молитвы не сработают. В ее жизни кошмары не были тенями. Они были плотью и кровью, пульсирующей в темноте. Против такой реальности словесные амулеты действительно бессильны.

И вдруг Мирославу осенило: ее одиночество в собственном опыте – не проклятие, а последний бастион. Единственная крепость, которая еще способна устоять под натиском ее прошлого.

***

Девушкам потребовалась примерно неделя, чтобы они освоились в новой квартире. Комната Мирославы была вымыта до блеска и буквально сияла от чистоты. У Киры же царил свой хаос, который она называла творческим бардаком. Как ни странно, именно эта полярность и стала залогом их мирного сосуществования. Они заключили негласный пакт: Мира не трогает «экосистему» Стекловой, а та, в свою очередь, свято чтит безупречный порядок на общей кухне.

– Завтра первый рабочий день, – мечтательно протянула Кира, с нетерпением предвкушая долгожданные перемены.

Еще минуту назад девушка, закрыв глаза, медитировала, раскачиваясь в своем оазисе спокойствия – подвесном кресле-коконе, а теперь уже яростно рылась в шкафу, лихорадочно выгребая оттуда одежду и разбрасывая ее по кровати.

– В чем пойдешь? – спросила Стеклова у Мирославы, лениво болтавшей ногами на диване.

– Еще не решила…

– Хватит бездельничать! Нам нужно выбрать для тебя и меня идеальный наряд, – Кира вытащила ярко-красное платье, приложила его к себе и критически осмотрела в зеркале. – Нет, не то…

– Не переживай… Я кое-что прикупила на прошлой неделе. Кажется, должно подойти, – буркнула Мира.

Стеклова недовольно хмыкнула и продолжила атаковать шкаф, подпрыгивая, чтобы дотянуться до верхней полки. Оттуда на нее обрушился целый ворох шляп, косынок и прочего «хлама».

– Вот, держи, – не глядя протянула Кира девушке шелковый бежевый платок в черный горошек. – Тебе пойдет… а я все равно его не ношу.

– Спасибо, – искренне поблагодарила ее Мирослава. – Как раз то, что нужно! Но тебе не кажется, что все это слишком? – поинтересовалась она, разглядывая свой подарок. – Твой дядя взял нас на работу такими, какие мы есть. Не думаю, что нужно наряжаться в офис, как на подиум.

Стеклова задумалась, вскинула бровь и резко повернулась к подруге:

– Ничего и слышать не хочу. Я приехала в Москву, чтобы блистать. А ты… ты можешь делать, что хочешь. Но, знаешь ли, встречают по одежке!

Мира знала, что в этих словах есть доля правды, но сама не собиралась «покорять» столицу. По ее мнению, Кира, рвавшаяся на штурм карьерных вершин, все еще смотрела на мир сквозь розовые очки. Но она не винила подругу, прекрасно понимая, что у них был совершенно разный опыт взросления.

«Все мы прячемся за той версией себя, которую показываем миру…» – подумала Мирослава.

Для начала ей хотелось бы разобраться с проблемами в собственной голове, чтобы помогать другим людям. Втайне она мечтала добиться определенных успехов в профессии, но боялась себе даже в этом признаться, не то что озвучить такое вслух. От размышлений ее неожиданно отвлекла снова Стеклова:

– Я видела в подъезде объявление… идет набор в группу йоги. Это где-то тут недалеко… Хочу записаться! Ты со мной? Или как?

– Кира, ходить на йогу – это не по-христиански, – прыснула Мирослава, демонстративно перекрестившись.

– Можно быть гламурной и набожной одновременно, – парировала Стеклова, примеряя очередной наряд.

– Тебе не кажется, что ты в этом платье выглядишь, как бы это помягче сказать, как… девушка сомнительного поведения? – осмотрела Мира подругу с головы до пят, одетую в полупрозрачное длинное платье, больше похожее на ночную сорочку.

– Не будь такой занудой, – фыркнула Стеклова. – Я же не виновата, что ты стесняешься своего тела и злишься на весь мир…

Мирослава подскочила с дивана, подошла к Кире, встав рядом с ней перед зеркалом, перевела взгляд с нее на себя, мысленно отметив разительный контраст, и шумно выдохнула:

– Я не злюсь… Говорят, гнев вредит тем, кто хранит его в себе, но я не согласна. Он дает мне силы просыпаться... Да, ты можешь позволить гневу себя уничтожить, а можешь позволить ему себя подпитывать. Все сводится к тому, как ты используешь гнев и на что его направляешь, – она тяжело сглотнула. – И не верь тем, кто говорит, что время лечит…

Стеклова виновато закусила губу, не зная, что ответить. А Мира молча ушла. Кира осталась стоять перед зеркалом, в полупрозрачном платье, которое теперь казалось ей нелепым и пошлым. Отражение было прежним – красивым, безупречным. Но оно померкло, превратилось в плоскую, бездушную картинку – глянцевую обложку без содержания.

Мирослава прислонилась к прохладной двери своей комнаты. Кончики пальцев сами нашли знакомый рельеф на плече.

«Время не лечит, – знала она. – Это миф для тех, кто способен забыть. Время лишь хоронит боль заживо, погребает под бесконечными слоями так называемой "нормальности"».

Пламя, когда-то опалившее кожу, никогда не гасло. Оно вечно тлело внутри, в самой глубине души, а свет его был жесток и беспощаден – он не льстил, не скрывал изъянов. Только безжалостно освещал путь.

И вот весь ее выбор – единственный, что остался: превратить этот внутренний огонь в костер, чтобы согреть озябшую волю, или в факел, чтобы прожечь дорогу сквозь тернии сомнений. Сгореть в нем – или идти дальше, освещая им тьму.

***

Стеклянная башня медиахолдинга переливалась в лучах утреннего солнца, словно ограненный бриллиант. В ее окнах отражалось небо, плывущие облака и суетливые фигурки прохожих. Внутри здания посетителей окутывала спасительная прохлада – десятки современных кондиционеров работали на износ. В просторном вестибюле гостей встречали не только бдительные охранники и металлодетекторы, но и почти стерильная чистота. Белый мраморный пол был отполирован до блеска, и наступать на него казалось почти кощунством.

Первый рабочий день для Миры и Киры был событием, которого они ждали с нетерпением, долго обсуждая каждую деталь. Для них было важно произвести хорошее впечатление на начальство в лице Александра Сергеевича, дяди Стекловой.

Получив пропуска, девушки направились к лифтам. Их путь лежал на самый верх – на тридцатый этаж. Пока кабина плавно набирала высоту, Мирослава невольно встретилась взглядом со своим отражением в зеркальной стене. На мгновение ей показалось, что оттуда на нее смотрит кто-то чужой – слишком вылизанный, слишком правильный. Нервно поправив на шее шелковый платок, девушка убедилась, что аксессуар надежно скрывает шрамы от ожогов и идеально дополняет ее деловой образ: бежевый брючный костюм и удобные туфли на невысоком каблуке.

Кира, напротив, выглядела так, будто родилась в этом здании. В ярко-розовом платье и с идеально уложенными волосами она держалась с непринужденностью завсегдатая светских раутов.

– Прости меня за вчерашнее, – тихо произнесла Стеклова, нервно вцепившись в ремешок небольшой кожаной сумочки.

– Извинения приняты, – улыбнулась Мира, наблюдая, как подруга виновато отводит глаза. – А ты меня прости за то, что купила те дурацкие мюсли с орехами и чуть тебя не убила – совсем забыла про твою аллергию… Ужасная из меня соседка, привыкла жить одна…

– Да ладно, Третьякова, проехали. Счет один-один! – рассмеялась Кира, поправляя прическу.

– Кстати, бабушка утром звонила… Говорит, дедушку выписали! Они уже дома.

– Вот видишь! Я же тебе говорила – все будет хорошо. Так что ты зря волновалась…

Двери лифта бесшумно разъехались, открывая путь на нужный этаж. Девушки прошли по длинному светлому коридору до двери с табличкой: «Крюков Александр Сергеевич – генеральный директор медиахолдинга "Скай Дрим"». Войдя в приемную, они увидели секретаря – молодую девушку, почти их ровесницу. Та молча кивнула и провела Миру и Киру к начальнику, после чего сразу же удалилась, оставив их наедине.

Просторный кабинет поражал размахом: высокие потолки, панорамные окна, открывавшие вид на центр города, и массивный дубовый стол, заваленный документами. За ним в кожаном кресле восседал дядя Стекловой. На вид ему было около пятидесяти – солидный мужчина в самом расцвете сил, в безупречном костюме, гладко выбритый и окутанный стойким, почти осязаемым шлейфом дорогого парфюма.

Мирославе он сразу показался удивительно похожим на Киру: такие же мягкие черты лица и светлые, внимательные глаза. Отличали его лишь проседь в русых волосах и усталая мудрость во взгляде.

– Доброе утро, – пробасил Александр Сергеевич, отрываясь от бумаг и поправляя на переносице очки в тонкой оправе. – Присаживайтесь…

– Доброе, – звонко отозвалась Стеклова, уверенно усаживаясь в кожаное кресло напротив стола.

Мира, чуть замешкавшись, кивнула в знак приветствия и опустилась с ней рядом.

– Как освоились? – обратился к племяннице дядя, и в его голосе прозвучали теплые, почти родственные нотки.

– Спасибо, прекрасно… Квартира просто замечательная! – девушка улыбнулась, а ее щеки покрылись нежным румянцем.

– Рад слышать. Тогда перейду сразу к делу, – Александр Сергеевич бегло взглянул на дорогие наручные часы. – Кира, ты уже в курсе своих задач. Коллег я предупредил, тебя ждут в отделе СМИ. Там все расскажут и покажут. Если будут сложности – стучись в мою дверь. Ты знаешь, график плотный, но для тебя время найдется всегда.

Она одарила его широкой, уверенной улыбкой и кивнула.

– Что касается тебя, Мира, – его взгляд переключился на вторую девушку. – Или как тебе удобнее – Мирослава?

– Просто Мира, – тихо ответила она, чувствуя, как в груди все резко сжалось.

– Договорились… Я давно хотел ввести в штат психолога-консультанта. Но с реализацией не торопился – я человек осторожный и мало кому доверяю. Поэтому прислушался к племяннице. Она, уверен, плохого не посоветует.

– Для меня это большая честь, – выдохнула Мирослава, стараясь не показывать волнение.

– Так вот, – продолжил мужчина, чуть повысив тон. – Мне нужен специалист, который будет конфиденциально работать с коллективом. Времена нынче сложные, стрессовые, а мы компания прогрессивная. Бесплатная психологическая помощь – отличный бонус для лояльности сотрудников. Условия обсудим детально позже, зарплата будет достойной.

– Хорошо, – отозвалась Мира, ощутив, как легкая дрожь волной пробежала по спине. Она непроизвольно заерзала в кресле.

– Отлично. Тогда по рукам. Осваивайся… Твой кабинет – на двадцать втором этаже. Рядом, кстати, отдел кадров и бухгалтерия. Обратись к ним – проведут… Вопросы есть? – прямой, деловой взгляд Александра Сергеевича заставил ее съежиться.

Мирослава замерла. По дороге сюда она тщательно продумала каждую фразу, однако теперь в голове была пустота – словно кто-то стер все мысли ластиком.

– Нет, вопросов нет, – наконец выдавила она из себя, поднимаясь. – Спасибо вам за доверие и… за потраченное время.

– Да, спасибо за все! – оживленно подхватила Стеклова, уже вцепившись в локоть подруги. – Не будем больше задерживать начальство. Приступим к работе.

Она не дала Мире опомниться и уверенно повела ее к двери.

Девушки были в приподнятом настроении, но если Кира чувствовала себя как рыба в воде под крылышком дяди, то Мирослава заметно нервничала.

***

Найти свой кабинет Мире не составило труда – в отделе кадров ей охотно помогли. Помещение встретило новую хозяйку неожиданным уютом. Оно было небольшим, но светлым – солнце пробивалось сквозь высокое окно, за которым виднелась шумная, суетливая Москва.

В центре комнаты стоял массивный стол, заставленный аккуратными стопками бумаг, а на нем – экран монитора. Рядом – удобное, слегка потрепанное кресло. Возле одной стены ютился стеганый кожаный диван, у другой – невысокий книжный шкаф, доверху забитый папками и справочниками. И лишь несколько фикусов в плетеных кашпо скрашивали этот строгий порядок.

Весь кабинет был пропитан ароматами дерева и легкой кофейной горчинкой – будто прежний хозяин, сделав последний глоток, буквально минуту назад вышел по срочным делам.

Мирослава медленно опустила сумку на стол. Ее взгляд скользнул по аккуратным полкам, по мягкому свету, по ожидающему креслу. Тишина в комнате была не давящей, а спокойной и сосредоточенной, будто пространство обволакивало ее, давая время освоиться и сделать первый вдох.

К своему удивлению, Мира чувствовала себя здесь не просто комфортно – она чувствовала себя на своем месте. И девушку охватило странное и твердое предчувствие, что именно отсюда все и начнется.

Внезапный стук в дверь оторвал ее от мыслей.

– Тук-тук, можно? – в проеме появилась чья-то кудрявая рыжая голова.

Не дождавшись разрешения, в комнату вошла дама средних лет. Она деловито окинула взглядом кабинет и его новую хозяйку.

– Вы наш новый «мозгоправ»? – бесцеремонно спросила незнакомка, плюхаясь на диван.

– Здравствуйте, я психолог-консультант, – вежливо поправила ее Мирослава. – А вы?

– А я, милочка, Ольга Степановна, замначальника из бухгалтерии, – прокашлялась женщина. – И, похоже, ваш первый клиент.

Скромная улыбка замерла на лице Миры. Она растерялась, явно не ожидая такого напора. Более того, ее искренне удивило, с какой скоростью слухи разносятся по служебным коридорам.

– Я же могу на вас рассчитывать? – полушепотом уточнила Ольга Степановна.

– Да, конечно, наш разговор полностью конфиденциален, – мягко ответила Мира, пытаясь вернуть беседу в профессиональные рамки.

Бухгалтерша надменно надула губы и засмотрелась в окно, будто пытаясь вспомнить, зачем пришла.

– Что привело вас ко мне? – деликатно поинтересовалась Мирослава, открывая блокнот и готовясь записывать. – И, скажите, пожалуйста, как ваша фамилия?

– Фамилия? Ах да! Смирнова я... Смирнова – это моя девичья фамилия. Я вернула ее пятнадцать лет назад, как только развелась с мужем. Вадик был редкостным козлом, хотя и щедрым. Но он мне постоянно изменял, а я, знаешь ли, не на помойке себя нашла… Ничего, если мы перейдем сразу на «ты»?

– Ничего, – спокойно промолвила Мира, делая пометки в блокноте. – Скажите, а вы когда-нибудь раньше уже обращались к психологу?

Женщина отрицательно замотала головой и всхлипнула. В одно мгновение ее миловидное лицо исказила гримаса страдания. Девушка поспешила ее успокаивать. Она поднялась, достала из сумочки пачку салфеток и протянула их Ольге Степановне.

– Спасибо, – пробормотала сквозь слезы бухгалтерша и принялась промокать размазавшийся макияж, оставляя на белой бумаге черно-бежевые разводы.

Внезапно Мирослава ясно ощутила в комнате чужое присутствие – будто что-то потустороннее нарушило их покой. Воздух стал тяжелым, вязким. Она сразу узнала этот зловонный запах гнили, который невозможно было ни с чем спутать. Все сразу встало на свои места.

– Ольга Степановна, скажите, у вас недавно кто-то умер? – спросила Мира, стараясь, чтобы голос звучал ровно, хотя внутри все сжалось.

– Откуда ты узнала? – женщина резко перестала реветь, выпрямилась, и ее спина напряглась, будто струна. В глазах мелькнул страх – не тот, что бывает от плохих новостей, а тот, что появляется, когда кто-то читает твои мысли.

– Я просто предположила, – нервно заерзала на стуле Мирослава, теребя край блокнота. – Обычно люди так горько плачут либо от предательства, либо от потери… Но вы сами только что сказали, что расстались с супругом много лет назад. Вот я и рискнула спросить… Извините, если вопрос показался бестактным.

– Да, деточка, ты угадала... У меня на прошлой неделе скончалась сестра… Бедная Мариночка… – голос Ольги Степановны дрогнул, и она снова прижала салфетку к глазам. – Мы с ней были не разлей вода. С детства. А теперь…

– Примите мои искренние соболезнования. Это, должно быть, невыносимо тяжело, – с трудом выговорила Мира, чувствуя, как в груди разливается щемящая тоска – чужая, но такая знакомая.

Девушка почувствовала, как атмосфера в кабинете изменилась. Он наполнился застывшей печалью, словно сама комната затаила дыхание. Это была не просто скорбь – это было тяжелое чувство чего-то невысказанного и неразрешенного. Мирослава знала, что душа умершего остается на земле в течение сорока дней, и теперь она ясно ощущала это тоскливое присутствие – тихий отголосок чужой боли.

– Мариночка была моим единственным родным человеком. Она во всем меня поддерживала. Детей у меня нет, я осталась совсем одна… – Ольга Степановна запнулась, не в силах продолжить.

Мира понимала, что женщине нужно выговориться. Она кивала, слушая, но все ее внимание было приковано к незримой сущности покойницы. В ней не было зла – лишь глубокая, щемящая грусть и... незаданный вопрос. Вопрос, повисший в тишине…

В такие моменты собственный дар казался Мирославе проклятием. Он делал ее беззащитной перед чужим горем, заставляя проживать его как свое. Она отдала бы все, чтобы просто не чувствовать этой леденящей пустоты, этого безмолвного зова из ниоткуда.

– Она ведь здесь, да? – вдруг спросила Ольга Степановна, и в ее глазах вспыхнула слабая, болезненная надежда. – Я иногда чувствую... будто Мариночка хочет что-то сказать. Но я ее не слышу.

Мира не знала, стоит ли говорить женщине правду, но и врать не могла.

– Она здесь, – слабо кивнула девушка, отводя глаза куда-то в сторону. – Но ей не нужны слова, Ольга Степановна… Ей нужен ваш покой. И ваше прощение. Но в первую очередь – вам нужно простить себя.

По лицу бухгалтерши потекли беззвучно слезы, на этот раз – очищающие. Воздух в комнате будто дрогнул, и тяжелое чувство незавершенности отступило, сменившись светлым унынием.

– Спасибо, – выдохнула женщина. – Кажется, я наконец-то ее услышала.

Мирослава молча улыбнулась, чувствуя, как ледяной комок внутри постепенно тает. Ее дар был тяжким бременем, но теперь принес облегчение. Пусть и ценой ее драгоценного спокойствия.

Дверь тихо закрылась, унося с собой легкий шорох платья и запах лавандовых духов. Ольга Степановна ушла. Девушка осталась одна. Атмосфера в кабинете стала иной. Как после бури... Воздух больше не вибрировал от чужой тоски, но Мире в этой новой тишине словно было нечем дышать.

Ее взгляд упал на тень в углу – ту самую, где несколько минут назад пульсировало невысказанное «что-то». Теперь там было пусто. Однако Мирослава знала – передышка будет недолгой. Они всегда уходят, освобождая место для других. Стоило ей выйти на улицу, сесть в автобус, зайти в магазин – они уже будут там. Бледные отсветы в толпе. Холодные пятна в углах. Шепот в шуме города. Ее личный, невидимый для остальных мир призраков и потерянных душ.

«Как от этого избавиться?» – в отчаянии подумала Мира.

Девушка не хотела этого дара. Никогда не хотела. Но что, если в отказе от него – и есть главная потеря? От этой мысли стало еще холоднее.

«Видимо, выхода нет», – с горечью констатировала она про себя.

Ей оставалось только балансировать между мирами, платя за каждый миг чужого покоя моментами собственного опустошения.

Девушка закрыла глаза, сделав глубокий, усталый вдох. Так будет всегда. Завтра, послезавтра, через год. Новые люди с их невыплаканным горем будут приходить в этот кабинет, принося с собой свои тени. И она будет принимать их, потому что иного пути нет. Единственное, что остается, – не забывать, где заканчивается боль другого и начинается ее личная. Чтобы однажды самой не превратиться в беззвучный шепот в чьем-то углу.

Три месяца назад

Несмотря на прохладное лето и затяжные дожди, конец августа выдался невыносимо знойным. Но не душный жар разбудил Мирославу в тот день – из бездны сна ее вырвал знакомый кошмар. Он, как проклятье, всегда приходил в эту ночь: шестнадцатилетие, праздничный торт со свечами, веселье и счастье, сменившееся адскими криками и едким запахом гари, застывшие ужасом лица родителей... а потом – долгие годы прощания: с фигурным катанием, с прежней жизнью, с самой собой.

Мира вздрогнула и подскочила на кровати, вся в холодном, липком поту. Сердце бешено колотилось, и казалось, вот-вот выпрыгнет из груди. За окном, в предрассветных сумерках, город еще спал. Уличные фонари, словно уставшие ночные стражи, один за другим мигали и гасли, уступая место бледным лучам нового дня.

Девушка медленно, почти против воли, провела ладонью по правой руке – от локтя до запястья. Под пальцами ожили уродливые шрамы, отозвавшись тупой болью воспоминаний. Казалось, что прошла целая вечность... но на самом деле – всего двенадцать лет с той ночи, которая расколола ее жизнь на «до» и «после».

Сегодня Мирославе исполнялось двадцать восемь. Но праздновать она не собиралась…

«Исключений не будет», – решила твердо она.

Девушка прекрасно знала, что с ней происходит– как будто читала чужую, идеально составленную историю болезни. Она легко могла с безжалостной точностью поставить себе диагноз. «Ментальная обида» – будь это научный термин, так бы Мира его назвала. Ее злость уже давно перестала быть просто эмоцией: она превратилась в цепочку устоявшихся убеждений о себе, о других людях, о мире, построенную вокруг невыносимой несправедливости, тотальной боли и сплошных разочарований.

Мирослава не хотела вставать и идти на работу, но заставила себя выбраться из постели. Она лениво, едва передвигая ноги, поплелась в ванную, где на автомате умылась, почистила зубы и приняла душ. Затем отправилась на кухню, чтобы заварить себе чай. Но, как выяснилось, подруга ее опередила.

– Сюрприз! – выкрикнула Кира, выскакивая из-за двери. За ее спиной на столе дымились две чашки с горячим напитком в компании легких закусок и бутербродов. – Царский завтрак для моей королевы, – расплылась в улыбке она, хлопнув в ладоши. – Присаживайся, располагайся поудобней и ни в чем себе не отказывай.

Мира замерла от неожиданности, но быстро пришла в себя и, вздохнув, все же послушно исполнила волю подруги. Кира старалась – нельзя было ей отказывать, хотя кусок в горло не лез.

– Я тут подумала… Сегодня же особенный день, – продолжила тараторить Стеклова. – Может, уже пора начать что-то менять… А давай ты в качестве исключения наденешь в офис туфли на каблуке, симпатичное платье или короткую юбку? Как тебе такая идея?

Мирослава демонстративно насупилась, уперев руки в боки:

– Ну уж нет! Ни за что! – отрезала она. – Не лезь со своими советами. Нашлась мне тут модница…

– Грубиянка, – наигранно фыркнула Кира. – Не ты ли мне говорила, что нужно жить здесь и сейчас? Ловить момент… Не ждать с моря погоды и… идеального повода…

– Не драматизируй, – поморщилась Мира, раздраженно теребя краешек скатерти. – Мой «момент» явно не в этом. И даже не начинай читать мне мораль.

Она опасалась, что Кира снова заговорит о ее восприятии собственной красоты и синдроме отложенной жизни. Но, к ее удивлению, та лишь прикусила губу – будто удерживаясь от слов – а потом покачала головой и молча уселась пить чай.

Именинница гадала, что же это с подругой. Почему она так быстро сдалась? То ли в знак уважения в этот непростой день, то ли поняла, что спорить бесполезно. И все же по дороге на работу Стеклова больше не донимала ее чепухой, смирившись с выбором черного брючного шелкового костюма с длинным рукавом, надежно прикрывавшим шрамы. Сама Кира в белом кружевном сарафане выглядела не как офисный работник, а как модель, сошедшая с подиума.

Весь день у Миры не было отбоя от посетителей – сотрудники фирмы словно сорвались с цепи: врывались в кабинет без спроса с поздравлениями. Они благодарили ее за то, что она уже несколько лет помогала им, оказывая психологическую поддержку. Такое внимание было девушке чуждо: она нервничала, мечтала провалиться сквозь землю и втайне считала минуты до конца рабочего дня.

– Ку-ку, можно? – когда дверь в очередной раз открылась, из щели показалось восторженное лицо подруги. – Третьякова, надеюсь, ты готова?

Мирослава так увлеклась работой, что потеряла счет времени.

– Ах, да, точно! – она стукнула себя по лбу. – День рождения, кафе…

Несколько дней назад Стеклова уговорила ее отметить праздник вдвоем в одном – якобы очень скромном и уютном – заведении.

– Секундочку! – бросила Мира, быстро закончив последние записи, и выключила монитор. – Ты так и не сказала, куда мы идем? – спокойно спросила девушка, медленно поднимаясь и прихватив со стола сумочку. На самом деле она умирала от любопытства.

– Тут недалеко, – хитро прищурилась Кира, беря подругу под локоть и направляясь к выходу из кабинета. – Я на машине – Максик дал погонять.

Так Стеклова называла своего нового парня, который, к слову, Мире не очень-то нравился. Максим – высокий, с вечной полуулыбкой на губах и взглядом, скользящим по поверхности, – казался ей крайне легкомысленным и надменным. Он говорил слишком громко, смеялся слишком часто и, казалось, никогда не сомневался в своей неотразимости. Мира не доверяла таким людям.

Кафе действительно оказалось в паре кварталов от медиахолдинга – скромное здание с кованой вывеской и приглушенным светом в окнах. На подходе к нему Кира достала из сумочки косынку и ловко повязала ее подруге на глаза.

– Что происходит? – нахмурилась Мирослава, инстинктивно замедляя шаг. Она с детства не любила загадки, а любые тайны вводили ее в ступор. В ушах зашумело – так всегда было, когда она теряла контроль над ситуацией.

– Секрет. Имей терпение. Сейчас все узнаешь… – голос Киры звучал мягко, но непреклонно.

Шаг, еще шаг. Пальцы Миры вцепились в локоть подруги. Стеклова вела девушку ко входу в заведение, аккуратно придерживая за плечи. Где-то за спиной хлопнула дверь, послышался приглушенный звон посуды, запахло свежей выпечкой и кофе. Остановившись, Мирослава сняла платок дрожащими пальцами и обомлела.

– Поздравляем!!! – грянуло со всех сторон, словно долго сдерживаемый взрыв радости.

Оглушительные крики, аплодисменты и смех слились в один радостный гул. От неожиданности у Миры подкосились ноги, а голова пошла кругом. Опираясь на Киру, она сделала шаг вперед, пытаясь осмыслить происходящее. Постепенно расплывчатые пятна обретали черты: вот смеются ее старые подруги, вот машет рукой кто-то из института, а в углу скромно стоят несколько молодых коллег из офиса.

«Мирослава Алексеевна, с днем рождения!» – вдруг резануло слух чье-то поздравление, вырвавшись из общего шума.

Каждое упоминание о покойном отце в этот день казалось ей насмешкой. Она всех и всегда просила не называть ее по отчеству, но многие по невнимательности забывали.

– Что они здесь делают? – Мира схватила Стеклову за руку и с силой отвела в сторону. – Что все это значит? Я думала, мы скромно посидим вдвоем. Ты же обещала! – ее голос дрогнул, и она почувствовала, как в уголках глаз собираются слезы.

– Эй, ты чего… – начала Кира, но Мирослава не дала ей договорить. Горькая обида накрыла с головой. Девушка оттолкнула подругу и, не разбирая дороги, бросилась бежать.

Мира пронеслась через несколько кварталов, не чувствуя усталости, пока сердце не начало колотиться как бешеное. Она остановилась, лишь оказавшись в тихом, почти безлюдном парке. Ноги сами привели ее туда.

Она без сил свалилась на первую попавшуюся скамейку и, схватившись за голову, пыталась отдышаться, судорожно хватая ртом воздух. В ушах все еще стоял тот оглушительный гул – смесь радостных криков и звенящей в тишине фразы: «Мирослава Алексеевна».

Из сумочки раздалась навязчивая вибрация. Телефон. Сначала один звонок, потом второй, третий. Экран мигал именем «Кира». Но Мира не была готова слышать ее голос. Она поспешно выключила звук и сунула смартфон в карман пиджака.

Теперь все встало на свои места. Стало понятно, почему Стеклова утром так странно себя вела, приставала с дурацкими каблуками и платьями. Все было спектаклем. Гнев, горячий и беспощадный, снова накатил волной. Мирослава сжала кулаки так, что ногти впились в ладони. Но внезапно к обиде присоединился стыд. Она вела себя как истеричная девочка.

«Что же мне делать?» – прошептала она в пустоту. – Вернуться? Извиниться? Но я ни в чем не виновата… Или виновата? А что будет завтра? Боже, завтра снова на работу, где будут коллеги…

Внутри все рвалось на части, однако гордыня оказалась сильнее. На выяснение отношений не было сил. Недолго думая, почти на автомате, Мира вызвала такси и твердо решила поехать домой.

Квартира встретила ее гнетущей пустотой. Единственным следом жизни был одинокий клочок бумаги на комоде в прихожей. Записка от Киры:

«Не смогла до тебя дозвониться. Уехала к Максу. Какое-то время поживу у него. Знаю, я сильно облажалась. Прости…»

Оставшись в абсолютной тишине, наедине с бесконечным потоком собственных мыслей, Мирослава сжалась в комок под одеялом, натянув его с головой, и тогда ее прорвало. Она безостановочно ревела, пока внутри не стало сухо и пусто. А потом, двигаясь как сомнамбула, включила телефон и отправила короткое сообщение начальнику: «Александр Сергеевич, какое-то время по личным причинам меня не будет. Прошу дать мне отгул».

***

Дни в бессрочном отпуске тянулись, как выдохшаяся резиновая жвачка. За окном декорации мелькали одна за другой, и радостное лето, сменившееся печальной осенью, окончательно погрузило Миру в депрессию. Ее мир сузился до размеров квартиры: долгий сон до полудня, марафоны старых черно-белых фильмов, где проблемы были красивыми и решаемыми, и навязчивое, почти ритуальное заедание тоски фастфудом, который услужливо доставляли курьеры.

Девушке казалось, что даже апокалипсис – нашествие зомби или вторжение инопланетян – не заставит ее покинуть теплую, уютную постель. Однако спустя две недели полного безделья и изнурительного самоедства случилось то, чего она уж точно не предвидела.

Неожиданный звонок в дверь прозвучал резко и настойчиво, не оставляя сомнений: это не курьер. Мирослава знала это наверняка. Она не ждала никого, тем более – гостей. Сердце ёкнуло где-то в районе горла, заставив на мгновение замереть посреди комнаты, заваленной коробками от пиццы, пустыми тарелками и стаканами.

Мира устало прошествовала в прихожую, но едва она успела открыть дверь, как Кира влетела в квартиру, словно торнадо. Она выглядела обеспокоенной и рассеянной, что было явно на нее не похоже.

– Ну и вонь! – фыркнула Стеклова, даже не поздоровавшись. Минуя прихожую, она без объяснений направилась прямиком на кухню, открыла форточку и, не останавливаясь, двинулась дальше – вглубь квартиры. – Какой бардак ты устроила, – огляделась девушка, переводя сочувственный и одновременно презрительный взгляд на подругу. – Тараканы еще не завелись?

Мирославе стало совестно. Она потупила глаза в пол, так и оставшись стоять в коридоре, и не проронила ни слова.

– Третьякова, пардон, я тебя очень люблю и в тысячный раз извиняюсь, но это уже чересчур. Собирайся! Нам нужно срочно на работу. Важное собрание… – Кира не договорила и принялась подталкивать ее в сторону ванной.

– Никуда я с тобой не пойду, – вспыхнула Мира, вырываясь из цепких рук.

– Извини, но придется, – настаивала Стеклова. – Пора вылезать из норы. Ты засиделась. Кроме того, в офисе уже все забыли, что у тебя произошел нервный срыв. Я сказала, что ты приболела, но уже идешь на поправку. Давай, прими душ! Жду на кухне, а пока сварю кофе.

Мирослава была в ярости. Ей не хотелось покидать свою уютную берлогу, а тем более видеть коллег и их осуждающие взгляды.

– Поторопись! У нас мало времени, – донесся из кухни приказной Кирин тон, словно она почуяла, что Мира задумала дать заднюю. – Александр Сергеевич попросил меня лично доставить тебя.

Мирослава тяжело, сдавленно вздохнула, но все же отправилась в ванную, демонстративно громко хлопая дверью – в знак протеста. Под прохладными, почти ледяными струями воды она пыталась прийти в себя. Мысли путались: «Зачем? Что им всем от меня нужно?» Сердце сжималось от паники. Теперь она для всех «та самая Третьякова, которая ненормальная». Стеклова, конечно, прикрыла, но в офисе всегда все знают. Мира уже представляла эти взгляды – любопытные, жалостливые, оценивающие.

Ровно через сорок минут она вышла на кухню. Мирослава была полностью готова и собрана – холодная, отстраненная, с идеально уложенными в тугую косу волосами и каменным выражением лица. Готовая к бою, в который отчаянно не хотела идти.

До медиахолдинга девушки ехали в гулком, тягостном безмолвии. Его нарушала лишь монотонная мелодия, льющаяся из динамиков, да свист ветра в стекло. Казалось, Кира уже успела присвоить машину Максика – серебристую «Ауди А4» в полной комплектации, – чувствуя себя в ней так же уверенно и по-хозяйски, как и в жизни Миры в этот момент.

Простояв в пробках полчаса, в гнетущем молчании, подруги лишь пару раз обменялись быстрыми, скользящими взглядами – каждая думая о своем.

Мирослава ощущала себя не в своей тарелке в бушующем потоке городской суеты после двухнедельного заточения. Каждый гудок, каждый резкий сигнал светофора заставлял ее вздрагивать.

Стеклова же выглядела, как всегда, великолепно и чувствовала себя уверенно за рулем. Обогнав несколько медленно едущих авто с ловкостью таксиста и невозмутимо ругаясь, как сапожник, она наконец припарковалась у здания «Скай Дрим» и резко заглушила мотор. Тишина, наступившая после этого в салоне, прозвучала как приговор.

***

Несмотря на переживания Миры, никто даже не обратил внимания на ее появление в офисе. Сотрудники сосредоточенно стучали по клавиатуре, о чем-то переговаривались в полголоса, поглядывая в мониторы, – каждый был занят своим делом. Девушка несказанно обрадовалась этому равнодушию и даже не заметила, как они поднялись на тридцатый этаж.

– Куда мы идем? Разве совещание не в конференц-зале? – спросила Мирослава, чувствуя, как внутри закипает тревога.

– Ни в этот раз, – коротко бросила Кира и вышла из лифта, даже не взглянув на нее.

Также, не оборачиваясь, Стеклова устремилась в сторону кабинета по коридору, отбивая каблучками звонкую дробь по мраморному полу. Она двигалась быстро и целеустремленно, не давая подруге ни единого шанса что-либо уточнить. Все это показалось Мире крайне странным.

Александр Сергеевич, как всегда, сидел в гордом одиночестве за огромным столом, заваленным кипами документов. Увидев девушек, он скупо улыбнулся краешком губ, молча указал им на кресла и беззвучно поздоровался. Минуту спустя, доделав, видимо, срочное дело, мужчина оторвался от компьютера и перевел взгляд на Стеклову. Он отрицательно покачал головой, а его обычно непроницаемое лицо внезапно дрогнуло.

Кира шумно выдохнула и заметно напряглась – ее плечи поднялись, пальцы вцепились в подлокотники. Мирослава буквально кожей почувствовала ее волнение.

– Кто-нибудь объяснит мне, что происходит? – Мира перевела взгляд с подруги на начальника, ожидая ответа.

После короткой, тяжелой паузы Александр Сергеевич откинулся на спинку кресла и заговорил тихо, почти устало:

– Мирослава, во-первых, спасибо, что пришла… А во-вторых, прости, что пришлось так неожиданно вырвать тебя из отпуска… – он тяжело сглотнул, провел ладонью по лицу. – Но на то есть веская причина…

Девушка нервно заерзала в кресле, ощущая, как холодная кожаная обивка прилипает к ладоням. Трое в огромном кабинете – это была жалкая пародия на совещание. Словно ее привели на закрытый допрос. Что же на самом деле происходит?

«Неужели меня увольняют?!» – мелькнуло у Миры в голове, и сердце ухнуло вниз. Мысли заметались, нагнетая панику.

– Александр Сергеевич, – не выдержала она. – Если все дело в том, что я долго отсутствовала… Все эти сплетни, не стоит им верить…

– Стой-стой-стой, – мягко, но властно перебил он, подняв ладони в успокаивающем жесте. – Не объясняйся. Не нужно. Дело не в этом…

Мирослава учащенно заморгала, закусив до боли губу, и спросила:

– Тогда в чем?

– Саша пропала, – не выдержав, выпалила Кира, больше не в силах наблюдать за этой пыткой.

– Что?.. Как пропала? – выдохнула Мира, чувствуя, как земля уходит из-под ног. – Когда?

– Моя дочь… – Александр Сергеевич запнулся. Он побледнел, сгорбился, уперев локти в колени, и закрыл руками лицо. – Она… пропала три дня назад.

Мирослава остолбенела, пытаясь осмыслить услышанное.

– Но… что случилось? – с трудом выговорила она.

Александр Сергеевич замолк, глядя в потолок, будто пытаясь там что-то разглядеть, а затем, словно опомнившись, заговорил:

– Саша была на соревнованиях по легкой атлетике в Казахстане. Обратно она летела с тренером на частном самолете… Их борт исчез в районе Алтайских гор. И… – он снова замолчал, не в силах продолжить.

– Как пропал?! – Мира резко подалась вперед, но осталась сидеть, будто прикованная к креслу. – Что это значит?

Мужчина съежился, сдавил виски пальцами, и на его лицо упала тень.

– Связь с бортом прервалась внезапно, – выдавил он. – Прошло уже три дня, а от служб и властей – никаких новостей.

В кабинете повисла гнетущая тишина, нарушаемая только мерным тиканьем часов на стене. Мирослава перевела взгляд с начальника на Стеклову. Подруга сидела, плотно скрестив руки на груди, и лишь пожала плечами.

– Это еще не все… – через несколько секунд нарушила молчание Кира. – Там, на Алтае, творится какая-то чертовщина, люди бесследно пропадают… Но чтобы целый самолет – такое, конечно, впервые.

– И что же теперь делать? – спросила Мира, боясь даже строить догадки.

– В этом-то и загвоздка, – глухо произнес Александр Сергеевич. – Мне нужна твоя помощь…

Девушка замерла, не понимая, чем она, рядовой психолог, может помочь.

– Конечно, все что угодно, – выдохнула Мира, чувствуя, как внутри все холодеет.

– В медиахолдинге давно ходят слухи о твоих… особых способностях, – начал он, боясь посмотреть девушке в глаза. – Не спорь и не отрицай… Понимаю, как это дико звучит, но мне больше не к кому обратиться. Власти все замалчивают, полиция бездействует. Теперь надежда только на тебя…

Мирослава сглотнула тяжелый ком в горле и истерично хмыкнула.

– Я считаю, что вам с Кирой нужно отправиться туда, – продолжил мужчина, сцепив пальцы в замок. – От меня там толку будет мало – мне лучше остаться здесь и координировать. Мира, я не могу от тебя этого требовать, но умоляю, не отказывай сразу. Подумай…

– Хорошо, Александр Сергеевич, – едва слышно промолвила она одними губами. – Сколько у меня времени?

– К сожалению, времени нет, – покачал он головой, бросая короткий взгляд на часы. – Если согласишься, выезжать нужно как можно скорее. Но только никто в офисе об этом не должен знать. Не хочу привлекать к себе лишнего внимания.

Мирослава опустила взгляд на свои дрожащие руки, лежащие на коленях.

«Они верят в меня сильнее, чем я сама, – констатировала она про себя без лишних эмоций. – А значит, терять мне уже нечего».

***

Попрощавшись с начальником, девушки покинули его кабинет в гнетущем молчании, но как только за ними захлопнулась дверь, Миру прорвало…

– Что все это значит? – прошипела она, резко разворачиваясь к подруге. – Почему ты мне сразу не рассказала?

Стеклова запаниковала, ее щеки мгновенно залились пунцовым румянцем. Она отвела глаза, принявшись нервно теребить ремешок сумочки, и не находила слов для ответа.

– И что за ахинею он городил про мои способности? – продолжила нападать Мира, чувствуя, как внутри закипает злость.

– Эй, придержи коней! Не все вертится вокруг тебя. Саша пропала! Да, признаюсь… Это я проболталась о твоих… способностях, – пробормотала Кира невнятно. – Сначала я не верила в твой дар, но когда мы стали жить вместе, я поняла, что ты не врала... Эти твои ночные кошмары, вещие сны… лунатизм… Я просто перестала закрывать на это глаза. Извини, но Саша – моя сестра. Ты должна меня понять… Что бы ты сделала на моем месте?

– Я бы точно так с тобой не поступила!

– Ой, прости, совсем забыла, что ты у нас святая, – огрызнулась Кира, закатив глаза.

Мирослава пропустила этот колкий комментарий мимо ушей, однако по тому, как сверкнули ее глаза, было видно – она едва сдерживается. Девушка яростно нажала кнопку вызова лифта и демонстративно отвернулась.

– И как ты себе это представляешь? – процедила она. – Мы поедем туда, в какую-то лесную глушь? А что дальше? Идея, конечно, бредовая…

– Третьякова, ну пойми! Я впервые ощущаю себя на своем месте, впервые чувствую себя важной и нужной. Я сделаю отличный репортаж – этой истории нужна огласка.

Мира понимала, что спорить бесполезно. Да и как она могла отказаться, когда речь шла о чьей-то жизни?

– Когда вылетаем? – спросила она, сдаваясь так быстро, что сама удивилась.

Двери лифта распахнулись, пропустив девушек в кабину.

– Билеты на поезд есть только на завтра. Я уже забронировала – знала, что ты согласишься, – огорошила ее Стеклова. – Отправляемся во второй половине дня…

– Поезд? Почему не самолет? – искренне удивилась Мирослава, но тут же осеклась, вспомнив про аэрофобию подруги: – Хотя, если честно, после того, как пропал борт… поезд и правда надежнее.

– А еще… К нам присоединится Матвей, – поставила ее Кира перед фактом. – Он мой оператор. Парень компьютерный гений, и он нам пригодится.

– Ладно… Любая помощь не помешает.

– Отлично, тогда вперед – собираться! – оживилась Стеклова, покидая кабину и направляясь к выходу из медиахолдинга.

Спустя пять минут девушки мчали на Ауди в сторону дома. А еще через полчаса уже были в квартире, разводя бурную деятельность, окончательно забыв о неловкости и взаимных упреках, ведь теперь их связывала одна общая важная цель.

Они не знали, насколько задержится в командировке, поэтому паковали в чемоданы все, что могло пригодиться: вещи, фонарики, аптечку, запасные батарейки.

Вся эта затея казалась Мире как минимум абсурдной, а как максимум – опасной для жизни. По ее мнению, отправляться в Сибирь, в горы, в тайгу, чтобы искать пропавший самолет, было безумием. Но сопротивляться она не могла – из уважения к Александру Сергеевичу и подруге. Девушка была совсем не уверена, что сможет хоть чем-то помочь, но попробовать стоило.

В ту ночь ее мучила бессонница. Тревога грызла изнутри, сердце сжималось каждый раз, когда она думала о пятнадцатилетней девочке, которая сейчас, возможно, ждет помощи. Мирослава была уверена: Саша жива. Она чувствовала это всем нутром – вопреки логике, вопреки страху, вопреки всему, что говорил ей рассудок.

***

На следующий день, собрав последние вещи, Мира и Кира прибыли на железнодорожный вокзал – вечно гудящий муравейник столицы. Они быстро нашли на табло свой поезд «Москва–Бийск» и устремились к платформе.

Там, прислонившись к колонне с нетерпеливым видом и объемным рюкзаком возле ног, их уже поджидал высокий парень с густой шевелюрой и внимательными карими глазами. Он был на удивление практично одет для городского жителя: поношенные джинсы, кепка и рубашка-ковбойка поверх футболки.

– Матвей, привет! – помахала ему Стеклова. – Знакомься, это Мирослава.

Девушка молча осмотрела молодого человека с ног до головы и вежливо улыбнулась в ответ.

– Приветствую! – отозвался парень, подхватывая их чемоданы. – Идемте скорее, вон там наш вагон, – кивнул он в сторону платформы.

Проводница проверила документы и пропустила их внутрь. У девушек было свое купе, у Матвея – соседнее, мужское.

Последние гудки и крики «Провожающие, покиньте вагон!» растворились в общем гуле, и состав плавно, почти незаметно, тронулся с места.

Мира прижалась лбом к прохладному стеклу, наблюдая, как знакомые силуэты Москвы начали уплывать за окно, сменяясь сначала пригородными пейзажами, а потом и бесконечной вереницей полей.

В купе пахло свежим постельным бельем и легкой затхлостью, которую не мог перебить даже освежитель воздуха с ароматом лаванды. Ритмичный стук колес, монотонный и гипнотический, наполнял собой все пространство. Этот звук стал саундтреком к их безумному приключению – ровный, неизменный, увозящий их из мира логики и расписаний туда, где все так зыбко и непредсказуемо.

– Нам ехать почти трое суток… – неожиданно Кира вырвала Мирославу из размышлений. – Чем займемся?

– Я бы немного почитала, а потом поспала, – ответила Мира, доставая из рюкзака планшет и зевая.

– Смотрю, тебя ночью тоже мучила бессонница?

– Угу, – призналась девушка, отыскивая в электронной библиотеке нужную книгу.

– А я, пожалуй, выпью чаю... Ты не хочешь?

– Нет, спасибо.

– И что ты там так увлеченно читаешь? – не унималась Стеклова.

– Сборник Иванцовой «НЕобычные_мы»…

– И как впечатления? Интересно?

– Да, очень… Всегда читаю его, когда мне грустно, страшно или одиноко. Он обладает каким-то волшебным, необъяснимым терапевтическим эффектом, – поделилась Мирослава и отвернулась к стене.

Кира на мгновение замерла, глядя на ее спину, а затем беззвучно вздохнула. Она осторожно встала, стараясь не греметь посудой, налила из термоса в подстаканник чай и поставила его на столик перед Мирой.

– На, все равно остынет… Может, еще передумаешь.

Мирославу тронула такая забота. Через пару минут она повернулась, и ее взгляд упал на дымящийся стакан. Уголки губ дрогнули в едва уловимой, усталой улыбке, и она потянулась к чаю.

За окном проплывали осенние панорамы, постепенно терявшие свои краски. Размеренный ритм бегущего поезда убаюкивал пассажиров.

К вечеру Кира, вконец измученная нервным напряжением, свернулась калачиком и затихла, погружаясь в забытье.

Мира допила остывший чай и попыталась читать, но буквы расплывались перед глазами. Тревога, плотным комом засевшая под ребрами, не отпускала. Лишь когда за окном окончательно стемнело и замелькали призрачные очертания незнакомых лесов, истощенный организм взял свое. Сон накрыл ее внезапно, как тяжелое одеяло, унося в беспокойный, обрывистый мир, где слышался далекий гул пропавшего самолета.

В соседнем купе Матвей, приглушив свет ночника, долго изучал на ноутбуке карты местности и скачанные архивные статьи о странных происшествиях на Алтае. Уснул он последним, когда за стеклом уже серела предрассветная муть, а его очки так и остались лежать на откидном столике.

***

Рано утром Кира проснулась первой и сразу же стала наводить марафет. Разбуженная возней, Мирослава открыла один глаз и увидела, как подруга наносит макияж.

– Зачем ты красишься? Куда-то собралась? Или будешь кадрить того молоденького проводника? – саркастично спросила Мира, приподняв бровь.

– И тебе, Третьякова, доброе утро, да и еще… с новым годом! – радостно воскликнула Стеклова, продолжая невозмутимо смазывать лицо толстым слоем тонального крема. – Кстати, твоей бледной мордочке тоже не помешало бы немного косметики. Как насчет румян? Выглядишь, честно говоря, неважно.

Мира и правда чувствовала себя паршиво. Она снова плохо спала, и ее это начинало серьезно беспокоить.

– С каким еще новым годом? Ты ничего не перепутала? – в недоумении переспросила Мирослава, лениво потягиваясь.

– 14 сентября – славянский новый год или новолетие, – стала умничать Кира, с трудом запихивая увесистую косметичку в миниатюрную сумочку. – Давным-давно на Руси этот день почитался как великий праздник, ознаменованный множеством обрядов. С поворотом года к осени затихали труды в полях, начинались долгие вечера в избах. Особым был и огонь в печи: накануне в доме гасили все старое пламя, а на рассвете добывали новое, с таинственными приговорами. С первыми лучами люди обходили поля с песнями-закличками, призывая будущее изобилие. А еще в этот день справляли новоселья, заключали последние сделки и…

– Умоляю, перестань, – взмолилась Мира, наигранно затыкая пальцами уши. – Ты прямо ходячая энциклопедия.

Однако девушка уже разошлась не на шутку:

– Любопытно, что астрономы видят в выборе любой точки отсчета года лишь условность, ибо все точки земного пути равноправны, – продолжала Стеклова, с улыбкой делая вид, что игнорирует подругу. – Но для наших предков этот день, полный глубокого, живого смысла, был рубежом. Там, где природа замирала, начинался новый круг жизни.

– Новый круг жизни… – задумчиво повторила Мирослава, глядя в окно, и слова Киры отозвались в ней странным эхом.

Ей так хотелось, чтобы остались позади ночные кошмары, угасла эта вечная тревога, отпустили старые страхи. Чтобы зажили шрамы от ожогов на коже, а на душе стало светло и просто, как в это сентябрьское утро за стеклом.

– Так, ладно, хватит здесь уже киснуть. Я собираюсь прогуляться в вагон-ресторан, чтобы позавтракать. Ты со мной? – спросила Стеклова, направляясь к выходу и прихватив кошелек с телефоном.

– Нет, у меня еще йогурт остался, – помахала Мира бутылочкой. – Пожалуй, им и обойдусь. Но спасибо за предложение.

– Как знаешь, – фыркнула Кира и исчезла за дверью.

Мирослава, воспользовавшись моментом, достала планшет. Наконец-то можно было почитать в тишине. Но едва она открыла электронную книгу, как в купе постучали.

– Можно? – раздался голос Матвея, и дверь тут же резко открылась.

«Видимо, не судьба насладиться спокойствием», – с горькой самоиронией Мира отметила про себя.

Она молча кивнула. Парень вошел, и с его появлением в купе запахло хвойным лесом после дождя. Приятный, холодноватый аромат быстро разлился в воздухе, и девушка невольно расслабилась.

Матвей сел напротив и поставил между ними на стол ноутбук.

– А где Стеклова? – спросил он, оглянувшись по сторонам.

– Кира решила по-царски позавтракать и пошла в вагон-ресторан.

– Ааа, понятно, – протянул Матвей, нервно заерзав на месте. – Тогда, пока ее нет, тебе расскажу, что нашел… Я тут полночи изучал карты местности и архивные статьи о загадочных происшествиях на Алтае, – он повернул экран к Мире и надел очки.

Пока парень говорил, Мирослава впервые внимательно его рассмотрела: высокий лоб, прямой нос, еле заметные синяки под глазами, длинные густые ресницы и слегка пухлые губы.

– Я попытался восстановить хронологию событий, – начал Матвей, переводя взгляд с монитора на девушку. – И выяснилось… В этом горном районе, где пропал самолет, люди бесследно исчезают уже не первый десяток лет. Но это цветочки, – его голос дрогнул, и он щелкнул «мышкой», открывая на компьютере детальную карту Алтая.

Мира инстинктивно наклонилась ближе.

– А что может быть еще страннее? – прошептала она, сомневаясь в своей адекватности и чувствуя, как по спине пробегают мурашки.

– А то, – Матвей ткнул пальцем в крошечную красную точку, – что их частный самолет «Гольфстрим» будто бы… телепортировался. Сигнал транспондера исчез здесь. Ровно через восемнадцать секунд его поймали уже над горой Белухой. – Он провел пальцем по экрану, соединяя точки невероятного маршрута. – По плану они должны были быть в трехстах двадцати километрах южнее от этого места. Это физически невозможно… Затем связь оборвалась насовсем. Без маячка, без сигнала бедствия. Никаких следов крушения. Словно их просто не существовало!

Мира побледнела и на автомате, в такт собственному сердцебиению, закачала головой, пытаясь отвергнуть столь абсурдную реальность.

– Сколько… сколько человек было на борту? – выдавила она, цепляясь за краешек пледа.

– Насколько я знаю… пятеро. Саша, ее тренер и три члена экипажа.

– А что это за синяя точка на карте возле Белухи? – спросила Мирослава, слегка склонившись и рукой указывая на монитор.

– Вот это? – переспросил Матвей, перемещая курсор.

В этот миг ее вытянутый палец почти случайно коснулся его мизинца, лежавшего на корпусе ноутбука.

Мира резко отдернула кисть, будто ее ударило током, а в висках застучало. Она не ожидала такой реакции на простую случайность.

Матвей мельком взглянул на ее сжатый кулак, но тут же перевел глаза на экран.

– Это Тюнгур. Ближайшая деревня к пункту назначения, – пояснил он. – Она находится в пятидесяти километрах от главной вершины Алтая. Это основная точка старта для туристических маршрутов. Прямо из Бийска мы сразу отправимся туда.

– Вот только цель у нас совсем не туристическая, – горько хмыкнула Мира. – А дальше что? Есть идеи?

– Пока конкретного плана нет… Будем действовать по обстановке… Разберемся на месте, – Матвей развел руками. – Но нас не оставят без поддержки. Александр Сергеевич обещал помочь со связями и информацией.

Мирослава поникла. Задача казалась неподъемной. Как найти Сашу, если с этим не справились даже опытные поисковики? Да и самолет... Мысли путались, накатывая тяжелой волной безнадежности.

– Может, кофе? – парень захлопнул компьютер, пытаясь разрядить обстановку.

– Нет, спасибо, – она машинально покачала головой. – Я редко пью кофе… Я от него становлюсь нервной, да и все раздражает.

– Как знаешь, – Матвей тихо хмыкнул, собираясь на выход. – Ладно, позже увидимся. Пойду лучше посплю. А Кире привет!

Наконец оставшись одна, Мира достала плеер, вставила наушники и включила любимый трек Земфиры – «П.М.М.Л.». За окном мелькали расплывчатые силуэты, а в ушах пульсировала знакомая мелодия. И девушка задумалась о романтике поездов.

Это было для нее особое время. Время, выпавшее из привычного распорядка, под гипнотизирующий стук колес. Ты уже не «здесь», но еще не «там» – где-то в идеальном для размышлений промежутке. Прекрасная возможность замедлиться, отключиться от суеты, погрузиться в созерцание пейзажей и собственных мыслей. Мирослава даже не заметила, как тяжелые веки сами сомкнулись, и ее плавно накрыла дремота.

***

Три дня в поезде пролетели почти незаметно. Бийск встретил путников солнечной погодой, чистым сибирским небом и сдержанным гостеприимством местных жителей.

Молодые люди, как и планировали, не стали задерживаться в городе: пообедали в шумной, пахнущей борщом и макаронами столовой, а потом сразу с вокзала отправились на автостанцию, где пересели на автобус.

– До Тюнгура семь часов, я узнал у водителя, – сообщил Матвей, втискивая рюкзак на верхнюю полку и устраиваясь на своем месте.

– Звонил Александр Сергеевич… – произнесла Кира, с растерянностью взглянув на ребят. – Договорился лишь о жилье… А дальше – сказал, как-нибудь сами.

– Прекрасно, – Мира не смогла сдержать едкую усмешку, глядя в запыленное окно. – Я почему-то и думала, что так будет… Самостоятельность – это так увлекательно!

– Не язви, Третьякова, – буркнула Стеклова. – Дяде и так сейчас нелегко. Я уверена, чтобы найти Сашу, он делает все на грани своих возможностей.

Эти отрезвляющие слова обрушились на нее, как удар хлыста. Мирослава на секунду застыла, чувствуя, как жар стыда разливается по щекам.

«Боже, я что, и правда думаю только о себе?» – мелькнуло у нее в голове. Девушке стало совестливо, и она невольно прикусила язык.

Матвей лишь краем глаза наблюдал за их перепалкой, уткнувшись в экран ноутбука. И только резкое, нервное постукивание пальцем по тачпаду выдавало в нем нарастающее раздражение.

– Если вам интересно… – его голос прозвучал отрывисто. – Я тут немного почитал... В сети полно противоречивых мифов… Горы Алтая одновременно называют местом силы и проклятой землей, – парень почесал задумчиво подбородок и уже тише продолжил: – Место силы для шаманов и энергетиков... И в то же время – проклятая земля, где, по слухам, бесследно исчезают люди… Ходят легенды о Беловодье, стране свободы и бессмертия, скрытой в долинах, а еще… о хозяине гор, который сбивает с пути. Наши «организованные» поиски на его фоне выглядят наивно. Местные и вовсе предупреждают о том, что горы помнят все и могут покарать непрошеных гостей.

Девушки испуганно переглянулись, но не проронили ни слова. Мира и так догадывалась, что им будет непросто, а тут Матвей еще подлил масла в огонь своими мистическими байками.

В Тюнгур их автобус прибыл, когда на дворе уже смеркалось: последние лучи солнца цеплялись за острые пики гор на горизонте, а в долину сползал холодный сизый туман.

На станции молодых людей встретила баба Маня – пожилая женщина с добрыми зелеными глазами, седой косой до пояса, в длинном платье и мокасинах. Именно с ней Александр Сергеевич договорился о жилье.

– Добро пожаловать в Тюнгур, – поприветствовала путников старушка. – Наше село считается главными воротами к горе Белухе. Алтайцы верят, что это жилище духов и божеств, а вершина – место встречи земного огня и солнца.

– Духов и божеств? – переспросила Кира, слегка заикаясь. – Что бы это все значило?

– Не бойся, деточка! – сказала женщина. – Тех, кто чист душой, они не тронут.

– А если тронут, то что? – уточнила Мирослава.

– Болезнь или смерть, – спокойно ответила баба Маня, будто бы в их деревне это было в порядке вещей.

– Этого еще не хватало, – процедила Мира сквозь зубы.

И словно в ответ на ее слова, с гор подул резкий, ледяной ветер. Он зашумел в кронах вековых кедров и донес отдаленный, тоскливый вой – то ли собаки, то ли совсем другого зверя. Сумерки сгустились мгновенно, и темный силуэт Белухи на фоне багрового неба стал казаться не горой, а гигантским, безмолвным стражем.

– Будет дождь, – почти беззвучно прошептала Мирослава, сама не понимая, откуда взялась в ней эта уверенность. Ее собственный голос показался чужим. В воздухе пахло не просто влагой, а озоном и чем-то древним, каменным.

– Раз говорит, точно будет, – проговорила Стеклова, толкнув Матвея в плечо. – Вечно угадывает. Она у нас не просто синоптик, а ясновидящая. Колдует, ей-богу. Вот увидишь.

Баба Маня отвела молодежь в гостевой дом: небольшой сруб на окраине, благоухающий смолой и сушеными травами. Внутри было уютно, тепло и очень тихо – так, что был даже слышен треск поленьев в печи. На первом этаже расположилась просторная кухня-столовая с огромным деревянным столом и старинная гостиная с потертым диваном, увешанным вязаными половичками. На втором, под самой крышей, – две скромные жилые комнатки с низкими потолками и небольшими окнами, в которые уже смотрела непроглядная темень. Кира с Мирой разместились в одной из них, а Матвей – в другой. Сама хозяйка коротко показала, где что лежит, и пошла ночевать в свою времянку по соседству.

Стеклова сразу отправилась в душ, прихватив с собой косметичку, а Мира принялась разбирать чемодан. Она не знала, сколько они пробудут в этом доме, поэтому достала только самое необходимое: любимую удобную пижаму, спортивный костюм на смену и средства личной гигиены.

Внезапно у девушки закружилась голова. Комната перед глазами поплыла и накренилась, будто пол ушел из-под ног. Мирослава, едва не потеряв равновесие, опустилась на край кровати, схватившись за прохладное одеяло и зажмурилась, пытаясь перевести дыхание.

В этот момент из ванной вышла Кира. Увидев подругу, она замерла на пороге.

– С тобой все нормально? – в ее голосе прозвучала тревога. – Ты как-то резко побледнела…

– У меня… – Мира с трудом открыла глаза, – плохое предчувствие…

– Какое предчувствие? О чем ты?

– Не знаю, – замотала головой Мирослава. – Не бери дурного в голову… Наверное, просто переутомление. Смена часовых поясов, другой климат… сама понимаешь, меня доконают. Схожу в душ, и все пройдет…

Стеклова лишь хмыкнула и как-то странно на нее посмотрела. Больше они не говорили на эту тему. Подготовка ко сну прошла в усталом молчании.

Когда свет погас, и в комнате воцарилась густая, почти осязаемая темнота горной ночи, обе девушки лежали неподвижно, каждая со своими мыслями. Предчувствие Миры висело в воздухе тяжелым, невысказанным вопросом, а за окном ветер время от времени завывал в кронах деревьев.

Мирослава закрыла глаза, пытаясь отогнать навязчивые ощущения. В полном мраке слух обострился до предела: скрип половиц, легкий шорох штор, шелест листьев за окном и едва уловимый волшебный звук – словно где-то звенел древний шаманский бубен. А потом по подоконнику забарабанил мелкий дождь – пророчество снова сбылось.

***

Под утро, почти на рассвете, Киру выдернуло из сна странное ощущение невесомости, словно кровать под ней кто-то раскачивал. Потом мир резко дернулся – залязгали металлические вешалки в гардеробе, а с края стола, громко цокнув, упала расческа. Секунда оглушающей тишины – и новый, более сильный толчок, от которого пол ушел из-под ног.

– Мира, проснись! – вопль сорвался с ее губ сам по себе. Она кубарем скатилась с кровати и бросилась к подруге. – Подъем! Срочно вставай! Нас трясет!

Мирослава спала так крепко, что с трудом отреагировала на дикие крики, лишь пробурчав:

– Что?.. Чего ты орешь?

– Я не ору, а спасаю тебя, дурёха! – Стеклова уже тянула ее за руку. – Началось землетрясение... Нужно скорее спрятаться...

– Чепуха, не может такого быть, – простонала Мира сквозь сон.

– Еще как может, Третьякова! – закричала Кира. И тут же, как будто в подтверждение ее слов, окно в раме задребезжало тонким, нервным хрустальным звоном.

Тут-то Мирослава и поняла, что подруга не шутит. Она быстро открыла глаза и подорвалась с постели.

– В проем! – рявкнула девушка и рванула к двери.

Их путь в три шага через комнату превратился в дикую качку по палубе в шторм. Пол под ногами ходил ходуном, заставляя спотыкаться о собственные ноги. Из-под шифоньера выкатилась пыльная катушка ниток. Прямо на глазах по стене поползла трещина. С потолка посыпалась штукатурка, мелкой крупой оседая на плечи.

Вцепившись в дверной косяк, они замерли спиной друг к другу, ощущая через ладони судорожную пульсацию дома. Он издавал десятки звуков: где-то бился о подоконник граненый стакан, в спальне со скрипом двигался тяжелый шкаф, из соседней комнаты донесся приглушенный мужской стон «Ё-моё» – и тут же оборвался. А с улицы, сквозь гул, пробивались крики обезумевших от страха людей.

Постепенно вибрация стала затихать, переходя в редкие, усталые толчки. Наступила хрупкая пауза.

– Все? – шепот Миры в ненадежной тишине прозвучал оглушительно громко.

Кира медленно открыла глаза и осмотрелась:

– Кажется, да... Но нам нужно быстрее выбираться отсюда.

– Матвей! – вдруг вспомнила Мирослава про парня и с ужасом бросилась в его спальню.

Он лежал, приваленный небольшим, но тяжелым книжным стеллажом. Мира, дрожащими пальцами, нащупала пульс на его шее.

– Жив! – выдохнула она.

Стеклова уже оценивала ситуацию взглядом, собранным и жестким:

– Не поднимем, но сдвинуть сможем. Резко. На счет «три».

Они ухватились за шкаф и на счет «три» дружно рванули. Дерево со скрипом сдвинулось, освободив ноги Матвея. Мирослава тут же оттащила его подальше.

Парень слабо застонал. Веки дрогнули, и он медленно открыл глаза, полные боли и непонимания.

– Что случилось?.. Ноги не слушаются…

– Не двигайся, – быстро сказала Кира, осматривая его. Видимых ран не было, но он был бледен как полотно. – Возможно, ушиб или защемление.

Девушки помогли Матвею сесть, а затем, взяв его под руки, подняли на ноги. Он оперся на них, стиснув зубы и морщась от боли, но смог сделать шаг.

– Спасибо, – хрипло выдавил парень, глотая ком в горле.

– Будешь должен, – коротко бросила Стеклова. – Сейчас надо идти. Осторожно, медленно, не спеша, – приговаривала она.

Так шаг за шагом они втроем и вышли во двор…

***

На улице ребят встретил не просто хаос, а истинная беда. Воздух звенел от гортанных, отрывистых криков на здешнем наречии, которые молодые люди с трудом понимали. Бородатые мужики в засаленных телогрейках таскали вещи между избами и сараями, а женщины в платках – бегали и кричали. Для местных это была личная катастрофа. Для столичных туристов – апокалипсис в декорациях чужой жизни.

Кира, всегда уверенная, замерла, как вкопанная, ее взгляд метнулся по лицам незнакомцев – и не нашел ни одной точки опоры. Казалось, что они – москвичи – были невидимками, призраками на краю общего горя.

Мира инстинктивно прижалась к Матвею, чувствуя, что в случае чего он сможет ее защитить. Парень на секунду замер, а потом его рука легко, почти незаметно, легла ей на талию – не собственнически, а скорее успокаивающе, будто он без слов говорил: «Не бойся. Я здесь». Девушка почувствовала тепло его ладони даже сквозь плотную ткань куртки, и страх на мгновение отступил.

– Надо... надо найти бабу Маню, – неуверенно пролепетала Мирослава, но ее голос потонул в реве подъезжающего трактора.

– Она, во-первых, неизвестно где, – жестко отрезала Стеклова, снова включая командира. – А во-вторых, ей сейчас уж точно не до нас.

Молодые люди застыли в растерянности, прислонившись к уцелевшему забору, наблюдая, как мимо протащили окровавленную овчарку на импровизированных носилках из двери. Прямо перед ними соседка в вывороченном тулупе копалась в развалинах своего крыльца, вытаскивая иконы. Она подняла на ребят мутные, невидящие от слез глаза, что-то буркнула – не со зла, а от полной погруженности в свой ад.

Внезапно из-за угла выскочила женщина в одном халате поверх ночной сорочки и яростно прохрипела:

– Это вы разгневали богов! Это все из-за вас!

– Эй, полегче, тетенька, – выступил вперед Матвей. – Мы тебе ничего плохого не сделали.

– Сделали-сделали, – не унималась она. – С вашим появлением одни беды... Проваливайте, убирайтесь! И без вас тошно, рожи столичные. Тьфу на вас! – и плюнула сквозь беззубый рот.

К счастью, в этот момент появилась их спасительница баба Маня.

– Иди-ка ты отсюдава, Клавка, – прокашлялась она. – И помой с мылом рот, а то из уст твоих – мрачная ругань одна.

– «Јоктоҥ јаан неме јок», – пробубнела та в ответ по-алтайски, облизала пересохшие губы и поковыляла с глаз долой.

– Что она сказала? – испуганно спросила Мира.

– «Ничего нет больше небытия…» – со вздохом пояснила баба Маня. – Не обращайте на нее внимания. Клавку не нужно бояться... Она хоть и сумасшедшая, но только болтать и умеет. Видать, мозги последние пропила. Совсем от рук отбилась… – вытерла старушка грязным рукавом испарину с вспотевшего лба. – Вы-то сами как? Вижу, вас здорово помотало. Давненько у нас не было такого землетряса.

– Все в порядке, живы, спасибо, – собравшись, спокойно сказал Матвей, отряхивая пыль со штанов. – Меня придавило немного, но на ногах стоять могу.

– Ну, а мой-то дом вроде цел, – внимательно осмотрела баба Маня внешне свой сруб. – Пойду я, пока, остальным помогу. А то народ нынче нервный, как видите.

– Может, нам с вами лучше пойти? – предложил Матвей, сделав шаг к ней и слегка прихрамывая.

– Не стоит, сама разберусь... С вас, милые, пользы не особо-то будет, – подытожила баба Маня и, не прощаясь, развернулась и зашагала прочь, растворившись в суете двора.

Мирослава вспомнила, что почуяла неладное еще вчера. Но она и предположить не могла, что их появление накличет такую беду на село.

– Значит, так, – тон Киры приобрел металлический, почти отчаянный оттенок решимости. – Мы здесь никто... Сами по себе… Нам в этой деревне точно не помогут, пока не разберутся со своими… Видите то здание? – она кивнула на массивное одноэтажное строение в конце улицы, где уже толпились люди. – Похоже, это медпункт. Туда, скорее всего, сводят пострадавших. Значит, нам – туда.

Она снова подставила плечо под руку Матвея, и они двинулись, пробиваясь сквозь толпу. Каждый взгляд, скользящий по их городской, непрактичной одежде, каждый обрывок непонятной речи отдалял их еще больше. Они шли, чувствуя себя не спасенными, а заброшенными на недружелюбную, только что перепаханную землю, где правила прежней жизни перестали действовать.

– Помогите! Умоляю, кто-нибудь помогите, – донесся из разрушенной избы обессиленный голос.

Мира сразу же ринулась в дом, не раздумывая. Там внутри, под рухнувшими остатками кровли лежал молодой человек, а над ним склонилась женщина, горько плача.

– Андрюшенька, сынок, не умирай, – прошептала она.

– Здравствуйте, простите, что потревожила вас, – приблизилась к ней Мирослава. – Я услышала крики и… Вам нужна помощь?

– Да, – закивала женщина. – Я попыталась сама его вытащить, но ничего не выходит.

– Как вас зовут?

– Анна…

– Хорошо, Анна, сейчас мы вам поможем.

Девушка выбежала обратно на улицу, отчаянно размахивая руками, и, сбившимся от волнения голосом, позвала Киру с Матвеем.

Вернувшись втроем, они попытались сдвинуть балку, придавившую парню грудь. Толстое дерево не дрогнуло ни на миллиметр. От напряжения у Матвея свело пострадавшую ногу.

– Нужен рычаг, – мгновенно среагировала Стеклова, ее взгляд скользнул по заваленному углу. – Здесь есть лом или прочная палка? Матвей, поищи снаружи жердь, что покрепче.

Анна, кивнув, поползла в темноту сеней и вынесла короткую, но увесистую мотыгу с облупленным черенком. Матвей, превозмогая боль, вернулся через минуту, волоча кривую, но толстую березовую жердь, содранную с покосившейся изгороди.

– Анна, держите здесь. Матвей, подводи мотыгу под балку как опору. Я подниму жердью, – четко скомандовала Кира. – Мира, будь готова его тащить.

Они рванули одновременно. Дерево скрипнуло, балка на миг оторвалась, и этого времени хватило, чтобы Мирослава выдернула парня из-под завала. Анна бросилась к сыну. Ее руки дрожали, а сама она рыдала от горя.

Мира сосредоточенно осмотрела его – он был в полубессознательном состоянии.

– Тихо-тихо, все в порядке, – стала успокаивать она парня, опускаясь рядом на корточки. – Вы меня слышите? Как самочувствие? Голова не кружится? Что-то болит?

– Ты кто? – выдавил Андрей, с трудом фокусируя взгляд.

– Меня зовут Мирослава Третьякова. Я специалист по психологической помощи.

– Ааа, психолог… – в его голосе прозвучало смутное разочарование, будто он ждал кого-то другого.

– Вы у себя дома, в Тюнгуре. Произошло сильное землетрясение. Мы вас только что извлекли из-под завала. Вы понимаете, что я говорю?

– Ничего не помню…

– Сейчас у вас шок, это часто влечет за собой временную потерю памяти, – как можно спокойнее объяснила Мира.

– Временную? Да я ни черта не помню! – Андрей напрягся и попытался сесть, но тело его не слушалось.

– Сильные эмоции, особенно гнев – это нормально. Но не двигайтесь резко, пожалуйста, вам нужен покой, – мягко придержала его Мирослава. – Давайте попробуем подышать. Короткий вдох – и длинный, плавный выдох. Вот так.

Андрей послушно, хоть и с некоторым усилием, последовал ее примеру. Дыхание немного выровнялось.

– Вот и славно, – всхлипнула от облегчения Анна. – Сынок, слушайся Миру, и все наладится.

– Ничего не помню… А это надолго? Это вообще лечится? – уже более осознанно спросил он, глядя на девушку.

– Все будет хорошо, – подбадривающе заявила она. – В большинстве случаев память возвращается. Возможно, еще ко всему у вас сломаны ребра… Сейчас важно, чтобы вас осмотрел врач… Договорились?

– Угу, – буркнул Андрей, отводя взгляд. – Только никаких уколов, я их терпеть не могу.

– Ну, вот, сынок, видишь, – тут же подхватила Анна, стараясь шуткой сгладить напряжение. – К тебе уже возвращается память.

– Ты красивая… – улыбнулся Андрей, схватив Миру за запястье.

– Мы как раз направлялись в медпункт, – сухо отчеканила она, освобождая руку и поднимаясь. – Я обязательно сообщу о вас. Постараюсь, чтобы за вами приехали.

– Спасибо, родные, – засуетилась Анна, беспомощно оглядываясь. – Я бы вас чем-то угостила, да от кухни почти ничего не осталось…

– Не беспокойтесь, нам не нужна благодарность. Лучше сейчас будьте с сыном. Берегите себя, – кивнула Мирослава и, обменявшись взглядом с Кирой и Матвеем, поспешно вышла из дома, оставив за спиной запах пыли, горя и слабой, едва теплящейся надежды.

– Что с ним теперь будет? С этим Андреем? – поинтересовался Матвей. – Кажется, ты ему очень понравилась.

Мира резко остановилась и развернулась…

– Существует один известный психологический эффект… – объяснила она, глядя парню прямо в глаза. – Когда рядом с человеком, который испытывает дефицит внимания и эмпатии, находится кто-то, кто проявляет эту эмпатию, то симпатия возникает автоматически… И не переживай, с ним точно все будет в порядке. Единственное… Я сама уже много лет страдаю от посттравматического синдрома и на личном опыте знаю, как ему сейчас тяжело. Да и всем им, – обвела девушка рукой толпу пострадавших. – Кто-то из них потерял сегодня дом, а кто-то и близких.

– Жизнь без риска – что еда без соли! Народная мудрость, деточка, – цинично встряла в разговор Стеклова. – Ладно, хватит разглагольствовать. От вашей болтовни сейчас толку мало. Давайте отведем Матвея в медпункт, а потом поможем, чем сможем, всем этим людям.

Так и вышло. С диагнозом «растяжение» для Матвея и тихим вздохом облегчения для себя они не пошли прочь, а остались. Сначала неловко, будто спрашивая разрешения на каждое движение. Потом – просто делая то, что было нужно: подавая бревна, сгребая щебень, придерживая лестницу.

К закату ребят уже не гнали, но и не звали. Их просто перестали замечать. Взгляды, скользившие по ним раньше с подозрением, теперь видели в них лишь еще одну пару усталых глаз, еще одни руки. Молодые люди стали частью общей беды – неотъемлемой ее деталью.

Когда стемнело, они сидели у общего костра на разбитой улице, грея онемевшие пальцы. Никто не спрашивал, откуда они и зачем приехали. Здесь и сейчас важнее было другое: тепло огня, хлеб, разломанный поровну на всех, и тихий голос старика, рассказывавшего, каким зеленым был тридцать лет назад этот переулок. Их собственная трагедия – личная, из другого мира – растворилась в общей катастрофе. И в этой странной, горькой общности было некое первобытное утешение.

***

После землетрясения прошла уже неделя, а то и больше. Жизнь в деревне потихоньку возвращалась в колею. Кто-то смог отремонтировать свои дома, а те, кому повезло меньше – уехали к родственникам или ютились у соседей.

Все это время Кира, Мира и Матвей не сидели сложа руки. Они стали привычной частью сельского пейзажа: чинили избы, перевязывали раны, таскали воду с реки и месили тесто для лепешек на жаровню. Те самые «столичные рожи» перестали быть чужаками и даже выучили несколько фраз на алтайском. За кров и скудную еду они навели идеальный порядок в доме и во дворе у бабы Мани, а та в ответ им платила лаской и горячими пирогами.

Как-то утром, когда Мирослава с Матвеем пили чай на кухне и оживленно о чем-то беседовали, их уединение нарушила Кира. Она внезапно появилась в дверях, уже одетая, с телефоном в руке.

– Приветствую, товарищи! – звонко бросила девушка, плюхаясь за стол.

– Чего так рано? – удивилась Мира.

– Дядя звонил. Спать не дал, – Стеклова взяла кусок вишневого пирога и отправила его в рот. – Арендовал нам вертолет. Вылет сегодня.

– Чего? А Александр Сергеевич не сказал, зачем? – почти в один голос переспросили Мирослава с Матвеем.

– Поисковики, кажется, уже всю местность прочесали, – добавил парень, хмурясь.

– Дядя говорит, ее величество Третьякова должна увидеть все своими глазами… так сказать, с высоты. Он считает, что тебя это вдохновит, и тогда, возможно, ты что-то почувствуешь... – Кира сделала многозначительное лицо и хлебнула остывший чай.

Мира скептически посмотрела на нее и промолчала, раздумывая.

– Я, кстати, с дядей солидарна, – продолжила Кира, отламывая еще кусок. – В этом есть своя, пусть и кривая, но логика… Вдруг в полете у тебя проснется шестое чувство или откроется третий глаз, или видение посетит. Ты же и впрямь ясновидящая.

Матвей, до этого внимательно слушавший, не удержался и прыснул. Мирослава пригвоздила его взглядом, затем медленно повернулась к Стекловой.

– Хорошо, – процедила она. – Но только из уважения к Александру Сергеевичу, – девушка уже мысленно корила себя за излишнюю уступчивость.

– Супер! – подмигнула ей подруга. – Тогда заканчивайте болтать. Собираемся и вперед!

Вертолетная площадка была всего в паре километров от гостевого дома, и ребята решили дойти до нее пешком. Погода стояла прекрасная, как для конца сентября: ясное небо, приятное, обволакивающее тепло и полное безветрие.

На месте молодых людей встретил приземистый мужчина средних лет в огнестойком летном комбинезоне, перчатках и крепких ботинках. В руках он покручивал шлем.

– Здравствуйте! Я ваш пилот. Меня зовут Яким, – представился мужчина хрипловатым, спокойным голосом. – А вы откуда к нам? Туристы?

– Мы журналисты из Москвы. Готовим сюжет про местную культуру, – Кира тут же придумала историю на ходу.

– Ааа, ну, понятно. Тогда залезайте в вертушку и усаживайтесь поудобнее. Есть одно кресло рядом со мной. Кто самый смелый?

– Я! – выпалила Стеклова, не давая остальным и секунды на раздумье.

Она устроилась рядом с Якимом, а Мира с Матвеем уселись позади.

– Готовы? – спросил пилот, когда все пристегнулись. – Надевайте гарнитуру. Сейчас я проведу для вас экскурсию и покажу самые красивые виды.

Яким включил зажигание. Сначала где-то в глубине фюзеляжа заурчал, а затем взревел двигатель. Вертолет содрогнулся, лопасти винта над кабиной стали медленно набирать обороты. Шум заполнил все пространство. Через стекло было видно, как земля под шасси начала постепенно уплывать вниз, а тени от вертолета поползли по траве, становясь все меньше и четче.

Они зависли на миг, и Мирославе показалось, что ее сердце вот-вот остановится. Потом Яким мягко двинул рычаг, и вертолет полетел вверх и вперед, плавно набирая высоту. Снизу остался крошечный пятачок посадочной площадки, узкая лента проселочной дороги и разбросанные, будто игрушечные, избушки Тюнгура. А впереди их уже ждали молчаливые, величавые горные хребты, пронизанные ярким солнцем.

– Эй, журналисты! Как дела? Никого не тошнит? – послышался в наушниках голос пилота.

Ребята отрицательно замотали головами и заулыбались.

– Тогда начинаем, – прокашлялся Яким в микрофон и развернул вертолет так, чтобы в иллюминаторах появилась панорама деревни. – Тюнгур в переводе с алтайского означает «шаманский бубен». Здесь, да и во всей округе, распространено двуязычие: алтайский и русский… В речи стариков нередко проскальзывают древние слова, давно вышедшие из обихода. А молодежь, как вы, наверное, поняли, по очевидным причинам тут надолго не задерживается.

– Да, мы уже догадались, – рассмеялась Кира в ответ.

– Так вот, – продолжил Яким. – Про наши края ходит много легенд… Говорят, что за снежными хребтами у Белухи лежит долина Беловодье – райская страна справедливости и изобилия. Но найти к ней тайную тропу может лишь тот, у кого чистые помыслы.

– Интересно, – промолвила Стеклова. – А что еще говорят?

Мужчина покачал головой, умилившись ее дотошности.

– Белуха в наших преданиях – не просто гора, а живое сакральное существо: источник жизни, духовный центр, хранитель тайн и строгий судья человечьих поступков, – перечислил Яким. – Ее двуглавая вершина часто ассоциируется с женским и мужским началом, слиянием противоположностей. Именно этот ореол тайны и святости и притягивает к ней паломников, художников и таких вот любопытных, как вы.

– Вот как! А это что там? – прокричала Кира, указывая в сторону извилистой ленты, блестевшей внизу.

– Это наша главная звезда – Катунь, – пояснил пилот. – По одной из легенд, река образовалась из слез девушки, которая искала своего возлюбленного, замерзшего в пещере «хозяина» гор. Местные связывают ее бирюзовый оттенок с тем, что она – «хозяйка» гор, несущая чистоту. А мутный цвет летом – с ее гневом.

– Восхитительно… – выдохнула Мира, чувствуя, как на глаза наворачиваются слезы от этой красоты.

Вертолет чуть набрал высоту, и в иллюминаторе открылся величественный вид на заснеженные пики.

– Прошу минуточку внимания, – пробасил Яким. – Сейчас мы приближаемся к Белухе. Она является домом могущественного духа, хозяина Алтая, который сурово наказывает тех, кто приходит к горе со злым сердцем или нарушает ее покой. Считается, что Белуха – центр мира, ось, соединяющая небо, землю и подземный мир. Это место огромной духовной силы и врата в иные реальности. Но подниматься на ее вершину – большой грех. Гора может лишить разума или зрения того, кто посмеет потревожить ее священную высоту.

– Матвей, ты это снимаешь? – спросила Стеклова, поворачиваясь к парню. Тот в ответ лишь кивнул, настраивая камеру.

Вертолет вынырнул из-за очередного хребта, и Белуха открылась перед ними во всей красе. Это была исполинская гора, высеченная из вечного льда и гранита. Две ее вершины сверкали ослепительной белизной, а скалы, уходящие вниз тысячеметровыми обрывами, были испещрены трещинами и ледниками, похожими на застывшие молочные реки.

Мирослава прилипла к иллюминатору, забыв дышать. Все внутри нее сжалось. Ей казалось, что эта гора не просто возвышалась над миром, а владела им. Она была живым доказательством того, что существуют вещи, перед которыми все человеческие амбиции и страхи кажутся ничтожной пылью. В ее безмолвном, холодном величии была абсолютная, не требующая объяснений истина.

***

Вертолет пронесся мимо скалы и начал снижаться. Вскоре за стеной леса открылась долина – зеленая и абсолютно безлюдная. На ее дальнем краю, у самого подножия горы, стоял одинокий бревенчатый дом. От него веяло тишиной и забвением.

– Я вижу какую-то хижину, – пискнула Мира, пытаясь перекричать шум мотора. – Нам нужно туда!

– Уверены? – спросил пилот.

– Да, – отчеканила Кира.

Яким тут же исполнил приказ и посадил «вертушку» аккурат посреди поля. Когда шум винта заглох, ребята выбрались наружу. Первые шаги по земле были неуверенными, ноги казались ватными.

Мирослава оглянулась по сторонам: ни машины, ни собаки, ни белья на веревке – ничего, что делало бы дом частью живого мира. Казалось, он существовал сам по себе, по своим непонятным законам. Тишину нарушал лишь далекий, едва слышный шелест ручья и тяжелое, равномерное гудение остывающего двигателя вертолета.

– Яким, здесь кто-то живет? – полюбопытствовала Стеклова, медленно подходя к хижине и вглядываясь в темные глазницы окон.

– Не уверен, – только и успел сказать он, как дверь с тихим стоном отворилась. Скрипучая половица на крыльце прогнулась, и в проеме возникла фигура пожилой женщины. Лицо ее было изрезано морщинами, а серые, острые глаза смотрели на них не с испугом, а с холодным презрением.

Она молча обвела взглядом каждого.

– И кого здесь черти носят? – наконец поинтересовалась хозяйка, словно оценивая степень нанесенного ее владениям ущерба.

– Мы корреспонденты из Москвы, – Кира выступила вперед, не растерявшись. – Делаем репортаж про Алтай…

– Вы не первые тут вынюхиваете, смуту наводите, воду баламутите, – прохрипела женщина, небрежно поправляя концы платка, повязанного поверх седых, туго заплетенных кос. – Чего вам надо?

– У нас есть пару вопросов, – мягко откликнулась Мира. – Мы вас не задержим и…

– Тьфу! Ладно, проходите, – фыркнула хозяйка, махом руки отсекая дальнейшие уговоры. – Как назойливые мухи. Все равно ведь не отстанете.

Женщина резко переступила порог и скрылась в полутьме сеней.

– В этом месте очевидный дефицит доброты, – констатировал Матвей, не отрывая взгляда от захлопнувшейся двери. – Здесь явно не любят журналистов… Яким, ты с нами?

– Ну, уж нет! – отрезал пилот, скрестив руки на груди. – Я к этим психам-отшельникам ни ногой. Я вас тут подожду… На свежем воздухе.

Молодые люди осторожно вошли в хижину. Внутри пахло сыростью, древесной пылью и еще чем-то сладковато-горьким, словно кореньями. В углу тихо потрескивал камин, а рядом с ним, неподвижный, в низком, потертом кресле сидел пожилой мужчина. Его лицо было скрыто в полумраке, пока он не поднял голову.

– «Эзен-амыр!» – прогрохотал он по-алтайски, и хриплый голос прозвучал как приветствие.

– Чего уставились? Проходите, садитесь, – засуетилась хозяйка, шаркая стоптанными валенками по половицам и сгребая со стола крошки в ладонь.

Ребята прошли, не разуваясь, и молча уселись на лавки около массивного, почерневшего от времени стола.

– Как к вам можно обращаться? – наигранно улыбнулась Стеклова, пытаясь задобрить ворчливую старушку.

– Я баба Зина, а это мой муж дед Абросим, – протараторила она, не глядя на них, и стукнула по столу глиняной миской.

– Приятно познакомиться. Я Кира Стеклова, а это мои коллеги Мирослава Третьякова и Матвей Соколов, – по-деловому представилась девушка, но ее слова повисли в воздухе.

Баба Зина пропустила реплику мимо ушей и продолжила метаться между столом и печью.

– Сейчас я вас накормлю, потом все расскажете, – бросила она, разливая густую, сероватую ячменную похлебку по мискам.

– Выглядит аппетитно, – вежливо соврал Матвей, увидев плавающие в бульоне кусочки неведомого корнеплода.

– Вот, ешь… а то совсем худой, как доходяга, – сухо сказала баба Зина и с силой пододвинула к нему тарелку с неказистой выпечкой. – Это лепешки с луком. Хлеб нам сюда не завозят, мы не городские. Чем богаты, тем и угощаю.

Мирослава нехотя поковыряла ложкой в тарелке и громко прокашлялась.

– Можно попить? – попросила она.

Хозяйка плеснула мутной воды из графина в стакан и толкнула его через стол.

– Спасибо, – робко промолвила Мира, осторожно сделав глоток. – Честно сказать, мы здесь не просто так… – ее голос дрогнул. – Пару недель назад в горах пропал небольшой самолет. В нем были близкие нам люди, – призналась она. – Может, вы что-то слышали или видели?

– Самолет?! – вскрикнула баба Зина, разинув беззубый рот. – Эй, Абросим! Тут говорят, у нас в лесу самолет пропал! Ты что-нибудь знаешь?

Мужчина лишь хмыкнул, беспомощно пожал плечами и перевел грозный взгляд с гостей на супругу.

– Эх, что с тебя возьмешь, старый хрыч! – всплеснула руками хозяйка, хлопнув ладонью по столешнице так, что посуда задребезжала. – Глухой, как пень! Ни черта не слышит! Чаю будете?

Ребята хором отрицательно замотали головой.

– Зря! Ну, нет, так нет, – буркнула баба Зина, заворачивая табак в самокрутку. – У меня травы свои. Есть шиповник, чабрец, облепиха… – Она встала из-за стола, подошла к окну, открыла форточку, подожгла цигарку и закурила.

– Места у нас тут необычные, – проговорила женщина загадочно, глядя куда-то вдаль. – Люди часто пропадают… Это началось еще в средние века, а то и задолго до этого. Мне об этом рассказывала моя прабабка, а ей – ее прабабка. – Она сделала затяжку, и ее тон стал более низким и хриплым. – Горы здесь помнят все… И ничего не прощают.

Хозяйка обвела молодых людей тяжелым взглядом и продолжила:

– Земля Алтая – не мертвый камень. Она живая… Иногда тропа, что вчера была, сегодня ведет в никуда. Или открывается щель в камне, которой отродясь не было. Принимает она в себя, как принимала тысячу лет. Воинов, странников, зверей… – баба Зина кивнула в сторону темнеющего окна. – А наутро – лишь ветер гуляет по ущелью. Будто так и надо…

В избе стало тихо. Даже камин будто притих.

– Ваш самолет… – женщина медленно выдохнула дым. – Металлическая птица. Шумная, чужая... Может, земля ее не приняла, выплюнула обломки в дальнее урочище. А может… приняла навсегда. Жизнь наша как горный снег – может растаять в любой момент… – Она потушила самокрутку о подоконник и отвернулась, закончив разговор. Словно сказала слишком много. Словно само молчание гор, нависшее за стенами, стало в эту секунду громче любого слова.

Мира резко обернулась – ей послышались за спиной чьи-то шаги, где никого не могло быть. Взгляд деда Абросима стал остекленевшим. Он будто уставился в пустоту, а затем проговорил еле слышно:

– Может, они сами не хотели, чтобы их нашли... И земля им помогла.

– Сплюнь, – отругала его баба Зина. – Не говори ерунды. Сама я ничего такого, конечно, не видела. Но раньше крутились тут городские ученые. Здесь рядом ущелье… Ходили слухи, что там аномалия какая-то. Но я в этом не разбираюсь. Вся ваша физика-шмизика. Тьфу!

– Аномалия, значит… – задумчиво промолвила Кира. – А где это место?

– Да тут через лес недалеко. Там еще шаманка живет в землянке. Очень странная… Все время бредит что-то про зыбку…

– Хватит детям голову морочить, – перебил жену дед Абросим. – Ты им самогону лучше предложи. У нас вон полно, есть и настойки, и наливки. Все свое, натурное. «Ашта јаман јок, кишиниҥ јаманы бойында». (с алт. – В вине худого нет, худое в человеке самом).

Все это время Стеклова внимательно слушала женщину, делая пометки в блокноте. Мира притихла, в ужасе подумав о судьбе пропавшей Саши. И лишь Матвей откровенно заскучал, но при слове «самогон» вдруг оживился.

– «Быйан болзын!» – поблагодарил он по-алтайски хозяйку, которая вручила ему бутылку чего-то подозрительного.

– Сейчас не пей, – сказала баба Зина. – Возьми с собой и лучше прими на ночь… Спать будешь, как дитя.

– Спасибо за гостеприимство. Нам уже пора, – стала торопить друзей Кира.

Они активно засобирались. Мирослава отхлебнула воды, чувствуя, как в горле пересохло. Матвей прихватил с собой бутыль. Баба Зина проводила ребят до двери, а напоследок загадочно посмотрела на парня и заговорщицки прошептала:

– «Аракыга јӱткӱзеҥ – ашарыҥ, ачу-коронго алдырттарыҥ». (с алт. – К вину пристрастишься – опрокинешься, горечью-отравой будешь объят).

На улице молодых людей уже заждался Яким. Он выглядел уставшим и обеспокоенным.

– Я уж думал, вы отсюда не выберетесь, – пробубнел пилот, не скрывая раздражения. – Давайте быстрее. Погода портится, пора убираться отсюда.

Кругом резко стемнело, хотя до заката было еще далеко. Тучи сгущались, и с гор понесся пронизывающий, свистящий ветер. Казалось, москвичи действительно разгневали чем-то местных духов.

– Ну что? Узнали, что хотели? – Яким крикнул Матвею, уже забираясь в кабину. На этот раз тот сел рядом с ним.

– Да так… Не очень. Местные эти… Что-то на своем бормотали, а потом про аномалию и про зыбку какую-то…

– Про зыбку? – переспросил мужчина, включая зажигание. – Так это ж, вроде, сеть рыбацкая…

– Зыбкой еще раньше называли колыбель. Или люльку, – поправила его Кира.

– Стеклова, ты как всегда, – толкнула ее в бок Мира. – Вечно вставишь свои пять копеек… Ходячая энциклопедия.

– Ты сомневаешься в моей компетентности? – фыркнула Кира, но ее голос заглушил нарастающий рев мотора. Лопасти винта закрутились, и вертолет, содрогаясь, стал набирать высоту.

В этот миг над Белухой сверкнула молния, ослепительно белая. Следом грянул оглушающий гром, да так, что даже задребезжали стекла кабины. Это был сигнал. С неба обрушился не просто ливень, а целая стена воды, смешанная с ледяной крупой, которая застучала по обшивке. Вертолет бросило вбок, будто гигантская невидимая рука швырнула игрушку.

– Держитесь! – прохрипел Яким, и его руки вцепились в штурвал мертвой хваткой.

Машина нырнула в сплошную серую пелену, они потеряли из виду не только землю, но и горизонт. Следующие несколько минут были похожи на кошмар: их швыряло из стороны в сторону, трясло так, что стучали зубы, а в ушах стоял невыносимый гул стихии, слившийся с воем двигателя. Мира зажмурилась, Матвей затаил дыхание, а Кира, бледная, не отрывала взгляда от затылка пилота.

И вдруг сквозь водяную муть проступили тусклые огоньки Тюнгура. Яким, стиснув челюсти так, что на скулах выступили желваки, повел машину на снижение, борясь с порывами шквала, пытавшимися их опрокинуть. Шасси жестко тряхнуло о мокрый грунт, вертолет, пробороздив землю, скользнул и, наконец, замер.

В кабине воцарилась звенящая тишина, нарушаемая лишь непрекращающейся дробью дождя по фюзеляжу. Ребята сидели, не двигаясь. Первым нарушил молчание пилот:

– Чуть не погибли, – глухо бросил он, с силой выключив зажигание.

Выбравшись наружу под пронизывающий, косой дождь, молодые люди попрощались с мужчиной и побежали в сторону дома. Вода хлестала по их лицам, одежда мгновенно промокла и отяжелела, прилипая к телу. Буря выла им вслед, бросая в спину комья мокрой земли и мелкие ветки.

Мирослава продрогла до костей. Зубы выбивали дробь, а руки онемели от холода. Она попыталась ускориться, но ноги скользили по размокшей грунтовке. Матвей, бежавший рядом, заметил, как девушку всю трясет. Не говоря ни слова, он на ходу стянул с себя куртку и накинул ей на плечи. Ткань еще хранила тепло его тела. Мира хотела возразить, но парень лишь мотнул головой, мол «не спорь», и побежал дальше, оставшись в одной тонкой футболке, которая мгновенно промокла насквозь.

Спустя десять минут, выбившись из сил и едва переводя дыхание, ребята уже были под крышей, в тепле и безопасности. Однако тревога, посеянная словами бабы Зины, не утихала, а, напротив, пустила в их душах ядовитые корни. И только переступив порог избы, услышав привычное потрескивание печи и увидев знакомое лицо бабы Мани, они смогли выдохнуть. Бой со стихией был выигран. Но битва со злом – только начиналась.

***

В тот вечер Мирослава долго не могла прийти в себя. Сидя на кухне в одиночестве, прижав ладони к горячей кружке, она слушала музыку и думала о том, что за последние несколько недель уже стояла на краю пропасти как минимум дважды: при землетрясении и сегодня, в бурю, в ревущей кабине вертолета.

В наушниках играла до щемящей боли знакомая песня Гарика Сукачева «Напои меня водой». Мира тихо подпевала, забывшись, глядя на старую лужицу растекшегося по скатерти чайного пятна, как вдруг чья-то рука коснулась ее плеча. Она вздрогнула и чуть не расплескала напиток.

– Извини, не хотел тебя напугать, – произнес Матвей, застыв с виноватой улыбкой.

Девушка сдержанно выругалась вполголоса, выключила плеер и медленно, будто давая волю накопившемуся раздражению, перевела на парня осуждающий взгляд.

– Никогда так больше не делай, – четко, почти по слогам, попросила она и, сделав глубокий вдох, тут же смягчила выражение лица дежурной улыбкой. – Сердце в пятки ушло.

– Понял… А где Стеклова? Почему ты одна? – спросил Матвей, осторожно присаживаясь на стул, стоящий напротив.

– Кира уже час как храпит. Вымоталась, наверное. А мне… что-то не спится. В ушах до сих пор гудит от вертолета.

Матвей молча налил себе чаю из потемневшего заварочного чайника и посмотрел в окно, где по-прежнему дул сильный ветер и шелестели мокрые листья.

– Как думаешь, сколько мы еще тут пробудем? – негромко он задал вопрос, над которым она и сама ломала голову буквально пять минут назад.

Девушка лишь отвела глаза и бессильно пожала плечами. Ее пальцы нервно забарабанили по столу, выдавая внутреннюю дрожь, которую она тщательно скрывала. Матвей тоже притих и стал машинально водить пальцем по геометрическим узорам на скатерти. Заметив это, Мира хихикнула.

– Знаешь, ты немного странный… – проговорила она, нарушив тишину.

– А-а-а! Ты про это? – он поймал ее взгляд на своем пальце и замер. – Я часто так делаю на автомате, даже не замечаю.

– У тебя легкая форма ОКР, как и у меня…

– ОКР? – переспросил парень, подняв брови в искреннем недоумении.

– Обсессивно-компульсивное расстройство, – с легким раздражением профессионала пояснила Мирослава. – Вот я, например, терпеть не могу, когда вещи валяются не на своих местах. Книги ставлю ровно по корешкам. А ты, как я заметила, одержим симметрией. За собой раньше не замечал, что беспорядок выводит тебя из себя?

– Ох, ну вот, началось… – парень добродушно отмахнулся. – Сознаюсь, я педант и чистюля. Но разве это так плохо?

– Нет, конечно, – быстро смягчилась Мира. – С таким отлично живется. Если только за этим не стоит повышенная тревожность...

– Не зря говорят, все психологические проблемы родом из детства… – задумчиво произнес Матвей. – Меня отец с пяти лет наказывал за каждый промах: сначала за поведение в саду, потом за отметки в школе, а затем за бардак в комнате… Да за все что угодно! А мама на это смотрела сквозь пальцы и поддерживала его, приговаривая: «Правильно, Витенька, лупи его. Человеком вырастет».

У Миры сжалось сердце от жалости. Ее родители были добрыми, очень любили ее и поддерживали во всем. Девушка страшно скучала по ним и отдала бы все на свете, чтобы увидеть их хотя бы еще раз.

– Как ты думаешь, где сейчас Саша? – вывел ее из тяжелых раздумий Матвей.

– Надеюсь, в лучшем месте… Если бы ее уже не было в живых, наверное, я бы почувствовала…

– Ты веришь в то, что говорят местные? Во все эти мифы, легенды, сказки про духов и богов?

На самом деле Мирослава верила, потому что не раз сама лично сталкивалась с чем-то необъяснимым. Но ей не хотелось говорить об этом вслух.

– Уверена, мы сможем докопаться до истины… Всему должно быть объяснение… А знаешь что? Может, сыграем в шахматы? – предложила она, решив резко сменить тему разговора. – Я где-то тут видела их, по-моему, в ящике под телевизором.

Матвей согласился, и через минуту между ними на столе уже стояла деревянная доска с потертыми фигурами. Игра началась в тишине, нарушаемой лишь тиканьем часов и редкими замечаниями. Мира играла агрессивно, жертвуя пешками для атаки, пытаясь проломить оборону одним ударом. Матвей действовал методично и осторожно, выстраивая непробиваемую защиту. Через двадцать минут стало ясно – соперники идеально подходят друг другу. Один ход следовал за другим, а напряжение нарастало, вытесняя посторонние мысли.

– Шах! – наконец сказала Мирослава, переставляя слона. Матвей задумался, изучая доску. Его королю некуда было отступать.

– Ладно, сдаюсь, – он опрокинул своего короля. – Где ты так научилась играть?

– Дед научил, спасибо ему…

Матвей широко улыбнулся, и у Миры в груди что-то ёкнуло. Она впервые обратила внимание на его идеально ровные белые зубы, красивое очертание губ и милую ямочку на щеке.

– Знаешь, а давай выйдем… – неожиданно предложил парень. – Подышим свежим воздухом… Здесь как-то душно.

Мира посмотрела в окно: ветер стих, и между тучами проглядывали редкие звезды. Она колебалась лишь мгновение, а затем кивнула. Ребята накинули куртки и вышли на крыльцо.

Воздух был холодным, влажным и невероятно бодрящим после душной избы. Он пах промокшей землей, корой и чем-то далеким – снегом с высокогорья. Тишина кругом была такой густой, что слышалось собственное сердцебиение. Молодые люди молча стояли, глядя на темные контуры спящих гор, чьи вершины скрывали свои тайны под покровом ночи.

– Мира, я давно хотел сказать… – Матвей сделал к ней шаг, сокращая дистанцию. Его голос прозвучал тише шелеста листьев. – Ты мне очень нравишься…

Внезапно воздух между ними словно сгустился и заискрил от невысказанного. Девушка потеряла дар речи. Все ее профессиональное чутье, вся способность читать людей в этот миг отказали, уступив место простой растерянности. Она немного отстранилась. Ее ум лихорадочно работал: Мирослава и раньше замечала от него знаки внимания, но тщательно игнорировала их, выстраивая вокруг себя невидимый, но прочный бастион. Ей не верилось, что такой милый парень мог проявлять интерес к ней, уродине со сломанной судьбой.

– Ты что-то ответишь? – тихо спросил он, осторожно взяв ее за подбородок и заглянув в лицо. Но Мира вскинула голову и отпрянула. Она не привыкла, чтобы кто-то нарушал ее личные границы.

– Прости, Матвей… – выдохнула она, и ее голос сорвался на шепот. – Дело не в тебе. Дело во мне. Я… я не уверена, что вообще способна... Я не могу. Прости…

Не дав ему возможности что-либо сказать, она резко развернулась и скрылась в темном проеме дома, оставив парня одного в холодной, звездной ночи. Ей нужно было сбежать. Сейчас же…

Мирослава влетела в свою комнату, захлопнула дверь и прислонилась к ней спиной, слушая, как в тишине бешено стучит ее сердце – теперь уже не от смущения, а от паники и горького чувства, что она только что разрушила что-то хрупкое и очень важное, обрубила на корню то, что даже не успело начаться.