Звук лунного камня

***

Ветреный мартовский вечер, лиловый с красным, останется в памяти пестрым обрывком — сон с привкусом талой воды и горечью соли.

В этом городе все похоже на сон — может быть, потому что здесь никогда ничего не меняется. Никогда и ничего — сама фатальность этих слов уже таит в себе мимолетность. Даже гранит набережной кажется зыбким: в нем, как в янтаре, застыло время, и эта непоколебимость делает его хрупким, как утренний лед.

Дождь разбивается о фонарные столбы и рассеивается в воздухе сияющей дымкой, когда Демид переходит по Кошачьему мосту, вжав голову в плечи. Из деревянных домиков на столбиках-ножках, покрытых царапинами, в его сторону смотрят десятки глаз.

Человек в отяжелевшем от сырости пальто, с растрепанными волосами, пахнущими старой бумагой, с руками, в которых иногда бывает угощение, идет справа-налево, как и всегда. Как и много лет подряд.

В городе Мостов всё, на что ни брось взгляд — всегда или, как минимум, много лет подряд. Постоянство и бесконечные повторения — местный образ жизни: здесь не принято сносить здания и строить на их месте новые, поворачивать реки или ручьи вспять, бередить морской берег ресторанами, отелями и развлекательными комплексами. Все здесь уже сто лет так, как сложилось после падения Метеорита. Город Мостов надежен, на него можно положиться, когда в остальном мире качка и шторм, но многим от гипнотизирующей ритуальности и сновиденческо-сказочных повторений Мостова становится скучно, а то и страшно.

Людей пугает, когда нечего бояться. Люди начинают тосковать, когда жизнь идет своим чередом — ведь она проходит. Но если причины для страха появляются и вдруг оказываются гораздо суровее рутины и ее слипающихся в бесформенный ком дней, люди почему-то теряют страсть к переменам и вновь хотят скуки.

Нечто похожее испытывает сейчас Демид.

Если быть честным, иногда он не читает сообщения от Рины, а пролистывает их и голосовые слушает невнимательно, в ускоренном режиме, просто потому что не понимает многих вещей, о которых она говорит. Он — реставратор в музее, она — музыкальный техник: у них не так много общих интересов с тех пор, как они перестали посещать школьный кружок моделирования.

Но сегодняшняя тишина в чате вызвала у Демида такую удушающую тревогу, какую может вызвать только чтение политических новостей.

Рина никогда не молчит дольше пары часов, а если исчезает на день или два, то предупреждает об этом. Но чат мертв со вчерашнего дня, а вызывающие жалость “Привет? Ты где? Ау?” от Демида так и не прочитаны.

Мост с его похожими на птичьи кормушки домиками для бродячих котов остается позади. Горбатое каменное нагромождение над Белым Ключом — горгулья, спустившаяся испить ледяной весенней воды, покрытой рябью, словно вздыбленной чешуей.

Задубевшими пальцами Демид жмет кнопки домофона, поднимает ворот пальто, вновь достает телефон. Смотрит в светящийся экран, покрывающийся брызгами воды. Мелодия домофона стихает. Демид набирает снова, но прежде чем звонок смолкает во второй раз, замок двери щелкает.

Рина выходит — в домашнем, зубами вытаскивая сигарету из пачки. Растерянная, с болезненным блеском в глазах и пятнами румянца на круглом веснушчатом лице, она ищет зажигалку по карманам и как обычно не находит.

Демид не курит. Но достает из внутреннего кармана пальто зажигалку и протягивает Рине. Она с благодарностью щелкает кнопкой — на миг среди мечущихся в воздухе капель дождя появляется крохотный огонек — и жадно затягивается.

— Давно мы с тобой никуда не выбирались, да? — Рина вытаскивает ступню из незастегнутого сапога и чешет ею голень другой ноги.

— Ты прикалываешься, что ли? — несмотря на холод, у Демида вспыхивают уши. — Ничего не собираешься мне объяснить, прежде чем заводить смол-ток?

— Что? А, да, извини. Я наконец-то нашла.

И она расплывается в блаженной улыбке. Это так неуместно, что Демид впадает в ступор: негодование, схлынув, тает и сменяется беспокойством.

— О чем ты? Я думал, с тобой что-то случилось. Целый день мне ничего не пишешь, в соцсети не заходишь.

Демид замолкает, глядя, как улыбка на лице Рины превращается в выражение смутной озадаченности и непонимания. Девушка затягивается и долго держит дым в легких. Ее сальные, давно немытые волосы собраны в пучок на голове. Под ногтями собралась грязь. Демид вдруг думает о том, что вообще-то вчера и позавчера Рина тоже почти ничего не писала, только пару дежурных сообщений, но этого хватило, чтобы у него не появилось и мысли поинтересоваться, точно ли все в порядке.

— Могла бы хоть отписаться, что с тобой все нормально.

— Нет-нет, со мной не все нормально, — эти слова бьют под дых. Демид открывает рот, и, заметив его испуг, Рина тотчас успокоительно машет на него руками. — Ты не о том подумал! Со мной все очень ненормально, но в хорошем смысле, понимаешь? Я нашла то, что мы с тобой, братишка, искали столько лет.

— Ч… что? — только и может пробормотать Демид, смущенный тем, что столько лет, кажется, ничего особенного не искал.

— Я нашла способ заставить этот гребаный камень петь!

— Господи… Так вот ты о чем.

***

Девять быстрых ступеней вниз — площадка с двумя прямоугольниками света. Запыленный подоконник, на нем пепельница из жестяной банки “Сардина Атлантическая в масле”.

Бегущий Демид останавливается, прыгает на три ступени обратно, вытягивается на цыпочках, держась за перила, и сквозь щель от выпавшего недавно зуба прицельно плюет в банку.

Третье попадание за неделю. Торжествующе тряся над головой пластиковым динозавром, Демид слетает на первый этаж и вприпрыжку выбегает из темного, пропахшего рыбным супом подъезда. Навстречу ему по обыкновению попадается бабка Зоя с самокруткой в длинных желтых зубах и ругается, называя его “хулиганским огрызком”.

Демид вправду меньше и хилее сверстников, но гораздо подвижнее и беспокойнее их. Его все время распирает от жажды движения: на уроках он потряхивает коленом или стучит ручкой по парте, чтобы хоть как-то ее стравить, а дома уже так не получается — родители ругают, когда он дергается.

Пару раз даже водили к врачу, и тот вынес суровый вердикт: “С ребенком все нормально, ему просто нужно куда-то направить энергию”. Родители поняли это превратно и записали Демида на кружок моделирования, а еще стали четырежды в неделю приглашать домой учителя рисования.

Теперь Демид еще больше сидит за столом, а когда учитель уходит — то мальчику не остается ничего, кроме как сесть и играть в приставку. Родители не любят шума и суеты: они люди серьезные. Искусствоведы в музее.

Наверняка родители хотят, чтобы Демид был таким, как они: размеренным, в свитере поверх застегнутой под горло рубашке, в очках и со спокойно-сонным выражением лица. Но у Демида все в порядке со зрением, рубашки его душат, пуговицы постоянно отрываются сами собой, рукава пачкаются, а по ночам, не в силах заснуть, он частенько стоит на голове у себя в комнате.

Бабка Зоя исчезает в подъезде, а Демид уже готовится зашвырнуть динозавра в песочницу прямо с крыльца, но вдруг замечает: на детской площадке уже кто-то есть.

Это девочка в оранжевых шортах на лямках. У нее спутанные темные волосы, заколотые на макушке “крабиком”. Она ходит туда-сюда по площадке и, взмахивая короткой палкой, которая еще вчера была для Демида снайперской винтовкой, ударяет ею по всему, что попадается на глаза.

После удара чудаковатая девчонка прислушивается, опустив одно ухо и отведя взгляд в сторону. Так она замечает Демида, замершего на крыльце.

Несколько долгих мгновений они смотрят друг на друга. Потом Демид делает осторожный шаг вперед и спускается со ступеней на поросшую редкой зеленой травой землю.

Над тесным двориком, зажатым меж четырех многоквартирных домов, проносится ослепительное июльское небо. Духоту временами разгоняет едва ощутимый бриз, приносящий с берега запах гниющих водорослей и горячих камней.

Остров под названием Штормовой порт, на котором в один год родились двое детей и теперь готовились пойти в маленькую школу, где из окон виден залив и город на другой стороне, душит буйствующая зелень.

Девочка выпрямляется.

— Ты знаешь, что такое фриссон?

Она произносит это слово с такой гордостью и важностью, что Демиду становится невыносимо стыдно за свое невежество.

— Нет…

Однако девчонка не морщит нос в отвращении и даже не отворачивается, напротив, лицо ее светлеет, брови приподнимаются, а сама она подходит к Демиду и заглядывает ему в лицо. Он видит каждую коричневую веснушку у нее на щеках.

— Это такое чувство, когда от хорошей музыки или даже просто от звуков… вроде этого… — она достает из кармана шортов спичечный коробок и трясет его над ухом Демида: внутри что-то сухо шуршит и похрустывает. От этого странного звука, будто щекочущего уши изнутри, Демид вздрагивает, — Становится так приятно, что идут мурашки. Вот как у тебя сейчас.

— Это и есть фри… фре…

— Фриссон.

Девчонка прячет коробок обратно и приосанивается, держа палку, как трость. На ее футболке какие-то мультяшки. У Демида же однотонные бежевые футболка и штаны. Он смущается и одновременно с этим впервые в жизни испытывает укол неприятного чувства, которое позднее распознает как зависть. Ему хотелось быть, как эта девочка: разноцветным, взъерошенным и ходить везде с палкой.

— У тебя динозавр, — с одобрением говорит она.

— Да, это Раптор, — улыбается Демид и протягивает ей игрушку, чтобы она могла рассмотреть. — Меня Дёма зовут.

— Это как Дима?

— Нет. Это как Демид. Д. Е. М. И. Д.

— О-о… Деми-д, — она несколько раз повторяет его имя, звонко произнося последнюю согласную, — Похоже на мёд, гайки и медную трубу!

Демида это почему-то обижает.

— И вовсе не похоже. Тебя саму-то как зовут?

— Рина.

— Это вообще не имя, а собачья кличка.

Девчонка вновь поднимает брови, но на этот раз она смотрит в глаза Демиду совсем не по-доброму и без любопытства.

— Я ударю тебя палкой по голове и послушаю, как это звучит, хорошо? — вполне вежливо спрашивает она, покачивая палкой в воздухе.

— Не надо… Извини, — Демид вздыхает и обнимает динозавра.

— Ладно. Кто последний на качели, тот дурик.

Они бегут и уже через минуту, хохоча, дерутся за единственные качели, подвешенные на поржавевших от постоянных дождей цепях. Потом Демид вспоминает о джентльменах — о них ему рассказывал учитель рисования — и, горделиво расправив плечи, уступает качели “даме”, а сам, вручив ей заодно Раптора, встает рядом, чтобы раскачивать.

— Ты знаешь, что наш город построен на месте, куда упал метеорит? — спрашивает Рина. Уже второй вопрос от нее звучит с такой требовательностью и уверенностью, что кажется чем-то невероятно важным.

Демид краснеет от нахлынувшей гордости:

— Да! Это все знают.

— Его осколки до сих пор по всему Мостову находят. И даже у нас.

— Правда? У нас на острове можно найти кусок настоящего метеорита, что ли? — глаза Демида расширяются, он отпускает цепь и несколько раз подпрыгивает на месте не в силах справиться с волнением.

— Ага. А еще эти осколки могут петь, — Рина ощупывает динозавра, постукивая по нему подушечками пальцев и ногтями. Прислушивается. — Вроде если по ним ударить, то они издают какой-то особенный звук. Такого больше нигде не услышишь.

— Вот это да!

Рина переводит на него взгляд, тоже округляет глаза.

— И от его звука можно поймать такой фриссон, что обалдеешь, — она тычет пальцем в живот Демиду и смеется, когда тот отпрыгивает. — Мне это дядя сказал.

— А кто твой дядя? — на всякий случай держа ладошку на животе, Демид возвращается к Рине и снова начинает раскачивать ее на качелях.

— Музыкант. В городе играет.

— Ого! В фи-лар-монии, наверное?

— Неа. В переходе, — Рина неожиданно спрыгивает на землю. — Ну все, хватит уже фигней маяться. Пошли искать метеорит.

И они идут искать, еще не зная, что пройдет много лет, что качели снесут, Раптор потеряется, а оранжевые шорты станут не по размеру, прежде чем осколок наконец найдется.

***

— Ты меня так не пугай больше.

Хром холодных волн вбирает в себя смурное раннее утро. Туман. Плавное покачивание — словно судно стоит на месте. Но движение есть: оно распознается в тенях, проступающих сквозь мглу. Мелкие островки. Камни и комья водорослей. А потом и пологая громада острова. Штормовой порт спит на глади моря, и вдоль его берегов ивы все так же клонятся к воде, поцелуями роняя на нее капли ночного дождя.

Время от времени Демид и Рина возвращаются на остров. Там они родились, там до сих пор живут родители Демида, каждое утро отправляясь на пароме в город, чтобы отработать еще один день в музее. Это звучит, как сказка — десятилетиями наблюдать море, окрашенное во все времена года, в рассветы и закаты, держа за руку человека, которого ты сам когда-то избрал своей вечной любовью и который также избрал тебя.

Демид никогда не видел, чтоб родители целовали или обнимали друг друга: они всегда холодны и погружены в собственные мысли, либо в работу. Но наверняка они держатся за руки, как минимум когда поднимаются на паром. И потом, когда едут, тоже. Хотя бы в конце рабочего дня. Или по средам, когда до выходных еще слишком далеко, а усталости уже накопилось с целый залив, и нужна моральная поддержка.

— Ладно. Мне просто нужно было подумать.

Демид и Рина стоят у борта, глядя на выплывающий навстречу Штормовой порт. С каждой минутой, словно на полароиде, проявляется все больше мучительно знакомых деталей: завеса расступается, обнажая белые спины валунов, красные портовые изгороди, серые доски, змейки ручьев и зеркальца луж, рыбацкие лодки, оставленные прямо среди камней, деревья с голыми, протянутыми в море ветвями, птиц, дремлющих на волнах. Дороги, уходящие вглубь острова.

Одна из лодок на берегу перевернута. Днище ее покрыто морскими желудями.

Время от времени Демид и Рина возвращаются на остров — и каждый раз стоят вот так у борта, сощурившись и глядя сквозь туман или ослепительное солнце. Незнакомцами они сходят на сушу и бредут по улицам, не изменившимся за столько лет даже в мелочах, пока не доходят до кромки леса, захватившего уже треть острова. Сколько люди ни протаптывают тропинок, он глотает их, не оставляя и следа. Но Демиду с Риной не нужны тропинки: их место нельзя никак помечать, оно должно остаться неизвестным и недоступным для кого-то, кроме них двоих.

Это место должно остаться частью природы, где присутствие человека так же мимолетно и незначительно, как упавшая на мох и тотчас растаявшая снежинка.

Поэтому зимой дорога туда закрыта.

— Демид, — говорит Рина, неожиданно улыбнувшись. Она выглядит осоловевшей и слегка потрепанной после того, как им вдвоем пришлось тащить из ее квартиры сумки с техникой, палатку и прочие вещи, нужные для сегодняшнего эксперимента. Или, может быть, от того, что в изысканиях, которые она ведет почти всю жизнь, наконец случились подвижки, — Ты знаешь, что означает перевернутая лодка?

— Что? — сонно улыбается в ответ Демид.

— Конец путешествия.

В предвкушении Рина поеживается. Демид поднимает плечи, укрываясь от вдруг налетевшего ветра.

***

После уроков они как обычно встречаются в том же дворе, где познакомились. Ложатся на траву у детской площадки и смотрят вверх, в глубокое синее небо. Из-за крыш, сжимающих его со всех сторон, это похоже на колодец без дна.

Некоторое время они оба молчат. Потом Демид достает из рюкзака рисунок, который сделал сегодня во время совмещенного урока обществознания: скучающий профиль Рины, обрамленный древесными кронами за окном. Яркий свет вычерчивает ее чуть вздернутый нос и строгую линию подбородка. Демид гордится этим светом, пойманным за минуту до того, как учитель попросил задвинуть шторы.

Рина несколько мгновений смотрит на себя, держа рисунок в вытянутой руке. Оценивающе поднимает брови. Щурится. В задумчивости потирает висок.

— Ну и уродство. Кто это?

Обиженный до глубины души, Демид вырывает лист у Рины из рук и, смяв, засовывает в рюкзак. Рина хохочет.

— А твоя музыка — дерьмо.

— Я знаю.

Они лежат на траве, им обоим четырнадцать, они умирают от скуки в школе, не приживаются ни в одной компании и отчаянно не знают, чем себя занять. Весна для них пропитана свободой и туманной, еще плохо осознаваемой тревогой о будущем.

Очередной апрель, тонущий в солнце и шуме прибоя, струящемся со всех сторон, проникающем, кажется, даже в сумрачные школьные коридоры. Очередной апрель из бесконечного числа апрелей, похожих друг на друга и совершенно разных.

Подложив руки под затылок, Демид закрывает глаза. И вдруг слышит странное: Рина шмыгает носом. Нет, она всхлипывает — достаточно тихо, чтобы с первого раза подумать: “Показалось”. Демид резко садится и смотрит на нее в недоумении: он никогда еще не видел такого, даже в тот день, когда умер фронтмен ее любимой рок-группы.

Вытянув руки вдоль тела и глядя вверх, Рина снова и снова всхлипывает, дрожа и позволяя наполняющим глаза слезам просто стекать по вискам, впитываясь в волосы. Испугавшись, Демид кладет ладонь ей на лоб, будто хочет проверить, нет ли у нее температуры.

— Что с тобой? Питер Стил умер уже давно, нет смысла так плакать.

Это не помогает. Рина убирает его руку и переворачивается на бок, зарываясь мокрым лицом в траву.

Демид вздыхает. Некоторое время сидит, не зная, что делать.

— Ну извини, — он накрывает ее собой и кладет подбородок на ее острое плечо, затянутое в ткань рубашки. — Случилось что-то плохое, я вижу. Я просто побуду здесь. Скажи, если нужно уйти.

— Нет… — Рина едва ли может выговорить даже это, но все же собирается с силами и, стиснув челюсти, процеживает: — Дядя умер. Мать сказала, что это из-за... алкоголя...

Она сжимается так, что становится неправдоподобно маленькой. Демид собирает ее руками в комочек и ждет, когда иссякнут рыдания.

— Она назвала его отбросом, понимаешь?.. Он единственный меня любил. А теперь… мне даже не дадут забрать его инструменты. Их просто выбросят… Как будто все это ничего не значит. Как будто можно просто взять и выбросить целого человека…

Демид видел этого дядю всего пару раз — и то мельком, в подземных переходах Мостова, где тот играл на странном и, по словам Рины, собственноручно собранном инструменте, сочетающем в себе синтезатор и гитару.

“Клавитара” — вспоминает Демид, и от этого причудливого слова, мелькнувшего в голове, ему тоже становится больно и тошно. А может, состояние Рины каким-то образом передается ему через вибрации, проходящие по телу от каждого ее всхлипа. Неизвестно, что происходит в их семье: Рина никогда ничего не рассказывает, но, конечно, происходящее ужасно несправедливо. Иначе бы она не плакала так сильно.

Поздно вечером они снова выходят во двор, немного проветриться и поболтать перед сном.

— Ну как ты? — это дается труднее, чем можно было предполагать.

У Рины опухшее лицо.

— Никак. Я ухожу из дома, завтра рано утром. Не могу больше находиться с этими людьми.

— Что это значит?

— Это значит, что ты можешь пойти со мной.

— Куда? — всплеснув руками, Демид в растерянности смотрит на Рину. Он ожидает, что она пожмет плечами и бросит ветреное: “Куда-нибудь, лишь бы подальше от них”, но взгляд Рины неожиданно тверд.

— Помнишь, мы с тобой прошлым летом забрались в чащу леса у северного мыса? Там, где еще на пляже иногда бывают тюлени?

Рина начинает аккуратно, ее голос мягок — она знает, что Демид труслив и нерешителен, а родители до сих пор контролируют едва ли не каждый его шаг, пытаясь воспитать из сына еще одну версию себя самих.

— Допустим.

— Я вот думаю. Мы же проходили курсы выживания на ОБЖ… Если взять все нужное и консервы купить… и ловить рыбу, например…

— Это полная фигня, — отрезает Демид. — Нас найдут в тот же день.

Но Рина, конечно, уже все продумала:

— Если купить билеты на паром, взрослые подумают, что мы уехали в город и будут искать нас там.

— Какое-то время будут, а потом поймут, что их надурили. И что тогда? Жопа, — Демид разводит руками.

— Но у нас будет хотя бы какое-то время. Потом можно украсть лодку и уплыть на большую землю, — Рина вздыхает и пристыженно трет шею. — Я понимаю, что это дебилизм. Но мне правда надо. Хотя бы на день. В лес, чтобы никто не трогал. Чтобы никого не видеть и не слышать. Если не хочешь идти со мной, окей. Я не обижусь.

Она похлопывает Демида по плечу, как бы извиняясь за то, что вообще предложила все это.

— Я знаю, что ты не обидишься. Но ты же темноты боишься. Ну и вдруг там… Не знаю. Змеи. Тюлени, в конце концов.

Демид успокаивающе дергает ее за ухо. Ойкнув, Рина отмахивается от него. На ее губах появляется слабая улыбка.

***

Если в город доносится запах моря, то лес пахнет совсем иначе. Воздух здесь густой, неподвижный, но свежий — и по коже от шелестящих вздохов листвы бежит холодок. Сладость гниющих водорослей не добирается сюда, а трухлявые пни и бревна источают совсем иной аромат: удушливый и пряный, но мягкий. Сырость липнет к коже, впитывается в волосы и одежду землистым дурманом. Мох сочится влагой под ногами. Лес дышит: размеренно, медитативно.

Демид бросает рюкзак в кривых, торчащих из земли корнях огромных вязов и сам ложится там же, лицом в мох и мягкие травы. Весь в поту, с прилипшей к телу одеждой, он отдыхает так некоторое время, потом стягивает с себя рубашку и остается лежать полуобнаженным. Угловатый корень, упирающийся в лоб, туда, где, по заветам индусов, должен быть третий глаз, приятно греет.

— А ты отличное место выбрал, — бормочет, отдуваясь, Рина. — Соображаешь.

С трудом Демид переворачивается на спину. На лбу у него остается кусок мха. Корень упирается теперь в затылок, и необычное тепло распространяется сначала по шее, а затем и по всему позвоночнику.

— Бр-р-р… Странные ощущения здесь, — Демид ощупывает руками корни вокруг, но они прохладны и округлы. — Давно я в лесу не был.

— Мы же с тобой осенью ходили, — Рина вытаскивает из сумки бутылку с нагревшейся уже водой и жадно отпивает. — Вот, глотни и сразу легче станет. Перегрелся, наверное. И ты там что, на стекле лежишь? Подними голову.

Сев, Демид берет бутылку, но не отпивает. С минуту они оба неподвижно смотрят на обнажившийся край перламутрово-голубой пластины, уходящей глубоко под корни вяза.

— Камень какой-то… — Рина хмурится и устало трет глаза. — На адуляр похож.

Демид переводит на нее взгляд, сам не понимая, что сейчас испытывает. Над головой, в высоких, переплетающихся меж собой ветвях, ветер треплет и срывает с ветвей листья. Один из них опускается на пластину и зависает, отражаясь в ней мутно-зеленым пятном.

— Когда я был мелкий, — глухо произносит Демид, — Родаки иногда брали меня с собой на работу в музей. Ты бывала когда-нибудь в зале с Метеоритом? Я там каждый раз тусовался, хотя вообще-то детям туда нельзя. Но охранник пускал, если экскурсий не было. Добрый мужик.

Демид нервно сглатывает, не в силах отвести взгляд от листа.

— Да ладно… — шепчет Рина.

В следующее мгновение они бросаются к осколку Метеорита и начинают дрожащими пальцами счищать с него мох, разгребать землю вокруг, раздвигать корни.

Это и в самом деле оказывается пластина — толщиной с палец. Большая, похожая на чешуйку, с одной стороны широкую, с другой — постепенно сужающуюся до острого кончика, напоминающего иглу.

— Не обломилась… Значит, крепкий, не разобьем, — решает Рина и, вдруг отпрыгнув, смеется во все горло. — Ты понял, что произошло? Адуляр, блин! Лунный камень!

Демид поднимается, и они вместе скачут вокруг осколка, глядят друг на друга через его полупрозрачную пластину, визжат и пляшут, как аборигены у ритуального костра.

А следующие пару часов стучат по метеориту всем, что есть под рукой, дуют и кричат в него, несут на берег, опускают в воду и стучат под водой, растирают одеждой до блеска, водят пальцами по тонкому краю, дуют, свистят, подвешивают на веревке и раскручивают в надежде, что воздушные потоки извлекут из него звук…

Ничего.

Рина и Демид разочарованно садятся обратно на корни, держа на коленях осколок.

— Да уж, — Рина чешет затылок, — А ходили слухи, что нужно просто ударить.

— Да это просто легенда, — Демид с досадой и скукой проводит ладонью по гладкой пластине камня, — Красивая байка для детишек и туристов из других городов.

— Нет, братишка, — наклонившись, Рина прислоняет к осколку ухо и закрывает глаза, — Я слышу: он способен звучать. Нужно только понять, как это сделать. Как раскрыть его голос. Это не настроенный инструмент, понимаешь?

— А мы — трехлетки, которые сели за концертный рояль, не зная ни одной ноты, я уловил твою мысль.

Они решают спрятать камень там же, где и нашли его, закопав обратно в землю и заложив мхом, но возвращаться в это место регулярно, чтобы не забыть дорогу к нему и чтобы просто быть поближе к Метеориту.

Годы, годы, годы. Бесконечное возвращение. Школьные экзамены, поступление в университет, диплом, первая работа — всё это лишь фон для встреч в лесной чаще, которые с течением времени становятся единственной возможностью увидеться и поговорить не по сети.

Рина отдаляется: у нее очень много друзей, которые разделяют ее интересы, расхлябанный образ жизни и страсть к электронной музыке. Демид же остается молчаливым, но постоянным спутником ее жизни, проводя свои тихие, одинаковые, пропахшие старой бумагой и лаком дни в музее и лишь изредка выбираясь в ресторан или паб на концерты давней подруги.

У родителей все же вышло сделать его копией себя. Они улыбаются, когда видят сына на работе. Везет, что они из другого крыла, и Демид почти не пересекается с ними. Везет, что Демид вообще почти ни с кем не пересекается, оставаясь целыми днями в кабинете, в наушниках, где идут бесконечные лекции об археологии, истории искусств и живописи.

Иногда, задерживаясь на работе по вечерам, чтобы подольше не возвращаться в маленькую и пустую квартиру, Демид думает о том, где сейчас Рина и не забыла ли она об их лунном камне. И после каждого такого вечера наутро он получает сообщение от нее. Приглашение вновь вернуться в их чащу. К огромному вязу, чьи корни покрыты мхом, а в них, как в потаенном гнезде, лежит перламутровая чешуйка размером с большое блюдо.

***

— И что мы будем со всем этим делать?

Они продираются сквозь бурелом, таща сумки с техникой и завернутую в брезент акустическую систему на тележке. Колесики неприятно цепляются за камни и траву. Несмотря на утренний холод, под курткой и рубашкой у Демида по спине течет пот.

— Пластинчатый ревербератор, — невозмутимо отвечает Рина, шагая чуть впереди. — ..И как я раньше не допетрила? Это же так просто.

Остров всегда кажется гораздо больше, если зайти в лес. Это дворы детства кажутся тесными, а дороги, не изменившиеся за двадцать лет — узкими и унылыми. А лес — всегда другой, неузнаваемый, непредсказуемо прекрасный и пугающий тем, как пространство искажается внутри него: оно движется и дышит, подобно живому организму. Все здесь ново и знакомо одновременно.

— Нам нужно будет поместить осколок в рамку, закрепить на нем звукосниматели и драйвер, соединить с усилителем, подключить всю эту нехитрую систему к ноутбуку и вывести звук на колонку, а дальше… Играть. Настраивать, пока мы не получим чистый звук лунного камня, — продолжает Рина, увлеченная объяснением.

Конечно, она погружена в деятельность. Вот-вот воплотится в жизнь проект, которым она занималась всю осознанную жизнь. Которым вообще-то занимался и Демид тоже, но отчего-то он не чувствует радостного предвкушения, восторга, нетерпения. Он не чувствует ничего, кроме промокшей от пота и сырости одежды, напряжения в теле и — уныния.

Несмотря на его молчание, Рина даже не оглядывается. Слышит хруст веток под ботинками — и этого ей достаточно.

Может быть и дружила она все эти годы с ним только потому, что ей нужны были еще одни руки да пара свободных ушей для того, чтобы вливать в них монологи о музыкальных диайвай приблудах. И что в таком случае будет потом, когда они извлекут звук из камня? Демид ей больше не понадобится. Для разговоров у нее полно друзей-музыкантов, которые хотя бы разбираются в терминологии.

— Ты слышишь, о чем я говорю, братишка? Мы на пороге. Наша великая миссия почти завершена.

Укол тревоги заставляет Демида поморщиться. Совсем тошно становится, когда он видит впереди, за силуэтом Рины, знакомый вяз.

Впервые его вид не поднимает в душе тепло и робкое чувство домашнего уюта, которого ни Демид, ни Рина не испытывали в родительском доме.

Видимо, это действительно конец путешествия. Всякая история имеет свой финал. И даже те, которые не хочется завершать, рано или поздно должны прийти к последней точке.

Отчужденно наблюдая за тем, как Рина расстилает брезент и собирает аппаратуру, вытаскивая ее из сумок, Демид сидит на корне рядом с осколком Метеорита и потихоньку расчищает палую листву вокруг него. Рина негромко напевает. Достает шуруповерт и металлические рамки, которые нужно соединить, чтобы поместить туда камень. Вручает их Демиду.

Ее одухотворенная быстрота и четкость движений вдруг навевают страшную мысль: “А что будет с ней самой после того, как все закончится?”

Демид тяжело сглатывает. Ему в голову приходит разбить осколок или схватить его прямо сейчас, убежать на берег и выбросить в море, пока оно неспокойно, пока темные утренние волны еще могут жадно проглотить камень и унести его на глубину.

Но ничего этого он не делает. Конечно, не делает. Он же не идиот и не станет портить подруге момент, которого она ждала столько лет и к которому стремилась всеми помыслами. А где она будет искать новые смыслы потом и не опустеет ли ее жизнь — это уже не проблемы Демида. Он вовсе не обязан переживать об этом, да и думать об таком, в целом, довольно странно. Непонятно, почему его вообще это волнует.

Демид сжимает челюсти.

Когда с установкой покончено, и ревербератор в виде перламутровой пластины, закрепленной в рамке, крепко вкручен в землю, Рина садится на корень рядом с Демидом и начинает настройку. Из динамиков колонки доносятся скрежет, электрический стрекот, потом — удары барабанов.

— Отлично. Я уже слышу, насколько он преобразовывает исходный звук. И эти рассеянные хвосты и яркие, сочные низы — просто бомба. Как тебе? У меня под ложечкой сосет от этих вибраций. Они как будто щекочут мои кости изнутри, — Рина глухо смеется. У нее на лбу выступает испарина. — Повезло, что я уже занималась подобными штуками и делала ревербераторы из всякого мусора. Например, из бабушкиного серебряного блюда и из икеевской полки. Было неплохо. И сейчас тоже вроде п-получается… — она отрывает пальцы от клавиатуры ноутбука и нервно разминает их. — Что ж, теперь осталось убрать сэмплы и послушать чистый звук нашего лунного камня.

На экране ноутбука отображается множество слайдеров и графиков, которые тяжело сопоставить с музыкой — все это напоминает скорее интерфейс на космическом корабле из фильмов 80-х. Рина регулирует что-то, и звуки, которые можно услышать ушами, окончательно пропадают. Замолкают даже птицы — лес замирает, задержав дыхание.

А потом Демид ощущает то, что Рина назвала “щекоткой в костях”. Только это уже не щекотка.

Искристый жар, поднимающийся из глубины тела и разливающийся по конечностям — это напоминает поглаживание, как если бы оно исходило изнутри. Всю поверхность кожи покалывает, становится тепло, но в то же время свежо, а в костях, как в полых трубках, расцветает чувство музыки. Это не звук, а точнее — он, но если бы его можно было осязать. Или если бы можно было стать им.

Все обрывается так же внезапно, как началось.

У Демида перед глазами плывут блестящие электрические мушки. Положив ладонь на грудь, он глубоко вдыхает — проверяет, все ли в организме работает так же, как раньше.

Рина закрывает ноутбук. По ее шее и лицу катятся градины пота, плечи мелко дрожат, а взгляд блуждает.

— Вот это фриссон, — еле слышно произносит Демид.

— Обалдеть… — бормочет в ответ Рина.

Долго, очень долго они сидят неподвижно рядом друг с другом и следят за тем, как в перламутре осколка растекаются смутные тени — отражающиеся в нем корни, листья и углы рамки.

Лес вокруг постепенно оживает. Отовсюду доносятся шорохи, где-то в кронах шуршат и щебечут птицы. Потрескивают ветки.

— Что теперь? — наконец спрашивает Демид, разлепив обветренные губы.

— Не знаю.

***

На следующий день Рина ничего не пишет.

И через день тоже.

Случившееся в лесу растворяется, как предутреннее сновидение, оставляя после себя лишь смутное беспокойство и послевкусие грустной сказки.

На третий день Демид перестает заглядывать в чат и отключает телефон. Родители на работе как обычно вежливо улыбаются, завидев сына из другого конца холла. Демид даже не пытается ответить на их улыбки. Он чувствует себя подвешенным за ноги в мире, где все идет по короткому закольцованному сценарию.

За окном кабинета снова бушует ветер, бросая в стекло горсти ледяных брызг, окрашенных в кармин заката. Дождь грохочет в водостоке, разбивается о козырьки крыш. Кирпичная краснота стен тает, растекаясь в лиловеющих сумерках.

Закончив с работой (а точнее, просто просидев весь день за столом), Демид надевает пальто и выходит, глядя себе под ноги.

Снаружи одежда мгновенно намокает, а ветер ерошит волосы. Но вместе с холодом и колючими каплями, впивающимися в кожу, он приносит знакомый горький запах табака.

— Я помню, в десятом классе ты мне все уши протрындел о том, что хочешь устроить пикник в американском стиле, — сунув руки в карманы клеенчатого дождевика, Рина отделяется от стены рядом со служебным входом. Из-под капюшона поблескивают ее чуть-чуть безумные глаза. В зубах мокнет сигарета, — Клетчатый плед, корзина, сэндвичи, тыквенный пирог и тэдэ, и тэпэ. Как на картинках в Пинтерест. Да, погода неидеальная, — Рина усмехается, — Но можно взять термос с чем-нибудь горячим. Давай устроим? На этих выходных. На нашем месте. Если тебе это все еще интересно, конечно.