Обложка Звук, который ты захочешь услышать

Звук, который ты захочешь услышать

Сергей Линник

0% прочитано
Стандартный
Сергей Линник

Звук, который ты захочешь услышать

Предупреждение

Все, здесь написанное, является авторским вымыслом, от первой до последней буквы. Упомянутые в тексте исторические личности никогда ничем подобным не занимались и заниматься не могли, повторяю: всё — фантазия автора. Все названия населенных пунктов, учреждений, адреса и даже фазы Луны — суть совпадения и выдумки, упомянуты исключительно в рамках художественного вымысла. Никаких вторых смыслов в произведение заложено не было. Никаких связей с реальной историей описанные в книге события не имеют. Автор с глубоким уважением относится к представителям любых рас, религий и приверженцам любых политических и философских воззрений до тех самых пор, пока они, эти представители, не начинают мешать автору жить и не пытаются заставить его работать.

Как можно более краткое предисловие

Дорогие читатели, перед вами третья книга цикла «Андрей Волошин». В принципе, можно читать ее как отдельное произведение. Сам Андрей здесь выступает в качестве второстепенного персонажа.

Доктор Иохель Гляуберзонас был найден совершенно случайно в сборнике документов времен Великой Отечественной, выпущенном в Арзамасе. Сначала он мелькнул в «Елабуге» и подарил Насте спасшую ее жизнь книгу. Потом он вернулся в «Осени сорок первого...» и обеспечил встречу Михаила с его дедом.

К концу работы над «Осенью...» я немного устал от ее персонажей и хотел было цикл если не закрыть, то поставить на паузу. Но при обдумывании сюжета этой книги Иохель Гляуберзонас всё время мелькал на краю и махал руками, пытаясь привлечь внимание. Наконец, ему это удалось и я понял, что незачем выдумывать велосипед: вот он, уже готовый главный персонаж. Так что я дал ему судьбу и пустил в плавание (временами в буквальном смысле этого слова). Что из этого выйдет, нам предстоит узнать вместе.

Никаких следов настоящего доктора Гляуберзонаса в послевоенное время не нашлось, но я надеюсь, что у него сложилась хорошая жизнь. На всякий случай отдельно предупреждаю, что ничего общего с реальным человеком, когда-то носящим это имя, мой персонаж не имеет.

Название книги — часть высказывания психотерапевта Милтона Эриксона: «Мой голос может превратиться в звук, который ты захочешь услышать. В пение птиц, шум ветра, шорох листьев, гул водопада...»

***

Краткий синопсис первых двух частей (для тех, кто начал читать с этой книги)

Андрей Волошин, 40-летний рекламщик из Москвы, попадает в Москву августа 1941 года. Его находит представитель тех сил, которые его забросили в это время, Михаил Щербаков (отставной ГРУшник), и обещает исправить ошибку и отправить Андрея назад. Вспомнив, что очень скоро в Елабуге покончит с собой Марина Цветаева, Волошин пытается помешать этому событию, добираясь до Елабуги всеми возможными способами. В дороге его сопровождает случайная попутчица, 12-летняя девочка Настя. Возле Арзамаса из проходящей мимо колонны зеков Андрею бросают письмо, на котором стоит адрес квартиры, где живет Михаил.

После возвращения в Москву происходит встреча с Щербаковым, который сообщает, что дорога в 2020 год закрыта и им придется осваиваться в 1941 году. Выясняется, что письмо - от деда Михаила, погибшего на войне. Щербаков собирается найти своего родственника и спасти его от смерти. Приятели пытаются потихоньку прогрессорствовать, передав сведения о технологии производства антибиотиков. Андрей знакомится с мамой Насти, Леной, и они начинают встречаться.

Понимая, что оставаться в СССР опасно из-за того, что попаданцы могут потерять свободу, Михаил договаривается с руководителем ГРУ о переправке его, Андрея и Лены с Настей за границу.

Дед Щербакова, найденный в медсанбате у линии фронта под Тулой, умирает на руках у внука, но перед смертью рассказывает о кладе, который он с подельником спрятал. Там же происходит встреча Андрея и Михаила с Иохелем, главным персонажем книги, которую Вы читаете.

Щербаков и Волошин отправляются в Канаду, где их ждут Лена и Настя. После этого Михаил пытается помешать проводить работы по разработке США атомной бомбы.

Глава 1

Чeловек дoлжен быть пopядoчным,

этo ocyществимо в любых условиях

при любой влacти. Пopядочность

не предполагaет гepоичности, она

предполагает неучастие в подлocти.

Фaзиль Искандep

— Тащ майор, проснитесь! Ну тащ майор, я же вижу, что проснулся уже, глазами хлопаете, вставайте!

— Синицын, отстань уже! Я под арестом. Воды мне принеси, можешь ведро прям, и уходи.

— Тащ майор, там четыре операции запланированы, оперировать некому, Виталий Ильич сказал, чтобы без тебя не возвращался.

— Синицын, хватит кричать мне в ухо, голова лопнет. Не знаю, у кого там что запланировано, у меня только сон в планах был. Теперь вот еще воды попить. Давай, неси.

Скрипнула дверь, заставив лежавшего на кровати лицом к стене мужчину укрыться с головой. Так он и лежал, пока дверь не открылась повторно и о пол не звякнуло ведро.

— Вот она, вода твоя, тащ майор, вставай, умывайся и поехали. Больные ждут.

— Я под арестом, Синицын, не забыл?

— Не забыл, все бумаги оформлены, давайте, тащ майор.

— Что говорят, Синицын? — спросил майор, отфыркиваясь.

— А что говорят? Так-то оно правильно, за такое в морду сразу бить надо, вот только такому при свидетелях, оно просто так не пройдет. Знаете же, какое оно, этот Яшкин. Так, китель надевайте, я тут его почистил, пуговицу на место пришил, так, на живую нитку, потом получше сделаю.

Майор медицинской службы Гляуберзонас встал, надел китель и пошел к выходу из Кёнигсбергской гарнизонной гауптвахты, на которой он провел всего одну ночь вместо объявленных десяти суток ареста.

***

Всё началось накануне с грандиозной пьянки. Оно и понятно, день победы, грех не выпить. Официально день победы был объявлен первого июня, именно в этот день должно было быть подписано соглашение о перемирии, но в Восточной Пруссии воевать закончили уже почти неделю назад и потому праздновать начали тридцать первого мая. Сбор офицеров гарнизона был объявлен в Альтштадской ратуше [1], к восьми вечера. Перепились все без исключения. Гляуберзонас еще держался на ногах, но только и того, и в какой-то момент он решил выйти на улицу подышать воздухом. Глядя на ночное небо, он задумался, несомненно, о чем-то важном и серьезном, поэтому на шлепок по своей заднице среагировал несколько запоздало. Пока он поворачивался, неизвестный, стоящий сзади, шлепнул его по заднице еще раз. Через мгновение доктор увидел перед собой ухмыляющуюся толстую морду генерал-майора интендантской службы Яшкина [2].

— Задница, говорю, у тебя крепкая, майор, как орех. Пойдем-ка, я тебе засажу, попробуешь, как оно, с мужиком настоящим, а?

Генерал засмеялся, протянув руку к лицу Гляуберзонаса, но тут в его нос врезался кулак и Яшкин, звеня орденами и медалями, которыми он был увешан чуть не до пупа, рухнул на землю, смешно задрав ноги. Доктор прыгнул на него и продолжал бить по лицу, пока его не оттащили в сторону.

— Вешайся, тварь, — сказал заботливо поднятый на ноги преданными подчиненными Яшкин, вытирая рукавом текущую из носа кровь, — я тебе этого так просто не оставлю.

Продолжение угроз Гляуберзонас не услышал, потому что его уже оттащили в сторону, передали комендатскому патрулю, который доставил майора пред ясны очи заместителя коменданта гарнизона, и тот оперативно объявил ему десять суток за действия, порочащие... и всякое такое.

***

В госпитале доктор сразу же пошел в отделение, миновав кабинет начальника госпиталя, решив, что, кому надо, тот сам найдет, и вызволяли его из-под ареста не лясы с начальством точить, а оперировать. Выпив из солдатской кружки крепкого чаю, Гляуберзонас отправился в операционную, где и провел все четыре запланированных и одну внеплановую операцию, прерываясь на туалет (дважды) и перекус — наскоро проглоченный бутерброд, запитый водой (один раз), освободившись, если верить протоколам операций, через тринадцать часов и двадцать пять минут.

— Синицын, тащи поесть что-нибудь, я в ординаторской буду, — сказал он на ходу ординарцу, — а то я сейчас упаду.

— Сей момент, Иохель Моисеевич, уже всё готово, несу, — и, заметно прихрамывая (ампутация обмороженных пальцев правой стопы плюс спасение от начинающейся гангрены новыми антибиотиками в сорок втором, плюс последовавший за этим отказ от увольнения по ранению дали в сумме преданного, хоть и ворчливого ординарца), Синицын пошел в сторону кухни.

Но отдохнуть в ожидании еды доктору не довелось: в ординаторской его ждал особист Лемешев.

— Наконец-то, товарищ майор, я уже заждался.

— Это еще зачем? Завтра бы вызвали, к чему спешка, куда бы я делся? — спросил Иохель. — Да и устал я как собака, весь день на ногах.

— Это нам решать, товарищ майор, когда и с кем беседовать, — монотонным голосом ответил особист. — Сложилась очень неприятная для Вас ситуация. Вы избили на глазах у десятков свидетелей генерал-майора Яшкина. Он требует передать дело в трибунал.

— Это он трибуналу собирается рассказывать, как меня за жопу хватал и предлагал крепкую мужскую дружбу? Интересно будет послушать, — хмыкнул Иохель.

— Послушайте, майор, мне поручено разрешить ситуацию, — перебил его Лемешев. — Никто не хочет в такое важное для всей страны время заниматься мордобоем и подробностями личной жизни наших офицеров...

— Тащ майор, вот супчику горячего и картошечки с мясом, — не глядя ни на кого, открыл дверь и зашел в ординаторскую спиной вперед Синицын.

— Потом принесешь! Вон отсюда! — крикнул особист, и Синицын тут же исчез, оставив после себя только запах еды.

— Так что Вы там говорили о важном для всей страны времени? — спросил Гляуберзонас.

— Если коротко, то делу ход давать не будут. И Яшкин не будет против. Надо только принести генерал-майору извинения. Сущая ерунда, майор. И всё. Будете служить дальше, будто ничего и не случилось.

— Идите в жопу. Генерал-майор покажет дорогу, он знает. Я не собираюсь перед этим пидором извиняться. Трибунал — так трибунал. Я без работы нигде не останусь. Всё. Разговор окончен, — и Иохель стукнул кулаком по столу. — Синицын! Где мой ужин?!

***

Третьего июня одна тысяча девятьсот сорок четвертого года Иохель Моисеевич Гляуберзонас с гордостью удлинил свое воинское звание до «майор медицинской службы в отставке».

Отдохнув пару месяцев в Арзамасе (проведал маму и сестер и определив судьбу верного Синицына, у которого не осталось ни жилья, ни родни, поселив того рядом с мамой), Иохель уехал в Москву, где с легкостью устроился на работу в больницу имени Сергея Петровича Боткина. Гляуберзонас быстро начал делать карьеру: сначала стал заведующим отделением, потом его начали соблазнять ребята с кафедры факультетской хирургии и он даже написал три статьи в журнал «Вестник хирургии». Жизнь налаживалась. Он даже начал встречаться с дочерью профессора с кафедры факультетской хирургии и ее намеки на женитьбу не вызывали у него стойкого отвращения. Один из высокопоставленных пациентов сказал, что лично его очень возмущает отсутствие у такого замечательного специалиста отдельной жилой площади.

Идиллия прекратилась вскоре после смерти великого сына советского народа Андрея Александровича Жданова в сентябре сорок шестого года [3]. Сначала очередную статью без каких-либо объяснений отказались печатать в журнале. Потом главный врач придрался к какой-то мелочи и Иохель вновь стал простым ординатором. Профессорская дочка быстро стала холодна и неприветлива. Секретарь высокопоставленного пациента отменил назначенный прием, на котором должен был решиться тот самый пресловутый квартирный вопрос. Еще немного погодя к Иохелю поздно вечером заехал раввин из синагоги, расположенной в Большом Староглинищевском переулке, которого он совсем недавно очень удачно прооперировал по поводу камней в желчном пузыре и напрямик сказал, что лучше всего Иохелю будет оказаться сейчас где-нибудь подальше от столицы, желательно у моря [4]. Гляуберзонас, уже морально готовый к любым неприятностям, внял предупреждению и через две недели устроился на работу врачом в пароходство, в таком знакомом городе Кёнигсберг, за время его отсутствия ставшим Калининградом.

После короткой стажировки на берегу сначала его пристроили на сейнер, а потом и на сухогруз. Год коротких походов по Балтике, а потом первый отдел дал добро и Иохель получил шанс увидеть, что там творится на другом берегу Атлантического океана.

***

Стоянка в Гаване ничем не отличалась от таких же в других портах. Иохель в сопровождении корабельного замполита и старшего механика прогуливался по городу, заодно попутчики присматривали друг за другом, чтобы никто не поддался на возможные провокации, о чем им долго и упорно рассказывали в каждом порту перед выходом на берег. Ходили они таким составом постоянно, поэтому каждый был уверен в своем спутнике. Иохель с удовольствием рассматривал достопримечательности — ничего другого им не оставалось, так как на развлечения и даже еду денег не хватало.

Идущий навстречу белый мужчина лет пятидесяти в широкополой соломенной шляпе, цветастой свободной рубахе, ослепительных белых брюках и сандалиях на босу ногу вдруг остановился, удивленно посмотрев на Иохеля, потом широко улыбнулся и прошел мимо как ни в чем не бывало. Советские моряки на него не обратили никакого внимания, одет так здесь был каждый второй, а улыбался — так каждый первый.

— Олег Михайлович, я в книжный на минутку, — сказал доктор замполиту и кивнул в направлении витрины замеченного им магазинчика.

— Охота Вам, Иохель Моисеевич, в этих книжках рыться, — пробурчал замполит. — Идите уже, только недолго. Мы Вас вон там, в теньке подождем, — и показал в сторону.

Иохель шагнул в темную прохладу букинистической лавки, прошел к полкам с книгами по медицине и вдруг услышал на чистом русском языке:

— Ну здравствуй, Иохель.

Голос показался Иохелю смутно знакомым, но он не мог даже придумать, кто в Гаване, кроме членов экипажа, может его знать. В голове одна за другой мелькали гипотезы, самой простой и доступной из них была «Это провокация». На лбу доктора мгновенно выступила испарина, ноги предательски ослабели. Он начал придумывать какой-то ответ, но ничего не шло на ум, а голос тем временем сместился из-за спины Иохеля и произнес ему прямо в левое ухо:

— Да ты, брат, похоже, меня не узнал. Богатым буду, — и нагло так хохотнул.

Скосив глаза, замерший без движения доктор увидел туриста, мельком замеченного на улице чуть раньше. Подняв взгляд с цветастой рубахи на его лицо, Иохель только и смог, что выговорить: «Твою же мать...».

Рядом с ним стоял живой и невредимый Андрей Волошин, с которым они последний раз виделись далекой уже осенью сорок первого, когда тот приезжал со своим странноватым товарищем в двести тридцать восьмую дивизию, где Гляуберзонас денно и нощно обихаживал раненых в местном медсанбате. И нельзя сказать, чтобы та встреча была из тех, которые легко забываются. Да и чекисты, волной заполонившие дивизию после расстрела товарища Маленкова (тела с места перестрелки тогда доставили в медсанбат, так что Иохель мог сам узнать, как называлась та скоротечная болезнь, от которой Георгий Максимилианович отправился на тот свет), очень уж интересовались именно Андреем и Михаилом.

— Ты... откуда... здесь...? — только и смог выдавить из себя удивленный донельзя Иохель.

— Я? Гуляю. У нас что-то с яхтой случилось, встали на мелкий ремонт, вышел из гостиницы пройтись, смотрю — ба, старый знакомый. Вот так и встретились, — скороговоркой ответил ему Андрей. — А ты сам-то как здесь?

— А у нас тут эта, стоянка, вот, тоже гуляем, вон, с товарищами, — Иохель кивнул на видимых в окно своих спутников.

— Ну да, конечно, руссо туристо, облико морале [5], — улыбнулся Андрей. — Ты здесь как, надолго зависнуть можешь в этой лавочке?

— Минут на пятнадцать, потом замполит подгонять прибежит, — немного подумав, ответил Гляуберзонас.

— Ладно, пойдем, выбирай любую книгу, если что, торговаться будешь, отвадим замполита вашего.

— Как это «любую»? У меня денег в обрез...

— Чудак-человек, Иохель, да я тебе всю лавочку купить могу, не то, что книгу какую-то. Выбирай что хочешь, — и Андрей, повернувшись к стоящему в ожидании букинисту, что-то сказал ему на испанском. Что именно, доктор не понял, испанский он не знал совсем, да и разговорный английский тоже желал лучшего, но продавец очень воодушевился и куда-то убежал.

— Ты куда его послал? — спросил Иохель.

— Сейчас он принесет тебе все книги по хирургии, что у него есть. Тебе же по хирургии надо? — уточнил Андрей. — И кофе сделает. А придет твой замполит, так увидит самый ожесточенный торг из всех возможных. Давай, рассказывай, как ты здесь оказался хоть?

Иохель вкратце изложил свою одиссею, а потом поинтересовался:

— А ты сам как здесь оказался? С тобой что было все эти годы?

— Вскорости после нашей встречи оказались мы за границей, не спрашивай, за какие заслуги. Михаил быстро уехал по своим служебным делам, бывает у нас набегами, хорошо, если раз в год нагрянет. Я женился, дочке четыре скоро. Фирма у нас небольшая фармацевтическая, деньги кое-какие завелись. Вот решили на яхте прокатиться по Карибам, отпуск себе устроить, а здесь, видишь, поломка, стоянка — и тебя встретил. О, вот и наш кофе, я тебе черный заказал, впрочем, они здесь другой не пьют.

***

Недовольный замполит встретил Иохеля, груженого солидной стопкой хирургической литературы, с подозрением:

— Это на какие деньги ты сколько набрал? — спросил он.

— Так букинист, когда узнал, что я из Советского Союза, ничего за книги не взял, подарил, сказал, дескать, для советских — бесплатно.

— Вот видите, товарищи, как высок авторитет Советского Союза у простых трудящихся! — завел привычную шарманку замполит, не глядя на скривившегося как от зубной боли стармеха. Политинформации, в которые корабельный работник языком превращал любой разговор, надоели всем хуже горькой редьки, но поделать с этим никто ничего не мог — в его власти было списать неугодного на берег. Иохель же монолог замполита не слушал, свободной рукой то и дело проверяя в кармане наличие четырехсот двенадцати американских долларов (именно сколько наличности оказалось с собой у Андрея) и листочка с адресом адвоката, через которого можно было с Андреем связаться.

Окрыленный известием вселенского масштаба о том, что в природе существуют люди, которые ТАК СИЛЬНО любят государство рабочих и крестьян, замполит по возвращению на борт немедленно собрал всех свободных от вахты и организовал внеочередное собрание, на котором Иохелю пришлось повторить сказку о добром букинисте. На следующий день, вооружившись цитатами из классиков марксизма-ленинизма, он срочно провел еще одно политзанятие, на котором основным блюдом опять был рассказ Иохеля. Это начинало надоедать. К тому же, замполит вспомнил, что майор медицинской службы в запасе и орденоносец Гляуберзонас до сих пор не вступил в ряды партии и начал доставать доктора требованием повысить сознательность и делами доказать стремление стать настоящим коммунистом. Встреча в Гаване уже не казалась бедному Иохелю такой замечательной.

Впрочем, стоянка в Веракрусе вернула пропавший было оптимизм, потому что оставшиеся неизвестными (вернее, позже невспомненные) местные жители, большие друзья Советского Союза, на халяву напоившие замполита и стармеха ядреной смесью пива и текилы, дали Иохелю возможность посетить яхту, на которой путешествовал Андрей, познакомиться с его женой Леной, оказавшейся русской до мозга костей и дочкой Мариной, гражданкой Канады с самого рождения, и замечательно провести с ними время. Во время застольной беседы даже выяснилось, что в Монреале в соседях у Андрея с Леной сейчас Маша Клайн [6], дочь раввина Соломона Клайна, соседа Иохеля в Каунасе. Доктор, позже доставленный Андреем туда, где он оставил своих спутников, нашел их пьяными и довольными. Судя по всему, любовь простых мексиканцев пролилась на них довольно щедро. Иохелю пришлось с помощью стармеха, еще немного державшегося на ногах, отнести практически бездыханное тело замполита на борт.

Этот эпизод дружбы народов не нашел своего отражения в политзанятиях. Замполит почти неделю мучился от отравления кактусовым самогоном и начал квалифицировать случившееся в Веракрусе как подлую провокацию наймитов международного капитала. Впрочем, капитан своей волей разбил их тройку и, к облегчению доктора и стармеха, замполит был заменен боцманом Охрименко.

***

— Иохель Моисеевич, срочно в трюм, там матросу ящик на ногу упал! — громкий стук и крик из-за двери разбудили Иохеля во время стоянки на траверзе Дюнкерка. Доктор вскочил и собрался за считанные секунды. Да и что там собираться, если надо было всего лишь натянуть брюки да схватить чемоданчик с тревожным набором.

Тяжелый ящик непонятно по какой причине упал на матроса, раздробив ему бедро. Посветив фонариком на ящик, Иохель попросил подбежавшего боцмана:

— Давай, свети, я сейчас ему жгут на ногу наложу, потом ящик уберем. Скажи, пусть с портом свяжутся, мне его здесь на борту в одиночку не спасти, оперировать надо.

Вдруг откуда-то сверху и слева раздался скрежет, Охрименко закричал: «Берегись!», Иохель заметил краем глаза мелькнувшую тень, что-то ударило его по левой кисти, а затем по лбу и мир перед глазами потемнел.

_____________________________________________

[1] В РИ здание разрушено в августе 1944 в результате бомбардировок британской авиации.

[2] Во время Великой Отечественной генерала с фамилией Яшкин не существовало. Вымышленный персонаж, никаких прототипов в реальности не имел.

[3] В реальной истории А.А. Жданов умер в 1948 году.

[4] Если выпало в империи родиться,

Лучше жить в глухой провинции у моря — ИАБ, «Письма римскому другу».

[5] Естественно, доктор, в отличие от читателя, цитату из «Бриллиантовой руки» узнать не может.

[6] Маша Клайн, мать Леонарда Коэна, уехала со своим отцом, раввином Соломоном Клайном, из Каунаса в США в 1927 году, чуть позже переехав в Монреаль, где вышла замуж.

Глава 2

Очнулся Иохель от вопля боцмана:

— Оттаскивай доктора быстрее! Осторожно, дебил, тащи его, как мамку свою тащил бы! Попробуй только уронить! Я тебя под эти ящики потом лично засуну!

Голова болела, будто в ней что-то взорвалось и перед глазами всё плыло. К горлу комком подкатывала тошнота, а левая кисть отдавала пульсирующей болью. Комок из горла рванул наружу и Иохель только успел повернуть голову, чтобы стошнило не на себя. Левая рука обо что-то ударилась и новая волна боли добавилась к головокружению, заставив его застонать. «Что ж так хреново?» — подумал Гляуберзонас и, словно услышав его, судьба, наконец, сжалилась и его опустили на какую-то ровную поверхность. Перед глазами возникло лицо боцмана Охрименко:

— Доктор, ты как? Слышишь меня?

— Слышу, Петя. Доклад, — ответил Иохель, удивившись, сколько усилий приходится приложить для того, чтобы сказать такую мелочь.

— Тебя ящиком ударило по голове и разбило пальцы на левой руке. Без сознания с минуту был. Сейчас...

— Не про меня доклад. Что с матросом? — перебил его Иохель, превозмогая новый приступ тошноты.

— Жив, сейчас ящик уберем, достанем, — ответил боцман.

— Жгут наложили?

— Нет, мы сначала...

— Охрименко, сначала жгут, обезболить, потом доставать! — необходимость делать привычную работу придала ему сил и голос стал увереннее. — Давай, быстрее, открывай чемодан!

В мелькающем свете фонариков Иохель увидел склонившегося к нему капитана.

— Что с Вами, товарищ Гляуберзонас?

— Матроса на берег, товарищ капитан. Его надо оперировать срочно. Да и я, наверное, не смогу быть полезен какое-то время. Похоже, у меня сотрясение мозга и не знаю, что там с рукой.

— Боцман, срочно носилки, доктора наверх. Матроса вытащить, потом тоже наверх. Подготовить шлюпку для перевозки раненых. Срочно связаться с портом, запросить помощь. Шевелитесь, боцман, не спите! — начал руководить спасательными работами капитан.

— Подождите нести, — вмешался в командный монолог доктор. — Сейчас достанем матроса, потом. Боцман, жгут нашел?

— Нашел, вот он, — боцман показал искомое и тут же гаркнул кому-то невидимому для доктора, — накладывай жгут, быстрее!

— Ампулу достань из коробочки с буквой «Н». Осторожно, не раздави. Кончик обломи. Шприц бери, в пергамент завернут.

— Шприц есть, набирать лекарство? — спросил боцман.

— Ты на занятиях спал, что ли? — спросил Иохель. — Набирай как учили. Набрал? Коли ему в плечо, можешь через робу даже, потом жгут накладывайте. Что-то мне совсем хреново...

— Вы почему доктору руку не перевязали?! — взревел капитан, посмотрев на левую кисть Иохеля. — Он у вас в крови сейчас плавать будет! Охрименко, ты чем здесь занимался? Давай пакет, я сам перевяжу! Не экипаж, а стадо сонных коров!

Будто сквозь туман доктор Гляуберзонас ощутил укол в свое плечо и как кто-то, бережно приподняв его левую кисть, бинтовал ее. Под продолжающиеся командные крики капитана и боцмана он закрыл глаза и отключился.

Очнулся он уже в шлюпке под покашливание мотора.

— Кто здесь? — спросил он у сидящего рядом с ним.

— Это я, Охрименко.

— Петя, слушай меня, — потянул он его за рукав.

Боцман наклонился к нему и почти приложил ухо к его рту.

— Петя, если со мной что случится... у меня в каюте возьмешь «Краткий курс» [1], красный переплет... ты знаешь... Половина твоя. Мою часть... Дашь матери в Арзамас телеграмму... Гайдара, пятнадцать, Мария Ароновна... пусть пришлет Синицына, ему отдашь...

— Всё сделаю, Моисеич, не беспокойся, — перебил его боцман.

— Спасибо, Петя, — прошептал Иохель и снова отключился.

***

Очнулся он уже днем, лежа в кровати под белоснежным покрывалом. Голова всё ещё кружилась, рука болела, но не так сильно, подняв ее, Иохель увидел повязку, скрывавшую подробности. Отсутствие качки значило, что он точно не на корабле. Справа скрипнуло и Иохель, скосив взгляд, увидел немолодую женщину в белом халате и накрахмаленном белом колпаке. Она что-то спросила по-французски, но языка Иохель не знал, а потому спросил единственное, что пришло в голову:

— Speak English?

Женщина что-то ответила и вышла из палаты. Отсутствовала она недолго, вернувшись в сопровождении седого мужчины в белом халате. Коллега, как сразу же понял Иохель, владел английским приблизительно на том же уровне, что и Гляуберзонас, но через некоторое время француз смог объяснить, что Иохелю пришлось удалить два с половиной пальца на левой кисти, рана чистая, есть сотрясение мозга. Матросу ампутировали правую ногу по середину бедра, но сейчас его состояние нормальное.

От полученных известий хотелось взвыть, но доктор собрался с силами и закончил этот разговор спокойно и поблагодарил коллегу за проделанную работу. Мысль о том, что он упустил в разговоре что-то важное, не давала ему покоя. Иохель понял, что надо было спросить, только когда доктор Тадье, как он представился, уже открывал дверь палаты.

— Wait a moment. Can you help me? — и, дождавшись утвердительного кивка доктора, продолжил: — Can you send the telegram? To friend of mine. It will pay of course [2].

Тадье достал записную книжку и вытащил из нагрудного кармана халата ручку.

— Address? — спросил он.

— Montreal, Canada, Belmont avenue, 450, Richard Daniels. Please write my name, hospital address and word «help». Nothing else. Please don’t tell nobody [3].

Доктор Тадье сказал «All right, I’ll do it» и ушел.

Иохель попытался оценить случившееся с ним. Ситуация выглядела отвратительно со всех сторон. Без большого и указательного пальцев в хирургии делать нечего, даже крючки держать не дадут [4]. Возвращаться на скорую и работать «извозчиком» после работы хирургом не было даже малейшего желания. Оставались, конечно, несерьезные, с точки зрения Гляуберзонаса, офтальмология, оториноларингология и всякая неврология, но он их даже не рассматривал, считая хуже скорой. Да и с пароходством тоже придется распрощаться. Хотелось напиться, но небольшое движение головой привело к новому приступу тошноты и головокружения, и он понял, что выпить не получится, даже если дадут.

***

Сухогруз ушел в Калининград на следующий день без доктора, простой позволить никто не мог. Вечером приехал какой-то чин из консульства, пробубнил про достоинство советского человека и необходимость противостоять провокациям и уехал, заставив подписать бумаги о пройденном инструктаже и оставив после себя газету «Правда» недельной давности. Газету Иохель пытался читать от скуки, но буквы расплывались перед глазами и начала сильнее болеть голова, так что он не узнал, чем живет родная страна.

Андрей появился через три дня. Наверное, руководство госпиталя очень обрадовалось его приезду, потому что сопровождала его такая свита, какой Иохель не видел и при обходах академиков [5]. Директор заведения лично нес корзину с фруктами и при этом посекундно заглядывал Андрею в глаза, для чего ему приходилось постоянно немного забегать вперед.

Милостиво выслушав доклад лечащего врача, легким движением руки Андрей выгнал свиту из палаты и только после этого обнял Иохеля.

— Как это тебя угораздило хоть? — спросил он.

— Да черт его знает как. Какие-то ящики сорвались, не закрепили их, что ли. Случилось что случилось. Хреново, но надо жить дальше, конечно, придется переучиваться, — несколько излишне бодро закончил последнюю фразу Иохель.

— Да ты никак жалеешь себя? Плакал уже, небось? — вкрадчивым голосом спросил Андрей. — А ты думал о тех, кому ты руки-ноги в своем медсанбате резал и санитара потом отправлял отрезанное в овраге прикапывать? Их сколько было? Сотни? Тысячи? Иохель, дружище, да тебе сорока нет еще [6], жизнь начинается только. Хрен с ними, с пальцами. Найдем тебе работу. Хочешь, у нас работать будешь? Документы сделаем, денег на жизнь заработаешь, симпатичную еврейскую барышню хороших кровей организуем. Нет, я серьезно, поехали со мной.

— Вот ты вроде умный, Андрей, а дурак. У меня семья там, мама, сестры, племянники. С ними что будет после того как я сбегу?

— Твой холодный труп для передачи советской власти мы организуем. Маму загодя предупредим, чтобы не переживала. Деньги есть, дружище, а что нельзя сделать за деньги, то можно сделать за большие деньги.

— Не всё решают деньги, Андрей. Маму мне в посылке никто не отправит. И сестер. Да, я их и раньше пару раз в год, может, видел, но я ведь знаю, что в любое время их увидеть смогу — и мне спокойнее.

— Знаешь, я тебя понимаю. Там еще, — кивнул Андрей в сторону окна, но Иохель понял, что он имеет в виду не пространство, а время, — слышал историю. Человек один жил в Союзе и просто бредил путешествиями, всем надоедал рассказами о дальних странах, в которых он хотел бы побывать. Потом, в семидесятые, евреев потихоньку начали выпускать и парень этот уехал в Англию. А там сел в своем условном Ланкастершире и никуда не ездит. Знакомый его и спрашивает, как же так, ты мечтал о путешествиях, а сейчас на месте сидишь, вон, даже в Лондон в гости никак не выберешься. Парень ответил, мол, ездить не обязательно, ему достаточно знать, что у него есть возможность [7].

— Ну вот, а ты говоришь — мой труп подсунуть. Не, я домой поеду. Что делать, придумаю. Антисемитизм когда-нибудь закончится, советская власть на другое отвлечется. Кстати, что ты такого им дал, этим жлобам больничным, что они вокруг тебя пляски устроили? — спросил Иохель, вспомнив помпезное появление Андрея в палате.

Прижимистость французов поразила даже видавшего виды Иохеля. Анекдоты про жадноватых шотландцев и скуповатых евреев тут рассказывать было некому.

— Да ну, ерунда, на три месяца перевязку им бесплатно поставил. У нас все равно некондиция получилась, утилизировать собирались, а эти даже за такое из штанов выпрыгивают. Ладно, давай я тебя фруктами кормить буду.

Иохелю стало легче от того, что есть хоть с кем-то поговорить. Голова почти не кружилась и рана на кисти не беспокоила. Излучавший оптимизм Андрей, казалось, передал ему частицу своего настроения.

— Всё, пойду, ты уже спишь, — сказал ему Андрей, когда Иохель чуть не вывихнул челюсть, зевая. — Спи давай. Кажется, у меня появилась идея, чем тебе заняться в будущем. Завтра расскажу. Надеюсь, тебе понравится.

***

Утром Андрей пришел после завтрака, принес еще фруктов и еды из ресторана.

— Организовал тебе русскоговорящую сиделку. Пока тебе читать нельзя, это будет делать она. Придет после обеда. Но это ерунда всё. Слушай, что я придумал, — Андрей, очевидно, сам вдохновленный придуманной им идеей, вскочил со стула и начал ходить по палате. — Что ты скажешь, Иохель, если я тебе предложу то, чем в Советском Союзе еще никто не занимался?

— Начало интересное, лишь бы за это в тюрьму не посадили. А чем?

— Один американец, Милтон Эриксон, лет десять назад придумал совершенно новый метод психотерапии [8]. Он не вводит никого в сон, но при этом может внушить или заставить говорить. Милтон замечательный парень, я с ним встречался как-то. В детстве он переболел полиомиелитом, научился ходить потом сам. Иохель, Эриксон будет признан одним из величайших психотерапевтов за всю историю медицины. Его метод получит всемирное признание. Метод в его честь назовут эриксонианским гипнозом. Это будут использовать не только врачи, но и политики, и продавцы, да и не только. Правда, эти совсем не для пользы. Даже если ты не станешь практикующим психотерапевтом, это очень сильно поможет в жизни.

— Это психология какая-то? — уточнил Иохель.

— Правильнее сказать — психотерапия.

— Пусть так. Но я правильно понял, что все эти глаголы в будущем времени значат, что книги еще не написаны, методика сырая, учителей, кроме этого Милтона, нет? — спросил Иохель. — Не подумай, что я капризничаю, идея стать первым хорошая, но я должен знать, что меня ждет. Понимаешь, нельзя научиться чему-то по научно-популярной литературе. Нужна литература для профессионалов. Чем больше, тем лучше. А пока это остается только увлекательным рассказом.

Андрей недолго подумал, потом сказал:

— Литература есть. На русском и английском. На английском больше. Мы тебе всё переплетем в обложки какого-нибудь занудства типа «Капитала». Будет тебе методика. Ты только учись, не отказывайся.

***

Сиделка, как и говорил Андрей, пришла после обеда. Высокая, с красивой осанкой женщина лет шестидесяти, несмотря на августовскую жару, одетая в темное шерстяное платье, зашла в палату, не здороваясь, поставила на подоконник будильник и сказала:

— Меня зовут Ирина Александровна. Я буду читать три часа. Меня не перебивать, — после чего пододвинула стул чуть ближе к кровати и достала книгу. — Гайто Газданов. Вечер у Клэр.

Книгу Иохель видел когда-то давно, еще до советской власти, в книжном магазине в Каунасе, но не читал.

Ирина Александровна, наверное, в прошлом была актрисой. Читала она хорошо поставленным голосом, эмоционально, и история мальчишки, который пошел воевать за белых только потому, что те проигрывали, а потом десять лет искавшего свою любовь, Иохелю понравилась. Впрочем, дослушать книгу не получилось: ровно через три часа чтица встала, положив закладку, закрыла книгу, засунула ее вместе с будильником в сумку и ушла, сообщив, что будет завтра в два пополудни.

Вечером пришел Андрей и сообщил, что ему надо уезжать.

— Ты, главное, не опускай руки, — сказал он Иохелю, прощаясь. — Начнешь заниматься, а там всё устроится. Книги тебе в Арзамас, матери передадут. Сиделку я оплатил, будет читать, пока не уедешь. Фрукты и еда тебе и матросику этому будут.

— Спасибо, Андрей, за всё, и тут раскиснуть не дал, и на будущее надежду вселил. Удачи тебе.

Иохель потом долго ломал голову, зачем человек, с которым он встречался всего несколько раз, перелетел океан для того, чтобы ему помочь, но никакого логичного объяснения найти не смог.

***

Ирина Александровна приходила каждый день, в одно и то же время, отчитывала свои три часа и уходила. Платье у нее, похоже, было единственным, потому что в других она не появлялась и для Иохеля оставалось загадкой, когда она умудряется его стирать и гладить. Ни на один вопрос, заданный ей, она не ответила, что читать, всегда решала сама, но ее выбор Иохелю всегда нравился. Так доктор услышал Сирина («Защита Лужина» и «Приглашение на казнь»), еще одну книгу Газданова («Призрак Александра Вольфа») и, единственное отступление от русской литературы, «Лунный камень» Уилки Коллинза.

Узнать, кто украл алмаз, Гляуберзонас не успел: приблизительно на середине книги его вместе с матросом Дымовым, всё ещё бледным от малокровия и депрессии, погрузили на попутный советский пароход и отправили на родину.

***

Никуда не спеша, корабль плыл до Балтийска двенадцать дней. Иохель жестоко страдал от морской болезни, чего раньше за ним не водилось, очевидно, сказывались последствия сотрясения. Неудобства добавляла тесная и душная каюта. Бедняга Дымов, который мучился гораздо больше Иохеля, почти ничего не ел — его мутило постоянно. На третий день матрос попытался повеситься на спинке кровати, но брючный ремень, который он приспособил вместо петли, порвался и в результате он сильно разбил лицо, ударившись о пол. Всё это безобразие Иохель увидел только когда среди ночи тело Дымова рухнуло на пол и тот заревел белугой, причитая, что жить ему незачем и даже повеситься толком не удалось, чем, естественно, разбудил доктора. Всхлипывая и размазывая по щекам слезы, матрос признался, что в злополучной аварии виноват только он один, потому что замутил за штабелем ящиков бражку, который от качки немного сдвинулся и он, дабы попасть к напитку, убрал крепления и начал двигать ящик ломом.

Иохель дал ему подзатыльник, приказал матросу никому больше этого не рассказывать, перестать маяться дурью и лечь спать.

***

В Балтийске Дымова увезли в госпиталь, а Иохеля прямо с корабля потащили в первый отдел, требуя отчет о проведенном во враждебном окружении времени. Отбился от безопасников он быстро, рассказав, как мужественно читал газету «Правда» и скучал по родине. На вопрос об общении сообщил, что, может, и рад был пообщаться с кем-нибудь, но кроме Дымова, который тоже вел себя мужественно и не сдавался, вокруг не было никого, кто знал бы русский. Чтобы прекратить расспросы, Иохель сам пошел в атаку, начав расспрашивать о перспективе получения инвалидности и оплате производственной травмы. При этом он воспользовался памятью о бабушке, которая на рынке в Каунасе торговалась до хрипоты за каждую копейку. Безопасник вяло отбивался, а потом просто выгнал Иохеля, потеряв к нему всякий интерес.

Из порта Иохель отправился к Охрименко, надеясь узнать новости. Оказалось, что Синицын уже неделю как сидит на съемной квартире, ожидая доктора.

— И где он? — спросил Иохель боцмана.

— Так вот, у меня записано всё. Чудной он у тебя какой-то, жить у меня не захотел, мол, стеснять не хочу, даже водки выпить не остался. Пришел потом, адрес сунул и ушел. Но я ему, Моисеич, всё до копеечки отдал, не беспокойся. Остался бы, пообедал с дорожки, — предложил боцман, увидев, как Иохель встает со стула.

— Да нет, Петя, пойду я, устал что-то.

— Куда теперь, Моисеич, не думал еще? — спросил Охрименко, косясь на багровый рубец на левой кисти доктора.

— Куда-нибудь попробую устроиться, еще не думал. Спасибо тебе за всё, — сказал Иохель, попрощался и пошел по адресу, нацарапанному печатными буквами на обрывке газеты.

______________________________________________

[1] «Краткий курс истории ВКП(б)» — настольная книга каждого сознательного советского человека. Авторство приписывали И.В. Сталину.

[2] «Подождите. Можете мне помочь? Пошлете телеграмму? Моему другу. За это заплатят, конечно же». — Доктор разговаривает на «школьном английском» с ошибками, но мы его за это простим.

[3] Напишите моё имя, адрес госпиталя и слово «помощь». Больше ничего. Пожалуйста, не говорите никому.

[4] В хирургии держать крючки ставят начинающих, в переносном смысле — доверять только неквалифицированную работу.

[5] Обход с участием академика в клинике сильно перекрывает по количеству участников большой королевский выезд. Кто видел хоть раз, не забудет никогда.

[6] Для тех, кто забыл (или не читал) перечень персонажей из «Осени...» — доктор родился в 1913 году.

[7] Сева Новгородцев рассказывал эту историю, на авторство не претендую.

[8] В 1936 году Эриксон опубликовал первую статью о своем методе.

Глава 3

Как выяснилось, Синицын снял небольшой домик на окраине, который казался случайно сохранившимся кусочком Пиллау [1] с маленьким садом на заднем дворе — в нем даже стекла в окнах сохранились от прошлой жизни. Скорее всего, от неизбежных для завоеванного города неприятностей его спасло то, что в нем поселился кто-то из командования.

— Здравствуйте, Иохель Моисеевич, — поприветствовал Синицын доктора. — Проходите, тащ майор, помыться с дороги, пообедать чем бог послал. Вещи твои я из гадючника, в котором ты жил, забрал. Всё почистил, погладил, ничего не пропало.

Синицын вел себя так, будто они расстались накануне и он продолжил заниматься тем, чем должен: заботиться о чистоте, пище и уюте.

— Здравствуй, Сидор Иванович. За заботу спасибо. Помыться, это хорошо, а то я после этих путешествий уже чесаться начал.

— Так вода горячая есть, я подготовил. Утром как узнал, что пароход твой прибывает, так и начал готовиться. Вот и ванная, — он приглашающе распахнул дверь. — Всё на месте, мыло, мочалка новая, вот полотенце свежее. Мойтесь, тащ майор, белье принесу сейчас.

Мыться одной рукой было ужасно неудобно, но Иохель упорно тренировался, понимая, что чужие руки, с помощью которых можно будет помыться, найдутся не всегда.

Синицын закончил накрывать на стол одновременно с выходом доктора из ванной, Иохель услышал звякнувший о тарелку прибор.

— Ну вот, теперь пообедать, и все слава богу будет, — сказал Синицын, наливая в тарелку густой суп, от которого пахло давно забытым домашним уютом. — Водочки налить?

— Не надо, от водки голова болеть будет, — остановил Иохель Сидора.

— Ну и хорошо, а то водка тут дрянная, тащ майор.

— Так зачем же ты мне ее налить хотел?

— А другой ведь нет. Если выпить хочется, то и такую проглотишь.

— Прячь свою водку, Синицын. А суп вкусный, спасибо, — сказал Иохель, у которого горячая еда вызвала просто зверский аппетит. — Рассказывай, что там дома.

— А что рассказывать, как было, так и есть. Как телеграмму получили, Мария Ароновна, конечно, поплакала немного, а потом и говорит, мол, давай, Сидор, собирайся, раз сынок мой тебя зовет, так ты там должен быть ко всему готовым. А мне что, я чемоданчик собрал и поехал, много ли ума на то надо? А сестрицы Ваши, Иохель Моисеевич, тоже в порядке, деточки их здоровы, мужья трудятся. Приедем, сами увидите. Вы сейчас отдохните, а я схожу билеты до Москвы на завтра закажу.

— Какие билеты, Синицын? Мне еще надо из пароходства уволиться, а это не один день.

— Уволиться и по почте можно, я уже договорился, документы в Арзамас пришлют. А сейчас вот заявление только напишите, вот образец, я отнесу, там девчата хорошие, всё сделают.

Гляуберзонас давно заметил, что где бы ни появлялся Синицын, через очень короткое время он становился очень хорошим знакомым всяким писарям, каптерщикам, телефонистам и прочим нужным людям, которые оказывали ему (а через него и Иохелю) всякие мелкие, но нужные услуги вне очереди. Как Синицын рассчитывался, Иохель никогда не интересовался, воспринимая это приятным плюсом, уравновешивающим постоянное брюзжание ординарца. Вот и сейчас, Гляуберзонас был уверен, что и девчата из отдела кадров, и кассиры на вокзале, и неизвестные, сообщившие о прибытии парохода, и дворник, и еще куча всякого народа уже участвовали, сами о том не подозревая, в созданной Сидором Ивановичем системе.

Решать ничего не хотелось, желание было — отдаться течению и хотя бы на время про всё забыть. Иохель написал заявление, отдал Синицыну и отправился спать на старинную кровать, настолько широкую, что на ней легко уместились бы и четыре Иохеля.

***

Большую часть дороги до Арзамаса доктор проспал. Вроде и не ощущалось никакой слабости, но стоило только прилечь, и глаза тут же закрывались. Синицын где-то на краю слуха ругался с проводницей из-за холодного чая, будил его, они этот чай пили, чем-то закусывали, обедали в вагоне-ресторане, а после этого он опять проваливался в сон. «Спи, тащ майор, — сказал Сидор, — это гадость вся из тебя выходит, потому и в сон клонит».

В Арзамас они приехали рано утром, неожиданно для мамы — Иохель категорически запретил Синицыну сообщать ей о приезде. Впрочем, Сидор особенно и не спорил, а согласился с доктором, как показалось Иохелю, даже с некоторым облегчением.

Мария Ароновна, сразу же, едва успев поздороваться с сыном, начала бурную деятельность. Казалось, что она присутствует одновременно везде. Синицын, сославшись на усталость с дороги, тут же ушел к себе домой. Мария Ароновна дважды заставила Иохеля рассказать всю историю с подробностями, которые он смог вспомнить только сейчас. Она бы послушала рассказ (кусок истории с участием Андрея остался за кадром, Иохель понимал, что расспросы об этом точно затянутся на несколько суток) и в третий раз, но прекратил это уже Иохель, запросив пощады и еды.

Следующие дни прошли в визитах к родственникам, походам в поликлинику, где ему на всякий случай по старой памяти написали страшный диагноз, как сказал главный врач после стопки коньяка, «занимайся своими делами сколько надо, а мы потом напишем, что выздоровел, когда скажешь».

Через неделю Иохель заскучал. Безделие начало надоедать. Он пересмотрел свои старые учебники, исправил старую статью и отправил ее в «Вестник хирургии» в качестве пробного шара, а также написал знакомому раввину письмо с просьбой сообщить обстановку.

Арзамас Иохеля тяготил. Хотелось что-то делать, но здесь ему предлагали только место преподавателя в медицинском училище. Он уже привык сидеть под яблоней за домом после обеда и читать, но последние три дня что-то никак не давало ему перешагнуть восьмидесятую страницу «Анны Карениной», на которой его неизменно клонило в сон. Попытки найти «Лунный камень» и узнать, чем же там всё кончилось, не увенчались успехом: единственный экземпляр из городской библиотеки взяли почитать около полугода назад и не вернули.

Вот и сейчас он сидел в саду, уткнувшись в книгу и решая, что почитать еще, потому что страдания зажравшейся дамочки его не трогали совсем. Из полудремы его выдернул голос Синицына:

— Иохель Моисеевич, вставай, тебя там чухонец какой-то спрашивает.

Сонливость, навеянная бессмертным произведением зеркала русской революции [2], улетела, как и не бывало. Иохель вскочил из мягкого кресла, едва не зацепив головой ветку яблони. «Анна Каренина» улетела в траву.

— Что за чухонец? Где он? Что сказал?

— Да ничего не сказал. Вас спросил, а стоит у калитки, дылда белобрысая.

Иохель, не слушая дальше, чуть не бегом помчался к калитке. Там действительно стоял высокий блондин, по внешнему виду — явный прибалт, державший в правой руке средних размеров мешок.

— Sveiki, — поздоровался доктор на литовском в надежде порадовать земляка, если тот литовец.

— Здравствуйте, — с ужасным акцентом сказал незнакомец. — Я эстонец, не говорю на литовском, извините.

— Vabandage mind, — сказал Иохель. — На этом мой эстонский кончается. Тогда давайте говорить по-русски. Проходите в дом, пожалуйста.

Незнакомец прошел за Иохелем в дом и они сели в той комнате, которую Мария Ароновна отвела под гостиную. Мешок эстонец притащил с собой, не став оставлять его в прихожей.

— Я — Иохель Гляуберзонас, — представился доктор. — Пообедаете с дороги?

— Меня зовут Оскар Ундер, — в свою очередь представился гость. — Я не голоден. Чай, если можно.

— Синицын, чайник поставь, пожалуйста, — крикнул Иохель.

— Меня попросили передать посылку. Кто отправитель, я не знаю, мне сказали, Вы сами знаете. Так что — вот, — он пододвинул мешок поближе к доктору, — теперь это Ваше.

Конечно же, Иохель догадывался, кто отправитель посылки, настолько интересной, что ее не доверили почтовой службе, а отправили через полстраны нарочного. Впрочем, как раз почтальона эта ситуация не смущала нисколько. Он не спеша выпил две чашки чая, съел несколько пирожков с капустой, испеченных утром Марией Ароновной при помощи Синицына (процентов девяносто всей работы) и удалился, неспешно и с достоинством.

Мешок был завязан так хитро, что Иохель решил не копаться, а разрезать мешок.

— Сидор Иваныч, дай ножик, — попросил он.

— Да я сам, — ответил Синицын и одним движением разрезал веревку.

Иохель тут же начал доставать из мешка книги. Всего получилось одиннадцать разрозненных томов из собрания сочинений Маркса и Энгельса.

— И зачем его было тащить неизвестно откуда, — пробурчал Синицын, — этих Марксов и у нас в писчебумажном девать некуда.

— Это правильный Маркс, — ответил доктор, открыв книгу, лежавшую в стопке верхней и прочитав заголовок «Mind Body Healing and Rehabilitation» [3].

Беглый осмотр показал, что все книги напечатаны на тонкой папиросной бумаге, в один том основоположников учения влезало тысячи полторы страниц убористым шрифтом. Две трети текстов были на английском, оставшееся — на русском. Ни одной титульной страницы с годом издания или фамилией автора не было.

***

Почти неделя ушла на каталог полученного. Английский текст оказался труднодоступным: многие слова оказались просто непонятными. Русские тексты были относительно понятны, а одна книга оказалась сборником лекций для неподготовленных слушателей, где разжевывалось всё на уровне школьников.

С нее Иохель и начал. На первый взгляд всё было просто и понятно, но как только процесс перешел в практическую плоскость, тут же начались трудности.

Раппорт [4], описываемый автором как элементарное упражнение установить никак не удавалось — ни с Сидором, который сидел неподвижно, ни с мамой, которая сидеть не собиралась и понять важность упражнений не хотела. Уже и Сидор, выспросив про суть явления, заставил Марию Ароновну просыпать муку, а Иохель всё бился с этим проклятым раппортом и никак не мог его установить.

Но как же правы оказались диалектические материалисты, рассказывающие о непременном переходе количества в качество [5] — в один прекрасный день у него всё, начало получаться. С этого момента обучение пошло как по накатанной дороге. Иохель сам не мог нарадоваться своим достижениям, хотя и понимал, что впереди еще очень много всего.

Кстати пришла и весточка от московского раввина. Ветры в кремлевских коридорах начали дуть в другую сторону, евреев перестали считать виноватыми во всех бедах и можно было осторожно возвращаться к нормальной жизни.

Иохель начал собираться в Москву. Сначала на разведку, а потом, если повезет с работой, то и постоянно. На свет божий были извлечены фронтовые награды («Знамя» за отбитый налет непонятно откуда взявшихся немцев, «Отечественная война» второй степени за вылеченного маршала и три медали), грамоты, дипломы и прочее необходимое при поисках работы. Синицын, когда он отправлял его на вокзал за билетом, вдруг посмотрел на Иохеля и сказал:

— Тащ майор, я с тобой.

— А как же вот это всё, дом твой, хозяйство?

— Какое хозяйство, Иохель Моисеевич? Три курицы и два кролика? Да их Мария Ароновна оприходует в два счета. Если честно, тащ майор, я тут устал. Мама твоя, она, конечно, женщина очень хорошая, спорить не буду, но... ты не обижайся, но очень ее много вокруг.

Иохель Сидора понимал. Мария Ароновна могла утомить своей заботой кого угодно. Опять же, бытовые вопросы Синицын решал намного лучше его. С ним жить будет легче.

— Значит, бери два билета, так и быть, — сказал Иохель. — Собирайся. Поедем в Москву.

***

Столица встретила их неприветливо. Раннее утро брызнуло им в лицо холодным дождем и пронизывающим ветром, совсем не подходящим для начала июня.

— Ты, Иохель Моисеевич, здесь подожди пока, — остановил доктора на выходе из вокзала Синицын. — Чего под дождем мокнуть? Я сейчас схожу, насчет квартиры разведаю.

Сидор искал квартиру долго, Иохель уже было начал переживать за своего спутника. Но с Синицыным ничего не произошло. Наверное, он просто перебирал все возможные варианты и торговался за каждый рубль.

Маклер отвел их в коммуналку на Новой Басманной, показал комнату, забрал деньги и отдал ключи. Так Иохель снова стал москвичом. Конечно, предстояли хлопоты с пропиской и прочим, но он был уверен, что для Синицына это не станет большой проблемой. Комната была большой, с двумя окнами, перегороженной посередине двумя шкафами, и двумя полуторными кроватями с продавленными сетками. Ближе к входу стоял круглый стол, покрытый скатертью из такого потертого бархата, что разгадать первоначальный рисунок на ней было невозможно. Список мебели в комнате завершали три разномастных стула и расшатанный табурет. Кроме них, в коммуналке было еще одиннадцать комнат, громадных размеров кухня и один туалет с ванной.

— Да, не хоромы, — сказал Синицын, — но ты не переживай, тащ майор, занимайся своими делами, а уж где жить я найду, не успеешь глазом моргнуть.

Иохель наскоро умылся над тазом, найденным в одном из шкафов, надел свежую рубаху и пошел на разведку. Требовалось решить два вопроса: можно ли где-то официально применить полученные знания и где найти переводчика с английского с уклоном в медицину.

С переводчиками Иохель в своей прошлой московской жизни знаком не был, поэтому их поиски он отложил на потом. Зато по поводу метода получить оценку казалось нетрудным. Ребята с кафедры факультетской хирургии, куда Иохель обратился за помощью, в один голос посоветовали профессора Гуревича, заведующего кафедрой психиатрии в Первом меде. А Коля Пахомов, с которым Иохель был знаком с сорок второго года, взялся отвести его на место и познакомить с Гуревичем.

— Пойдем, здесь недалеко, мне как раз в ту сторону, зайдем, поищем его.

Пока шли, разговорчивый Коля успел рассказать Иохею все новости, о которых тот не успел узнать на кафедре, в том числе и о замужестве профессорской дочки, променявшей безвестного еврея с туманными перспективами на инспектора горкома партии, чьё будущее виделось не в пример яснее и приятнее.

Гуревич и вправду оказался на месте, даже искать не пришлось, он сидел во дворе клиники в беседке и что-то читал.

— Михаил Осипович, здравствуйте, вот тут наш коллега хотел пообщаться с Вами. Знакомьтесь, Иохель Моисеевич Гляуберзонас, он с нами сотрудничал одно время. Да он сам про себя расскажет. А я побегу дальше. Приятно было встретиться, — и Пахомов быстро пошел к выходу со двора.

— Ну здравствуйте, Иохель Моисеевич. Проходите, присаживайтесь, — Гуревич, пожилой уже мужчина лет семидесяти, с седой головой и черными усами, улыбнувшись, показал на место рядом с собой. — Что за проблемы у Вас? Нужна моя помощь? Вы рассказывайте, не стесняйтесь.

— Спасибо, — сказал Иохель, садясь рядом с профессором. — Нет, Ваша профессиональная помощь мне пока не нужна. Я до недавнего времени служил судовым врачом и имел доступ к разной зарубежной периодике. Мне бы хотелось узнать Ваше мнение об одной методике, о которой я случайно прочитал в одном журнале. Я не психиатр, но мне это показалось любопытным.

— Вы о себе хоть немного расскажите, а то я ведь Вас не знаю совсем, — перебил его Михаил Осипович, отложив в сторону свое чтение.

— Да что рассказывать, закончил институт в Каунасе в тридцать пятом, в сорок первом успели уехать, увез семью в Арзамас, потом на фронт попал, медсанбат, войну в госпитале фронта закончил. Уволили в запас, работал хирургом в Боткинской больнице, ну а потом..., — Иохель замолчал, подбирая слово для обозначения того бедствия, которое вытолкнуло его с работы, но профессор кивком дал понять, что понимает, о чем речь, — потом судовым врачом, пока травма не списала на берег. Сейчас вот в поиске пока.

— Что же, рассказывайте, что Вы там вычитали, — сказал Гуревич.

Иохель рассказал. О наведении транса, групповой терапии и прочем, что он успел узнать за это время. Гуревич что-то записывал, уточнял, иногда просил повторить сказанное.

— Очень интересно. И перспективно. Я бы даже сказал, достойно всяческой похвалы. Значит, Милтон Эриксон... Надо запомнить это имя. Но знаете, Иохель Моисеевич, вот мой Вам совет. Никому и никогда об этом больше не рассказывайте. В этой стране, я имею в виду. А то не избежать Вам неприятностей. Вы успокойтесь, — усадил он вскочившего Иохеля. — Чтобы Вы не подумали, что старый еврей, сидящий перед Вами, жулик и хочет украсть метод себе. У меня достаточно званий и наград, я уже пожил и мне ничего от жизни уже не надо. Хотите, езжайте в Ленинград, найдите там Раису Яковлевну Голант, она умная женщина и очень любит всё новое в науке. Расскажите ей то, что рассказали мне и послушайте ее ответ. Боюсь, скажет она то же самое, что и я. Как только Вы расскажете об этом в каком угодно научном собрании психиатров, Вам тут же зададут вопрос, насколько вот это всё совпадает с павловскими позициями в советской психиатрии, а узнав, откуда Вы это взяли, тут же обвинят в преклонении перед американской лженаукой [6]. Официальная психиатрия будет против, то, что Вы рассказываете, слишком у многих вызовет недовольство. Так что лучше молчите.

— Спасибо за совет, Михаил Осипович, и за Ваше время, — Иохель встал, понимая, что сказано всё и пора уходить и не мешать занятому человеку.

— До свидания, Иохель Моисеевич, — профессор тоже встал, протягивая ему руку.

Гляуберзонас пошел к метро. Конечно, сказанное Гуревичем было неприятно, но, немного зная научную среду, Иохель понимал, что такой исход наиболее вероятен. Вдруг он вспомнил, как посылал по матушке чекиста вместе с генералом Яшкиным и накатила веселая злость. «Нельзя, значит, официально? Ну и хрен с вами, буду действовать неофициально. Отчетности меньше».

__________________________________________

[1] Балтийск до 1946 года назывался Пиллау.

[2] Любой и каждый, получавший образование при советской власти, знал о существовании работы В.И. Ленина «Лев Толстой как зеркало русской революции». О чем там писал вождь мирового пролетариата, я (как и подавляющее большинство сограждан) знать не знаю, а название работы помню.

[3] Седьмой том сочинений Милтона Эриксона носит такое название.

[4] Я постараюсь не злоупотреблять специфической терминологией, книга не об этом. Впрочем, любопытствующие могут поискать самостоятельно что-нибудь вроде «НЛП для начинающих» и проникнуться.

[5] Для тех, кто не помнит: диалектический материализм — официальная религия СССР, ни один студент мимо изучения марксистско-ленинской философии не проходил. Закон перехода количества в качество — один из основных религиозных догматов.

[6] В 1950 году РИ именно в этом обвинил Гуревича, Голант, Шмарьяна и других психиатров Андрей Владимирович Снежневский, изобретатель вялотекущей шизофрении, после чего обвиняемые были быстренько уволены со своих постов. Прежние заслуги (весьма весомые, Гуревич — основоположник советской детской психиатрии, Шмарьян — один из отцов нейропсихиатрии) никто не вспомнил.

Глава 4

Переучиться на другую специальность не сложилось сразу. В институте усовершенствования врачей не стали даже принимать документы. Едва посмотрев на диплом, кадровик немного брезгливо отодвинул от себя все документы Гляуберзонаса и произнес только короткое «нет», не потрудившись даже объяснить причину.

После этого Иохель решил попробовать себя на стезе педагогики, ведь он мог бы стать преподавателем немецкого, который с детства знал в совершенстве, биологии, каких-нибудь курсов первой помощи, в конце концов.

Но найти работу не получалось уже третью неделю. Если по телефону и говорили, что вакансии есть, приходите, но при очной встрече кадровики, едва открыв документы доктора, тут же скучнели и говорили, что место уже занято. Ссылки на опыт, награды и прочее, как сразу понял Иохель, никакого значения не имеют. Готовность работать по самому неудобному графику и в любых условиях плюсом не оказались. Пятый пункт [1] перевешивал всё. Скрупулезно подсчитывающий все попытки Гляуберзонас занес в записную книжку пятьдесят два отказа. Начав с институтов, он перешел на медицинские училища, техникумы, школы фабрично-заводского обучения [2] и ремесленные училища. Время от времени он наобум заходил во всякие министерства [3] и любые конторы, где могло понадобиться его знание немецкого, но это уже для порядка, лишь бы потом сказать себе же, что перепробовал всё.

В надежде получить какую-то информацию Иохель пошел домой к раввину, который так и не ответил на его письмо, но там выяснил, что причина молчания вовсе не в невежливости или забывчивости адресата: он уже полгода как сидит в Бутырке.

***

— Сидор, сколько нам за комнату платить? — спросил доктор, когда вернулся домой после очередного неудачного похода в поисках работы.

— Так до конца недели плачено, а там видно будет. Я уже кое-что узнал, завтра посмотрю, надо переезжать с этой помойки. Где это видано, чтобы в сортир сходить, в очередь стоять, а только зашел, уже в дверь бабы тарабанить начинают, — заворчал Синицын. — На кухне прям война идет, опять от бабья покоя нет, не квартира, а гадючник натуральный.

Очевидно, что-то не сработало в системе Синицына, и он не смог выстроить отношения с жителями коммуналки так, чтобы Сидор с комфортом сидел в середине, а все вокруг бегали и делали что надо.

— Я, Сидор, думаю, как жить будем, если работу найти не удастся.

— Так ты, тащ майор, что ходишь без толку, с улицы, может, и не берут, если никто за тебя не просит. Ты у своих бы поспрашивал, они же кое-где остались, посты занимают, нечто не помогут? Про народ ваш всегда говорили, что своих поддерживаете, — недоумевая, спросил Синицын.

— Те мои, что на постах сидят, сами еле держатся. Самим бы выжить, а не других тащить, — ответил доктор. — До этого я давно и без тебя додумался, только не помогло.

— Ну, если так, то месяца на четыре нам денег хватит. Это если не шиковать. А там — не знаю. Может, и в Арзамас вернемся. В жулики не пойдешь, там тоже уметь надо...

— А ты бы пошел в жулики, Сидор? — перебил его Иохель.

— А что не пойти? Работа как работа. Без душегубства если, конечно, да с умом, чтобы не сесть, так и занялся бы. В молодости, помню...

— Потом про молодость расскажешь, не тарахти, — опять перебил его доктор, вспомнив, как Андрей говорил ему, что такое умение в жизни точно пригодится, и продолжил, бормоча себе под нос: — Говоришь, умение надо... А как раз умение у нас есть... Вернее, не есть, будет, но опыт — дело наживное. Четыре месяца — срок немалый. Должно получиться. Значит, буду заниматься интенсивнее. А для этого мне нужен английский...

Буквально на следующий день в министерстве внешней торговли (спасибо, что зашли, но переводчик с немецкого нам уже не нужен, номер пятьдесят восемь горестного списка) он обратил внимание на рукописное объявление о приеме на курсы английского для сотрудников. Решив попробовать (вдруг несостоявшихся сотрудников тоже принимают), Иохель тут же попал на вводное занятие, которое вела молодая, лет двадцати пяти, миниатюрная женщина. Зайдя в кабинет, где ее ждали десятка два жаждущих изучить английский, она встала у кафедры, помолчала немного и сказала:

— Здравствуйте. Меня зовут Наталья Александровна Кроль. Ой, извините, — смутилась она. Бонк. Никак не привыкну к новой фамилии. Наталья Александровна Бонк. А сейчас вы будете подходить по одному и передавать мне анкеты и разрешения от заведующих отделами.

Иохеля разоблачили и изгнали сразу же. Впрочем, он не расстроился и решил подождать молодую преподавательницу и поговорить после занятий.

Крошечную фигурку Гляуберзонас заметил издалека и поспешил ей навстречу.

— Наталья Александровна, извините. Вы не могли бы...

— А, это Вы... извините, забыла Ваше имя...

— Так Вы его и не слышали. Меня выгнали из аудитории, не дав представиться. Позвольте, я это сделаю сейчас. Иохель Моисеевич Гляуберзонас, — он кивнул, обозначив поклон.

— Воевали, наверное?

— Пришлось немного. Что, заметно?

— Заметно. У меня муж такой же: во что ни одень, а форма выглядывает.

— Ну, тогда у меня белый халат выглядывает, я врач.

— Ладно, Иохель Моисеевич, давайте, что там у Вас. Только недолго, мне идти надо.

— Посмотрите, пожалуйста, у меня здесь текст на английском, но мне не совсем понятны некоторые термины. Не могли бы Вы помочь с переводом? Или посоветовать кого-нибудь. Я заплачу сколько надо.

Несмотря на молодость [4], Наталья Александровна оказалась замечательным специалистом и быстро объяснила ему непонятные места, потратив на это приблизительно полчаса и не взяв за это денег.

— А Вы обратитесь в библиотеку института экспериментальной медицины, там заведует Михаил Петрович Мультановский, он в медицинском английском гораздо лучше разбирается, — сказала она на прощание. — Он с остальными текстами Вам поможет, наверное. Знаете, где это? На Октябрьском поле.

***

Мультановский нашелся на удивление просто. Он как будто ждал Иохеля, по крайней мере, так можно было подумать: они одновременно открыли дверь кабинета директора научной библиотеки, только с разных сторон. Так они и стояли несколько секунд, глядя то друг на друга, то на дверную ручку.

— Отпускайте уже дверь, — заговорил первым хозяин кабинета. — Вы ко мне?

— Если Вы — Михаил Петрович, то к Вам, — ответил Иохель.

— Я Михаил Петрович. Вы подождите, пожалуйста, я скоро вернусь и мы поговорим, — и, не дожидаясь ответа, Мультановский быстро ушел, свернув за угол.

Жать его и вправду пришлось недолго. Как только Михаил Петрович вернулся, он тут же принял Иохеля, который рассказал о своей нужде.

— Текст интересный, много новых терминов, — сказал Мультановский, бегло просмотрев статью и подивившись мелким буквам и тонкой бумаге. — Если Вы не против, я их использую. Я же собираю медицинский англо-русский словарь, мечтаю как-нибудь упорядочить и издать [5]. С переводами я Вам, конечно же, помогу. Правда, я фтизиатр, в психиатрической терминологии не совсем силен, но, надеюсь, вместе разберемся. Я с утра занят, но часам к двум освобождаюсь. Вы, Иохель, подходите к половине третьего, завтра и начнем.

— Ваши сотрудники? — спросил он у Мультановского, показывая на групповую фотографию, висевшую на стене у рабочего стола.

— Это? До войны еще фотографировались... Да, в основном наши сотрудники, а вот это, — он показал на женщину, стоявшую рядом с самим Михаилом Петровичем, — очень талантливый фармаколог, в самом начале войны ее откомандировали в институт биохимии, а потом она внезапно пропала. Жаль, очень хорошим специалистом была.

С фотографии на Иохеля смотрела улыбающаяся жена Андрея Волошина, Лена.

***

Гляуберзонас ходил в библиотеку как на работу, не пропуская ни дня. Недели за три они разобрались с терминологией и теперь тексты на английском стали для него понятны так же, как и русские. Можно было заканчивать работу в библиотеке, но энтузиазм Мультановского, с упоением выискивавшего незнакомые слова, заразил и его. Занятия Иохель не прекращал, посвящая им время с утра и вечером. Теперь новые техники давались ему все легче, хотя применять их на ком-то постороннем он опасался, боясь неудачи.

Сегодня он шел на последнюю встречу с Михаилом Петровичем: и Иохелю помощь уже была не нужна, и Мультановский, похоже, получил от их сотрудничества всё, что мог. Осталось поблагодарить коллегу за помощь и попрощаться. Для такого дела была куплена бутылка «Хванчкары». Сидор, ворча по поводу ненужных растрат, завернул вино в оберточную бумагу и Иохель шел со свертком в здание библиотеки.

— Гражданин, остановитесь, — услышал он сзади.

— Да, слушаю Вас, — ответил доктор, повернувшись в сторону окликнувшего.

Молодой, лет двадцати пяти, лейтенант НКВД стоял метрах в десяти, немного покачиваясь на носках начищенных до зеркального блеска сапог.

— Лейтенант госбезопасности Василенко. Со мной пройдите, — приказал он и, не оглядываясь, пошел в сторону от библиотеки.

Лейтенант занимал небольшой кабинет в новом двухэтажном здании. Показав Иохелю на стул, он снял фуражку, повесил ее на вешалку, расправил гимнастерку и сел за стол.

— Документы свои предъявите, — потребовал он и, взяв паспорт, пролистал его. — Что Вы, гражданин Гляуберзонас, — по слогам произнес он фамилию, — делаете вблизи режимного объекта [6]?

— Ходил в научную библиотеку. Это не режимный объект.

— Умничать не надо, гражданин Гляуберзонас, — опять по слогам прочитал из паспорта фамилию лейтенант. — Давайте, рассказывайте, кто, откуда, что здесь делаете.

По мере рассказа у чекиста во взгляде появился живой интерес. Узнав про пароходство, он заставил Иохеля перечислить все порты за границей, в которых он сходил на берег, фамилии чуть ли не всех членов экипажа и адрес больницы в Дюнкерке, тщательно записывая всё это, высунув от усердия кончик языка.

Вдруг напала зевота. Оно и понятно, на новом месте приходилось работать много, хотелось проявить себя, так что усталость копилась. Широко зевнув один раз, потом второй, лейтенант прикрыл глаза и откинулся на спинку стула. «Минутку посижу, потом продолжу, — подумал он, — всего одну минутку. Еврейчик этот вовремя попался, готовый шпион, сейчас додавлю гаденыша».

Петька плавал в пруду, на берег которого выходил их огород. Летнее солнце блестело на воде. У берега плавала стайка уток. С берега Петьке махали стоящие рядом отец с матерью. Было хорошо и радостно, хотелось поделиться хорошим настроением со всеми. Выходить из воды не хотелось, но надо было помочь лучшему другу Иохелю (какое смешное у него всё-таки имя, но всё равно он лучший друг). Надо только порвать эти глупые бумажки, непонятно как оказавшиеся у него в руках.

— Ну что же, Иохель Моисеевич, вопросов к Вам нет. Извините, что задержал, но сами понимаете: служба.

Лейтенант разорвал на мелкие кусочки какие-то бумажки, выбросил их в корзину и пошел к двери, открывая ее перед этим замечательным человеком, имя которого он почему-то уже забыл.

***

Иохель понимал, что с чекистом просто повезло. Его и подталкивать сильно не пришлось, он и без этого почти спал. Хотя прошло всё очень хорошо, особенно для первого раза. Когда Иохель уходил, энкавэдэшник стоял на улице и не обратил на него никакого внимания.

— Сидор, с завтрашнего дня начинаем с тобой заниматься, — порадовал он Синицына, придя домой. — Хватит штаны просиживать и с бабами на кухне воевать.

— Учиться, так учиться, — вздохнул Сидор. — Мне не трудно. Только, тащ майор, давай без этих твоих премудростей. Мне оно не надо. Ты мне покажи, что делать, а я выучу. Рапорта эти твои я быстрее тебя освоил, новые придумки, смотришь, тоже одолею.

Синицын действительно учился очень быстро. Там, где Иохель застревал на описаниях, Сидор разбирался так, будто заранее всё освоил и теперь только прикидывался, что материал для него новый и неизвестный.

После месяца тренировок Иохель решил, что тянуть больше нечего и надо провести экзамен для Синицына. Экзаменаторов он выбрал самых суровых.

***

Розу, как более опытную, сегодня поставили одну: Карина, с которой она работала вместе, заболела и лежала дома с жаром и кашлем. Место было привычное, хлебное, на углу площади трех вокзалов, мимо постоянно проходило много дурачья, облапошить которых было проще простого. Некоторые даже сами подходили и просили погадать. Таких Роза жалела, самую малость, конечно, оставляла им немного денег. Приемы работы с дурачками были простыми, но действовали почти без сбоев.

Шура, старшая, подходила каждый час, собирала деньги, чтобы не пропали, если заберут в милицию. Милиции, впрочем, никто не боялся, даже если дурачки и приводили милиционера, то ничем это не заканчивалось: денег и вещей при гадалке уже не было, в отделение сразу же прибегали все ромалы, какие только находились поблизости и кричащая и галдящая толпа быстро вызволяла своих.

Но когда Шура подошла в очередной раз, то увидела Розу сидящей на бордюре и громко рыдающей как ребенок. Рядом лежали кучкой заработанные ею деньги: несколько бумажек, придавленных сверху мелочью, чтобы не разлетелись.

— Что с тобой, Роза? Ты почему не работаешь? Заболела? Что плачешь?

Роза в ответ только зарыдала еще сильнее и Шура вылечила подругу с помощью пары пощечин.

— Что случилось? — повторила она.

— Колдуны, Шурка, колдуны. Пришли, двое, — всхлипывая, начала рассказывать Роза, — один молодой, жид, симпатичный, второй старый, русский, хромой. Он жида слушал. Тот сказал ему что-то, улыбнулся, и они сразу подошли и начали говорить. Потом... не помню..., — опять заплакала Роза. — Потом смотрю — сижу здесь, деньги рядом, а жид говорит старому, молодец, правильно всё сделал. И они ушли-и-и-и. Шура, они колдуны, я тебе говорю, я даже рукой пошевелить не могла, они меня точно заколдовали.

— Дура ты, Роза. Наверное, это чекисты секретные, это они так испытания свои проводят. Ладно рыдать, вставай уже, смотри, сколько наших денег мимо проходит. А

колдуны эти, они не вернутся уже, не переживай.

Шура помогла подруге встать и ушла, бормоча себе под нос охранное заклинание, которому научила ее бабка. Никаких секретных чекистов не было, это Шура знала точно. Хорошо, хоть эти колдуны душу из девки не вынули. Но надо ее в другое место отдать, мало ли что они с ней сделали.

***

— Моисеич, а что ж мы деньги у гадалки не забрали? Самим скоро жрать нечего будет, а ты добычу, считай, на дороге оставил, — ворчал Синицын.

— Разве то деньги? Плюнуть и растереть. Сколько там было? Рублей десять.

— Четырнадцать рублей и семьдесят пять копеек, если точно.

— Крохобор ты, Сидор. Считай это платой за экзамен. Смотри теперь, без моего ведома не делать ничего. Брать надо сразу, и так, как ты говорил, чтобы в тюрьму не сесть, а не по рублю у цыган. Ищи, Синицын, жулика какого-нибудь, ворюгу, такого, чтобы потом искать побоялся. Походи, разузнай, а как найдешь, мы его заставим с нами поделиться.

— Это я сделаю, тащ майор. Надо бы тебя на работу оформить. Есть тут одна артель, обещали помочь, если надо. Кладовщиком устроят или сторожем. Думаю, надо сходить туда на днях.

____________________________________________

[1] В советском паспорте графа «национальность» сохранялась до самого распада СССР. Пятым пунктом в анкетах присутствовала она же.

[2] Сначала школы фабрично-заводского ученичества, потом ФЗО, с конца пятидесятых — ПТУ.

[3] В РИ министерства сменили наркоматы в 1946 году. К 48 году точно сменили.

[4] 24 года на момент описываемых событий.

[5] В 1969 первое издание.

[6] В 1948 году здания института экспериментальной медицины были постепенно переданы Атомстрою.

Глава 5

На следующий же день утром Иохель спросил Синицына:

— Когда ты меня в эту артель свою отведешь?

— Да хоть сейчас. Ребята там свои, помогут. Жалование, правда, не дадут, но справка с места работы будет настоящая, не придерешься.

Артель располагалась совсем рядом, в полуподвале на соседней улице, Иохель проходил мимо этого дома чуть не каждый день.

— Матвей! — крикнул в открытую дверь Синицын. — Ты здесь?

— Здесь он, заходите, — ответил им выходящий из полуподвала мужчина в засаленной и заплатанной гимнастерке и таких же галифе.

— Матвей Петрович, мы к тебе, — сказал Сидор, пропуская доктора вперед в открытую дверь. — Вот, знакомься, Иохель Моисеевич, я тебе о нем рассказывал.

Директор артели, здоровенный, не меньше двух метров, дядька с гладко выбритой головой и шикарными казацкими усами (один ус даже был намотан на ухо), увидев Иохеля, странно хрюкнул, отвел взгляд в сторону, сел на крякнувший под ним стул и показал доктору на стоявший впритык к крытому зеленым сукном канцелярскому столу венский стул с сильно поцарапанными ножками:

— От тут присядьте, — сказал он густым басом с таким щирым украинским акцентом, что Иохель на секунду представил себя каким-нибудь мелким персонажем из «Тараса Бульбы». Впрочем, эту аналогию он попытался побыстрее развидеть, припомнив, что будучи евреем и литвином, у батьки Тараса он вряд ли мог рассчитывать на что-нибудь хорошее кроме быстрой смерти.

— Вот документы мои, — первым прервал затянувшуюся паузу Гляуберзонас.

— Глянем опосля на документы, — сказал артельщик. — А от глянь, дорогой товарыш, на вот это вот, — сказав это, он встал, снял рубаху и повернулся к Иохелю спиной. — Ты ж доктор, оцени работу.

— Хорошая работа, — немного помолчав и пощупав шрам, тянущийся от левой лопатки через подмышку, сказал Иохель. — Шов ровный, зажило, скорее всего, чисто, первичным натяжением. Пришлось вот здесь, — сказал он, нащупав дефект, — удалить куски двух ребер. Больше сказать ничего не могу.

— Значит, не признал свою руку, — сказал Матвей, поворачиваясь к нему лицом и надевая рубаху. — Это ж ты, доктор, под Кременчугом в сорок втором меня с того света вытащил. Сколько потом ни показывал, все в один голос говорят, что сильно мне повезло, что живым остался. А что не инвалид немощный — так совсем чудо. Спасибо тебе, Иохель Моисеевич, — он отступил на шаг назад и поклонился в пояс. — Я твой должник навек. Что скажешь, всё для тебя сделаю, ничего не спрошу.

— Вы извините, не могу Вас вспомнить, — сказал Иохель. Про Кременчуг в сорок втором он помнил только бесконечные операции, врачебные обходы на бегу и постоянное желание спать.

— Так понятно, сколько нас там было, — ответил Матвей, после чего, тяжело вздохнув, будто только что выполнил тяжелую, но очень нужную работу, сел за стол, открыл паспорт Иохеля, вписал его данные в какой-то журнал, аккуратно вырвал из ученической тетради в клетку листочек и красивым каллиграфическим почерком с завитками выписал справку о том, что Гляуберзонас И.М. работает в качестве кладовщика в артели «Железный ремонт» с первого апреля одна тысяча девятьсот сорок восьмого года, его заработная плата составляет шестьсот пятнадцать рублей в месяц и, витиевато расписавшись, приложил сверху большую фиолетовую печать, а затем промокнул документ взятой из той же тетрадки промокашкой, сложил пополам и отдал Иохелю.

— Вот, доктор, пользуйтесь. Если что, я подтвержу в любой момент. Зарплату, конечно, платить не смогу, Вы уж извините.

— Какая зарплата? — сказал Иохель, поднимаясь со своего стула и протягивая руку. — Спасибо, что помогли.

— Моисеич, подожди меня на улице, я сейчас, минутку только, — сказал Синицын, пропуская Иохеля к выходу.

Минут через пять Сидор вышел, довольно улыбаясь и придерживая полу пиджака.

— Это получше слов будет, — сказал он, — выпьем за здоровье Матвея Петровича, и ему приятно, что тебя уважил [1].

На выходе из двора на улицу шедший чуть позади Синицын тихо сказал:

— Притормози, тащ майор, глянь, кто идет.

По улице прямо перед ними прошел, не поворачивая голову адъютант генерала Яшкина, франтоватый, несколько женоподобный капитан, фамилию которого Иохель забыл (а может и вовсе не знал). Он был явно доволен жизнью: на румяном лице как приклеенная сияла улыбка, из-под фуражки выбивался набриолиненный чуб, форма сидела на нем как влитая, выдавая индивидуальный пошив.

— Вот и добыча наша, Моисеич, прошептал Синицын. — Ты как думаешь, если генерала Яшкина за вымя подергать, небось, совесть у нас не шевельнется?

— Ни на секунду, Сидор, — ответил Иохель. — Ты за адъютантом потихоньку посмотри, где-то он рядом с нашим генералом обитает. А я пока дома подожду.

***

Слежка за капитаном дала результаты только через неделю. Сильно мешало то, что Синицын ходил пешком, а капитан — ездил на машине. Дворники и шоферы, с которыми он свел знакомство, ничего о капитане не сообщили — возили его по работе, где живет, никто не знал. О Яшкине Сидор не спрашивал, чтобы не наводить подозрения, да и в легенду о соблазненной и брошенной беременной сестре генерал никак не вписывался.

Синицын похудел и осунулся, из неприкосновенного денежного запаса пришлось достать деньги на ремонт разваливающегося сапога, не выдержавшего долгих походов по московским улицам. Незамеченным Сидор оставался только потому, что капитана Задорожного интересовал только он сам, а на окружающих он не обращал никакого внимания, что позволяло при слежке особо не прятаться.

Обиднее всего было то, что капитан в тот день, когда они его впервые увидели, только вышел из дома. От квартиры, в которой снимали комнату Иохель с Сидором, до квартиры родителей Задорожного, в которой тот жил, ходу было от силы минут десять. К тому же адрес легко находился в телефонном справочнике.

— Сыщики из нас, Сидор, никакие. Может, хоть в другом повезет, — сказал Гляуберзонас Синицыну, когда тот, не скрывая разочарования от собственной неопытности, рассказал о всех лишних телодвижениях, которые совершил. Разговор происходил на лавочке у подъезда, где они поджидали свою жертву.

— Глянь, Моисеич. Кажись, идет, — кивая в сторону показавшегося из-за угла военного, сказал Синицын.

— Ну всё, я пошел, буду его на лестнице ждать, а ты снизу страхуй.

— Да помню я всё, тащ майор, хватит уже повторять, — проворчал Сидор, встал и пошел в сторону от дорожки.

***

Капитан Задорожный возвращался домой в прекрасном настроении. Наконец-то дали результаты разносимые им всяким мыслимым и немыслимым начальникам подарки. Несмотря на то, что выслуги не хватало, майора ему должны присвоить через месяц, а через годик обещали и об академии генштаба похлопотать — и прощай, старый козёл Яшкин, надоевший хуже горькой редьки. Сейчас принять душ, почистить сапоги и сходить побаловать себя в «Националь».

— Женя? Задорожный? — оклик застал его врасплох.

— Вы кто? Мы знакомы? — спросил он у какого-то штатского со смутно знакомым лицом.

— Без пятнадцати три, — прозвучало в ответ и капитан так и замер, силясь понять, почему он ушел со службы в такой ранний час.

***

Проснулся он, сидя в кресле. Ноги немного затекли, но голова была ясной и легкой. Хотелось есть, но, посмотрев на часы, капитан понял, что в ресторан идти уже поздно. Пришлось идти на кухню и ставить чайник. Пошарив в буфете, Задорожный нашел кусок колбасы, краюху немного подсохшего хлеба и сделал себе бутерброд. Заглянув в зеркало, подумал, что надо бы подстричься, а то прическа как у бабы какой-то. Глянув на стоящую возле зеркала баночку с бриолином, он вспомнил Яшкина с его бесконечными похлопываниями по заду и поглаживанием плеч и брезгливо сплюнул в раковину.

На кухне засвистел чайник, и капитан пошел заваривать чай, не заметив даже, как взял с собой баночку с бриолином и выбросил ее в мусор.

***

Командировка Аркадия Михайловича утомила. Устал он гонять вороватых кладовщиков и считать портянки с гимнастерками. Понятное дело, сам генерал-майор ни кладовщиков, ни портянок не видел, но какова ответственность! Ведь надо всех этих мелких жуликов на местах построить и страху нагнать. Определить, кого под суд, кого просто пожурить, а кого и простить, если заслужит.

Искать чужие грехи Яшкин умел. Как фокусник, он выуживал из кучи накладных и ведомостей нужную, будто она светилась неведомым, только ему видимым светом и тыкал ею в нос проверяемым. Генерал любил эти моменты, когда чья-то судьба, заключенная в простой бумажке, покрытой типографской краской и фиолетовыми чернилами, оказывалась в его руках. Что теплое в такие моменты растекалось в груди (в самые сильные моменты, когда людишки падали в ноги и принимались обнимать его сапоги, теплота растекалась не только в груди, но ради таких переживаний можно было и потерпеть мокрое пятно на подштанниках).

И начальство таланты Аркадия Михайловича ценило и потому посылали его на самые трудные участки. Вот и сейчас две недели в казахской степи, объект только строится, даже сортир на улице. И ученые эти (придумали же слово, какие они ученые, только деньги разбазаривать) понапридумают всякой ерунды, керосин жгут тоннами. Сортир построить не могут, а туда же, в космос ракеты пускать. Сидели бы в своем Капустином Яре, там хоть до Сталинграда добраться можно, а это, Тюратам [2], тьфу, даже вспомнить противно, песок на зубах до сих пор скрипит.

Настроение упало еще больше, когда поезд прибыл в Москву. На перроне его встретил один водитель, Яшкин даже не помнил как зовут этого тупаря. Оказалось, что Женю, адъютанта, за каким-то хреном послали в Полтаву. Водитель схватил чемодан Аркадия Михайловича и потащил его к машине, тут же стукнул им о вагон, а потом вдобавок ко всему протащил его по асфальту. Генерал, который сам лично отбирал трофей в Кенигсберге, вспылил:

— Ты что же делаешь? Это ж вещь уникальная, не найдешь такой. А ты по асфальту! Осторожнее неси!

Аркадий Михайлович гордился тем, что всегда был вежливым по отношению к подчиненным, никогда никого не обзывал и не бил. Вот и сейчас он постарался успокоиться и взять себя в руки. Чемодан, конечно, жалко, но что поделать, разве этого дуралея изменишь?

Но неприятности на этом не кончились. Машина не заводилась. Водитель клялся, что вот только что двигатель работал, а прямо сейчас почему-то не заводится. Пока этот безрукий дурак, подняв капот, пытался разобраться в причинах того, почему целый генерал не может прямо сейчас сесть в свой служебный автомобиль и поехать домой, Яшкин стал рядом с машиной погреться на утреннем солнышке. Рядом остановился какой-то странный мужичок, чисто одетый в недешевый с виду пиджак, шелковую рубашку и дорогой, небрежно повязанный галстук с золотой заколкой, но на лицо — натуральный крестьянин. Он повернулся к Аркадию Михайловичу и завел какой-то странный разговор о том, что сегодня хоть и суббота, но она не совсем суббота, потому что настоящая суббота уже была, а мы знаем, что суббота после пятницы, а эта суббота не после пятницы, а перед воскресеньем. Яшкин попытался было отойти от него в сторону, показывая, что беседа его не интересует, но мужик не отставал и нес пургу про субботу с новой силой.

Когда водитель (да как же его зовут хоть?) наконец-то завел двигатель, Аркадий Михайлович сидел, ничего не соображая, на заднем сиденье с правой рукой у собственного носа. Удивившись такой нелепой позе, Яшкин опустил руку, откинулся на спинку сиденья и скомандовал водителю, чтобы тот, наконец-то, отвез его домой.

Дома его никто не ждал — жена с домработницей жила на даче, а Аркадий Михайлович решил сегодня отдохнуть с дороги, а завтра уже поехать к жене.

Водитель отнес чемодан в квартиру и Яшкин уже закрывал за ним дверь, как вдруг кто-то вставил в дверной проем ногу и сказал генералу:

— Аркаша, что же ты так невежливо поступаешь? Я к тебе в гости пришел, а ты у меня перед носом дверь закрываешь.

Тут незнакомец рванул дверь на себя, вырвав из рук Яшкина дверную ручку и на пороге показался наглый хам, майоришка Гляуберзонас, который посмел поднять на него руку в светлый праздник дня победы. Генерал едва успел вспомнить, что жалкий жидёныш тогда легко отделался и его всего лишь выгнали из армии, как Иохель легонько толкнул его и сказал:

— Руки на лоб!

Руки Яшкина сами собой поднялись и как приклеенные, застыли на лбу. Он попытался оторвать их, но ничего не вышло. Еще одна попытка тоже ни к чему не привела и Аркадий Михайлович запаниковал.

— В комнату иди, — скомандовал Гляуберзонас и захлопнул дверь.

Ноги будто сами двинулись в комнату. Яшкин подумал, что надо бы снять сапоги, чтобы не попортить персидский ковер, но его организм жил своей волей и он протопал к креслу прямо по ковру в сапогах.

— Садись, Аркаша, — скомандовал майор и Яшкин сел. Из-за ладоней, лежащих на лбу, перед собой он почти ничего не видел, но, наверное, это было даже лучше.

— Что Вам надо? — спросил он Гляуберзонаса (как же его зовут, никак не получается вспомнить).

— Деньги, Аркаша. Только деньги. Барахло оставишь себе, мне не надо. Говори.

У Яшкина даже мысли не было что-то утаить. Он рассказал о сейфе, о тайнике под паркетом в спальне и еще об одном в подоконнике на кухне. Гляуберзонас ходил по квартире и собирал купюры в наволочку. Во входную дверь кто-то постучал каким-то особым стуком и майор пошел и открыл дверь. Вошедшего Яшкин не видел, но голос узнал: это был тот самый мужик, который пристал к нему на вокзале.

— Ну что ты, тащ майор? — спросил он, нисколько не беспокоясь о присутствующем здесь же генерале.

— Да вот, собрал кое-что. Сейчас спросим, не утаил ли чего, — ответил майор, подошел к Яшкину и спросил: — Это все деньги?

— Советские все, больше нет.

— А несоветские есть?

— Есть. В обувной коробке на шкафу в спальне пятьдесят червонцев николаевских и тысяча фунтов стерлингов за собранием сочинений Сталина в моем кабинете, — тут же ответил генерал.

— Да ты богач, Аркадий [3]. Ладно, утомился ты, наверное. Спи.

Яшкин проснулся после полудня, удивившись, что поперся в комнату в сапогах (хорошо, Груня не видела, мозги бы целый день полоскала, будто она этот ковер добывала в боях) и не закрыл дверь на цепочку. Принял ванну, оделся, вызвал машину и поехал на дачу: надо было как следует отдохнуть перед всеармейским совещанием, которое предстояло вести в понедельник.

***

Совещание началось ровно в одиннадцать. Зал, как и президиум, блестели золотыми погонами и орденами. Все дружно встали, спели гимн и так же дружно сели на места. Яшкин произнес вступительное слово, и совещание началось. Всё шло как заведено: докладчики выступали, слушатели записывали что-то в свои тетради и хлопали в конце выступлений и при упоминании вождя. На таких совещаниях главное было — высидеть. Не то что зевнуть, даже захлопать не вовремя, на секунду позже всех, было более чем серьезной угрозой карьере.

Аркадий Михайлович выспался и отдохнул, и сейчас, сидя в президиуме, излучал всем своим видом уверенность и спокойствие. Что-то немного мешало, какой-то дискомфорт чувствовался сзади, прямо у воротника. Он подумал, что домработница небрежно пришила подворотничок к кителю и надо бы ее наказать, но сейчас нельзя было даже подумать о том, чтобы почесать шею. Приходилось терпеть, особенно здесь, в президиуме, где за каждым твоим движением следят сотни глаз.

К счастью, совещание подходило к концу. Заканчивал свою речь последний выступающий. Еще несколько минут и всё. Вот докладчик сделал паузу, набрал в грудь воздуха и закончил речь словами: «К скорой победе коммунизма, товарищи! Ура!!!». Зал встал, сотни глоток открылись, чтобы трижды выкрикнуть своё «Ура», как вдруг генерал-майор Яшкин, опередив всех, вскочил с места, проворно залез на свой стул, а оттуда — на стол президиума. Все молча смотрели на этот ужас, а Яшкин, как будто ему мало было того, что он уже натворил, рванул обеими руками китель у ворота, так что в стороны полетели несколько блестящих пуговиц и громко запел высоким голосом, почти фальцетом, пританцовывая при этом:

— Ламца-дрица-ца-ца-ца,

Люблю Ваньку-молодца,

Гоп-гоп, Ванька-молодец,

Покажи мне свой конец!

И только после этого пришедшие в себя от такого святотатства другие члены президиума стащили генерала на пол и утащили его из зала.

______________________________

[1] Грише Офштейну пока только восемь, он еще не стал Гориным, а потому Синицын не знает великой фразы, ставшей неофициальным девизом отечественных медиков: «Коли доктор сыт, то и больному легче».

[2] В РИ строительство Байконура началось в 55 году.

[3] В те времена даже пятифунтовые купюры были наперечет, тысяча фунтов наличкой — сумасшедшие деньги.

Глава 6

— Как же мы понесем это? — Иохель пнул ногой одну из двух наволочек, набитых деньгами. — Здесь килограмм двадцать, если не больше.

— Так вон, туда половина влезет, — показал Синицын на чемодан, сиротливо стоявший среди прихожей. — А на вторую половину сейчас мешок поищу, — сказал Сидор. — Генерал, он человек хозяйственный, где-нибудь в чулане что-то да найдется.

И точно, в чулане нашелся не только мешок, но даже и туристический рюкзак неимоверных размеров, который и набили оставшимися деньгами. Содержимое чемодана Сидор вытряхнул в шкаф в спальне, с которого доставали коробку с червонцами. Иохель помог Синицыну надеть рюкзак и, открыв дверь генеральской квартиры, выглянул на лестницу.

— Никого. Давай за мной.

— Моисеич, подожди, развяжи ты мне эту удавку, — попросил Сидор, дергая за галстук. — Сил нет уже терпеть, прямо веревка на шее.

— Так снял бы сам, — удивился просьбе доктор.

— Как же ее снять? Ты же там такого навертел, что теперь без поллитры не развязать, а мне не видно.

— Не надо ничего мудрить, просто вот так за узел потянуть и всё само собой сделается, — Иохель показал развязанный галстук Синицыну, который после этого посмотрел на него как на фокусника.

— Ох уж эти ваши ученые штучки, придумали же, бесполезная же вещь.

— Ладно, пойдем уже, — сказал доктор, пряча свернутый галстук в карман, — а то генерал своим храпом сейчас всех на ноги поднимет.

Сидор крякнул, поправляя лямки рюкзака, захлопнул за собой дверь и пошел вслед за Гляуберзонасом вниз по лестнице.

В трамвае Иохелю стало смешно: они везут какую-то неимоверную сумму, которой, наверное, на всю жизнь хватило бы, в обыкновенном московском трамвае, позванивающем на поворотах, ничего не подозревающие пассажиры толкают его в спину, наступают на ноги и какая-то тетка, густо пахнущая луком и свежим перегаром, ругается, что они заслонили проход своим чемоданом и рабочему человеку невозможно пройти.

Дома, заперев дверь в комнату на крючок, посчитали деньги. Считать было легко: большинство новеньких, сорок седьмого выпуска банкнот по сто рублей, были в банковских корешках [1], только килограмма три россыпью. Сумма поразила их обоих. Из квартиры генерал-майора Яшкина они вынесли один миллион семьсот девятнадцать тысяч рублей с мелочью [2]. Любопытный Сидор, одолжив у соседки безмен, выяснил и вес: двадцать шесть с половиной килограмм [3].

— Вот это гнида, — протянул удивленный масштабом похищенного Синицын. — Это сколько же воровать надо... Не думаешь теперь, тащ майор, что мы его сильно подставили с этим совещанием, где он петь будет?

— Мне это животное после рассказа Задорожного о том, как Яшкин вагоны с лекарствами и продовольствием продавал, удавить хотелось. Плевать, что он глиномес, это не наше дело. А за то, что у своих воровал, пусть теперь расплачивается. Тьфу, вспоминать противно.

— Моисеич, а что же теперь с деньгами делать? Я так понимаю, их припрятать куда-нибудь надо? А у нас вон, куча какая.

— С деньгами что-нибудь придумаем, не переживай. Из этой коммуналки уезжать надо. Снимем дом или квартиру. Наверное, дом даже лучше. Дачных поселков недалеко от Москвы здесь много. Поищем, чтобы зимой жить можно было. А сейчас выпить бы надо, такое дело сделали, без сучка и задоринки прошло. Синицын, у нас водка есть?

— Водки нет, откуда бы ей взяться? Схожу сейчас, куплю, закуски кое-какой возьму. Только, тащ майор, ну их в болото, эти дачные дома. Стены из досочек тоненьких, зимой не протопить. Только и счастья, что два этажа да деревья. Сыщу я лучше нам квартиру хорошую, чтобы с ванной и горячей водой.

***

Квартиру Синицын нашел через пару дней. На широченном Зубовском бульваре, в большом восьмиэтажном доме, в котором, как сказал Сидор, живут одни ученые [4]. Квартира Иохелю понравилась: четвертый этаж, три комнаты с мебелью, большая кухня, окна во двор и, как мечтал Синицын (и доктор тоже, чего уж тут), с горячей водой и ванной. Переехали из коммуналки быстро и без сожалений, вещи загрузили в такси, которое Сидор подогнал к подъезду. В пути водитель развлекал их рассказом о том, что надоевшую уже «эмку» скоро заменит новый автомобиль, «Победа», но его пока собирать не научились и он немного рассыпается на ходу, а как научатся — зверь, а не машина будет.

Квартиру на зоны влияния Синицын поделил быстро, определив Иохеля в дальнюю спальню, «чтобы с лестницы не шумело по ночам», сам же занял маленькую комнату поближе к кухне. Доктор побродил по квартире, пока Сидор разбирал немногочисленные пожитки, потом залез в ванную, где еще раз порадовался наличию горячей воды, оделся, взял ключ и вышел прогуляться по окрестностям.

Ноги сами понесли его к переходу на нечетную сторону, где Гляуберзонас вроде как захотел рассмотреть поближе понравившееся здание, но заходящее солнце слепило глаза, поэтому, наверное, он свернул с Садового кольца в показавшийся смутно знакомым переулок (Большой Боженинский, как сообщила табличка) и медленно пошел по нему. Задумавшись о чем-то, он не заметил, как врезался в такого же погрузившегося в себя прохожего, шедшего навстречу.

— Извините, пожалуйста, — пробормотал Иохель, поднимая и отряхивая упавшую шляпу [5], — задумался о чем-то.

— Ничего страшного, — сказал мужчина, которого он чуть не сбил. — А мы ведь знакомы, э-э-э, Иохель, извините, запамятовал Ваше отчество...

Гляуберзонас посмотрел на своего визави. Пред ним стоял Михаил Осипович Гуревича, который свою шляпу не уронил и сейчас просто поправлял ее на голове.

— Моисеевич. Здравствуйте, профессор. Рад встрече, — Гляуберзонас, приветствуя, приподнял шляпу, которую только что надел. «Это же надо, когда приехали, я и не сообразил, что теперь живу рядом с кафедрой психиатрии. Мне этого Гуревича сам бог послал», — подумал он, пока звучали обычные вежливые приветствия.

— Вы по делам куда-то идете? — спросил Гуревич.

— Да нет, прогуливаюсь просто. Очень хорошо, что я Вас встретил, Михаил Осипович. Не уделите ли Вы мне сейчас немного времени?

— С удовольствием. Чем могу помочь?

— Вы же помните, я рассказывал о том методе психотерапии?

— Да, конечно. И что же, Вы начали им заниматься? Есть успехи?

— Да. Мне помогли перевести с английского некоторые материалы, так я потихоньку осваиваю разные техники. К сожалению, нет практики. А без нее, сами понимаете...

— А в чем продвинулись? Расскажите подробнее, пожалуйста.

Иохель рассказал о подстройке, раппорте и погружении в транс, тут же, по просьбе профессора, продемонстрировав ему левитацию руки.

— Послушайте, Иохель Моисеевич, а Вы могли бы завтра ко мне на кафедру подойти часа в два? Мы бы там поговорили подробнее, а заодно обсудили бы, какие пациенты Вам подошли бы для практики. А то на улице не совсем удобно, да и я к беседе подготовлюсь.

— Обязательно подойду. Я совершенно свободен в это время.

— А Вы работаете где-нибудь сейчас?

— Да так, числюсь в одной артели. А работу по профессии найти, сами знаете, как оно сейчас.

— Послушайте, извините, я ведь не подумал. Вам, наверное, деньги нужны. Сейчас, подождите, — Гуревич вытащил из кармана бумажник и достал из него все бумажные деньги, — не помню, сколько у меня тут есть с собой, берите, отдавать не надо.

— Не надо, деньги есть..., — остановил его Иохель и вдруг замолчал, продумывая пришедшую ему прямо сейчас в голову мысль. — Послушайте, а Вы ведь многих знаете, кто сейчас остался без работы и без профессии?

— К сожалению, немало.

— Михаил Осипович, дорогой, а составьте мне, пожалуйста, список этих людей. Всех, кого вспомните. С адресами. Есть возможность им помочь.

***

Первым пациентом неожиданно стал знакомый до чертиков Синицын. Ночью, проснувшись по малой нужде, доктор услышал, как на кухне звенит чайником Синицын.

— Ты что не спишь? — спросил его Иохель, глядя, как Сидор бережно поглаживает правую стопу, поставив ногу на стоявший перед ним табурет.

— Да пальцы стреляют, — показал на культю Синицын. — Иной раз проснешься среди ночи, мочи нет терпеть, вот как сейчас. Погладишь, помнешь, проходит вроде, а через время... Охо-хо, опять, — и его лицо исказилось от боли.

— Ну давай попробуем вылечить твои пальцы, — сказал доктор.

— Так нет же пальцев, как их лечить?

— Это их на ноге нет, а в голове у тебя они есть. Тьфу ты, не в голове, конечно, но ты понял. Я просто читал о похожем случае. Сейчас попробуем.

В транс Синицын погрузился быстро, друг на друге они практиковались постоянно.

— Я готов, — сказал он.

— Хорошо. Сидор, ты же боишься собак? — спросил доктор.

— До уссачки. Меня в детстве кобель соседский порвал.

— Сидор, там за дверью этот кобель сидит, рычит, слюна изо рта капает, когтями пол скребет. Слышишь?

— Слышу, — насторожился Синицын. Он опустил ногу на пол, встал, попятился к столу и схватил больной разделочный нож.

— А пальцы болят сейчас?

— Да какие пальцы, там же псина эта, — с раздражением ответил Сидор.

— Вот и запомни, что каждый раз, когда пальцы заболят, за углом появится этот твой кобель.

— Забудешь разве такое [6]? — всё ещё сжимая в руке нож, сказал Синицын.

— Ну и хорошо. Давай, на счет три, выходи. Шесть, пять, четыре, три.

— И правда, не болят, — посмотрел на свою ногу Сидор.

— Ножик-то брось, — улыбнулся доктор. — А то так и пойдешь спать с ним.

***

Гуревич подошел к расспросу основательно. Очевидно, дома он написал опросник и теперь следовал ему. Временами Иохель, несмотря на явное дружелюбие профессора, чувствовал себя студентом, сдающим предмет, который он совсем не знает. Зато теперь стали понятны пробелы, которые надо бы закрыть. История с излечением от фантомных болей привела Гуревича в совершенный восторг.

— Что же, вот так, за несколько минут — и всё?

— Думаю, что надо будет закрепить еще на нескольких сеансах, но в основном, да.

— Вы даже не представляете, сколько таких больных, которым нужна помощь с этим.

— Почему же, очень хорошо представляю. Я ведь всю войну на фронте, ампутации считать сразу перестал. Только вот незадача, метод ведь на поток не поставишь. У каждого свой кобель, и каждому надо его отдельно показывать. А ведь еще разобраться надо, подойдет ли такое пациенту, вдруг он в штаны от страха наложит. Так что ни я, ни Вы, ни еще сто человек всю страну не вылечат. Такие вот дела.

— Но надеяться всё равно надо.

— А что еще остается? — Иохель встал из-за стола и подошел к окну. После долгого сидения хотелось немного размяться.

— Может, чаю? — спросил Гуревич. — А то мы ведь уже сколько сидим, в горле небось пересохло.

— Можно и чаю. Скажите, Михаил Осипович, а что с больными? Вы говорили, подберете.

— Есть у меня на примете одна дама. У нее проблемы в семье, но она не может в них разобраться. Житейская ситуация. Но и ей, и мужу семью хочется сохранить, а что-то там не так. Я и ее смотрел, и мужа, но никакой нашей патологии не нашел, а она просит о помощи. Возьметесь?

— Почему нет? Вы с ней свяжетесь, узнаете, когда и где.

Гляуберзонас старался не выдать охватившую его легкую панику. Одно дело — грубо задавать постгипнотическое внушение и вешать на якорь [7] песни с плясками, а другое — живые люди, которым навредить не хочется.

— Что, страшно первый раз? — всё-таки заметил его волнение Гуревич.

— Конечно, страшно, — смущаясь, ответил Иохель. — Я же до этого совсем другим занимался. Там тоже думать надо, но совсем о другом.

— Это хорошо, что страшно, значит, ответственность осознаете. Скажите, а зачем Вы просили сведения о тех, кто сейчас без работы сидит? — вдруг поменял тему разговора профессор.

— У меня просто появилась некая сумма... скажем так, немалая... Предположим, что я ее в карты, или в лотерею выиграл. И я хочу этими деньгами распорядиться таким вот образом: помочь тем, кто оказался в трудной ситуации. Устроит Вас такое объяснение?

Взгляд Гуревича вдруг изменился, он будто впервые увидел своего собеседника и теперь думает, с кем его свела судьба и чего от этого ждать.

— Но ведь это... совсем незнакомые люди, да и ждать возврата средств не стоит очень быстро, — помолчав, сказал профессор.

— Вы меня не так поняли, Михаил Осипович, — несколько обиженно ответил Иохель. — Я не собираюсь ждать возврата средств. Более того, я постараюсь сделать всё, чтобы и моё, и, тем более, Ваше участие остались никому не известны. Я хочу помочь этим, как Вы изящно выразились, неизвестным мне людям безо всяких обязательств. Просто так.

— И... как велик может быть список? Десять человек? Двадцать? — Гуревич, похоже, поверил в серьезность того, что говорил Гляуберзонас и сейчас начал прикидывать, кто из знакомых коллег оказался в наиболее бедственном положении.

— Хоть сто. И я не собираюсь проверять, достойны ли эти люди, хороши ли они и действительно ли они нуждаются. Даже если в список попадет Ваша любовница, то помощь получит и она.

— У меня нет любовницы, так что включать в список некого, — улыбнулся Гуревич. — Я понял, Вы не спрашиваете, кому помогаете, я не спрашиваю, откуда деньги. И оба мы полагаемся на порядочность друг друга.

— Именно так. И расписываться ни кровью, ни чернилами не надо. Об этом знаем только Вы и я.

— Договорились, — протянул ему руку Гуревич. — Думаю, недели мне хватит. Но Вы не пропадайте, заходите, к тому же за Вами пациентка.

***

— Синицын, а что ты ходишь в старье? — спросил Иохель на следующий день. — Купил бы вещи получше. Деньги же есть.

— Вы, тащ майор, мне указаний таких не давали. Деньги те не мои, я про то, что с ними делать, не знаю. Надо, схожу, оденусь.

— Да ты никак обиделся?

— Никаких обид, Моисеич. Деньги — дело серьезное, им хозяин нужен. А если все будут без отчета щипать по кусочку для себя, да хоть и на благое дело, то тут быстро развал компании наступит.

— Если так, хорошо, — Иохель задумался над тем, что в молодости его спутник, наверное, повидал немало, раз пришлось и деньги делить. — Вот тебе, Синицын, пять тысяч на личные нужды. Отчет не нужен. Твоя задача: одеться, обуться и погулять. Без дебоша.

— Это когда я дебош устраивал? — спросил Сидор, пряча деньги в карман. — Всё будет исполнено, и одёжа, и обувка, и гулянка. Это мы завсегда с удовольствием.

— Вот тебе, Синицын, еще десять тысяч на обустройство, — отдал ему еще один нераспакованный корешок Иохель. — Ну, там, швабры, кастрюли, что в хозяйстве надо, ты лучше знаешь. Поесть, попить, опять же. Этому, конечно, отчет нужен. Как деньги кончатся, скажешь, я добавлю. И еще. Купи пару сотен конвертов. Простых, без марок.

— Куда это ты, тащ майор, собрался сколько писем писать?

— Скоро узнаешь. Потому как, Сидор, почтальоном быть придется как раз тебе.

***

Список из семидесяти девяти фамилий с адресами Гуревич отдал ему через четыре дня. Спрятав тетрадные листочки в карман, Иохель только спросил:

— Ещё будут? Или это все?

— Конечно, будут. Это те, кого вспомнил за эти дни. Не могу же я расспрашивать открыто, кто сидит дома без гроша в кармане.

— Начнем с этих тогда. Пойду я.

***

Конверты Синицын разнес за неделю, подсовывая их под дверь и просто бросая в почтовые ящики. Такой срок, как объяснил он, получился потому, что пришлось еще и выяснять, на месте ли адресаты. Четверо из списка убыли в неизвестном (пока неизвестном, как заметил Сидор) направлении.

Самым странным в этом мероприятии Иохель считал то, что Сидор совсем не удивился этому. Деловито изучив список, он несколько раз спросил, где находится такая улица, выстроил маршрут и молча начал помогать закладывать в конверты по тысяче рублей.

— Хорошее дело, Моисеич, — сказал он, глядя на высящуюся на столе горку. — Другого я от тебя и не ждал.

***

Одно письмо Иохель всё-таки отправил сам. В Таллин отправилась простая открытка с поздравлениями какому-то Акселю с днем рождения. На конверте Иохель тщательно, печатными буквами, написал обратный адрес. Так, на всякий случай — вдруг открытка не дойдет.

_______________________________

[1] Банковский корешок — 100 купюр одного номинала, в просторечии называемые пачкой. На самом деле пачка — это десять корешков, одна тысяча купюр.

[2] Денежное довольствие начальника тыла армии на генерал-майорской должности во время войны было — 2400 рублей.

[3] Не нашел точного веса сталинской сторублевки, дают разные значения. Не думаю, что большая разница со стодолларовой купюрой, один миллион долларов сотнями — около шестнадцати килограмм.

[4] Дом 16-20 на Зубовском бульваре, построен в 1934 году, кооператив «Научные работники».

[5] Ходить без головного убора в то время всё равно что сейчас ходить голым по пояс — вроде и можно, но не поймут.

[6] Мне всегда нравилась эта история, в оригинале присутствовала женщина, страдающая от раковых болей и тигр под кроватью. Вот, нашел способ поделиться.

[7] Доктор начинает мыслить, употребляя профессиональный жаргон, которого нахватался в разных книжках, придется нам его простить.

Глава 7

Дама, к которой шел Гляуберзонас, проживала в просторной четырехкомнатной (может, и больше) квартире, расположенной в доме, находящемся на улице имени великого пролетарского писателя Пешкова, почти через дорогу от ресторана общества театральных деятелей. Договорившись о встрече через профессора, Иохель прибыл в назначенное время. Пациентка ждала, пребывая в некотором волнении. Представилась Анной Михайловной, тут же, немного запинаясь от волнения, уточнив, что отчество необязательно. Да и куда ему, этому отчеству, если двадцатипятилетняя девушка выглядела от силы на восемнадцать и называть ее Анной Михайловной было бы смешно. Смущенно улыбаясь, она пригласила доктора в кабинет мужа (он немного опаздывает, но обязательно будет) и своими словами рассказала о возникшей проблеме: чуть больше месяца назад у нее появилось почти непреодолимое желание развестись с мужем. Поводов для развода он ей не давал, был любим и уважаем, да и она понимала, что это какая-то блажь. Пользуясь связями, родители организовали осмотр у Гуревича, который тоже поначалу развел руками, а потом порекомендовал специалиста со стороны.

Супруг, вскоре прибывший, внешне казался сильно старше жены (на самом деле всего шесть лет разницы) и служил на должности со сложным названием в министерстве иностранных дел. В результате он был заинтересован как бы не больше жены, видно было, что ситуация его сильно беспокоит.

Терапия закончилась на первом же (по большому счету надо бы сделать его и последним, но кто же так делает?) сеансе. Недолгий расспрос привел к гипотезе, что все ее проблемы вызваны беременностью. Пациентка удивилась, но, немного подумав (при этом уставившись на засунутый под стекло на письменном столе календарь и шевеля губами), согласилась. Срок был приблизительно недель двенадцать и Иохель удивился про себя, что до него никто, включая и саму Анну, этого не предположил. Вызванный из другой комнаты муж известию приятно обрадовался (не меньше жены) и начал вслух подсчитывать, когда же он станет счастливым отцом. Наверное, для службы в МИДе навык устного счета был делом не главным, так что Иохелю пришлось после третьей неверной попытки назвать вероятный срок, после чего счастливый будущий отец был выпровожен радоваться в другую комнату. Прервав счастливые (и немного бессвязные) словоизлияния пациентки, он начал разбираться, что же не так с мужем. Погруженная в транс и отправившаяся по собственной воле в детство, прошедшее в Харбине (китайский в исполнении пациентки звучал очень красиво, хоть и непонятно), она тут же рассказала, что во время конфликта на КВЖД, в возрасте шести лет, ей пришлось столкнуться с противным китайцем, тычущим в лицо ее няньке винтовкой и у которого ужасно воняло изо рта. Вот прямо как у мужа сейчас. Загадка была разгадана. Иохель — до свидания, жена — к гинекологу, муж — к стоматологу, все счастливы. На прощание супруги, уже на пару пребывавшие в легком трансе, получили короткую терапевтическую беседу. Несмотря на то, что встреча изначально была объявлена бесплатной, они всё же попытались дать ему денег, но Иохель от вознаграждения отказался, что-то невнятно пробормотав. Договорились о встрече через неделю, для того, чтобы убедиться в правильности решения.

Уже в прихожей Иохеля, стоявшего перед дверью и принимавшего шляпу от супруга пациентки (Феликс Родионович, если уж подробности до конца) застал звонок в дверь и на пороге он столкнулся с молодой, лет тридцати, женщиной, с первого взгляда показавшейся ему настоящей красавицей и неуловимо похожей на хозяйку дома. Их быстро представили друг другу и вдобавок к коротенькому рукопожатию он получил любопытствующий взгляд, из которого Иохель сделал вывод, что и сам он оказался небезынтересен новой знакомой, старшей сестре Анны Михайловны, тоже Михайловне, только Полине (что за дурь лезет в голову).

Уже спускаясь по лестнице он услышал самое начало разговора сестер, начавшегося с реплики Полины «Я буквально на пять минут...», оборвавшейся хлопнувшей дверью.

Острая необходимость подумать о некоторых местах в книге Артура Шопенгауэра «Мир как воля и представление», которые до сих пор оставались непонятными, заставила доктора присесть на краешке лавочки возле подъезда, из которого он только что вышел. Вместо Артура Шопенгаэра в голову лезла странная песня, которую как-то напевал Андрей, сидя в его палате в Дюнкерке, со словами «Оказалось, что она беременна с месяц». Понятное дело, песня вспомнилась в связи с диагнозом осмотренной им дамы. Что там было с этой беременной в песне, Иохель не помнил, остались только эти слова, начало про хромого еврея (что Иохелю при первом прослушивании казалось немного обидным) и странноватый джазовый мотивчик [1].

Конечно же, беседа сестер длилась вовсе не пять минут, а несколько дольше, но доктор, увлеченный вспоминаниями о мельком слышанной песне, этого почти не заметил. По крайней мере, никакого недовольства он не высказал, когда Полина выпорхнула из двери, стуча каблучками, одетая в какое-то воздушное платье и копаясь на ходу в сумочке. Да и какое недовольство, они ведь ни о чем не договаривались.

— О, а Вы здесь! Как мило! — казалось, она вовсе не удивилась, увидев поджидавшего ее Иохеля. — Вы не голодны? Давайте пообедаем. Вы не против?

Доктор тут же растерял все слова, заготовленные для начала беседы (ни один вариант не предполагал, что он будет так агрессивно атакован), а потому, подхваченный Полиной под руку, пошел вместе с ней (вовсе не протестуя, о чем вы?) в ресторан театрального общества (тот самый, что через дорогу). Швейцар, увидев ее, почтительно открыл дверь и они без задержек последовали в зал.

— Вы что же, Полина Михайловна, театральный деятель? — спросил наконец обретший способность разговаривать Иохель после того как им принесли меню.

— Ни за что. С чего Вы взяли, что я театральный деятель? — приподняв правую бровь, удивилась Полина.

— Но сюда ведь пускают только членов общества этих самых деятелей? — в свою очередь удивился доктор (с подниманием брови у него вряд ли получилось бы)

— Пффф, да за три рубля кто угодно становится этим деятелем. Все это знают, — фыркнула она.

— Значит, я ко всем не отношусь, — ответил Иохель.

— Не обижайтесь. Лучше расскажите, кто Вы, что Вы, откуда, ну, сами знаете. Вы и правда избавили мою сестру от этой ее придури, что ей надо развестись с Феликсом? Она точно беременна? — она задавала вопросы, не дожидаясь ответа, да и вставить ответ в поток ее вопросов вряд ли кто-нибудь смог бы. Пришлось дождаться паузы (ну хотя бы вдохнуть ей надо, хоть иногда) и ответить оптом.

— О Вашей сестре спросите у нее сами. Я не собираюсь рассказывать о проблемах моих пациентов кому бы то ни было, хоть и сестрам, — выставив вперед ладонь, он остановил открывшую было рот Полину. — И если Вы для этого меня позвали, то я, пожалуй, пойду.

— Иохель, Вам говорили, что Вы дурак? Нет, даже так: напыщенный придурок? — очень спокойно вдруг спросила Полина, каким-то очень изящным жестом поправив якобы выбившуюся из прически прядь (интересный, очень интересный светло-каштановый цвет, и без этой абсолютно некрасивой перманентной завивки). — Если Вы вдруг подумали, что я Вас позвала только для этого, то так и есть.

Доктор почувствовал себя подростком на первом свидании, краснеющим и втихаря вытирающим внезапно вспотевшие ладошки под столом. В голову лезла разная белиберда из Александра Дюма и Генрика Сенкевича, над которой он всегда смеялся, только представив себе, что люди в жизни начнут так разговаривать, а потому он решил промолчать в надежде показаться умным.

— Стыдно стало? — спросила Полина. — И правильно. Нечего тут на меня кричать. Про Аню мне рассказывать не надо, она и сама всё рассказала. К тому же сестра в совершенном восторге от Вас, как и Феликс. Про себя рассказывайте. Таинственный доктор, который лечит гипнозом. Как Вольф Мессинг?

— Мессинг — эстрадный артист и фокусник, — почуяв знакомую (и весьма твердую) почву под ногами, Иохель пошел в атаку. — Ничего общего с ним я не имею. И лечу я вовсе не гипнозом...

Полина вдруг рассмеялась звонким (хрустальным, прямо как колокольчики, тут же всплыл из памяти очередной романтический штамп) смехом.

— Вы такой серьезный, когда говорите это свое «ничего общего с ним я не имею». Вам в кино надо сниматься. Давай на «ты»? Мне так удобнее, когда мне говорят «Вы», я чувствую себя старухой. Ведь я же не старая, скажи, нет?

— Нет, вовсе не старая. Молодая и красивая женщина, — не нашел лучшего ответа Иохель.

— Ну всё, жизнь сразу стала легче. Молодая и красивая, — с тем же смехом с колокольчиками она опять завораживающим жестом поправила волосы. — Ладно, теперь рассказывай про себя.

— Да что рассказывать, ничего интересного. Родился в Каунасе, это в Литве, — при этом географическом уточнении правая бровь Полины весьма насмешливо (как она это делает?) взметнулась вверх и Иохель невольно кашлянул, делая паузу, — там же институт закончил, как война началась, сюда переехал, потом воевал, вот и всё, особо нечего рассказывать. Семья моя — одна мама, да две сестры замужние.

— Ну, а сейчас что? — посерьезнев, спросила она.

— Глядя на мой профиль, нетрудно найти ответ, по специальности работать не получается, — грустно улыбнулся доктор.

— А как же гипноз?

— Да не гипноз это, совсем другое, похожее... Этим я сам занимаюсь, можно сказать, неофициально.

Тут официант принес заказ, они начали есть, выпили вина, болтали о всякой ерунде, Всё было так просто и умиротворяюще: Иохель потчевал Полину байками про заграницу, она одаривала его своим волшебным смехом, пока после десерта не подошел официант со счетом. Доктор полез за бумажником, но тут вдруг Полина встала, наклонилась через столик, погладила его левую щеку, быстро поцеловала в правую (он едва успел вдохнуть ее аромат, после чего боялся выдохнуть, чтобы не потерять) и сказав «Спасибо, всё было чудесно», моментально скрылась.

Иохель почувствовал себя ребенком, которому подарили железную дорогу с мостами, туннелями и станциями, развернули, собрали — и унесли в неизвестном направлении. От обиды в глазах предательски защипало. Он встал, взял со стула шляпу и вышел. На улице благоухал теплый июньский вечер, по тротуару сновали прохожие, гудели автомобили. На бордюре бесстрашные воробьи терзали хлебную краюху. Иохель постоял у выхода из ресторана, поправил галстук (сразу вспомнился Синицын, требующий снять с него эту удавку) и медленно побрел домой [2].

***

Сидор как раз на неделю уехал в Арзамас (передать немного денег и срочно понадобилось помочь Марии Ароновне по хозяйству), а Иохель, оставшись один, мучился. И страдал. Колокольчики волшебного смеха преследовали его повсюду (да он и не пытался от них избавиться), а память о головокружительном аромате будоражила воображение. Где живет Полина, он не знал. Спрашивать у пациентки — он даже не мог подумать о подобной глупости. В своем воображении он выстраивал хитроумные схемы, включающие профессора Гуревича и крадущегося в ночи шпионом Синицына. В конце концов он подумал, что пусть будет так, как будет и они всё равно должны встретиться (не может же судьба быть такой жестокой). А если вдруг..., то он сделает всё для того...

От подростковых мечтаний самому было неловко. Глупее чем сейчас Иохель себя не помнил. Чтобы отвлечься, он начал писать статью для журнала о случае с фантомными болями, хотя и понимал, что пишет больше для себя и напечатать это не получится. Однако, он ходил в библиотеку института экспериментальной медицины, пропадая там целыми днями, изучая литературу по этому вопросу и составил библиографию пунктов на тридцать.

Статья получилась очень хорошая (как сказал профессор Мультановский) и даже просто отличная (сам бы подписался — профессор Гуревич), но число читателей так и не превысило двух человек. Иохеля это даже не расстроило (зато время прошло).

***

Через неделю наконец пришло время идти на повторный осмотр к Анне. Глаженые рубашки закончились и этим пришлось заняться самому. Казавшееся простым занятие на поверку оказалось той еще каторгой. Утюг, поставленный на плиту, сначала никак не грелся и не хотел гладить, потом тут же раскалился докрасна и прожег в рубахе здоровенную дыру, при этом наполнив квартиру запахом гари. Вторая рубашка сдалась всего через полчаса и довольный своей победой над одеждой Иохель пошел к пациентке.

Выйдя из подъезда, он ощутил, как легкий ветерок приподнял волосы и понял, что забыл надеть шляпу. Пришлось возвращаться назад, причем, после того, как шляпа оказалась на голове, Иохель вполне серьезно проверил наличие носков (даже цвет) и состояние пуговиц на брюках. «До чего я докатился? Как мальчишка», — подумал он и вышел из квартиры.

Дойти до улицы Горького он решил пешком: времени оставалось довольно-таки много, жара спала и прогуляться в этот день было сплошным удовольствием, да и успокоиться не помешало бы.

На осмотр он пришел точно в оговоренное время. Анна открыла дверь, провела его в знакомый уже кабинет и сообщила, что действительно беременна, гинеколог всё подтвердил и даже сделал тест на лягушке [3], сообщив, что наверняка будет мальчик. Феликс вылечил больной зуб и у них всё хорошо. Жаль, конечно, что муж на службе, но он искренне благодарен доктору за решение проблемы и может оказать помощь в любое время. Так же благодарны и родители, и ее, и Феликса. Род занятий родителей остался неизвестным. О Полине не было сказано ни слова, будто ее и не существовало.

Последовало приглашение к чаю, которым Иохель с удовольствием воспользовался, надеясь потянуть время (а вдруг...). Он не спеша выпил две чашки вкуснейшего ароматного чая (Дарджилинг, с гордостью огласила название Анна), съел два пирожка с капустой (судя по тому, что об их вкусе хозяйка спросила трижды, она сама их приготовила) и понял, что пора уходить. Тем более, что о Полине ее сестра так ничего и не сказала.

Уже у двери, надевая шляпу, он наконец-то решился и прочистив горло, сказал:

— Анна...

— Да, Иохель Моисеевич? — спросила светящаяся от счастья пациентка.

— Нет, ничего. Вы берегите себя, всё же первая беременность (зачем, зачем я это говорю?), это всегда особое состояние. Если вдруг понадобится моя помощь, то сообщите через Михаила Осиповича. Всего Вам хорошего, — кивнув, он пошел вниз по лестнице, ожидая, что вот прямо сейчас Анна позовет и скажет что-то вроде «Погодите, я ведь совсем забыла! Полина...», но вслед ему послышалось только «До свидания» и дверь захлопнулась. «Надо было узнать у нее адрес, пока она была в трансе, а потом сделать внушение, чтобы забыла», — подумал он, но ему стало стыдно за такую мысль и он ее тут же отогнал. «Придется привлечь Сидора, он ее сразу найдет», — подумал он, выходя из подъезда и наблюдая, как с лавочки, на которой он сам сидел неделю назад, поднимается Полина и идет ему навстречу.

— Наконец-то, — сказала она, остановившись в нескольких сантиметрах от него (да она же одного роста со мной, вон, прямо нос к носу). — Ты там что, целый день сидеть собирался? Я, между прочим, голодная тут сижу, а ты, судя по запаху, ел пирожки. С капустой, — сказала она, принюхавшись. — И кто тебе так ужасно погладил рубашку, это же просто кошмар какой-то.

______________________________

[1] Чиж, «Она не вышла замуж...»

[2] Около часа, если совсем прогулочным шагом.

[3] Довольно мудреная процедура, в которой участвовали самец лягушки, моча беременной и микроскоп. Точность прогноза была довольно-таки высокой, метод использовался достаточно широко еще в восьмидесятые.

Спасибо за чтение

Вернуться к книге