Звонкий холм

1. О явлении. Смерть-не-смерть.

За рёбрами чугунной ограды вставал туман. Он уже затопил балку, растворил деревья на той стороне и протягивал холодные пальцы вверх, медленно взбираясь по склону. Пахло землёй и прелыми листьями. Жёлтенькие доски скамейки – единственной на всю округу – были скользкими и холодными. Застывшая острыми комками краска царапала пальцы.

Вторая стена тумана неспешно подступала сзади – со стороны леса. Бетонная плитка дорожки, лавочка – вот и весь мир, оставшийся в поле зрения. И ещё перила, конечно. Чёрные перила, упрямо стоящие на пути туманной реки.

Интересно, сколько времени? Девять, десять? Можно было бы взглянуть на часы, но для этого придётся поднимать руку, а она тяжёлая, как свинец. На маленьком экране зажгутся голубые цифры, не имеющие больше никакого значения, и, зачем-то, число шагов, пройденных сегодня до этой скамейки. Цифры соединят с живым миром – тем, что лежит по ту сторону тумана, заставят думать, вновь прожгут дыры в укрывшем сердце и разум одеяле уютного равнодушия.

Нет, не нужно знать, сколько времени. Достаточно и того, что в это время и в этом месте не бывает посторонних людей.

«Зато полно совершенно лишних воспоминаний.»

Коробочка с таблетками лежит рядом, как полноправный товарищ и соучастник. Никаких надписей. Только аккуратные белые линзы, покрытые блестящей глазурью. Без лишних слов, да? Слова сегодня без надобности. Сегодня хватит тумана и тишины.

«Значит, так оно и бывает? Нет ни страха, ни каких-то там сожалений... А ведь всегда представлял себе что-то тяжкое, чёрное, непроглядное. Ошибался. Как и во всём.»

Мысли текут лениво, сливаясь в один спокойный, серый поток.

Всё ли он сделал правильно? Там, по ту сторону тумана? Ха, да какая разница. Тот, кто уходит, обретает изысканную свободу – об этом он раньше и не догадывался. Пусть ненадолго, но обретает. У этой свободы запах прелой листвы, запах повисших в воздухе водяных капель, запах чего-то особенного, чему нет, наверное, и названия – а ещё у неё мягкие, самые мягкие на свете объятия, в которых так приятно тонуть. Даже бугорки краски под пальцами обретают смысл и красоту, и без них, таких очаровательно-случайных, всё это утро утратило бы часть своей прелести.

И всё же обидно. Столько попыток, столько сил, столько мыслей, расчётов, планов – чтобы в итоге осталась лишь пустота? Будто готовил большой и сложный торт из целой кучи ингредиентов, а получил оплывающего уродца, годного только в мусор. Орехи, фрукты, шоколад и сливки безвозвратно испорчены. Остаётся лишь принять этот факт и не пытаться исправить результат, наваливая сверху ещё больше шоколадной глазури.

«Глазурованные люди, да? Сверху гладкая оболочка, а внутри – мешанина всяческой дряни.»

Но и обида пожелтевшим листом упала в тихий ручеёк мыслей, чтобы уплыть за горизонт и никогда уж больше не возвращаться. Похоже, вся его жизнь – охапка таких вот листьев. Бросай один за другим, пока ничего не останется – всё равно не жалко.

«Вся жизнь – бесполезный хлам.»

- То, что ты называешь хламом, может кому-нибудь пригодиться.

Туман уже пытался переползти ограду, подтекал снизу, сочился сквозь чугунные рёбра – холодный ласковый зверь, чей мех вот-вот замкнёт реальность в кольцо. Всё тоньше стволы деревьев, всё короче ведущая в никуда дорожка – надо лишь дождаться, когда белесая мгла коснётся носков ботинок, потрётся о ноги, вспрыгнет котом на колени и растворит, наконец, последний пятачок тверди.

- Если тебе больше не нужна твоя жизнь, может быть, отдашь её нам?

В потоке, всё медленнее скользившем через дебри сознания, зародилось новое течение. Ещё одна мысль, слишком беспокойная, слишком назойливая – как укол, как...

Ладонь царапнуло что-то острое. Ах да, у него ещё есть ладонь. Удивительное открытие. Он должен был что-то сделать. Или сделал? Уже не вспомнить. Ладонь дёрнулась и задела за комок старой краски – вот что произошло. Туман так близко, что можно потрогать, но перед этим... перед этим надо ответить.

Но кому? Это и вправду голос, или собственный мозг решил пошутить, подкинув пару галлюцинаций?

Губы не желали шевелиться. Куда-то пропали все слова, слишком неподъёмные и грубые, чтобы снова проталкивать их в гортань и зачем-то бросать наружу. Он ведь освободился от этой ноши!

Увы, рефлексы отработали сами.

- Отдать... вам?

Звук уязвил тишину, заставил её сделать шаг назад и даже отбросил туман, который почти дополз до ботинок. Неправильно. Всё неправильно!

Но магия слов уничтожит источник галлюцинаций, и тогда можно будет продолжить. Завершить всё то, что давно пора завершить.

- Ты ведь всё равно собрался её выбрасывать? Значит, тебе не надо. Раз тебе не надо – можно отдать другим, правильно?

Тихий голосок не звучал – он вплетался в мысли, ничуть не мешаясь с ними. Мыслезвук, чья-то вежливая, но упорная манифестация.

Сероволосый мальчик представился вдруг так отчётливо, что показалось странным и даже обидным: почему на самом деле его здесь нет? Да и кому ещё мог принадлежать этот странный голос?

«Кому? Я ведь говорю сам с собой. Надо признать этот медицинский факт и порадоваться наступившей шизофрении, или как там теперь её положено называть. Сегодня утром мне будет не одиноко.»

- Вам-то она зачем?

Внутри ещё теплилась надежда, что слова, которые давались всё легче, наконец-то сработают и реальное действие вырвет сознание из власти глупого сна. Сознание в самом деле прояснилось – лишь для того, чтобы услышать очередной ответ:

- Нам нужен новый бог, - шепнул бесплотный голос с оттенком грусти. – Без бога никак нельзя, поэтому меня и послали.

- Послали добывать бога. Ну надо же...

В этом был какой-то азарт – ещё одно почившее чувство, зачем-то восставшее из могилы. Куда может завести разговор с собственным «Я» и насколько талантливым фантазёром окажется такой собеседник?

- Это потому, что я проводник! – теперь в ответе звучала гордость. – Можно, мы всё же её возьмём? Если вдруг нельзя – ничего, я побегу дальше.

«Нет, но каков нахал!»

- Мою жизнь? А может, покажешься для начала?

- Так вот же я! Я давно уже тут сижу.

«Он сидит?!»

Взгляд упал на скамейку – быстрее, чем хотелось, почти что нервно. Рядом с левой рукой, чуть в сторонке, в самом деле сидело нежно-серое пушистое яйцо размером с шиншиллу. У яйца нашлись два внимательных карих глаза и длиннющий хвост с белой кисточкой.

- Я Ро с Холма, - представилось яйцо, подёргивая усами. В нём и в самом деле было что-то от шиншиллы.

- Ты грызун?

- Я дух-проводник!

Глупейший вопрос и ответное возмущение. Даже стыдно. Стыдно перед меховым яйцом. Вот это новости, чёрт возьми!

- Ладно, ладно, не обижайся. Ты хотел мою жизнь? Забирай. Дарю. Пусть хоть вам послужит, духи вы или кто.

Проводник, или кем он там был, вскинулся. Привстал на задние лапки. Его присутствие не тревожило, не вызывало больше никаких мыслей. Что удивительного в том, чтобы увидеть однажды говорящего мохнатого грызуна, который зовёт себя духом и просит отдать ему твою жизнь?

Даже удачно как-то. Приятно встретить говорящую зверушку в такой момент.

- Тогда идём! Идём поскорее!

А вот этого он не ждал. Идти? Куда и зачем, если всё должно закончиться здесь?

- Куда идём? Ты же должен просто взять мою жизнь...

- Верно-верно! – яйцо подпрыгнуло от волнения. – Вот я и беру! Ну давай, идём-идём-идём же со мной!

И ноги – почти забытые ноги в чёрных треккинговых ботинках – вдруг шевельнулись. К телу возвращалась чувствительность, утекала из рук свинцовая тяжесть, будто голосок Ро обращался напрямую к этой бренной оболочке, минуя потуги сознания хоть в чём-нибудь разобраться.

Уже вставая, он вспомнил о гостиничном номере, оплаченном на два месяца вперёд с условием не беспокоить постояльца, даже если начнётся ядерная война. О просторном номере на верхнем этаже отеля, откуда виднелись тёмная гладь реки и пустая набережная, слишком уж широкая для редких прохожих. Не вскроют ли его раньше времени?

«Впрочем, какая разница? Уходить в туман или уходить вслед за меховым яйцом – итог всё равно один.»

А потом они побежали. Неожиданно легко, прямо по дорожке, и туман убирался с их пути, оставляя клочья блеклой шкуры среди кустов. Мячиком скакал дух: прыжок за прыжком. Дорожка потерялась среди омрачённых осенью стволов, подошвы ботинок сминали пёструю мозаику опавшей листвы, воздух стал заметно свежей. Мыщцы неспешно наливались усталостью.

«Долго ещё?» - хотел он крикнуть проводнику, но сбивать дыхание – последнее дело, даже если бежишь в никуда по лесу. Яйцо неслось всё быстрее, и всё труднее было не отставать, и горячее, резче стал каждый выдох, и даже мир вокруг как-то смазался, утратив чёткость и глубину.

«Лес-не-лес, тропинки нет, я бегу, куда – не знаю, я, конечно, умираю, но и сдаться не могу».

Но тропинка всё же была – неровная, узкая, и жилы корней то и дело вздувались из-под неё, грозя отправить незваного гостя вспахивать носом землю. Теперь она вела вверх по склону, хотя минуту назад стелилась куда-то вниз, и дышать становилось всё тяжелее.

- Быстрее! – пискнул Ро. – Надо успеть в святилище, пока не догорела свеча!

- Какая свеча?..

Кругом мелькали деревья. Меж ними корчилась молочная пелена, в которой – он поклясться мог – то и дело возникали размазанные жуткие лица.

- Свеча божественного духа! Ты должен погасить её раньше, чем она догорит!

Серое яйцо петляло впереди, вился хвостик с забавной кисточкой. Оказалось вдруг, что если смотреть на этот хвостик – бежать становится легче, а муторные видения отступают.

Раз-два – длинный вдох, три – короткий выдох. Оттолкнуться, перемахнуть промоину, поймать взглядом хвост проводника, оскалить зубы во внезапной усмешке. Нелепо, дьявол, ну до чего нелепо!

И весело.

И страшно ещё.

Сзади – рукой подать – затрещали ветви. Что-то продиралось сквозь заросли, глухо топало, хрипело надсадно, и очень, очень, очень сильно хотелось обернуться, потому что спина, давно уже взмокшая от пота, теперь ещё и чесалась от пристальных, осязаемых почти взглядов.

Чёрное пятно мелькнуло на краю зрения. Показалось? Он не рисковал поворачивать головы, нужно было следить и за Ро, и за тропкой у себя под ногами, и всё же – почти непроизвольно – посматривал то вправо, то влево, скашивал глаза, надеясь разглядеть хоть что-то и наконец избавиться от давящего присутствия, почти наверняка – такого же абсурдного, как вся ситуация, в которую он попал.

- Не оглядывайся, беги-беги! – вдруг заверещал Ро, будто прочитав его мысли.

«Бегу-бегу, грызун ты мохнатый! Знать бы ещё, куда!»

Не так он представлял расставание с подаренным духу «ненужным хламом». Не на расставание это было похоже, а на встречу, и встречу бурную, словно два знакомца, разделённые былой обидой, встали снова лицом к лицу. А если так – почему же он не может оглядываться? Страхи на то и страхи, чтобы ты встречал их лицом к лицу.

Подгадав местечко поровнее, он сбавил темп и развернулся – резко, продолжая идти спиной вперёд, чтобы организм не вздумал расслабиться. Хотел просто взглянуть, развернуться снова и набрать скорость – да только не было сзади прежнего леса.

Там кривые, гротескные деревья раскачивали паучьими лапами ветвей, меж которых вздувалась хмарь, и такая же бесцветная хмарь взбиралась на небосклон, превращая весь мир в картину, рисованную грязной акварелью поверх размокшей бумаги. В огромную стереоскопическую акварель, которая, как паутина, облепила его со всех сторон и двинулась дальше, отрезая дорогу к бегству.

- Опасно, - ехидно прошептали над ухом десятки вкрадчивых голосов. – Опасно доверять незнакомцам, которые хотят твою жизнь.

Он крутнулся на месте. Никого. Спёртый воздух и тихие, болезненные хрипы. Шёпоты. Обесцвеченная гниль вместо леса.

- Вот ты и остался без неё.

Из-за чёрного, в наростах, ствола выступает фигура: скособоченная, в костюме, с галстуком. Ноздреватый ком теста вместо лица – противно смотреть.

- А чего же ты отвернулся? Я твой друг, - похрипывает, смеётся уродец.

- У меня нет друзей!

«Почему мой голос настолько жалкий и тихий?!»

- Значит, я – твоё отрицание друзей. Сам виноват, теперь уж не обессудь.

Второе существо выходит гораздо ближе. Губы и нос вытянулись в длинное рыло, глаза и уши съехали следом, но человеческое начало ещё угадывается.

Лучше бы его не было.

- Хотел нас бросить? А ведь мы всегда, всегда с тобой были.

Язык облизывает жёлтые зубы – слишком крупные для нормального человека.

- Мы твои, а ты не хотел стать нашим?

К первым двумя прибавился третий, потом четвёртый, и вот уже десятки существ выныривают из ниоткуда, уродливые каждый по-своему, и вместе с тем – до странности похожие друг на друга.

Они идут к нему очень медленно.

Ни на секунду не замирают.

- Пока на тебе была шкурка жизни, ты прятал нас под ней, кривил губы. Сам смотрелся в зеркало, а нас прятал.

- Я вас не знаю, уроды! Изыдьте прочь!

Голос наконец-то окреп, но меж акварельных деревьев у него нет ни малейшей власти. Твари только посмеиваются.

- Не хочет с нами дружить.

- Сбежать хочет.

- Воротит нос.

- Знал же, что не сбежит. Некуда бежать, одно и то же везде.

- Теперь-то в зеркало посмотрись.

Дальние фигуры уже едва похожи на человека. Там видны рога и лица, сошедшие с картин не Босха даже – Бексиньского или Раппа. Твердят бессмыслицу, шепчут, посмеиваются – и подходят ближе и ближе.

А ещё смотрят. Смотрят не отрываясь, распинают его на спицах мутных, проницательных, алчных взглядов.

Они не спешат. Ты сам попался в эту ловушку, сам решился взглянуть назад и увидел мир таким, каков он на самом деле. Неужто каждый, кто остановится, однажды встретит именно это?.. И... Ну да, как можно было не догадаться. Они ведь похожи, эти твари, всех он словно бы где-то видел.

В зеркале. Ему ведь прямо дали подсказку.

И, как ответ на эту догадку, позади толпы отражений заворочалось что-то новое – чёрное, огромное, неживое.

«Что они со мной сделают? Разорвут, сожрут, утащат в трясину? А что я могу с ними сделать? Я уже заблудился чёрт знает где, я устал, я не знаю, кто я теперь, жив или мёртв – а от меня по-прежнему чего-то хотят. Неужели жизни было недостаточно и от меня осталось что-то ещё? Неужели и на огрызок сыскался падальщик? Где ты, чёртово яйцо, заманившее меня в этот ад?!»

Кошмарам очень трудно сопротивляться, когда ты не больше, чем случайный гость в их обители. Но если ты заявишь права на мир снов, каким бы ужасным он тебе ни казался, если вспомнишь, что любые кошмары – твои же слуги...

Ногой – в живот, без хитростей и раздумий. Под идиотским пиджаком что-то мягкое, совсем непохожее на живое тело. И тут же, локтем в лицо – соседнему, пусть заткнёт свою поганую пасть! Пригибайся, уходи от чужих граблей, пни в колено – быстро, быстро, без остановок!

Уродцы вязкие и лёгкие, как подушки. Удары мнут их, корёжат, бросают наземь, но, очевидно, не убивают. Значит, ещё сильнее, ногой на шею, пока не встал, ну же!

Боль.

Чудовищной вспышкой со всех стороны. Рвёт когтями, мечется под рёбрами стаей голодных крыс.

Боги, боль!

Как свет, как яд, как молоты, крушащие череп!

«А ты и правда думал кулаками забить куски самого себя? Ты что, решил, что это будет вот так вот просто?» - хихикнул кто-то ехидный внутри него. – «А как насчёт вон той вот штуки – её ты тоже станешь пинать, как опьяневший от мухоморов герой преданий?»

В глазах качаются быль и небыль. Кружатся в хороводе уродцы. Выпрямиться бы – тяжело! Идёт-бредёт по нарисованному лесу чёрная туша, похожая на огромную чернильную кляксу, и жалкие остатки цвета сползают с картины, ручейками текут в неё, чтобы обрести последнее пристанище в торжестве великолепного ничего.

«Вот так для таких как ты и выглядит смерть», - торжественно вещает внутренний голос. – «Давай, сразись, чтоб не было стыдно.»

Но как?.. Не в силах человеческих драться с этим!

«Ты выбрал сам.»

- Я не хотел...

«Но ты выбрал сам.»

Деревья падают и растекаются озёрами тьмы. Уроды корчат глумливые рожи, когда чернота захватывает их тела, обращая в ничто. Осталось совсем немного – и в этой пустой утробе закончится всё. Закончится навсегда.

Только бы распрямиться. Только бы...

- Я!.. тебя... Не бросал!!!

Жуткий треск рвущейся над ухом бумаги. Прямо перед кляксой выдран целый лоскут реальности – позади него виднеется лес и цвета, ещё недавно бывшие тусклыми, кажутся ярче самого солнца.

А внизу, у ног, в самой вершине этого клина, сидит Ро, и шерсть его дымится и вся в подпалинах.

- Прыгай сюда! Скорее-скорее-скорее прыгай!

И он скорее-скорее-скорее прыгнул, и снова оказался в стране запахов, расстояний, шершавой коры и голубеющего неба над головой. Хотелось валяться по земле, загребать руками ворохи сухих листьев, может даже, обнимать настоящие, живые деревья – но заниматься всем этим ему не дали.

- Беги, дуралей! – заверещал проводник. – Близко уже, беги, второй раз мне такой дыры не прогрызть!

Дважды повторять не пришлось.

Лес менялся. Где-то справа, за буковой оградой и позеленевшими от мха стволами редких дубов, чутьё рисовало высоту и простор. Листва с каждым шагом будто возвращалась из поздней осени сперва к золотому разноцветью октября, а потом и к летним весёлым краскам. Стало жарко. В стороне запела какая-то птица, её трели подхватила ещё одна, и обе принялись перебрасываться звонкими песнями.

- Долго ещё?

Он всё-таки решился крикнуть проводнику, когда почувствовал, что дыхание становится всё чаще и горячее. Куртка, давно расстёгнутая, болталась грузными крылами по сторонам. Резервы сил готовились показать дно.

«Ни за что бы не подумал, что смерть окажется настолько хлопотным делом. Расслабиться не дадут!»

Но сколько бы он ни ворчал, тронувшая губы улыбка говорила сама за себя: такой вариант казался куда приятнее погружения в холодный туман и уж тем более – растворения в чёрной кляксе.

- Почти-почти-почти! – отозвался дух. – Мы уже на самом пороге!

- А?..

Голосок проводника звучал как-то по-иному. Потребовалось несколько секунд, прежде чем он понял – тот больше не проникает быстрым ручейком в мысли, а доносится спереди, самым обычным образом. Теперь у него были тембр и направление.

- За нами всё ещё гонятся? Та, чёрная тварь?

Меховое яйцо чуть сбавило прыть, и он тоже с облегчением побежал медленней, всё ещё не рискуя обернуться и посмотреть.

- Наверное, уже нет, но ты пока что не расслабляйся. Пока не доберёмся до святилища – ты в опасности. Мало ли, кто захочет съесть такого беспомощного.

- Не обнадёживает!

- И не должно! – пискнул дух, подпрыгнув, для убедительности, метра на полтора.

Пауза, наполненная ритмичными выдохами и вдохами, надолго не затянулась. Любопытство и пережитый страх требовали выхода, грозя хозяину серьёзными последствиями – может быть, даже шоком или истерикой.

- А те, что были... Там, позади... Откуда они?

Некоторое время Ро петлял по тропке, не отвечая. У него-то, судя по всему, дыхание не сбивалось – дух шнырял в траве, перескакивал корни, сигал на низкие ветви и шуршал в кустах, неизменно возвращаясь на ему лишь ведомый курс.

- Ты поступил плохо, - наконец уведомил он, пробежав по стволу дерева и свалившись оттуда почти что под ноги.

- Я всю жизнь поступаю плохо.

- Вот-вот-вот. И ты решил отдать её нам, но ещё раньше ты решил, что твоя жизнь – это хлам, ведь так? Значит, проклял ты сам себя. То, чем была твоя жизнь раньше, не захотело становиться чем-то иным. Так всегда бывает с людьми. Вам трудно отказаться от прежнего, даже если оно тяготит вас, и прежнее обретает над вами власть. Вот и ты чуть не умер, сражаясь сразу с самим собой и с тем проклятием, что не хотело выпускать тебя из собственных лап. Никогда нельзя смотреть назад на такой дороге!

«Мудрая маленькая мышь... Вот бы встретить тебя пораньше. А я, значит, чуть не умер?»

- Погоди! Что значит – чуть не умер?! Я же мёртв, ведь так? Уже мёртв! Я умер там, на скамейке, и просто отдал тебе то, что ты попросил!

- Был бы ты мёртв – чёрная штуковина никак не могла бы тебя сожрать, - рассудительно заметил Ро. – И как бы ты, мёртвый, отдал мне свою жизнь? Смерть – это конец бытия, а ты вон какой бытийный. Кричишь всё время.

«Невозможно.»

Или возможно, всё-таки? Усталость наконец взяла верх, поборов и любопытство, и удивление. Ноги гулко топали по земле, свет померк и сгустились сумерки. Сразу вслед за ними, не дожидаясь очереди, явилась ночь. Самая обычная ночь, совсем непохожая ни на мрак небытия, ни на рисованную черноту оживших воспоминаний. И когда ноги, наполненные болью, готовились подогнуться, когда даже мысли перестали бежать и прыгать, сделавшись ленивыми и пустыми, лес закончился.

Он замер на опушке, на краю огромной поляны, и разом позабыл про боль, про горящие огнём лёгкие, позабыл про всё на свете, потому что над поляной, в чёрном куполе бездонных небес, улыбались ему мириады звёзд.

Большие – рукой достать.

Близкие, недостижимые, вечные.

Никогда, ни в одной поездке, ни в одном сне не видел он таких звёзд. Были они живыми – как серебряные взгляды богов. Были они яркими, как огонь души. Были юными, как юность самой вселенной, и мудрыми – как мудрость её веков.

Сам не понимая, зачем, поднял он руки, осязая омывший их чистый свет.

И упал.

Безумно хотелось спать. Здесь, под этими звёздами. Под хрустальной колыбельной их голосов. Под взглядами, от которых бегут и тоска, и зло.

- Поднимайся!!! – завопил кто-то над самым ухом и бесцеремонно вздёрнул его за воротник. – Ро, ты где отыскал такое ленивое божество?

- Я не божество... – только и хватило сил пробормотать, раскачиваясь туда-сюда на ватных ногах, но обладатель громкого голоса рассердился сильнее прежнего.

- Ты нас всех бросить хочешь?! Сразу же вслед за тем?!

- Ланелора, - пропищал откуда-то Ро, - он всю свечу бежал, а ещё его чуть не съели. Ты хоть не тряси его так!

- А ты куда смотрел?! – напустилась на проводника неизвестная Ланелора. – А если бы съели?!

- А я старался, вот и не съели! В другой раз сама по Чужим Землям рыскать будешь! Шёрстка вот обгорела...

- Шёрстка новая нарастёт, - уже спокойней ответила незнакомка. - А ты, - сказала она над ухом, не отпуская воротника, - потерпи ещё немного. Надо дойти до святилища, своими ногами. Ты не бойся, тут безопасно!

- Что, и никто не съест?

Он уже смирился с тем, что придётся терпеть. Надеялся только, что обещанное «немного» не превратится в целую ночь.

- Нет, никто, - серьёзно шепнули рядом. – А если и попытается, мы их прах над рекой развеем. То-то Фао забулькает!

«Это наша добыча и мы её конкурентам не отдадим?» - ухмыльнулся он про себя. – «Мне, конечно, нравится чувствовать себя ценным, но немножечко в другом смысле.»

Ланелора, наконец, отцепилась от его одежды и вышла вперёд. В звёздном свете она казалась мерцающим призраком – серебрятся длинные волосы, серебрятся листья на лозах, оплетающих ноги, и почти не видно лица. Он почувствовал, что снова начинает падать, но тут же был подхвачен сильными руками, тёплыми и совсем не призрачными. Кругом – аромат молодой листвы и ночных цветов.

- Ланелора... ты тоже дух?

Говорить было тяжело, но молчать – ещё тяжелее. Тогда начинала заявлять о себе проникшая до костей слабость и хотелось уснуть – даже на ходу, даже посреди леса.

- Конечно. Я буду твоим вассалом.

- А чьим вассалом ты была раньше?

- Прежнего Бога Холма.

В голос вплеталась грусть. Очень светлая, и, похоже, почти что вечная.

«Всё как у людей, да? Или я слишком тороплюсь с выводами?»

С поляны вела уже не тропа – настоящая дорожка, выложенная каменными плитами, что едва заметно серели в темноте. Шаркали ноги – сил, чтобы поднимать их, не осталось совсем. По обе стороны торчали деревянные столбики, увенчанные фонариками, источавшими слабый, рассеянный свет. Появились ступеньки: дорожка завивалась куда-то вверх.

- Знаешь, я ведь никогда не работал богом.

- Неважно. Прежний бог оставил тебе свой нартис. Это драгоценная вещь!

- А что это та...

- После, после! – перебила она. – Времени мало, а тебе ведь нужно принести обеты и занять своё место!

Девица всё тащила его призрачной тропой, а в ночи шумели деревья, меж которыми колыхалась тьма и вспыхивали зелёные огоньки.

«Как будто чьи-то глаза. Мигают... Да нет же, это и есть глаза!»

Десятки неведомых существ смотрели на него из ночного леса, прятались, появлялись снова, но никто не издавал ни звука, не приближался. Страх давно улетучился и глаза казались полными любопытства, совсем не алчности.

Ночь и в самом деле не успела ещё окончится, как они с Ланелорой достигли цели. Расступился лес, истончилась ночная темень и дорожка, как ручеёк в озеро, влилась в мощёную площадку, позади которой стоял не то дом, не то храм, а может, всё вместе и даже больше. Разглядеть детали не нашлось времени: Ланелора почти тащила его ко входу, перед которым замерли несколько фигур разного размера и роста. Одна, в светлом плаще и высоком шлеме, под которым не видно было лица, держала в руках обнажённый меч – белый, тонкий и длинный, как застывший вдруг звёздный луч. Другая, и вовсе похожая на пустой плащ, развевающийся под нездешним ветром, смотрела из-под капюшона карикатурной улыбкой-смайликом. Когда позади остались ступени, по которым пришлось волочиться, словно мешку с тряпьём, фигура с мечом кивнула и сделала символический шаг в сторону. Тихо, без единого скрипа, распахнулись двери. Внутри святилища царила густая тьма – и единственная золотая искра мерцала в её недрах, приглашая гостей войти.

Порог пришлось переступать самому – Ланелора отстранилась, тенью замерла за правым плечом.

- Что мне делать? – прошептал он, непроизвольно понизив голос.

- Задуй свечу, - тем же страшным шёпотом объяснила спутница.

- Зачем?

- Ты что, бог вопросов?! Из какого места Ро тебя вытащил? Задуй, пока не догорела!

Он двинулся вперёд, не чувствуя ног. Вокруг угадывалась просторная комната, но свет, пробивавшийся из окон где-то под крышей, даже не достигал пола. Гулкие отзвуки шагов казались ужасно громкими.

- Тут ступеньки, - шепнули сзади. – Не упади.

Пришлось одолеть ещё одну лестницу – по счастью, совсем короткую. Миновав на ощупь дверной проём, он вошёл в следующее помещение, где голос Ланелоры снова направлял его, будто для неё тут было светло, как днём. Все двери, кроме самых первых, стояли распахнутыми настежь – а открытые двери, он помнил, редко предвещают хорошее.

- Здесь.

Короткий коридорчик, а за ним – высокая зала, усыпанная золотистыми бликами. В середине – каменный пьедестал.

«И вот это – та самая свеча, что надо задуть?!»

Вот эта – рассыпающая искры, похожие на стремительных мотыльков, и увенчанная танцующим пламенем длиною почти в ладонь?..

Несмело приблизившись, он ощутил щекочущий медовый шлейф, исходящий от огня. Внутри свечи метались живые узоры, словно сотканные из жидкого золота – это они, достигая оплавленной вершины, рассыпались искрами во все стороны. Рука прикрыла лицо раньше, чем он понял – никакого жара от свечи нет. Искры не жалили кожу, а только прилипали к ней, превращаясь в текучий свет.

«Задуть вот эту вот красоту?..»

- Время истекает! – крикнула Ланелора от входа в залу. – Давай же, не бросай нас одних!

«Как можно бросить тех, кого вообще не знаешь?..»

Легко.

Пожалуй, даже слишком легко. Так, как бросал он сам – и с готовностью ждал, что с ним при случае поступят ничуть не лучше. Только вот Ро не бросил подобранного им человека на растерзание. Да и Ланелора, неведомая ночная нечисть, о которой он не знает ничего, кроме имени, почти на себе притащила его сюда.

Не хочется их обманывать.

Не хочется их бросать.

И раз уж так важно, чтобы он задул эту прекрасную свечу – он её задует. Мало ли на свете дивных вещей.

Вдох.

Мгновение.

Резкий выдох.

Пламя вспыхнуло ярко-ярко, осветило своды над головой, туча искорок взлетела к ним в едином порыве – и фея огня, что плясала на фитиле, исчезла. Золотые блики медленно гасли.

Удивительно, но темно не стало. Теперь, когда свеча не затмевала собою всё остальное, из стрельчатых окон, забранных цветными стёклами, полился нежный, уютный свет. Его косые столбы пересекались, падали на белый камень пьедестала и раскрашивали руки цветными пятнами. Потом вспыхнули новые огоньки: это Ланелора, обходя залу, зажигала в нишах самые обычные свечи. Невесомая фигура скользила вдоль стен, прикасалась пальцами к фитилям, и те неспешно разгорались, вновь наполняя чертог сиянием. Волосы лёгким облачком летели вокруг неё.

Он скорее ощутил, чем увидел, что внутрь зашли и другие духи: те, что встречали его у входа. Посмотрел на гранёную каменную призму перед собой. Там, рядом с простым деревянным подсвечником, лежало что-то ещё – похожее на обточенный морем камень, чуть шершавый снаружи, но хранящий внутри янтарную глубину.

Понимание того, что нужно сделать, явилось само собой. Может даже не понимание, а та самая память будущего, в котором он уже видел и этот предмет, и то, что спрятано у него внутри.

Ланелора вновь приблизилась – тихо-тихо.

- Возьми нартис.

- Этот камень?

- Да. Сожми в ладонях и держи крепко. Закрой глаза, почувствуй его. Ощути, как через ладони в тебя вливается память бога. Это трудно, но теперь-то ты справишься.

Камень оказался тёплым. И вправду шершавый – совсем немного. Он повертел его в руках, погладил, ощупывая мелкие неровности, и нартис отозвался. Как из-под слоя пыли проступает древняя драгоценность – так и янтарный блеск проступил сквозь тёмную поверхность камня, разгорелся угольком, снова приугас, а потом медленно запульсировал, словно чьё-то живое сердце.

Сквозь ладони устремился поток тепла. По рукам, по жилам побежали щекочущие искры и пятна света. Тепло сменилось покалыванием, дыбом встали все волосы и стучал, стучал, стучал на грани сознания мерный пульс.

«Открой», - говорили волны, накатывая из глубины. – «Открой, не бойся», - и поток неслышно сотрясал двери, восставшие на его пути по велению испуганного человека.

- Убирайтесь! Я не стану вам открывать!..

Но поток был прямо внутри него, тёк сквозь него, рокотал во тьме, и двери не могли его удержать.

Нартис сиял в руках крохотным солнцем. Сквозь онемевшие пальцы, сквозь плотно сжатые веки – даже отвернув лицо, его невозможно было не видеть. Не чувствовать. Не тонуть в нём.

«Открой», - шептали волны. – «Открой глаза!»

- Не бойся – это солнечный нартис, - прошелестел где-то вдали голосок Ланелоры. – Что бы ни жило в нём, там не будет ни зла, ни боли. Не закрывай своей души от потока.

И он открыл. Сжал зубы, распахнул глаза навстречу пронизанной янтарным светом волне, захлебнулся в ней...

...вдохнул полной грудью.

Он был слеп – и теперь прозрел. Был труслив – и обрёл уверенность. Был потерян – и вдруг нашёлся.

Чужая память прорастала сквозь его собственные воспоминания – неясная, словно позабытые сны. Сотни странных картин, вырванных из чужой жизни, как листы из тетради – пейзажи, солнечные и яркие, леса и холмы, чьи-то светлые фигуры и чьи-то мрачные тени, острый блеск металла, беззвучные разговоры, и венцом всему – вспышка холодной ярости. Кто-то, кем он сам никогда не был, жил в этом месте, любил, ненавидел, радовался, скорбел – но кто это был, какое носил имя, о чём мечтал и чего боялся – о том волшебный камень молчал. Слова, слова, слова – неведомые, красивые. Песни радости, песни скорби, времена года, что проносятся в череде быстротечных дней, звон ручьёв и ветра над соснами, ураганы багровых листьев и одежды белее снега, и улыбки, и смех, и горе, и бездонная чаша неба, и...

Он всё-таки захлебнулся. Рухнул на колени, больно ударился о каменный пол, потом завалился на бок, судорожно вдыхая саму реальность – воздух её холодный, неподвижность, тяжкую вещественность бытия. Не сказать, что это было насилием – чья бы память ни вещала из камня, этот кто-то не пытался подчинить себе чужой разум. Да и не было там ни воли, ни личности. Только... что? Что это было? Письмо, осколок чьей-то жизни, кусочек его души? Как один человек может ощутить другого настолько полно – со всеми его чувствами и мечтами?

«А человек и не может», - понял он вдруг, содрогнувшись, как от озноба.

Пальцы разжались. Потускневший нартис выпал из рук.

«Они меня отравили. Отравили воспоминаниями, и эта память теперь настолько же моя, насколько чужая. Смерть-не-смерть – вот что это такое. Кто теперь живёт в моей голове? Кто теперь отзывается на привычное «Я»? Не остался ли там, на пороге этого храма, валяться труп человека – чтобы тут, в святилище, открыл глаза новый бог?»

Он понял, что вопросы эти – навечно с ним. Понял наконец, что значило «отдать свою жизнь» - и ужаснулся тому, как легко согласился с тем, о чём понятия не имел.

Но понял также и то, что жизнь продолжается.

Ланелора не спешила ему помочь. Никто не спешил.

Пришлось, кое-как преодолевая слабость, приподняться сперва на локте, а потом опереться на руки, судорожно вдыхая пахнущий мёдом воздух. Под рёбрами кололо – сразу с обеих сторон. Болели ушибленные колени. Внутри черепа гуляла огненная пульсация, а перед глазами плавали пятна и тающие куски видений.

«Хватит спать, пора встать», - припомнил он строчку из какой-то забытой песни, глотнул ещё разок воздуха и с трудом воздел себя на ноги. Возложил ладони на белый камень. Медленно, как волна с пологого берега, отступала боль. Молоточки, бьющие у висков, не затихли, но стучали теперь с лёгким звоном, едва-едва. Пальцы стало покалывать. Он закрыл глаза и увидел это покалывание – голубые тонкие молнии, змейки света, всплывающие к его рукам из глубины камня. Внутри, под поверхностью белой призмы, таился целый океан – неведомый и бездонный.

Весь этот океан сейчас ластился к его рукам.

- Клянусь хранить себя в аоннали, исповедуя пути жизни.

Слова пришли сами – из этого океана, из чужой памяти, изнутри и со всех сторон. С первым их звуком дрогнул храм и почудилось, что исчезли стены и пол, что висит он посреди пустоты, под чьим-то далёким взглядом, и всё, что держит его, не давая исчезнуть следом – одно касание. Там, где пальцы ощущали нечто реальное, танцевали вихри голубого огня.

- Клянусь защищать Звонкую Святыню от всякого зла.

Слова давались всё легче, будто кто-то, играющий в загадки, подсказал ему: здесь тепло!

- Клянусь блюсти границы Чертогов.

После этого обета он и в самом деле ощутил границы – нечто, вернувшее в мир безбрежности рамки форм.

- Клянусь покровительствовать всем обитателям Холма.

В пустоте проступила россыпь огней – зелёных, розовых, сиреневых, алых! Один из них – он знал точно – это Ланелора, цвета молодой весенней листвы, а другой, оранжево-жёлтый – Ро.

Много. Как же их много! Живых, подрагивающих, словно язычки пламени, ярких и тусклых, больших и малых. Неужели он принял этот сонм под свою защиту?..

Но слова уже подгоняли его, уже просились наружу, и голосом, полным странного торжества, он изрёк:

- Клянусь принимать молитвы, обращённые ко мне от тех, кто под сенью Холма.

Появились очертания земель. Холмы и горы, леса, поляны, берег моря, быстрая река, город... Город?

- Клянусь в том, что всякий, отринувший нечистоту, найдёт на этом холме убежище и защиту.

Боль и усталость покинули его разом. Тело сделалось лёгким, как пёрышко, по спине прокатилась дрожь.

- Сим принимаю бремя и звание, власть и волю, то, что было, и то, что будет, все обеты и все надежды, все радости и всё горе, всех, кто верен, и всех, кто верит. Сим принимаю себя и вас – во все времена и до последней черты.

И – завершением всего – возглас, от которого заложило уши:

- И да будь весь мир мне свидетелем!

Стихло эхо.

Ударил гонг.

Капля за каплей вернулся мир. Лишь поразительное чувство от касания рук, протянувшихся к нему изнутри камня, никак не желало уходить прочь. Эти руки нашли его в последний момент, приникли к неразличимой границе между там и здесь, задержались на мгновение, чтобы поделиться своим теплом и снова растворились в нигде.

Но тепло осталось. Оно по-прежнему горело в кончиках пальцев.

- Бог Холма явился! – возгласила за спиной Ланелора.

«Вот и всё? И я теперь новый бог? Где мои громы и молнии, или что там богу положено?»

Не было ни громов, ни молний. Ничего почти не было – только зал, куда скромнее, чем сперва показалось, да мерцающие свечи вдоль стен. Вся лёгкость, весь восторг куда-то ушли. Чудо кончилось, не оставив после себя и следа.

«Все чудеса именно так себя и ведут», - вспомнил он. – «Народец лживый и ветреный, чего ещё от них ждать.»

Обернулся. Чудеса стояли там, никуда не делись – странные, но не страшные. Веки вдруг сделались тяжёлыми, как железная решётка у входа в замок. Человеку не удержать.

«А богу? Спят ли боги, и можно ли мне запереть мою крепость хоть ненадолго?»

Он покачнулся, потом вспомнил, что не все дела ещё сделаны и неимоверным усилием подавил желание опуститься на пол.

- Ланелора.

Дохнуло цветами. Зелёные искры глаз зажглись совсем рядом, но руки ему больше не протянули.

- Я здесь!

- Вижу. Скажи, от смерти в самом деле можно сбежать?

- Какая ерунда! Нет, конечно!

- Тогда от чего я убегал всю дорогу? Почему я прибежал сюда вместе с Ро?

Она взглянула на него так уморительно-серьёзно, как дети иногда смотрят на взрослых, сказавших очевидную глупость.

- От жизни своей, конечно.

- А разве я при этом не умер?

- А разве жизнь бывает всего одна?

Бог Холма. Размышления под беззвёздным небом.

С этим очень тяжело свыкнуться – поначалу. Ты как будто остался прежним, а как будто – полностью изменился. Если взять мозаичное панно и заменить в нём каждый элемент на очень-очень похожий, но всё-таки немного другой – вот такое получится ощущение. Или не такое. Не знаю. Я ведь ничего не знал о богах. Богов не бывает, их придумали невежественные люди. Может, и меня уже не бывает?

Впрочем, это теперь неважно. Кем бы я ни был – я по-прежнему кто-то, и если этот кто-то – бог, то стоит, хотя бы, постараться в этой забавной роли. Здесь не так уж и плохо. Здесь растут деревья и поют птицы, и небо над головой, и трава под ногами, и камни на тропинках, и ручьи в ложбинах, и меняется, меняется, меняется что-то внутри. Будто вышел на свежий воздух. Будто зрение вдруг стало острее. Будто новые чувства, которых не положено иметь человеку, незаметно так вплетаются в повседневность.

Одна лишь только мысль до сих пор приходит ко мне вечерами и крутится поблизости, как неприкаянный вредный дух. Бесплодная попытка вспомнить, успел ли я принять те таблетки, что собирался – или Ро явился за мною раньше, чем я решился?

Не уверен, что хочу это знать.

2. О знакомстве. Любители колбасы.

Жилище бога удивляло и вызывало улыбку. Удивляло простотой, а улыбку вызывало чистеньким и светлым уютом: ясно было, что злое и порочное существо жить здесь не могло в принципе. Маленький деревянный домик, выкрашенный белым, насквозь пронизывали солнечные лучи. В окна заглядывала сирень. Почтительно, едва-едва, скрипел пол, и кроме шороха ветра да редкого треньканья птиц ничто не нарушало покоя этого места.

Я не сразу решился выйти из комнаты, в которой спал, и долго стоял на её пороге, ощущая себя незваным гостем. Не сразу осознал, что вступаю в свои права: поначалу даже ходил осторожно, словно боялся кого-то побеспокоить. В гостиной нашлись буфет, диванчик, пара стульев и полочки на стене. На крохотной кухоньке – стол, шкафчики и плита. Посуда оказалась сплошь разномастная, от видавшей виды кастрюли до невероятно красивой фарфоровой чашки – белой, почти прозрачной, с рисунком морского берега и парой тончайших трещинок. Каждый предмет буквально дышал значительностью, просился в руки, будто книга на чужом языке – и я брал их, мягко и бережно, и старался угадать, какие истории хранит каждый. Держать такое наследство в руках было боязно, но вскоре я начал чувствовать исходящие от вещей чувства и образы – описать точнее едва бы вышло. Нечто, не имеющее ни названия, ни конкретной формы, неразрывно связанное с прошлым и размывающее чёткие линии настоящего.

Не раз и не два я пытался представить, каким был тот, кто владел этим домом прежде меня. Что с ним стало? Почему, по словам Ланелоры, он должен был уйти, оставив всё, что любил? Смогу ли я заменить его и оправдать надежды этих странных существ, готовых довериться пришельцу из ниоткуда?

Ни одного ответа. Просто ни одного.

Когда я думаю о своём предшественнике, то вижу лишь неясную светлую фигуру, тихо ступающую по комнатам. Иногда мне кажется, что он смотрит прямо на меня, хотя лицо теряется в яркой солнечной дымке. Наверное, это глупо, но я почти уверен, что он улыбается.

Домой – до чего же странно звучит это «домой»! – меня, как видно, принесли спящего. Когда открыл глаза, рядом, конечно, не было ни души. Только пляшет на лице наглый солнечный луч, да какая-то пташка посвистывает за окном. И ещё ветер. И сиренью пахнет. И хорошо.

Дремота сошла сама собой, без отчаянного продирания глаз, но вставать всё равно не хотелось. Слишком спокойно и мягко мне было в этой постели, хоть и очутился я в ней впервые. Так и лежал – слушал ветер и птиц, дышал ароматами весеннего сада, радовался, сам не зная чему.

Потом, конечно, пришлось вставать. Даже богам не положено весь день валяться в кровати. Хотя бы потому, что есть они, как выяснилось, тоже хотят.

Умылся – вода текла из бака где-то под крышей – и принялся осматриваться на кухне. Прямо как воришка, что позарился на чей-то сладкий рулет. Кухня, правда, была моей, но только формально – мало знать, надо ведь и чувствовать, как положено.

Кстати, а с чего я вообще решил, что этот чудесный домик – моя обитель?

Мысль вызвала настоящий ступор. Я ведь как-то знаю, ну правда же? Как-то. Каким-то образом. Мне никто об этом не говорил, любой нормальный суд на это наивное «знаю» только бровь подымет и потребует бумажек с печатями. И с водяными знаками, разумеется.

Бумажек у меня нет.

Свидетелей тоже нет.

Есть чужая память из нартиса. Та самая, спрятанная меж моими собственными воспоминаниями.

Нет, бесполезно об этом думать. Я здесь живу и это очевидно, а суды с бумажками пусть провалятся в преисподнюю. Есть же под Холмом преисподняя? Или нет?

Разыскал чай. Или что-то, похожее на чай. Вроде бы, с сушёной малиной. Нашёл стеклянный чайничек для заварки, а воду решил кипятить в кастрюле.

Только вот плита была... дровяной.

Чугунная, с массивными железными дверцами и уходящей наружу толстой трубой.

Я пялился на это чудо минуты три. Просто не представлял, с какой стороны подступиться к устройству, начисто лишённому кнопок и другой знакомой мне атрибутики. Открывал всё, что открывается, заглядывал внутрь, испачкал нос и руки в золе и почти уже отступился – но гордость человека, властелина вещей, не позволила выбросить белый флаг. Маленькая дверца внизу, судя по всему, прикрывала место, куда падали сквозь решётку твёрдые продукты горения. Дверца над ней, побольше, вела в топку – там было устроено стеклянное окошко для наблюдения. Справа была духовка, тоже со стеклянным окошком, а сверху – сама плита. Всё довольно просто, если подумать. Дрова нашлись рядом, в корзине из железных прутьев. Маленькие аккуратные чурочки так и просились в дело, и я отправил их в печь. Покрутил головой.

Чего-то не хватало.

Ну да, конечно: чем разжигать?

Ни зажигалки, ни спичек не отыскалось. Отыскались, правда, сухое сено и щепки – я засунул их под дрова и уселся на пол, признавая собственное ничтожество. Потом протянул руку и легонько коснулся чурок. Если вышло со свечами у Ланелоры – почему не может выйти у бога?..

Пламя взбежало по древесине рыжим зверьком – стремительно. Затрещало чуть слышно сено. Я шарахнулся, больше от испуга, чем от жара, и посмотрел на пальцы. Ничего. Но огонь горит, огонь танцует – значит, успех!

Не поджечь бы только дом таким же манером.

Радость оказалась недолгой. Стоило закрыть дверцу, как яркий и весёлый зверёк начал чахнуть, пока совсем не исчез. Пришлось возиться с регулировкой тяги – методом проб и ошибок я наконец-то заставил печь стабильно работать и торжественно водрузил сверху кастрюлю с водой.

Победа над древней техникой окрыляла, но она же служила предупреждением: не зазнавайся, новоявленный бог. Вареники не станут прыгать по команде в твою тарелку, а дрова хоть и разгорятся по щелчку пальцев, но столь же легко погаснут, если не будет поступать кислород.

И над богами властны законы физики.

Печь разогревалась нехотя, так что чай оставался делом будущего – а пока хотелось отыскать хоть что-то съедобное. Я рыскал по шкафчикам, совал нос в жестяные баночки, чихал от пряных запахов и даже обзавёлся добычей: сухими крекерами, упрятанными в колбу с большущей пробкой. На такой кухне, как эта, просто обязано было быть варенье, и варенье я тоже сыскал – клубничное. А ещё мармелад и мешочек лесных орехов. Желудок отчётливо сигнализировал о том, что добычу пора отправить прямо в него. Я устроился на табурете в углу, выложил крекеры на тарелочку, но приступить к завтраку не успел.

Необследованный шкаф у самого входа издал какой-то подозрительный звук. Звук отчётливо походил на чавканье, а когда на твоей уютной кухне чавкает в шкафу нечто неведомое – радости это не прибавляет.

К шкафу я крался, словно кот к мышиной норе. Пол, войдя в моё положение, не издал под ногами ни единого скрипа. Звуки не прекращались, и уже сложно было сказать, чего во мне больше – страха перед неведомым существом или возмущения от того факта, что оно наверняка что-то жрёт, а я – до сих пор голодный.

Я резко распахнул дверцу и заглянул в шкаф.

Закрыл, постоял немного и заглянул опять.

Ничего не изменилось.

Внутри сидел чёрный меховой шар, улыбаясь мне широкой зубастой пастью. Из пасти торчала недоеденная колбаска.

Сердце приготовилось пропустить удар... и не пропустило. Страх прошёл сквозь моё тело, как вода сквозь песок, лишь дыхание немножечко участилось. Был бы человеком – не миновать мне приступа паники, но у богов, похоже, есть свои преимущества.

Шар выглядел жутковато, но откусывать мои конечности не спешил. Смотрел зелёными глазищами и сопел.

- Ты кто? – поинтересовался я, не придумав ничего лучше. – И почему ты ешь мою колбасу?

Пушистый шар съёжился, выкатился из шкафа и мягко свалился на пол. Роста в нём оказалось мне по колено. Сверху топорщились два острых уха, сзади нашёлся хвостик, а внизу, похоже, имелись лапки.

Жутковатый, но всё же милый.

- Ктрр! – тихонько проворчал этот колобок и пару раз встряхнул хвостиком. Повозился, уставившись на меня, и снова повторил: - Катрр! Я!

- Катр?

Шар забавно подпрыгнул.

- Гвворрть стрратссь! Оччнь тррдн!

Человек во мне захотел потянуться к этому существу и погладить мех. Никаких опасений я уже не испытывал: ясно было, что шар мне не угрожает. Мех у него был густой, угольно-чёрный и на вид ужасно пушистый. Человек хотел наклониться и потрогать рукой, но бог, вступая в свои права, потянулся к шару, не сходя с места.

Он был как уголёк. Горячий, простой и яркий. Толком не разобрать, что и как – ясно только, что не животное. Дух. Я коснулся его сознания – вспышка света, желание отпрыгнуть от внезапного жара, потом – лавина образов, затопившая всё вокруг. Заборы из светлого кирпича, какие-то кусты, трава, коты, запахи, азарт и неуёмная жажда набить желудок, а ещё глубже – что-то совсем неясное, не разобрать и глаза туманит, но не злое, нет – скорее, яростное и дикое.

Я открыл глаза. Кайтр – теперь я точно знал, как именно звучит его имя – пялился на меня, словно собачка на вернувшегося хозяина. Головы у него не было – или сам он состоял из одной только головы? – так что пришлось ему приподняться на передних лапках и закатить глаза куда-то на лоб.

- Жжать вллдык! – гордо сообщил чёрный дух, но теперь, вместе с невнятными словами, я слышал и его мысли – направленные прямо на меня, словно вторая речь. «Ждать владыку», - думал он вполне отчётливо, только произнести нормально не мог – с таким-то речевым аппаратом.

- И колбаса, конечно, скрасила твоё ожидание.

Кайтр, по счастью, сожрал не всё. В шкафу обнаружилась целая коллекция колбасок разных форм и размеров, подвешенных аккуратными рядами. Как они там не портились – ума не приложу, но дух стоял изумительный. Я бы и сам в такой шкаф залез.

Позаимствовав пару штук, я закрыл дверцу и погрозил духу пальцем. Тот сокрушённо вздохнул и поплёлся следом за мной – к столу. Наконец-то можно было позавтракать. Колбаски оказались хороши, а когда изволила закипеть вода и я наконец-то заварил чай, настроение стремительно пошло вверх. Крекеры с вареньем тоже не подкачали – ягоды были крупные, не разваренные, а сироп – густой и ароматный, идеально дополняющий хрустящие кругляши. Кайтр так на них пялился своими глазищами, что пришлось делиться. Политый сиропом крекер исчез в его бездонной хлеборезке быстрее, чем деньги исчезают в карманах вороватых чиновников, и дух блаженно заурчал. Урчание напоминало безуспешные попытки завести старый тарантас – забавно, в каком-то роде. Я наклонился и погладил это чудище меж ушей. Мягенько! Зелёные глаза попытались рассмотреть мою руку, закатившись куда-то под самый лоб.

- Вы что делаете? – пропел вдруг голосок Ланелоры. – Кайтр, обормот мохнатый! Пробрался!

Она стояла в дверном проёме – руки сжимают мятый чайник, платье – зелёное и простое, а волосы... волосы золотые. Ночью мне казалось, что они серебристые, ночью мне вообще привиделось много всякого, да и саму Ланелору я толком не рассмотрел, так что теперь навёрстывал упущенное, привыкая к её новому облику.

Человек? Да вроде бы человек. То есть нет, конечно, я знаю, что она дух... А что такое вообще этот «дух»? На вид – как девушка. Молодая. Но спросишь у себя, сколько лет – и ни единой мысли в голову не идёт. И глаза, глаза!.. Не бывает у людей таких глаз. Зелёные – бывают. Блестящие – тоже, хотя и редко. А вот такие, в которых солнце пробивается сквозь нежные весенние листочки – никогда и ни у кого.

- Завтракаем, - просто ответил я. – Давай с нами.

- Спаси... то есть нет, нельзя же сейчас!

Она взмахнула чайником. Внутри булькнуло.

- Почему нельзя? Есть-то хочешь?

- Хочу! Я росы тебе принесла. А этот, - Ланелора ткнула чайником в Кайтра – вообще снаружи ждать должен! И ведь обещал, обещал! В дупло упрячу на всю неделю!

Чёрный шар вздыбил шерсть и попятился под стол. В дупло он явно не рвался.

- Кллбас, - фыркнул он, отираясь у моих ног. – Очшшнь вкусн, збыл. Крркер тожш.

- Всё оттого, что в твоём умишке больше одной мысли не помещается. Как вторая появится – первой и след простыл. Желудок ходячий! Хватит докучать Владыке Холма!

- Да он не то, чтобы докучает...

Я поймал её взгляд – как током ударило! – и решил, что вмешиваться пока не стоит. Дров наломаю. Кайтра выпихнули из-под стола и отправили наружу – бегал он смешно, но довольно быстро. Сама Ланелора поставила, наконец, чайник и села на табурет. Руки лежали на коленях, как у прилежной школьницы, а сзади... сзади свешивался длинный пушистый хвост. Мех на нём был погуще, чем у кошки, но скромнее, чем у лисы. В самый раз, иными словами. Что ж, хороший хвост – гордость владельца. Я бы сам от такого не отказался.

Подвинул к ней крекеры и варенье. Знать бы, откуда они берутся... Магазин здесь где-то есть, что ли? А колбаса?

Она сгрызла один, потом, явно колеблясь, взяла ещё.

- Может, колбаску?

- Спасибо, мне уже хватит. Ой, роса же!

Вскочила, взглядом спрашивая разрешения, и быстро приготовила новый чай. Я присмотрелся к её чайнику: медный, видавший виды, с фарфоровой ручкой. Тщательно вычищен – похоже, ухаживали за ним хорошо. Но всё же... Почему чайник?

Что и где лежит, она знала прекрасно. Вертелась на одном месте, протягивая руки в разные стороны, и руки эти чудесным образом находили заварку, чашки, блюдца и ситечко, управляясь со всеми предметами с большой ловкостью. Наверняка бывала в этом доме не раз и не два – в отличие от меня.

Стало немного грустно. Вернулось скверное чувство, твердящее, что я простой самозванец, невесть как занявший чужое место. Какой там бог, какой Владыка Холма! Из меня и человек ведь толком не вышел! Сижу и пью чужой чай, ем чужую еду, делаю вид, что всё в порядке – а дальше что? Как скоро эти существа поймут, что притащили за тридевять земель не того?

Я снова наткнулся взглядом на её взгляд. Снова вздрогнул. Почудилось, что Ланелора попросту знает, о чём я думаю. Не читает мысли даже, а знает по умолчанию, будто нет во мне ничего сокрытого или сложного.

Молча подала мне чашку.

Молча я её принял.

Сделал глоток. Потом ещё один и ещё. Вкус чая поменялся разительно. То, что заваривал я сам, казалось теперь затхлой водой, простоявшей в графине пару недель. Неужели роса? Или руки её чудесные?

Чашка показала дно. Ланелора смотрела на меня. Улыбалась.

- Вкусно же?

- Вкуснее, чем всё, что я до этого пил, - признался я. – Даже представить не мог, что чай бывает вот так хорош.

- Тогда почему грустишь?

- Потому что слишком много хорошего. Следом обязательно случится какая-нибудь гадость.

- Не случится, - заявила она без тени сомнения. – Никакая гадость к тебе и близко не подойдёт.

- Откуда ты зна...

И тут оно случилось. Произошло. Неестественная нормальность моего утра всколыхнулась, как занавеска на окне, свернулась в трубочку и закружила в танце солнечного света, сплетённых ветвей, бесконечной зелени и морщинистой коры. На одно мгновение, не дольше, я стал летящим сквозь лес комочком ужаса и восторга, а потом трубочка развернулась и выплюнула меня на поляну, рядом со здоровенным камнем. За деревьями, метрах в пятидесяти, виднелась черепичная крыша шоколадного цвета, и что-то мне подсказывало, что именно оттуда меня только что извлекли.

Потом я заметил их. Обычных и странных, ушастых и хвостатых, похожих на людей и похожих на лисиц, а то и вовсе ни на что не похожих. Вся эта толпа стояла на границе поляны и пялилась на меня с таким интересом, что мне тут же захотелось спрятаться за булыжником. От позорного бегства спас Кайтр: он тоже был тут, переминался с лапки на лапку и немедленно показался самым родным и знакомым существом на свете. А раз уж меховой шар здесь, то и остальные, наверное...

- Простиии!

Раздумья прервала Ланелора. Она бежала со стороны дома, размахивая чайником и грациозно перепрыгивая кусты. Зрелище было то ещё – учитывая платье и способность так вопить на бегу. Прискакала, даже не запыхавшись, и тут же напустила деловой вид, но я знал, что на её смущении сейчас можно воду кипятить. Чайник-то уже есть.

Точнее, не знал, а чувствовал.

Мы посмотрели друг на друга.

- Что происхо...

- Это чай! – тут же выпалила она. - Роса, лепестки, соцветия... Если правильно заварить, конечно.

- И теперь всегда, когда я чая решу попить, мне предстоит очередное увлекательное путешествие? А без этого нельзя обойтись?

- Ну нет же! Я просто забыла, что божественный огонь в печке. Если разжечь как обычно, ничего бы и не случилось. Извини, задумалась сильно. Хорошо, что ты попал, куда надо.

- А куда мне надо?..

- Как раз сюда. Ты, наверное, думал, как дальше быть – вот и оказался прям здесь.

Ланелора отошла в сторону и присоединилась к остальным, в молчании ждущим. Глубоко вдохнула – аж на цыпочки поднялась – и провозгласила:

- Мы, кто на Холме, явились, верные нашему долгу, чтобы присягнуть Владыке Холма. Мы просим принять и благословить нас, и обещаем свою верность и свою службу.

Дело пахло каким-то ритуалом. Увы, но слова больше не шли мне в голову, как тогда, в святилище, и молчание затянулось. Они ждали ответа, это очевидно – но какого ответа? Какую формулу должен произнести сюзерен, принимая клятву от своих хвостатых вассалов?

«И должен ли он её принять?» - шепнул всё тот же коварный голосок, который уже испортил мне утро. – «Ты ведь не обязан взваливать на себя это бремя. Кто знает, насколько тяжким оно окажется?»

Пожалуй. Но обеты уже принесены, назад пути нет. А то, что происходит здесь... Оно не между мной и неведомым, как вчера. Оно между мной и вполне конкретными существами, что стоят на краю поляны. Стоят и ждут.

И я громко, стараясь не сбиться, произнёс то, что казалось самым простым и правильным в этот миг:

- Я принимаю и благословляю вас.

Слова прозвучали. Лес вокруг притих, будто кто-то выключил звук. Слова должны были остаться словами – простыми колебаниями воздуха, почти не имеющими значения – только в этот раз всё оказалось иначе. Почудилось вдруг, что меня стало много – так много, что даже не сосчитать – и я, единый в бессчётных лицах, обнял и погладил каждую зверушку в округе, каждого духа передо мной.

Это оказалось так тяжко, что потемнело в глазах, а небо надо мной провернулось раз или два. Я словно отдал кусок себя – огромный, важный кусок – и остался пустым, как бочонок пива после попойки.

Но ненадолго. Жизнь влилась обратно со всех сторон широким, щедрым потоком, и пустота сменилась на такое изобилие цветов и эмоций, что меня снова качнуло – теперь уже не от слабости, а от попытки всё это осознать. На глаза сами собой навернулись слёзы.

- Позвольте мне быть вашим мечом и оберегать Звонкую Святыню, - сказал кто-то глубоким, преисполненным силы голосом.

Я вздрогнул. Прямо передо мной, невесть откуда взявшись, высилось существо, от которого исходило осязаемое чувство угрозы. Не направленной на меня, нет – такой угрозы, которую чувствуешь, когда берёшь в руки бритвенной остроты нож. Одно неверное движение – и поранишься сам или поранишь ещё кого-то.

Он смотрел на меня сверху вниз, светлыми, как выгоревшее летнее небо глазами, но за резкими чертами лица, за беловолосым мужчиной без всякого возраста я видел его прежний облик – фигуру с мечом и в высоком шлеме, что встречала меня у святилища ночью.

Меч, кстати, был при нём – висел у пояса в длиннющих ножнах жемчужного цвета. Одна рука духа лежала на рукояти.

- Я, Ригаран, приношу клятву верности Владыке Холма, - церемонно продолжил он с поклоном, так что его макушка оказалась чуть ниже моих глаз. Разгибаться назад он не спешил, и чувство неловкости не оставило мне времени на раздумья.

- Я принимаю твою присягу и благодарен за неё. Храни Звонкую Святыню, как ты и прежде её хранил.

Как видно, слова оказались верными: Ригаран распрямился, отступил от меня на два шага, снова поклонился – едва заметно – и только после этого направился прочь. Не похоже было, что он и в самом деле должен был предо мною склоняться – скорее уж я сам, встретив такого на узкой дорожке, свернул бы в сторону. И вот его – его! – я тоже минуту назад обнял и погладил?

Уши мои, наверное, напоминали стоп-сигнал светофора.

Следующий дух подошёл ко мне лёгким шагом и тоже поклонился – ничуть не скрывая при том широкой улыбки. В нём я видел лёгкость ветерка, танцующего над полями, и снова узнал вчерашний облик, теперь сокрытый: пустой плащ и смайлик под капюшоном. Теперь его было не отличить от человека: эдакий странник вольных профессий, лет тридцати, медноволосый, в серых брюках и сиреневой футболке, сидевших на нём с поразительной элегантностью. Я легко мог представить его художником, переводчиком-фрилансером или даже дизайнером, и почти наверняка – желанным гостем в любой компании.

- Я Фэлейн, - представился он без церемоний. – Приношу свою клятву верности и рассчитываю на покровительство Владыки Холма. Распоряжайтесь мной в любое время, позовите – и я приду.

- Я принимаю твою присягу, Фэлейн. Рад встрече.

«Подумать только – говорю кому-то, что рад встрече и даже не лгу при этом!»

Он улыбнулся и упорхнул – так, словно в самом деле был ветерком.

- Су, - назвалась девчонка, прискакавшая ко мне в компании двух лисичек. – А это лисы. Я тоже.

- Тоже лиса? – переспросил я раньше, чем дал себе труд подумать. Кем ещё она может быть, с таким-то цветом волос и хвостом, похожим на помело?

- Ага-ага. Но я главная! На мне – забота обо всех лисах Холма! И ты о нас позаботься, ладно?

Она секунду подумала, склоняя голову с боку на бок, и хлопнула в ладоши.

- А, забыла! Я, от имени всех лис Холма, приношу нашу клятву верности. Обещаю, что не станем рыть норы там, где нельзя.

Ну как такой отказать?

- И я принимаю вашу присягу. Приходите ко мне играть.

- Мы придём! – пообещала она, развернулась, взмахнув хвостом и косичками, и все они убежали прочь – только рыжие пятна в кустах мелькнули.

Ещё один вассал подкрался ко мне сзади и чихнул. Я тоже чихнул, но оборачиваться не стал. Пусть спереди подходит, как нормальный... как все остальные, в общем. Так мы и стояли – минуты две. Никто не вмешивался, хотя у Ланелоры на лице явственно читалось намерение если не убивать, то как минимум драть хвосты. Наконец за спиной неуверенно кашлянули, и незнакомец появился в поле зрения – с таким независимым видом, словно погулять вокруг меня вышел.

Мальчик. На год или на два старше Су, которой я бы дал лет одиннадцать-двенадцать, хотя кто этих лисиц разберёт? Лохматый, весь какой-то дымчатый, недовольный, в старых кроссовках и чёрной курточке с огромными эмблемами на плечах. Школьник школьником, только ходит, будто добычу выслеживает – неслышно и мягко. Школьники так не ходят.

- Меня зовут Ёрсти, - буркнул он нехотя и не глядя мне в лицо. – Я здесь живу и повинуюсь Владыке Холма.

Общение с детьми и подростками никогда мне особенно не давалось. Вот и теперь – явно же не хочет здесь находиться, говорит – и то через силу, а ответить что-нибудь нужно. Не хочу ведь я показаться невежливым, или, того хуже – продемонстрировать, что меня задевает подростковая невоспитанность?

- Я не возражаю, - ответил я с самой нейтральной доброжелательностью, какую только сумел изобразить. – Надеюсь, тебе здесь нравится.

Он помялся ещё немного, кивнул и вдруг сорвался с места, мгновенно исчезнув в чаще.

«Надо будет разузнать у Ланелоры, что с ним такое. И вообще... разузнать. А то играть в спектакле, не зная сценария и собственных реплик, немножечко сложновато. Самую малость. Как бы овощами не закидали.»

Овощами, к счастью, не закидали. Скорее, наоборот: странные зверушки подбегали к моим ногам, оставляли веточки с ягодами, орехи, листья и цветы дивных форм, а какая-то белка, слишком уж большая для белки, принесла в зубах голубую ленточку и положила прямо на мой ботинок. Иногда эти существа пытались что-то сказать, но выходило у них ещё хуже, чем у Кайтра – даже прикосновение не спасало. Сам проглот тоже подкатился поближе, проворчал что-то вроде «Слжжить вллдык», комично закатывая глаза, и скрылся. Там, где он сидел, осталась блестящая железяка, в которой я с удивлением опознал велосипедный звонок.

Степенно пришуршал Ро. Когда меховое яйцо оказалось прямо передо мной, я наклонился и поднял его на руки. Яйцо пискнуло. Мордочка у него была не вполне шиншилья – было что-то и от неё, и от мыши, и ещё невесть от каких грызунов. Подпалины на шкуре почти пропали, и мех проводника казался настоящим облачком – нежным и невесомым.

- Спасибо, что вытащил меня, Ро.

Зверёк в моих руках вздрогнул. Знакомый голос, который умел быть таким требовательным, тихо пропищал:

- Клянусь служить Владыке Холма и словом, и делом. Я могу найти любую дорогу и пройти по ней.

- Значит, с тобой я не потеряюсь. Я принимаю твою присягу и благодарен тебе.

Ро соскочил с моих ладоней длинным прыжком. Я проследил за ним взглядом, а когда потерял из виду, обнаружил, что передо мной стоит Ланелора.

- Я – Ланелора, - произнесла она со странной смесью робости и решимости. – Мой долг – оберегать лес и Владыку Холма, поэтому я клянусь тебе в своей верности и не отступлюсь от своего долга.

Чайник прижат к груди. Глаза смотрят строго и прямо.

- Я с радостью принимаю твою присягу. Надеюсь, что буду её достоин.

Она хотела сказать ещё что-то, но тут церемонию прервали, и довольно нахальным образом. Рядом с оставшимися зверушками, которые никак не решались подойти ближе, ярким пятном появилась новая гостья. Она прошла сквозь мохнатую толпу, как ледокол сквозь молодой лёд, и плавно скользнула прямо ко мне. Вот она в десяти шагах – а вот уже рядом, и всё это за одно движение, словно на коньках проехалась. Заглянула мне в лицо, сперва с одной стороны, а потом с другой, нимало не смущаясь и даже не подумав представиться, делано помахала ладошкой Ланелоре, будто только её заметила, задумчиво хмыкнула.

- Какой-то он... не слишком божественный.

Девица обошла вокруг меня, осматривая, как товар в магазине. Пахло от неё одуряюще – жасмином и дождевой свежестью.

- Ты! – Ланелора заступила ей путь, сверкая глазами. – Тебя сюда вообще не звали!

- Какая грубость. Мы ведь соседи!

- К сожалению! Может, он и не совсем такой, как мы привыкли, но хороший, мудрый и праведный!

«Не совсем такой», - уловил я мгновенное сомнение в её голосе. – «Да уж, глядя на эту публику, легко почувствовать себя самозванцем.»

Выглядела «соседка» на все сто. Процентов, конечно. В таком виде не по лесу ходят, а сидят в ресторане с видом на море и пьют вино из хрустального бокала ценой в чью-нибудь зарплату.

Платье – белое, воздушное, с огромными цветами небесной голубизны и грозовой сини. Волосы – водопадом, тёмные, как ночь, и только солнце выдаёт глубокий фиолетовый блеск. В глазах – зелень и синева моря. Личико – капризное и задумчивое. Влюбляться в таких особ строго не рекомендуется, да и близко лучше не подходить.

Но раз уж сама пришла, да ещё и задирает моих вассалов... Впрочем, кто кого ещё задирает...

- Та, кто пришла незваной – назовись.

Удивительно, но сработало. Девушка вновь посмотрела на меня, но теперь совсем по-иному. Головы не склонила, просто маска избалованной девчонки мгновенно перетекла в серьёзное, внимательное выражение. Теперь она смотрела, а не рассматривала.

- Я Фао, дева реки. Пришла, чтобы поприветствовать нового Владыку Холма... и, может быть, подружиться.

- Но так и не поприветствовала, - бросил я, хотя сам был почти сражён мелодичностью её голоса. Вот бы спела!

- Я забыла, - без тени раскаяния призналась Фао. – Вот она меня отвлекла.

- Нельзя забыть о том, чего даже делать не собиралась!

Взгляд Ланелоры метал зелёные молнии. Эти двое, похоже, знали друг друга так давно, что их вражда успела перерасти в традицию. Я ещё и дня не провёл на этом холме, который почему-то так важен, что стал настоящим крохотным королевством, а ведь он стоит долго, ужасно долго... Всю эту неопределённую долготу он жил без моего участия, хорошо ли, плохо – но жил, и теперь меня бросили в поток этой жизни и я барахтаюсь в ней, силясь не утонуть. Мимо проплывают чьи-то имена, чьё-то прошлое, чужие истории, традиции, знания, но как во всём этом разобраться и какова моя собственная роль – понятия не имею. Быть может, с какого-то момента я стану частью новой памяти и новых историй, но пока я просто инородное тело, с которым носятся, как с каким-нибудь шаманским фетишем.

Я теперь здесь живу.

Банальная истина наконец-то проникла в моё сознание, из абстрактного знания превратившись в конкретные ощущения, и этим ощущением дала мне по голове, будто пудовым молотом.

Я больше не человек.

Я не играю чью-то роль и вообще не играю.

Все эти странные существа, которых я видел нынешним утром, будут рядом со мной всегда. Мне больше не отвертеться формальным запоминанием их имён и приветливыми фразами во время случайных встреч. Меня не оставят в покое, и сам я не смогу их оставить, потому что обеты и клятвы – вот они, сверкают и кружатся вокруг меня. Они не похожи на обещания из моей старой жизни, которыми люди разбрасывались, как мелкой монетой – здесь за каждым словом стоит какое-то бытиё.

Во что, во что, во что я ввязался, сидя на скамейке с коробкой рецептурных таблеток?..

Может, я попросту умираю, а всё, что происходит вокруг – мой последний предсмертный бред?

Голоса Ланелоры и Фао смолкли. Я обнаружил вдруг, что обе они пристально всматриваются мне в глаза, и на совершенно разных лицах проступает одна и та же тревога.

- Что?.. – только и сумел я выдавить из себя.

- Ты так и не избавился от своего проклятия, - тоскливо прошептала Ланелора.

- Нет печальнее зрелища, чем бог, который отрицает свою божественность, - добавила Фао. – Я же говорила, что он...

- Молчи!

Ланелора буквально рявкнула – шерсть на её хвосте вздыбилась, волосы заплясали искрящейся золотой короной. Дева реки отшатнулась от этой вспышки ярости, да и я с трудом остался на месте – так силён был внезапный гнев.

- Прости-прости!

Ярость схлынула так же внезапно, как полыхнула. Чайник жалобно звякнул, когда Ланелора уронила руку, в которой его держала. Только что была грозной, как эльфийская королева – и вот уже смотрит жалобно, будто преступление совершила и успела раскаяться.

- Да я не в обиде, только...

- Только всё из-за тебя, - снова вмешалась Фао. – Что бы там ни было, ты теперь – Бог Холма. Не расстраивай своих подданных, если хочешь, чтобы этот титул стал тебе настоящим именем.

Через минуту на поляне стояли только мы с Ланелорой. Молчание неприятно затягивалось и тучей висело сверху, омрачая прекрасное утро. Солнце светит, птицы поют, а мы как два валуна в компанию к первому. Только не такие белые и красивые.

- Что там с моим проклятием? – рискнул я заговорить. – Это я виноват, да? Ро мне рассказывал по дороге.

- Не виноват ты. Не слушай Фао. Мы спешили. Жизнь наша без бога весьма трудна. Спешили и не подумали, как сильно может держать человека прежняя жизнь. Сами-то мы не люди.

- И что дальше? Что со мной будет?

Она помедлила. Поставила свой чайник, опустилась на траву рядом с камнем и откинулась на него. Раздалось шуршание. Из-за валуна вылез Кайтр, просеменил к Ланелоре и примостился рядом. Та фыркнула, но подняла руку и почесала чудовище за ухом. Гляделки Кайтра снова закатились под лоб. Ветер покачивал колосья мисканта. Тихо, еле слышно, шелестел лес.

- Ты будешь богом, - наконец ответила Ланелора. – Ты уже бог, и этого не изменить. Но каким богом ты окажешься, сумеешь ли справиться со своим проклятием или покоришься ему – зависит лишь от тебя. Непросто стать кем-то другим, а остаться собой – и того сложнее.

- Не думаю, что мне следует оставаться собой.

Снова – в который раз – слова вырвались у меня сами, без разрешения. Я не хотел их произносить, я даже думать об этом не хотел, но кто-то внутри меня плевал на такие мелочи. Он просто находил слова и бросал их наружу, будто так и надо. А самое неприятное – этим кем-то был я сам, единый во многих лицах.

Ланелора ничего не ответила. Вскочила, подхватила свой чайник и стала прежней – яркой, как июньское солнышко. Нависшие над нами тучи куда-то делись.

- Пора, - сказала она. – Есть то, что можешь сделать только бог. А раз уж ты случайно им стал...

- Работа, да?

Она рассмеялась.

- Не работа. Просто быть богом – означает делать некоторые вещи. Но сперва надо о подношениях позаботиться, - и Ланелора указала на кучу цветов и ягод, натащенную зверушками. - Возьми обязательно! Они от самых мелких и робких духов, которые не умеют присягать, как положено.

- А что мне с ними делать?..

- Просто возьми себе. Ягоды можешь съесть, ленточку куда-нибудь привяжи или положи в карман, цветочком прилично будет украсить... ну, что-нибудь украсить, - сказала она с сомнением, оглядев меня с ног до головы.

Если бы я был дома – там, в старом доме – наверняка решил бы, что надо мной подшучивают. Но Ланелора источает всё ту же теплоту и спокойствие. И тени насмешки нет в этом летнем, солнечном спектре.

Я поднял велосипедный звонок, блестящий нержавеющей сталью. Чуть непривычной формы, но в том, что это такое, сомнений не было. Нажал на рычажок, извлёк немелодичную трель.

- Ой! – она аж подпрыгнула. – Кайтр, это ты притащил?

Дух пробурчал что-то утвердительное. Подарком явно гордился.

- Ну, будет вместо дверного звонка, - усмехнулся я. Подобрал ягоды и разделил их с Ланелорой. Мелкие, красные да синие – а съешь, и словно бомба ослепительного вкуса на языке взрывается. Узнал только землянику, но вряд ли мне принесли что-нибудь несъедобное. Цветы запихнул везде, куда получилось – в петли пуговиц, в карманы. Ленточку повязал себе на плечо, прямо поверх рубашки.

Украшенные и довольные, мы ушли с поляны, чтобы сделать те самые таинственные вещи, на которые способен один лишь бог.

***

Лес. Зелёное покрывало, а сквозь него – белое с голубым, и ветер полощет кроны, и утро всё не кончается. Лес обнимает меня, небо улыбается с высоты, и сам я – как ветерок, свободный и невесомый. Тропинки ложатся под ноги, будто знают, куда мне нужно. Всё вокруг – часть меня, а я – часть Холма, и весны, и неба, и если задержаться здесь ненадолго – пройдут века. Пройдут незаметными, словно тени.

Я знаю, куда мы идём. Чувствую это, чувствую даже, что если бы захотел – смог бы оказаться там в один миг. Знаю, что не готов. Это не я, это память бога бурлит во мне, предлагая окунуться в себя с головой, и трудно, очень трудно не поддаться её весёлому приглашению.

Я – не он. Пусть подвластны мне печенье и колбаса, эти мелкие подарки из прошлого, зачерпнуть оттуда истинное наследство я не готов. Сперва мне нужно отыскать что-то, что будет только моим, заново создать самого себя, и тогда лишь, будучи и сильным, и настоящим, принимать такие дары. Иначе – стану кем-то ещё, плоским витражом на стекле, сквозь который пробивается чужой свет.

Ланелора рассказала, что я должен исполнить первые ритуалы. Звучит, будто рутина какого-нибудь священника, но мне-то ясно, что у бога не бывает рутины. Даже слова, которые я привык считать пустым сотрясением воздуха, становятся в моих устах действием. Сказал, что благословляю своих вассалов – тут же отдал им часть себя. Это не поповское пустословие, здесь не отделаться видимостью служения – а значит, мне действительно предстоит сделать что-то необычайное. Справлюсь ли? А если нет – то чем это кончится?

Посмотрел на Ланелору, которая шла впереди, размахивая своим неизменным чайником. Мех на её хвосте искрился и блестел, как сокровище. Никак не могу привыкнуть: человеческий милый облик – и этот хвост. А ещё, если коснуться её внутренним зрением, я начинаю видеть будто бы с двух... да нет, не сторон – не объяснить словами. С двух... точек зрения, может быть? Одна Ланелора – почти человек, настолько близкая, что рукой дотронуться можно, а другая – та, которую без хвоста даже не представить, омытая звёздным светом и чужая, как сами звёзды.

- Ланелора, - позвал я неуверенным голосом. Вдруг обидится на вопрос?

- Я тут!

- Почему ты... и не только ты... почему вы так на людей похожи?

«Вы духи мёртвых? А может, оборотни?»

Вопрос не прозвучал до конца, но в этом и нужды не было. Богу не обязательно говорить вслух – ещё одно открытие, ставшее вдруг частью моего существа.

- Но мы совсем непохожи, - удивилась Ланелора. – Совсем другие.

- Но внешность! Ты ведь не... не какое-то чудо-юдо, ты выглядишь, как человек, ведёшь себя, почти как человек, говоришь, как человек – как так вышло?

Она оглянулась на меня с недоумевающей улыбкой – словно солнце сквозь облака.

- Не знаю. Я не задумывалась. Может, потому, что мы живём среди людей, а не наоборот? Люди – творцы строгих форм и меняют мир вокруг себя. Наверное, меняют и нас.

- И ты никогда не задавалась этим вопросом?..

- А меня до сих пор никто об этом не спрашивал, - растерянно сказала она. – Теперь я подумаю. Может, кто-нибудь ещё знает? Фэлейн часто ходит в город, а ещё он довольно древний. О! Теперь мне интересно, насколько...

О боги. Что за чело... да нет же, не человек. И что за «боги» такие? Мне что теперь, взывать к самому себе?

- Ланелора, а облик Фэлейна – какой из них настоящий? Когда он похож на человека, или как тогда, ночью?..

- Все настоящие. Просто разные.

- Ну да, какого ещё ответа я ожидал...

- Мне жаль, но ведь так и есть. Вся суть в том, чтобы соответствовать ситуации, правильно? Я знаю, что люди одеваются по-разному для разных событий. Духи тоже разные для разных событий, просто у нас внутреннее и внешнее – почти что одно и то же.

- Ладно, будем считать, я понял.

- Но ты ведь не понял на самом деле?

- Я притворюсь. И ты притворись, что веришь.

Хвост Ланелоры взметнулся вверх.

- За это с тебя два... нет, три печенья!

- И пирожок.

- Пирожок? – озадачилась Ланелора. – А это что?

- Узнаешь. Должно быть вкусно, если только я всё правильно сделаю.

Огромный каштан помахал пятипалыми листьями и выпустил нас из леса – прямо на площадку перед святилищем. При свете дня она вовсе не казалась таинственной и огромной, а старая каменная плитка, выглаженная, должно быть, веками, была не такой уж аккуратной и ровной. Каштаны, камфорные деревья и сирень напирали со всех сторон и почти скрывали деревянную ограду, выкрашенную вишнёвой морилкой. Выглядело всё это, как уютное местечко посреди парка и по совместительству – чей-то двор. Скамеечки по краям лишь усиливали общее впечатление.

Храм, если только это место можно было так называть, вполне соответствовал общему настроению. Возведённый на каменном фундаменте, был он почти весь деревянный, крепкий, с островерхой крышей, похожей на стереотипную шляпу волшебника, и лестницей, ведущей к широкому, во весь фасад, крыльцу. В глубине, за деревьями и кустами, угадывались павильоны на деревянных столбах, а над ними – черепичные скаты ещё одной крыши, так что здание, похоже, напоминало в плане букву «Т» или что-то вроде. Будь это простой сельский дом, в нём, наверное, с комфортом разместилась бы семья из восьми человек, а то и больше.

Ни вычурной резьбы, ни статуй богов и демонов – вовсе никаких мистических атрибутов, если не считать заповедной атмосферы, чувства умиротворения и множества изящных фонариков, развешанных здесь и там – деревянных, сделанных с великим тщанием, с экранами из стекла и цветной бумаги.

Было такое чувство, будто я приехал на дачу, которой у меня никогда не было – или, может быть, к близким родственникам, на собрание большой и дружной семьи, где готовят вкусную выпечку, достают из погреба варенья и джемы, много смеются и...

Я помотал головой, отгоняя странное наваждение. Какая, к чёрту, семья? Какие варенья?

Деревья шуршат листвой. Облака лениво плывут по небу. Тишина, пустота и синь, и запах моря, его я узнаю безошибочно. Неужели и море здесь?..

- Пойдём, - потянула меня Ланелора. – Чего такое?

В самом деле – чего такое? В голове какая-то муть? Не понимаешь, где ты и кто ты? Не можешь разобраться в собственных чувствах? Просто делай, что тебе говорят – и дело с концом! Но нет, я же сам не свой буду, если не докопаюсь до каждой причины и не наступлю в каждую лужу, подсунутую мне жизнью. Как можно! Как вообще жить, если главный твой изъян – во всём на свете видеть изъяны, а каждую эмоцию ты приспособился препарировать, будто лягушку под ярким светом?

Я наконец решился. Хватит этой фее тащить меня, как мешок, по ухабам бытия: если уж собираешься сделать шаг, то делай его осознанно.

- Что стало с прошлым богом? Почему его теперь нет?

Ланелора будто об стену стукнулась. Остановилась резко, но ко мне обернулась медленно, почти робко. При виде её лица я пожалел, что задал этот вопрос – столько всего отразилось в нём. Губы кривятся, глаза блестят, не то хмурится, не то плакать хочет, но при этом молчит, не плачет и не ругается. Смотрит.

И я смотрю.

Мы будто говорим без слов – и ничего, хоть отдалённо похожего, не испытывал я за всю свою жизнь. Вместо слов и бессвязных мыслей – понимание, вместо вечного барьера – текущий между нами поток, в котором так уютно и хорошо, что даже умереть можно. Всё равно ведь лучше уже не будет.

Танец боли, тепла, взаимного признания и общего на двоих чувства неизбежности – древний, как само время.

А потом наваждение кончилось. Не прошло, наверное, и секунды.

- Ты ушёл, - сказала Ланелора. – Тебе стало невмоготу оставаться тем, кем он был, и поэтому пришлось уйти дальше. Когда-нибудь, - она грустно улыбнулась, - ты снова, наверное, уйдёшь дальше, потому что даже боги совсем не вечные.

На этом мы и вошли в святилище, все мои знания о котором исчерпывались названием. Ночные события, водоворот эмоций и образов, ничего внятного с собой не несли, а слова «Звонкая святыня» едва ли многое объясняли. Сложно было сказать, относятся ли они ко всем этим сооружениям, или святыня – это какой-то объект внутри, а может, и вовсе только само место, по неясным причинам наделённое некой святостью.

Сейчас, залитое ярким светом из длинных окон, пустое, лишённое мистического ореола, святилище казалось необитаемым. Внутри было пусто и чисто, а тон убранству задавали балки и панели из полированного тёмного дерева. На полу лежали циновки, единственная мебель – низкие столики и скамеечки – стояла у стен, позади могучих деревянных столбов, обрамлявших залу справа и слева.

Святости в этом помещении заметно не было, но я помнил про алтарный камень и его удивительные свойства, так что не спешил расслабляться – сюрпризы могли таиться на каждом шагу. Мы снова проследовали ночным путём, поднялись на пять низеньких, широких ступеней и вошли в другую комнату, раза в два поменьше, чем первая. Здесь уже можно было жить: потолок оказался ближе, с балок, образующих над головой правильный квадрат, свисали вездесущие фонари, кругом стояли шкафчики с ящиками и дверцами, а окна справа и слева частью выходили прямо наружу, в сад, а частью – в боковые павильоны, которые я по привычке назвал верандами.

- Это Комната практик, - подсказала вдруг Ланелора. – А первым мы прошли Зал обрядов. Туда могут войти все жители и гости Холма, сюда же приличнозаходить лишь после твоего приглашения. Ранее ты дал мне его навечно: теперь, возможно, захочешь решение изменить.

- Я ничего такого не...

Язык снова обогнал мои мысли. Не меня конкретно она имела в виду, а Бога Холма: титул, что пребывал здесь, меняя своих носителей. Жутковато было слышать подобное обращение, жутковато было представлять себя лишь очередным лицом бога, но куда от этого деться? Я – уже он, хочется того или нет.

- Прости, задумался, - быстро поправился я. – Конечно, ты можешь приходить сюда без всякого приглашения.

Я услышал фырчание и взглянул под ноги – на Кайтра, о котором успел забыть.

- А ты можешь заходить сюда всякий раз, когда я здесь. Но когда меня нет – и тебе нельзя, а то ещё сожрёшь чего-нибудь нужное.

- Прр, - сказал шар с воодушевлением, и неясно было, то ли это неудачное слово, то ли просто звук удовольствия. Прикасаться к его сознанию я не стал: пусть себе урчит, и так хорошо.

- И куда теперь? Что мне делать?

- Сперва – в Алтарный чертог.

После того, как я подтвердил выданную Богом Холма привилегию, Ланелора вновь повеселела и даже засветилась слегка. С места, тем не менее, не сдвинулась: так и стояла, изредка взмахивая хвостом.

- Что? – я в ответ уставился на неё.

- Теперь, когда Бог снова явился, мы не можем туда войти без позволения.

- Но я ведь уже...

- Не! – она замахала чайником. – Это только для Комнаты практик. Дальше – твоя обитель, там уж точно кто попало бродить не должен.

- Сложно. А много там ещё комнат?

- Алтарный чертог, Комната истины, Комната лунного света и Сосновый павильон. Много!

- И в каждую какое-то отдельное разрешение? Я могу, к примеру, навечно разрешить тебе бродить где угодно?

Она склонила голову набок и вздохнула, помахивая хвостом. Тяжкий путь сомнений отражался на ланелорином личике танцем гримас – то смешных, то милых.

- Ты можешь всё, - наконец изрекла она, тщательно подбирая слова. – Но некоторые вещи делать не пристало, другие – делать опасно, а третьи – совсем не нужно. Разрешать мне бродить, где вздумается – это вещь такого рода, которые делать не пристало. Тем самым ты меня возвышаешь, но за что? Почему? Совсем непонятно. А если разрешишь просто так, то... ну... Вдруг я тоже что-то испорчу. Может, ты ещё подумаешь, а решишь потом?

- Ладно. Тогда входите сейчас, входите вместе со мной и как мои друзья.

Буду слушать Ланелору. Она мудра. Наверное. Во всяком случае, мудрее меня.

Алтарный чертог с ночной поры изрядно уменьшился. Вряд ли физически – скорее уж сам я, будучи спокоен и собран, воспринимал его иначе, чем ночью. Восьмиугольный каменный зал, единственное каменное помещение из всех, где я успел побывать. Сверху – сходится шатром. Кольцо витражных окон заливает всё вокруг ярким светом, пол – из гладких, идеально подогнанных цветных плиток, узор которых напоминает циферблат волшебных часов. Множество секторов, изображения луны и солнца, какие-то знаки и золотые перегородки – страшно топтать ногами подобную красоту. Вся центральная часть зала была немного утоплена, так что мраморные ступени вдоль стен образовывали непрерывный круг, с которого надо было спускаться к алтарю.

Всего пять шагов, и я у камня: белой восьмиугольной призмы ростом мне до верха бедра. Вот теперь я увидел и вправду что-то чудесное, потому что камня такой белизны не бывает, не может существовать: кажется, что он сияет изнутри, что можно даже заглянуть внутрь – настолько чиста и совершенна структура. Так и тянет прикоснуться к себе.

Я предусмотрительно отдёрнул руки: помнил, чем обернулось касание в прошлый раз. Отвернулся от манящей поверхности, вопросительно посмотрел на Кайтра и Ланелору.

Фея протянула мне свой чайник – вот, оказывается, зачем его всё время таскала! – и улыбнулась.

- Сперва нужно провести Ритуал очищения. Вылей немного воды на камень и очисти Святилище. Изгони всякую грязь и скверну, чтобы мысли наши, и воды, и земли, и воздух, и всё, что пребывает на Холме, остались незапятнаны. Чтобы улыбались нам небеса, звенели дожди и пели ветра. Удели нам частицу блага, покрывалом аоннали благослови, не оставь блуждать в одиночестве и в тени.

Ланелора молилась. Молилась мне, без предупреждения, без всякого перехода, слова её заполняли всё вокруг, а вместо со словами – и чувства. Этот торжественный напев, эта просьба и пожелание преобразили и её саму, и Кайтра, и меня даже. Весёлая и грустная девушка снова была таинственным существом, феей дождя и леса, с пронзительным, сияющим взглядом, а Кайтр... Кайтр был кем угодно, только не смешным и мохнатым шаром.

Я принял чайник, словно святой Грааль. Хрустальный воздух чертога звенел и вздрагивал, когда струя прозрачной воды омывала белый камень, бесследно исчезая в его глубинах. Вокруг меня шли дожди, прекрасные и звонкие, дули ветра, бежали ручьи – а сам я становился больше и больше, словно тоже был водой, словно жил каждой каплей, каждой росинкой, и бесконечно струился сквозь Холм к реке и морю, вымывая, сметая и унося прочь всё, что было на нём чёрного и нечистого.

Струя воды оборвалась, рассыпалась на горсть алмазных капель, иссякла – и тут же оборвалось видение. Вот – ладонь, что сжимает фарфоровую ручку чайника, вот старинная медь его боков, вот нечаянная дрожь, пробежавшая по спине, а вот – Кайтр, который весело скалит зубы.

- Вот и всё, - сказала Ланелора, принимая у меня чайник. – Без тебя мы справиться не могли.

Мне кажется, или всё, на что я только бросаю взгляд, действительно стало ярче? Нет, не может такого быть. Скорей уж, мой утомившийся чудесами разум выдаёт желаемую картинку, чтобы окончательно не пойти вразнос. Когда мир вокруг непрерывно скачет из одного состояния в другое, когда ты живёшь одновременно в двух ипостасях и никак не можешь предугадать момент их переключения – недолго и с катушек слететь. Пусть уж лучше чудеса всегда таятся поблизости – так хотя бы привыкнуть можно.

- Действительно всё? Так просто?

- И совсем непросто, - серьёзно ответила Ланелора. – Пойдём: теперь ты должен слушать Шёпот сердец. Много времени прошло с тех пор, как это случалось в последний раз, и не было никого, кто внимал бы им в тишине.

«Лить воду и слушать шёпот. Вот такие должностные обязанности. Звучит не слишком обременительно», - думал я, пока мы шли в соседнюю комнату. Если смотреть со стороны входа, это было правое крыло, так что настоящий план святилища напоминал крест с Залом обрядов в длинной стороне и Алтарным чертогом в центре. Теперь мы оказались в Комнате лунного света, которая с порога поражала огромным круглым проёмом в крыше – обсерватория, да и только.

- А если дождь пойдёт? – немедленно ляпнул я, задирая голову. Редкие пушистые облачка дождём пока не грозили.

- Не пойдёт, - беспечно отмахнулась Ланелора. – Здесь не для того комната.

Я осмотрелся. Тоже уютно, но по-своему: тёмные деревянные панели, снова бесконечные окна в сад, что тянутся через всю стену, гладкий досчатый пол, мягкие тёмно-зелёные циновки поверх. Прямо под дырой в потолке – аналогичное углубление в полу, край которого превращён в сиденье, а в центре устроена чаша крохотного фонтанчика. Фонтанчик был первым образцом скульптурного творчества, увиденным мной в этом месте: он представлял собой нефритовую фигуру человека, сидящую на вершине скалы, но выполненную без всякой детализации. Вода беззвучно вытекала из кувшина, который он держал на коленях.

- Что мне делать?

Ланелора только головой помотала.

- Слушать. Здесь я не помогу, здесь ты сам управиться должен.

- Слушать что? – упорствовал я. – Что такое «шёпот сердец»?

- Это он и есть, по-другому не объяснить. Все, кто под сенью Холма, все, кто верит или не верит – иногда им нужно что-то сказать. Что-то такое, что нельзя сказать другим людям, даже самому себе не всегда. И хоть кто-то должен их слушать. Хоть изредка. Хоть немного.

- Бог.

- Ты, - кивнула Ланелора. – Это может быть трудно, но больше никто не сумеет справиться.

- А если и я не справлюсь?

- Тогда их никто не услышит, - ответила она серьёзно. – Но тут уж ничего не поделать.

- Ладно, я постараюсь. Только как же... как мне их слушать?

- Этого я не знаю. Знаю только, что из Комнаты лунного света бог услышит тех, кто к нему взывают. Мы пойдём, не будем тебе мешать.

- Этт пррст, - проворчал вдруг Кайтр, приподнявшись на коротеньких лапках. – Ндд сдетть и сллшть, а птм мжжно пйти пъесть.

И они ушли, оставив меня наедине со странной комнатой и ещё более странными инструкциями, самой разумной частью которых было предложение Кайтра пойти поесть. Правда, потом. Вот только потом – когда? Когда я что-то услышу?

Я обошёл всю комнату, осторожно ступая по тёмным и гладким доскам. Ни одна не скрипнула. За такое дерево в моей прошлой жизни платили баснословные суммы: это ведь не клееный паркет, а цельные срезы огромных стволов, ровные, толстые и отполированные до блеска. Всё здесь было сделано на совесть, без показной роскоши, но с таким мастерством, что оставалось диву даваться – кто и как возвёл всё это в лесной глуши.

Окна и раздвижные двери выходили в заросший сад. Садовника он явно не знал и не столь уж сильно отличался от леса – просто менее густой, светлый и со множеством декоративных кустов, разросшихся так, что соперничали с деревьями. Какое-то время я боролся с искушением выйти и просто побродить там, но чувство ответственности пересилило и я снова вернулся к центру комнаты. Подумал и уселся на край углубления, прямо под окном в небо. Попытался прислушаться.

Ничего.

Возможно, я слишком привык, что все чудеса происходят будто сами собой, и богу нужно просто пожелать чего-то, чтобы оно исполнилось. Возможно, я просто не понимаю, чего конкретно от меня ждут. Что именно я должен услышать? Чей-то голос? Слова? Молитвы?

Было тихо. Так тихо, что и время, казалось, замерло. Двигалась одна лишь вода в фонтанчике, да белые овечки едва заметно ползли по небу, пересекая доступный моему взгляду круг от края до края. На серебряных бортиках окна в синеву вился простой узор – звёздочки, лунные серпы и сплетающая их воедино нить. Попробовал заглянуть в самого себя – не увидел ничего ровным счётом. Попытался избавиться от мыслей, остановить внутренний монолог и прийти к состоянию медитации – не сумел. Никогда не понимал, в чём смысл такой нелепицы. Впервые, наверное, за многие годы я оказался лицом к лицу с самим собой, в совершенной изоляции от внешнего мира, без сиюминутных надобностей и бесчисленных соблазнов информационного хаоса. Комната лунного света стала для меня изящной ловушкой, выйти из которой можно в любой момент – но лишь пожертвовав сокрытой внутри загадкой.

- Храм на холме, комната в храме, бог в комнате, ответ на загадку – в боге, - проговорил я вслух, удивляясь звукам своего голоса. Звуки были ломкие, незнакомые. Будто лёд бросают в бокал. Тишина, должно быть, стала живой и теперь сопротивлялась, мешала мне её нарушать. Я не стал с ней спорить: лучше молчать. Слова – лишь ширма, которой я маскирую внутреннюю пустоту. Чем были все прежние мои чудеса? Внешней манифестацией, чем-то, направленным вовне, инструментальным и оттого интуитивно понятным. Теперь я должен сделать нечто совершенно иное: впустить в себя неведомый шёпот чужих сердец.

А я не могу. Я ничего, совсем ничего не слышу, и не уверен, что хочу слышать, не уверен, что выдержу это и даже если выдержу – что могу я сказать в ответ? Что у меня есть, кроме привычки прятать чувства за щитом воли и бить из-за этого щита с рациональным до предела цинизмом? Я не верю в богов. Я даже в самого себя до сих пор не верю. А в тех, кто ко мне взывает, я не верю тем более.

Вода течёт из кувшина. Стекает в чашу фонтанчика, наполняет её, но не переливается через край. Декоративный гравий под ногами – как лунные самоцветы. Мне нельзя оставаться здесь, я чужой и нелепый гость в царстве царственной тишины, но встать, уйти, оставить свой пост я не могу тоже. Что-то держит, что-то мешает признать мою божественность простой ошибкой, ведь самое большее, что из меня тогда выйдет – фигляр, разжигающий дрова прикосновением пальцев. И то не факт: может, в другой раз не получится. Так задача, решение которой никак не можешь найти, держит и не отпускает тебя, даже когда тупик очевиден. Ты бьёшься лбом, заходишь на десятый круг одних и тех же попыток, а результат по-прежнему никакой.

Я закрыл глаза и мысленно отступился. Круг неба над головой был заперт надёжней, чем дверьми и замками – его запирали стены моей души и моего сердца. Всё, что я слышал – мои собственные крики, способные заглушить любой шёпот. Я настолько переполнен ими, что для чего-то иного места уже не хватит, даже пытаться глупо. С закрытыми глазами мне стало легче, будто внутренний защитник, изо всех сил старавшийся отразить грядущее вторжение, уверился, что враг отошёл от крепости.

Всё, что внутри меня – только для меня. Всё, что в кольце моих стен – запретная территория.

Вот только я теперь – весь Холм. Стены мои – это его границы.

Ничего не поделать.

Вода течёт из кувшина. Время остановилось. Бог пребывает на своём месте, легче пера и недвижнее камня. Никто и никогда не войдёт в эту комнату, и сам я не покину её, потому что таков мой ответ на загадку и на вопрос.

Я снова открыл глаза. Углы комнаты прятались в тенях. Сад шуршал за окнами тёмным кружевом, а фонтанчик и фигура в его вершине блестели, как серебро. Жидкое серебро, пролитое лунным светом.

На миг перехватило дыхание. Прямо над моей головой, в оправе из ночных облаков, смеялась луна. Смехом был её свет: пушистый и невесомый. Совсем не такой, как торжественный, холодный свет звёзд, похожий на хрустальные нити. Луна оказалась тёплой и ласковой, словно кошка – такая кошка, которая сама погладит тебя меж ушей своим волшебным сиянием.

Это было здорово, очень здорово – ощутить себя кем-то, безусловно и беспричинно нужным. Я нежился в лунном свете, как большой полосатый кот, подставляя под него спину, уши и подбородок, и никак не мог сдержать дурацкой улыбки. Ночь была хороша, почти бесконечна и бархатиста. Хотелось поделиться ей со всем миром, чтобы завтра, покинув свои уютные сны, каждый человек стал немного добрее и чуть прекрасней. Тихие желания и фантазии, запах морской свежести, долетающий с ночным ветром, тоскливая струна, поющая о вечных утратах, и если протянуть руку сквозь тёмный мир – можно ли ожидать, что с другой стороны протянется рука ей навстречу?..

Так, перебирая эти образы и фантазии, пропуская их сквозь пальцы, подобно шёлку, пересыпая, как волшебные камешки, я вдруг понял, что нежный голос внутри – это вовсе не мои мысли. Отголоски чьих-то полумолитв-полумечтаний текли сквозь меня спокойно и невесомо, без слов, невидимой тонкой музыкой.

«Так вот он какой – шёпот чужих сердец.»

И, не умея ни ответить, ни помочь взывающим ко мне голосам, я откликнулся на них ещё одним тихим голосом – посылая в ответ тепло и благословение. Всё, что было у нелепого и слабого бога.

Бог Холма. Размышления после полудня.

Я уже знаю, что духи не скованы рамками одной формы. Их бытие определяет не только их сознание, но и внешний вид, и если аспектов бытия несколько – то столько же и аспектов формы. Те, что изначально не имеют человеческого облика, могут приобрести его, если попадут под человеческое влияние, а те, кто и без того человекоподобен, могут наделяться какими-то иными чертами. Сдаётся мне, что у большинства древних духов, обитающих по соседству с человечеством, форм как минимум три – людская, изначальная или приобретённая, и ещё – та, что отражает их ощущение от самих себя и своего места в мире. Это не оборотничество, не полиморфизм, не наваждение, а что-то сродни разным сторонам, которые видны под разными углами зрения. Чем больше углов – тем больше сторон, ведь так?

Но вот что меня теперь беспокоит. Как бывший человек – бывший ли? – я сохраняю и форму человека. Не могу представить себя хоть кем-то иным. А вот все остальные – могут. Все остальные видят во мне не человека, но бога, и облик этого бога может сильно измениться со временем. Кем или чем я стану? Как это будет происходить, как будет выглядеть, как уляжется в моей голове?

Не знаю. Не знаю, и оттого боюсь.

А бог не должен бояться.

3. О визитах. Улицы и помойки.

Ветер налетал с моря и раздувал моё белоснежное ингви. Алый орнамент на рукавах вился, словно живой, и полы накидки взлетали подобно крыльям. Одежда бога танцевала вокруг меня языками белого пламени.

Приятно. Ничего общего с тесным и плотным костюмом, который люди привыкли таскать на своих телах. Ингви показала мне Ланелора – сперва сундуки с облачениями бога, хранившиеся в святилище, а потом и способ носить эти странные, на первый взгляд, вещи.

Вот только посуду в этом наряде мыть неудобно.

Я поморщился при мысли о том, что с великолепным ингви придётся вскоре расстаться в пользу старой моей одежды и дал себе зарок посмотреть, не осталось ли от предшественника какого-нибудь чудного платья для повседневных дел. В новой жизни – новые стили!

Вид с холма открывался дивный. А ещё – довольно внезапный. Не знаю, что именно ожидал я увидеть, явившись на границу своих владений, но совершенно точно – не город. Вернее, не такой город. По соседству с духами и богами уместно рассчитывать на тесные каменные домики под старинной черепицей, башенки, шпили, в крайнем случае – какие-нибудь пагоды. Там должны бродить монахи, скрипеть повозки, катить крестьянские возы и живописно белеть овечьи стада.

Чего я точно не ждал – так это провинциального города тысяч на сто, со скромным деловым центром, парой больших проспектов, множеством узких улочек и упрятанными в густой зелени окраинами. Серые, рыжие и шоколадные крыши торчали сквозь покрывало листвы, а вдалеке виднелась ленточка дороги, обвившая склон горы.

По дорогам сновали автомобили.

Потом я вспомнил велосипедный звонок, который теперь красовался у дверей моего домика, примотанный проволокой к перильцам, и мысленно стукнул себя по лбу. Ну конечно: промышленные изделия не возникают из ниоткуда. Даже старинную дровяную печь очевидным образом изготовили на заводе, да и прочие вещички, оставшиеся в наследство, демонстрировали фабричную выделку. Застарелые шаблоны, вот в чём проблема: мой разум просто отказывался признать, что чудеса вполне спокойно соседствуют с промышленно-развитой цивилизацией. Ведь под боком у моей собственной никаких чудес и в помине не было.

Я стоял над рекой, у довольно крутого склона, заросшего ежевикой и редкими низкорослыми деревцами. Тут и там выпирали серые горбы валунов, меж которых змеилась едва заметная тропка в оправе из одуванчиков. Реку я уже знал: Фирнира, северная граница Холма и вотчина Фао. За нею начинались земли людей. Со своего места я видел и город, и порт у дальней его оконечности, и блестящую полоску моря, и зелёный мех, покрывающий горы вокруг долины, и террасы возделанной земли, подпирающие их снизу – и никак не мог решить, что я обо всём этом думаю. Тесный, уютный, сонный мирок Холма, к которому я успел привыкнуть, стремительно съёжился. Границы его упирались прямо в большой мир, знакомый и незнакомый одновременно. Имеет ли бог отношение к этому миру? Имеет ли мир отношение ко мне – богу?

«Клянусь принимать молитвы, обращённые ко мне от тех, кто под сенью Холма», гласила строчка моей присяги. Значит, вот об этом шла речь?

- Фэлейн, - шепнул я чуть слышно. – Приди ко мне.

Сильный порыв ветра взметнул моё одеяние, заставил на миг зажмуриться, а когда улёгся – рядом стоял стройный мужчина с бледной кожей и медными волосами. В легкомысленной рубашке навыпуск и мешковатых спортивных брюках он всё равно смотрелся куда изящней, чем я в своём горделивом ингви.

- Я здесь, - отвесил он легчайший поклон. – Хорошее место, чтобы провести утро.

Будь на его месте человек, я, конечно, знал бы, что делать. Поздороваться, произнести дежурные фразы, вроде «надеюсь на наше сотрудничество» или «уверен, мы сработаемся», не забыть о пластиковой улыбке...

Фэлейн человеком не был. Его позвали и он пришёл, и теперь просто любовался видом вместе со мной. Я не чувствовал с его стороны нетерпения. Дух ничего не ждал и никуда не спешил, и это было так естественно, что я почти передумал о чём-то спрашивать. Зачем, если можно просто молчать?

- Довольно крупный город, - заметил я наконец. – А раз есть город – есть и страна.

- Рения, - тут же отозвался Фэлейн. – Такое у неё имя.

- Хорошая?

Похоже, я всё-таки его удивил. Дух с интересом посмотрел в мою сторону.

- Хорошая. Иногда плохая, но бывало и хуже.

- А оттуда... исходит какая-нибудь угроза?

- Вам?

- И мне, и Холму. Я не знаю, чего ожидать. Не знаю, как относиться к людям. Ничего не знаю, как ты, наверное, понимаешь. Мне нужен кто-то, кто сможет рассказать обо всём.

- И вы позвали меня. Я рад и попытаюсь... сказать обо всём так точно, как смогу. Лишь прошу – не ждите слишком много от скромного вассала, который больше увлечён поэзией, чем железом.

Он так и сказал – «железом», но ясно было, что под этим словом скрывается отношение духа к миру людей, к основам и системам его. Фэлейн был слишком воздушен для того, чтобы ковыряться в экономике и политике.

- Ну уж нет. Я буду мучить тебя вопросами, пока не запросишь пощады. Ланелора сказала, ты часто бываешь там, - я указал рукой на город, - так что и не думай отделаться от своего бога.

Смех Фэлейна оказался живым и звонким. Простёрши руки к небу, он продекламировал несколько фривольных строк о какой-то неведомой мне богине, а потом отвесил ещё один поклон, явно шутовского характера.

- Ради Владыки Холма я сделаю всё, что в моих силах. Что касается вопроса – не так давно угроза была. В этой части мира многие люди исповедуют идею, которую они называют «великобожием». Впрочем, Рению это поветрие задело лишь краем: тарарам случился большой, но быстро прошёл. Сейчас почти никто не готов убивать за веру, а в храмах всё больше проповедуют, что нужно вести себя хорошо. Раньше, помнится, там учили применять огонь и железо. Впрочем, даже тогда люди больше вредили себе, чем нам, но угроза – это ведь не только рать у ворот, но и намерение в голове? Теперь всё спокойно и мирно, насколько это бывает у суетного народа. Не настолько спокойно и мирно, чтобы границы Холма совсем стёрлись, но достаточно, чтобы зло нас не особо тревожило.

«Религиозные войны. Надо будет ознакомиться со здешней историей, чтобы случайно не начать новых.»

- А мы? В нас-то кто-нибудь верит?

- А зачем в нас верить? Современным людям не нужны ни боги, ни духи. Но есть ещё немало таких, которые хотят подружиться. В Джилинане они содержат старый храм, посвящённый Богу Холма.

- То есть мне?..

Узнать о том, что у тебя есть не только хвостатые вассалы, но ещё и целый храм с настоящей паствой, было... довольно неожиданно. Странное такое ощущение: будто игра – в который уже раз! – перестала быть игрой.

И всё равно в каком-то смысле ею осталась.

- Быть может, не лично вам, но в том числе и вам – как конкретной персонификации божества.

- Это я уже понимаю. Бог Холма у вас – вроде титула, который принимают по очереди разные... существа. Люди об этом знают?

- Сомневаюсь. Впрочем, я никогда не спрашивал.

- Хотел бы я посетить это место... Жутко интересно, на что похож храм, в котором... что они там делают? Молятся? Поклоняются? В общем, храм, в котором я – божество.

- Храм? Хорошее место. Скучноватое, правда – но не всегда.

- А как же святилище на Холме? Туда тоже приходят люди?

- Об этом не беспокойтесь. Дорога туда забыта, и Святилище никто не тревожит.

- Никто не ходит гулять на Холм?..

- Почему же? Ходят, просто нечасто. Но человек никогда не забредёт туда, куда ему забредать не стоит.

Город лежал прямо перед нами – рукой подать. Близко, и всё же по ту сторону незримой границы, каким-то образом отвращавшей от Холма любопытных. Хотелось бы знать, какой отпечаток эта граница носит в сознании людей. Приняла ли она облик религиозной привычки, уважения к святому месту – или просто странного равнодушия к очередной возвышенности, которые видны здесь из каждого второго окна?

Сзади фыркнули. Я обернулся и увидел Кайтра, лизавшего себе лапку длинным розовым языком.

- Привет, чудовище, - сказал я ему. – Мы тут видами любуемся. Как тебе?

- Горрд, - ответил Кайтр. – Кошшки дррутся. Кллбас, мусрр, вкуссн.

Ёмко и лаконично. Самое важное рассказал.

- Там делают отличные джемы, - добавил Фэлейн. – И есть прекрасная библиотека, очень новая и красивая. А в порт приплывают корабли. И уплывают потом. Всегда так тянет на них взглянуть.

Я представил корабли, уходящие в закат из местного порта, и тоже захотел взглянуть. Хотя реальность, наверное, снова щёлкнет меня по носу.

- А ещё? Есть что-то, чем он особенно примечателен?

Фэлейн развёл руками.

- Это Джилинан. Он стар, но от прежнего города мало что осталось: весь он был построен из дерева. Было уютно.

- И никаких исторических кварталов?

- Гниль и огонь. Вы знали, что деревянные города вечно молоды?

- Потому что их приходится перестраивать?

- Да, всё время. Джилинан горел, с моря наведывались шторма, издалека приходили завоеватели – а люди с потрясающим упорством отстраивали всё заново. Я бы махнул рукой, но они живут так коротко, что просто не понимают, как бесплодны эти попытки. У них всё навсегда – даже если это навсегда продлится каких-то пятнадцать лет.

- Но город здесь. Как раз потому, что люди не думают о бесплодности всех попыток. Они просто делают ещё раз.

- Он здесь... – задумчиво согласился Фэлейн. – И я тоже. Так что со временем я стал задаваться вопросом, кто из нас останется здесь последним: я или Джилинан.

- Холм, - внезапно пробурчал Кайтр. – Холм послдн. Птом нкто.

- Правильно, мой маленький прожорливый друг. Холм пребудет, остальное неважно.

Я снова перевёл взгляд на город.

- А я смогу его посетить? Мне можно покидать пределы Холма?

- Кто посмеет помешать богу? Пойдёмте: я с удовольствием стану вашим проводником!

- Тожж пйду! – тут же поддакнул Кайтр.

- Э... Вот прямо сейчас?..

- Разве есть причины откладывать? – удивился дух.

Я оробел. Что – спуститься туда? Вот так просто? За несколько дней, проведённых на Холме, среди зверушек и духов, я так проникся этой простецкой жизнью, что теперь, перед вполне современным городом, чувствовал себя лесным чудищем, которому не место среди людей. А ещё – от себя ведь не скроешь – я боялся вновь оказаться в обществе подобных себе. Боялся, что хрупкие ростки новых чувств и то загадочное мироощущение, что едва заметно выстраивалось внутри, будут смяты тараном прежних modus operandi, намертво впечатанных в память.

Тут меня посетило ещё одно опасение – на этот раз вполне приземлённого свойства. Город означает наличие системы общественных отношений, законов, обычаев, властей и прочих обязательных атрибутов современной цивилизации. Я там буду как пингвин среди чаек – неуклюжий, чужой и очень заметный. У меня нет ни документов, ни денег, и хотя знание языка теперь не представляет проблемы, изъясняться так, чтобы сойти за местного, это всё равно не поможет.

- Но в каком качестве я там окажусь? Это не вызовет никаких проблем?

- Вы будете инкогнито, разумеется: нельзя же богу ходить по улицам просто так!

- Только я?

- Меня городские жители уже знают. Представлюсь и в этой роли: Филлер Базеленд, поэт и переводчик с редких языков. Чудак и отшельник, но приятного обхождения. Вас же, если придётся, назову своим товарищем, который интересуется джилинанской стариной. Не будет ли это слишком самонадеянно с моей стороны?

- Едва ли. А как зовут меня самого?

- О, такого я сказать не могу. Кто мог бы своевольно именовать владыку Холма?..

По приподнятым бровям и наклону головы было видно, что Фэлейн немало шокирован подобным вопросом.

- Но я не знаю местных имён.

- Тогда давайте сыграем. Называйте любую букву, а я стану перечислять достойные имена, которые с неё начинаются. Вам останется только выбрать.

- Сыграем по дороге. Но что с одеждой?

- Та, в которой вы были раньше, вполне сгодится. Выглядит чуть-чуть непривычно, но не настолько, чтобы на вас глазели. Прекрасно дополнит образ приехавшего издалека иностранца.

На языке вертелось множество возражений, но поразмыслив, я отмёл их все. В конечном счёте я лишь искал предлог, чтобы не идти. Чтобы спрятаться на своём Холме и не подвергать себя новым рискам и новым стрессам. Так может поступить человек – слабый человек, которому трудно справляться с самим собой. Но я больше не человек. Я не могу прикрываться старыми слабостями, потому что мне они не присущи: у бога просто-напросто нет причин испытывать тревоги и беспокойства. Мне больше не нужно следовать правилам общежития и быть частью общества. Мне не нужно оправдывать ожидания этой монструозной конструкции, сотканной из взаимных обязательств, лжи, лицемерия, обычаев и знакомств. Шкурка человеческих проблем выглядит на мне нелепо, словно кольчуга поверх смокинга, и ничто – ничто во всём свете! – не мешает мне бродить по чужому городу, повинуясь только собственным желаниям и порывам.

Решившись, я кивнул Фэлейну с Кайтром, чтоб подождали, и бросился назад, к домику. Джинсы, ботинки и серо-зелёная рубашка смотрелись слегка по-походному, но в общем выглядели прилично – мало ли, какие причуды у иностранцев.

Переодевшись, вернулся: двадцати минут не прошло.

Оба духа осмотрели меня критическими взглядами, а Кайтр ещё и обнюхал для верности. Потом Фэлейн достал откуда-то комок жемчужной материи, развернул его и в руках у него очутился длинный шёлковый шарф, который был старательно повязан на мою шею.

Удовлетворившись результатом, дух повёл меня вниз – по узкой тропке среди валунов, ежевики и одуванчиков. Солнышко светило вовсю, хотя ветер всё ещё был прохладным – на Холме стояла поздняя весна. Вокруг сновали шмели, а над головой носились жаворонки, обеспечивая наш поход музыкальным сопровождением.

Фирниру перешли по старому бетонному мостику – речка была глубока и с сильным течением. Я, памятуя советы Ланелоры, пустил по воде лепестки пионов, собранные выше по склону – традиционное подношение деве реки. Те, весело вращаясь, отправились в своё путешествие к морю, и я немного постоял, глядя, как яркие пятнышки исчезают за поворотом берега. Помимо цветочных лепестков, Фао охотно принимала серебро, но такого добра у меня не водилось, да и не дорого ли – платить серебром за право перейти реку?

Так и не увидев самой хозяйки, мы отправились дальше – мимо нарядных акаций, усыпанных гроздьями розовых и белых цветов. Ниже по течению Джилинан почти достигал Фирниры, но здесь его предместья отступали вглубь долины, и дорожка, ставшая куда шире, скакала то вверх, то вниз. Со всех сторон её затеняли деревья, а под ногами то и дело проступала чешуя старой брусчатки – будто древний дракон закопался в землю, выставив наружу изгибы тела. Потом старинная брусчатка сменилась асфальтом, и мы незаметно пробрались в город. Незаметно для людей, разумеется: дымчатый диковатый кот проводил нас взглядом зелёных глаз и лениво утёк в кусты у обочины, так что кошачье племя мы врасплох не застали.

По дороге Фэлейн фонтанировал списками имён и фамилий. Стоило назвать букву, как дух извлекал из своей необъятной памяти целые справочники, расписывая достоинства и древние значения очередного «Аспрунга» или «Наньёрви». Я подозревал, что большая часть этих странных прозвищ в самом деле относится к седой древности – Фэлейн очень уж упирал на героические деяния их носителей, не называя, впрочем, никаких дат. Пришлось выбрать псевдоним попроще и покороче. Теперь меня звали Астис Линьоль Артиго, из чего можно было сделать вывод, что родители дали мне имя Астис, один из моих знаменитых предков звался Линьоль, а ударение в моей фамилии падает на первый слог, что для местных совершенно нетипично и звучит очень по-иностранному. Когда я спросил, из какой страны мог бы приехать этот самый Астис Артиго, просто на всякий случай, конечно, Фэлейн долго думал и наконец решил, что из некоего «Содружества девяти звёзд», о котором он слышал, будто бы оно ещё существует. Звучало это до крайности ненадёжно, но деваться мне было некуда – других источников знаний, кроме ветреного духа, в наличии не имелось. Не Кайтра же спрашивать, в самом деле.

Когда я наконец понял, что мы уже в Джилинане, чувство было такое, словно за мной следят из каждого окна, из-за каждого забора и даже из-за деревьев. Я бы не удивился, если бы рядом затормозила полицейская машина и меня кинулись крутить дюжие парни в форме. Наверное, такое же чувство должен испытывать человек, внезапно оказавшийся в чужой стране без визы, паспорта и малейшего представления о том, что ему дальше делать. Я вышагивал по тротуару, изо всех сил стараясь выглядеть целеустремлённым и вовсе не подозрительным, и от того нервничал ещё больше. Минут через десять стало ясно, что редким прохожим до нашей компании нет никакого дела, полиции на горизонте тоже не наблюдается, за окнами не маячат подозрительные старушки, а машины, проезжая мимо, и не думают притормаживать. Дышать мне стало вольнее, я расслабился и принялся крутить головой по сторонам – обидно ведь гулять по городу неведомой страны и не получать от этого удовольствия.

Сперва не мог понять ничего.

Джилинан как две капли воды походил на города если не моей родины, то, по крайней мере, моего континента. Ничего такого, что бросалось бы в глаза своей чуждостью или непривычной оригинальностью. Дома походили на дома, улицы – на улицы: ни тебе подвесных мостов, ни зиккуратов с куполами и пирамидами. Машины выглядели самую малость экзотично, поскольку отличались более округлыми формами и зачастую – двухцветной окраской, но и только. Фары, хром и четыре колеса составляли классическую формулу самоходных тележек, какими я их запомнил из прежней жизни.

Город начал раскрываться не сразу. Пройдя окраинами, где одно- и двухэтажные домики составляли большую часть застройки, а улочки повторяли каждую неровность рельефа, мы выбрались в более оживлённый район. Деревьев и маленьких садов стало меньше, а этажей в домах – больше. Прибавилось народу на улицах. Чувство инаковости прокралось в моё сознание незаметно – лёгким беспокойством, отсутствием привычных шаблонов. Мозг старательно искал аналоги таким, казалось бы, знакомым картинам, но никак не мог подобрать их: щель между ожидаемым и наблюдаемым продолжала становиться всё шире.

Сперва я обратил внимание на людей. Стало ясно, для чего Фэлейн украсил меня воздушным шарфом: эту деталь гардероба носили многие, и мужчины, и женщины. Некоторые мужчины щеголяли в длинных строгих юбках до самых лодыжек, другие носили нормального вида брюки, а изредка попадались прохожие в подобиях моего ингви, но куда более простых и практичных. Оба пола уважали мешковатые штаны с накладными карманами, рубашки, футболки, блузы и курточки. Женщины выделялись яркими платьями. Иногда я замечал кепки, подозрительно похожие на осовремененные тирольские шляпы, а иногда – вычурного вида сандалии и модерновые кроссовки, каких не постеснялся бы столичный тусовщик.

Куда сложнее было с лицами встречных. Я и узнавал, и не узнавал их. Кожа темнее или светлее, чем я привык? А форма носа? Как часто я обращал внимание на чужие носы там, где когда-то жил? Быть может, овал лица? Если не присматриваться – европеоиды, просто... чуть необычные. Если задуматься – совершенно непонятный народ, черты которого, как и всё вокруг, не желают сложиться в привычную мне картину. Невозможно было сказать, чем именно они отличаются. Каждый в отдельности казался вполне «своим», но все вместе они совершенно определённо не относились ни к одному известному мне этносу, и это слегка пугало.

Потом я заметил, что вокруг чего-то не достаёт. Ну конечно: вывесок же! Огромные и яркие вывески, плакаты, щиты, растяжки – отсутствие этой въевшейся в плоть городов заразы создавало некую пустоту и визуальную недосказанность. На самом деле, вывески были – небольшие, аккуратные, плоские и рельефные, они виднелись тут и там, не привлекая к себе лишнего внимания и не отвлекая взгляда цветными пятнами. Их словно специально пытались сделать не слишком заметными. Просто надписи на неведомом языке, а иногда – незнакомые логотипы.

Движение на улицах было скромным. На одном из проспектов я заметил вишнёвого цвета трамвай и долго провожал его взглядом – корма вагона, иначе и не назвать, представляла собой настоящий витраж из разноцветных стёкол, словно по рельсам катил миниатюрный собор.

Светофор меня и вовсе добил. Глядя на то, как он подмигивает мне поочерёдно синим и жёлтым фонарями, я вдруг понял, что нахожусь в месте, которое не имеет с моим старым домом ничего общего. Что я не в длительном волшебном отпуске и не в турпоездке, а заброшен в такое «нигде и никогда», что любые попытки объяснить это – бесполезны. Фэлейн, заметив моё состояние, предложил найти «более спокойное место». Я согласился: покой бы явно не помешал. Когда простейшие, с детства знакомые тебе вещи оказываются вдруг совершенно иными – зашатается, наверное, даже слон. А я не слон: и ног всего две, и психика не слоновья. Я и упасть могу. Странно только, что со всеми чудесами Холма я справился, свыкся даже – а вот обычный человеческий город, едва-едва сдвинутый в сторону от стандарта, так запросто выбил из-под ног почву. Может потому, что чудеса – они и есть чудеса, проходят по своей, отдельной статье, а вот людское, что всегда казалось незыблемым и понятным, вшито в подсознание куда глубже?

Я ещё раз оглянулся на светофор. Два фонаря, один под другим: чётырёхгранные, изящные, как бы даже не бронзовые. Стёкла идеально чисты. Почему? Почему именно этот элемент понадобилось делать таким вот вычурным? Зачем в трамваях витражи, если окна в домах – самого обычного вида? А главное – в самом ли деле вокруг меня такие же люди, как... Нет, уже не как я. Как те, что остались там, в прошлой жизни. Содержат ли их половые клетки тот же самый набор хромосом, или передо мной – какая-то иная, просто очень похожая внешне жизнь?

Как-то страшно. Как-то пугающе. Вот я иду по улице – среди аккуратненьких невысоких зданий, самое большое из которых – всего-то в шесть этажей. Зелень в клумбах, стриженые деревья, а вот там, похоже, кафе, перед которым разбит миниатюрный сквер. Тут же – лестница с перильцами, уводящая куда-то вглубь квартала, оседлавшего очередной холм, ребёнок в белом и голубом карабкается по ступенькам, а за ним девушка бежит, поймать хочет. Рядом – респектабельный Фэлейн и нереспектабельный Кайтр, который ни одной урны не пропускает, чтоб не обнюхать, и...

И ничего. Страх прошёл так же незаметно, как объявился. Так ли уж важно, что там за гены у этого малыша и у той девчонки? Если уж на то пошло, это я здесь – потусторонний гость, явившийся из неведомых далей вслед за духом-проводником. А Джилинан так и вовсе – прелестный город.

- Фэлейн, - позвал я своего гида. – Что за надпись на том фургоне?

Белый славный фургончик стоял у обочины и блестел, как новенький. Аккуратная строчка синих знаков перечёркивала его борт ниже стёкол.

- «Доставка историй в любую сторону», - перевёл дух, проследив за моим взглядом. – Я немного знаю мастеров этой службы. Добрые люди, совсем нескучные.

- А что такое «доставка историй»?

Я обречённо пялился на машину, пока шёл мимо. Казалось, что в её недрах возили сувениры и тайны, предназначенные для любого, кроме меня.

- Хм. Это сродни ремёслам сказочника, журналиста и сыщика. Если кто-то хочет что-то узнать, или не просто узнать, а включить такое знание в гальдру, можно обратиться к...

- Стой! Гальдра? Что это?..

- Боюсь, объяснить кому-то, незнакомому с первоосновой, будет не так легко. Нечто вроде исторической и смысловой преемственности, наверное?

- Бесполезно, - я махнул на него рукой. – Мне нужно в библиотеку, взять учебники для самой младшей школы и вдумчиво их прочесть. Только таким как я нельзя в библиотеку, потому что я читать не умею. А неспособность читать делает из разумного существа беспомощного калеку.

- Вас это беспокоит?

- Беспокоит?! Да я неполноценным себе кажусь! Срочно выучи меня чтению.

- Прямо сейчас?

- Немедленно!

- Тогда прочтите, пожалуйста, эту вывеску.

Фэлейн показал мне на какие-то завитушки – чёрным по белому, над рядом огромных окон. Издевается, как пить дать.

- Там наверняка написано «Вкусная еда, богов обслуживаем бесплатно».

- К сожалению, там написано «С богами вход воспрещён».

- Святотатство какое. Врёшь?

- Вру, - сознался он без всякого сожаления. – Но вам удалось прозреть истину: надпись гласит «Вкусная еда в доме солнца». Правдива ли она, мне неведомо.

- Хочется верить в лучшее. Но в самом деле: у вас тут сложная письменность? Ты же не можешь вечно переводить мне вывески. Или придумывать переводы вывесок.

- Почему нет? – искренне удивился Фэлейн. – Я могу.

Мне осталось лишь покачать головой. Он ведь не врёт. Он и в самом деле может. Всегда и вечно.

- Значит, я это терпеть не смогу. Так сложная или нет?

- Нет. Но, быть может, и да. Пожалуйста, не обрушивайте на меня свой гнев за такой неопределённый ответ.

Невозможно понять, когда он серьёзен, а когда шутит.

- Не буду. Ты ещё пригодишься, чтобы читать вывески. Но всё-таки – алфавит... У вас ведь алфавит, правильно? И скорее всего не слоговый, а обычный, судя по звучанию слов. Но есть что-то, напоминающее диакритические знаки, это плохо, я в них запутаюсь... Ещё непонятно, как выглядят предложения. Пробелов не видно. И с направлением письма мне неясно – кое-что написано горизонтально, а кое-что – вертикально. Буквы излишне сложные, ещё один минус... Не всегда понятно, какая где, хотя... – я пригляделся к ещё одной скромной вывеске, - можно заметить, где они повторяются. Ну так как?

- Прекрасный анализ, владыка. К сожалению, немного неверный.

- Абсолютно неверный, ты хотел сказать? Давай, признавайся, где я блеснул невежеством.

- В Рении действительно есть государственный алфавит. Это те символы, которые вы назвали «диакритическими знаками». А сложные буквы – на самом деле графемы Небесной речи. Собственно, это всё, что от неё осталось. Каждый такой символ обозначает некое понятие...

- О нет. Только не иероглифы!

- ...относящееся к базовым жизненным концепциям. Не беспокойтесь, их довольно мало и есть определённый принцип, согласно которому они строятся. Графемы используются на вывесках, в предупреждениях и в самых официальных текстах. Обычно их дополняют буквами алфавита, чтобы получались нормальные предложения или фразы. Разумеется, у каждой графемы есть точное фонетическое соответствие.

- Но за каким... гм... зачем они нужны, если есть нормальные буквы?!

- Потому что они обозначают суть вещей. К примеру, вон тот символ – да-да, вон тот, летящего облика – означает ваш ингви. Это облачение, одежда в самой сути своей. Если бы речь шла конкретно о вас, именно его следовало бы применить для вашего облачения. Про бога нельзя написать, будто бы он «надел свою одежду». Бог может лишь облачиться в ингви.

- Но я могу надеть одежду.

- Да, но лишь как субъект своей личности. Не как идея и воплощение бога.

- Очень сложная концепция.

- Вовсе нет. Графемы дополняются буквами, потому что не образуют законченной грамматической системы, и в таком виде служат... чем-то вроде быстрых идей, воспринимаемых сразу и целиком. А что до направления письма – то при их использовании оно может быть как горизонтальным, так и вертикальным – это просто эстетический выбор. В первом случае пояснения располагаются сверху, во втором – справа. Текст, набранный обычным алфавитом, читается построчно слева направо.

Тут мы вышли к мостику через речку, наглухо забранную в бетон. Речку было жаль, но её, хотя бы, не упрятали под землю. По берегам осталось немного места для деревьев, а дальше теснились старенькие на вид дома. Не то, чтобы развалюхи – просто сразу видно, что жильё почтенное и ухоженное. Это живописное ущелье, разделившее город напополам, тянулось в обе стороны, журча довольно чистой водой. На другом берегу, по словам Фэлейна, находился «старый город». Из довольно путаных объяснений духа я понял, что дело не в настоящей старине, а в традициях: возраст застройки отличался не так уж сильно, зато перемены облика отчётливо бросались в глаза.

Мы прошли по прихотливо вьющейся улице, с которой открывался вид на далёкий порт. По левую руку был настоящий обрыв в несколько метров высотой, так что город здесь будто соскакивал на ступеньку ниже, создавая прекрасный вид. Море улыбалось тысячами солнечных бликов, а где-то у горизонта я даже разглядел корабль – увы, один только силуэт. По правую руку теснились двухэтажные домики, отделанные понизу декоративной штукатуркой и плиткой под камень. Вторые этажи были почти сплошь деревянными, с огромными окнами и выдающимися коньками крыш. Чуть ли не половина этих домов оказалась семейными ресторанчиками, и возле каждого обязательно росло дерево или была разбита клумба, обнесённая декоративной оградой. На деревьях висели бережно привязанные бронзовые таблички с указанием их породы и возраста, а заодно – имени того, кто посадил саженец. Я нещадно эксплуатировал Фэлейна, заставляя читать и объяснять всё подряд, и жалел только, что не могу посидеть в одном из этих уютных заведений, как обычный человек – шутка про воспрещённый для богов вход была лишь отчасти шуткой.

Прохожие попадались редко. День, как видно, оказался рабочим, а в рабочий день, да ещё и в первой его половине, такие места обычно пустуют. Я вдруг понял, что ничего не знаю о местном календаре, но решил не терзать своего гида ещё и этим. Не так уж важны сейчас эти знания. Куда больше меня занимал вопрос, почему в таком уютном приморском городе не видно туристов, однако и эта странность была оставлена на потом. Фэлейн, как источник знаний в области политэкономии и прочих общественных наук, доверия не вызывал ни малейшего. Дух выглядел обаятельным чудаком, который мало интересуется чем-то за пределами сферы своих интересов, но при этом добросовестно пытается ответить на любой заданный вопрос. Рассказчик из такого набора качеств получается ненадёжным до крайности, так что и спрашивать я старался лишь о том, в чём Фэлейн выказывал феноменальные знания. К сожалению, весьма специфические.

Удивительно, но он мог поведать почти о каждом человеке, упомянутом на табличках. Прекрасно разбирался в родословных и биографиях знаменитых исторических персонажей, причём складывалось впечатление, что некоторых он попросту знавал лично. Читал наизусть стихи, и каждый мог сопроводить пространным комментарием об авторе и особенностях его стиля, вкупе с мировоззрением и контекстом, в котором это произведение нужно рассматривать, чтобы правильно истолковать его смысл. Порой я отвлекался под его болтовню и просто любовался морем, а порой ловил взглядом какую-то деталь, казавшуюся особенно привлекательной. Штурвал, подвешенный на ограду клумбы, задавал расположенному рядом заведению корабельную тематику, а металлическая лоза с коваными листьями, что обрамляла наружную лестницу на второй этаж ресторана, выглядела приглашением к тайне. Парень в ослепительно-белом шарфе и такой же белой блузе навыпуск прошёл мимо нас, тихонько напевая незнакомую песню:

Марион, Марион

Лунный город, словно сон

Как узнать одну из всех?

Как забыть твой чистый смех?

Марион, Марион

Ненаписанных имён...

- Что он пел? – перебил я духа, углубившегося в древнюю философию. – Тот, что мимо сейчас прошёл?

Фэлейн ничуть не удивился и не обиделся такой перемене темы.

- О, новейшее мифотворчество в ещё более новом переложении. Сама песня мне незнакома, их не так мало и девять из десяти позабудутся через год, но имя Марион говорит само за себя. История о девушке, потерявшейся среди чужих путей, и о вечной погоне за нею в надежде вернуть домой. А строчка «узнать одну из всех» явно указывает на ту часть мифа, где говорится, что Марион не просто путешествует разными путями, но ещё и существует одновременно на многих из них. Впрочем, эту часть интерпретируют по-разному: кто-то полагает, что она и впрямь раздваивается и растраивается физически и это её проклятие – и что собрать её воедино можно, лишь опознав истинную личность при встрече.

- Это как-то связано с религией и богами?

- Не вполне уверен, - подумав, ответил дух. – Лично мне кажется, что это отражение какой-то идеи, блуждающей среди человечества. Идеи вечной погони и недостижимости. Всё дело в том, что романтический аспект мифа на удивление слаб, а это нетипично для столь популярных историй.

- Но откуда-то он возник?

- Безусловно. Когда-нибудь я это узнаю.

- Или никогда, - уколол я его самоуверенность.

- Так тоже неплохо, - согласился Фэлейн. – В конце-концов, никогда не узнать об истоках легенды, сам смысл которой в воспевании понятия «никогда» - довольно символично, вы не находите?

Я не нашёлся, что сказать, и дальше мы шли в молчании. Фэлейн – с блуждающей улыбкой на устремлённом в «никогда» лице, а я – крутя головой по сторонам, чтобы не пропустить ничего интересного. Кайтр куда-то запропастился, но за этот меховой шар можно было не беспокоиться – не пропадёт. Интересно только, как на него реагируют люди. Может, не замечают?

Вскоре мы свернули на другую улочку, поднялись вверх, прочь от моря, миновали перекрёсток – по правде сказать, скорее пересечение каких-то переулков и троп – и взобрались по лестнице с перилами, чтобы очутиться на углу возле странного заведения. Первый этаж дома, облицованного шоколадным кирпичом, был с одной стороны обшит досками наподобие корабельного борта. Из орудийных портов торчали самые настоящие чугунные пушки, числом четыре, а над пушками располагались распахнутые настежь окна, в которых танцевали белые занавески. Вход был устроен в углу здания, обращённого к перекрёстку. Его украшали треугольные вымпелы и эпатажная вывеска, сколоченная из просмолённых досок. Буквы на вывеске блестели старой латунью, на цепи висело пушечное ядро, а сбоку притулилась половина бочонка.

- Пивная «Ядро и порох», - отрекомендовал Фэлейн. – Прекрасное место, где можно скрыться от городского шума, не привлекая к себе внимания. Я немного знаю хозяина: человек достойный и умеет смеяться над чужими шутками. Редкое качество для людей.

- Но у меня даже денег нет. И потом... я просто не знаю, как вести себя с другими людьми. Местные обычаи, нравы...

- Просто ведите себя, как привыкли, этого хватит. О деньгах тем более не беспокойтесь: мне их всё равно девать некуда. Люди платят даже за ту работу, которая меня развлекает.

Дух, кажется, ничуть не беспокоился о том, что я могу невольно устроить скандал, и часть его легкомысленной уверенности передалась мне. В конце-концов, можно просто копировать чужое поведение и не делать ничего, что могло бы привлечь внимание.

Мы вошли. Звякнул колокольчик, под ногами скрипнули три ступеньки и я оказался в зале, стилизованном под палубу корабля. Потолок, конечно, на голову не давил, зато пушки на морских лафетах служили основаниями для четырёх столиков, расположенных перед окнами. Дальний конец превратили в некое подобие мостика – там была барная стойка. Слева уходил вглубь здания короткий сводчатый коридор, за которым виднелся ещё один зал, похожий на погребок. Скромные размеры помещений шли «Ядру и пороху» только в плюс: я всегда предпочитал уютные заведения, где можно сесть в углу и не бояться большой толпы.

Посетители, вопреки моим надеждам, здесь были. Двое мужчин сидели за одним столиком с противоположной от окон стены и отдавали должное огромным стаканам пива. Я скользнул по ним взглядом, стараясь сильно не пялиться, и тут же заприметил девушку, оседлавшую ступеньки, ведущие вверх, на мостик. Та смотрела в окно и держала маленькую белую чашку. Рядом виднелся футляр какого-то инструмента.

Мы заняли столик у второй пушки. На гладком дереве виднелись старые царапины и даже резные надписи – слишком аккуратные для вандалов. В окно задувал приятный ветерок, я постукивал носком ботинка о колесо лафета и думал о том, что жизнь не так уж плоха, какой бы там по счёту она ни стала. Подошла официантка в белом переднике. Фэлейн заказал стаканчик сливового вина, и я, чтобы не выделяться, попросил то же самое. Через пару минут перед нами поставили два стакана с бледно-жёлтой прозрачной жидкостью и парой кубиков льда в каждом. Я вопросительно посмотрел на духа, но тот лишь кивнул и с блаженной улыбкой сделал глоток.

Стакан был прохладным, чуть запотевшим. Стеклянный, но красивый, чем-то похожий на цветок колокольчика. Вино пахло мёдом и фруктами. Я осторожно отпил, поставил стакан и постарался оценить букет. Сомелье из меня оказался так себе, так что и приговор был прост – вино вкусное и одним стаканом дело может не ограничиться.

- Дорогой Филлер, - позвал я Фэлейна, припомнив его «людское» имя. – Как часто вы бываете в этом месте?

- В городе, или?..

- Или. Я вижу, вы хорошо знакомы с местной картой вин.

- Один или два раза за лунный месяц, быть может. Хозяина зовут Герналь Брод, он бывший моряк и, если верить его словам, перепробовал весь алкоголь в целой сотне портов. Я бы этим словам доверять не стал, но в напитках он разбирается. По крайней мере, именно здесь порой можно найти что-нибудь такое, чего нет больше во всём Джилинане.

Снова звякнул колокольчик. Ввалился полный, лысый и отвратительно бодрый тип, похожий на медведя в отставке: плечи распирали футболку, а лапищи, кажется, могли подкову согнуть.

- Хозяин, главный калибр! – заорал он сходу, осклабившись во все зубы, и шумно плюхнулся за свободный столик.

- Что за главный калибр? – шепнул я Фэлейну.

- Увидите, - загадочно сказал тот.

И я увидел. Вскоре дверь «мостика» распахнулась, и оттуда вышел ещё один экземпляр под стать гостю. Ростом пониже, покоренастей, вполне себе лохматый, но такой же широченный и зубастый – того и гляди, кинутся силой меряться. На одной ладони у него покоился поднос, увенчанный исполинским стаканом – литра на два, не меньше. В стакане плескались пивные волны и плясали весёлые пузырьки. На другой ладони стоял стилизованный бочонок с горой каких-то орешков. Аллюзия на пушку и бочку с порохом прямо таки напрашивалась.

- А вот и Герналь Брод, - не глядя на лохматого, сообщил Фэлейн. – Не рекомендую пожимать ему руку, это опасно.

Не успел хозяин донести заказ, как дверь опять распахнулась. Явились трое: два парня лет двадцати пяти и с ними невысокая девушка при складном мольберте. Эти устроились поближе к стойке и тоже что-то заказали. Стало довольно шумно.

В следующие пять минут последовательно заявились: блондинка в элегантном белом плаще, двое клерков преуспевающего вида, ещё один дяденька средних лет, оказавшийся знакомым медведя, и две хихикавшие девушки студенческого возраста.

Я с недоумением наблюдал за внезапной оккупацией, пытаясь понять, что же во всём этом не так. День. Пивная. Куча народа. Фэлейн молчал: его, кажется, вообще мало что заботило в этом мире. Люди? А разве вино от их присутствия стало хуже? Доля мудрости в этом была, но расслабиться уже не получалось. Когда со всех сторон слышны голоса и звон посуды, а взгляды и эмоции наполняют пространство, ты вынужден собираться в плотный комок, превращаться в маленькую мобильную крепость, чтобы отстоять свой собственный кусочек реальности. Не люблю.

Компания из двух парней и девчонки что-то запела. Не во весь голос, но достаточно громко, чтобы до меня долетали обрывки фраз. Медведь с приятелем болтали без умолку, стучали по столу и становились всё активнее и бойчее. Кто-то замахал руками, чтобы привлечь внимание, а «студентки» смеялись, уже ни капли не сдерживаясь. Из недр мостика появлялись бокалы пива, коктейли, бутылка с вином, тарелки жареной рыбы и ещё какая-то снедь. Белой бабочкой порхала официантка.

Это уже не укладывалось в мои представления о питейных заведениях подобного класса. Поведение публики становилось не просто шумным, но эпатажным – будто из бутылок с шампанским вышибли пробки, и эмоции, до того сжатые, выплёскивались теперь через край. По счастью, во всём этом хаосе я не слышал ни одной агрессивной нотки, так что оставалось предположить, что атмосфера карнавала для здешних мест – явление совершенно обыденное. В конце-концов, темперамент и культурные особенности жителей Джилинана явно не тот вопрос, в котором я хоть сколько-то разбираюсь.

«Студентка» за своим столиком принялась изображать для подруги какой-то танец. Хорошо хоть, не на самом столике. Клерки заказали вторую бутылку вина и посматривали на девчонок, то и дело чокаясь бокалами. Дама со светлыми волосами громко требовала десерт. Я уже подумывал о бегстве, но тут в зал словно холодной водой плеснули. Перекрывая какофонию веселья, раздалась чистая, как восход над горами, песня скрипки. Пивная замерла. Мелодия полилась немедленно, без вступления, и я поднял взгляд, чтобы отыскать источник чудного звука.

Она. Та самая девушка на ступеньках. В тёмно-синем, почти фиолетовом френче, накинутом поверх короткого платья, собранного, кажется, из множества осколков цветного стекла. Её короткие волосы взмётывались вслед резким движениям головы. Инструмент в руках скрипачки тоже был тёмно-синим, редкого для скрипки цвета, и отличался формой от привычных мне инструментов, но лак на его изгибах блестел арктическим льдом, а смычок летал поверх струн, творя своё волшебство, и сомнения не было никакого – это он. Всё тот же старинный инструмент, что околдовывал людей в руках Вивальди и Паганини.

Наши взгляды на мгновение встретились, и я тут же отвёл глаза. Бирюза, которая блеснула в ответ на мой интерес, была как морская вода – насмешливая, холодная, равнодушная.

Скрипка притушила пожар эмоций, залила их своей резкой песней – я чуть ли не наяву видел, как шипят угли, что едва не разгорелись пожаром, и в который уже раз ощутил дуновение страха перед неведомым. Чужая земля не приняла меня за своего – она лишь ждала, когда я расслаблюсь, чтобы напомнить о своей сути.

Опустив голову, я уткнулся в стакан и быстро допил вино. Нужно было успокоиться, а потом убираться отсюда, не привлекая к себе внимания. Что бы ни творилось вокруг, подумать об этом можно и после – Джилинан никуда не денется, да и вряд ли город раскроет свои секреты с первого раза. Я поднял руку, подзывая официантку – хотелось выпить и съесть чего-нибудь тёплого, чтобы перебить вкус холодной морской воды, оставшийся на губах от скрипичной мелодии. Вином такие вещи не смыть.

- Слушаю, - она остановилась возле нас, постукивая пальцами по обложке меню. – Хотите повторить?

- Нет, - неуклюже выговорил я. Первый в моём новом качестве разговор с настоящим человеком вызывал ужаснейшее чувство неловкости. – Кофе со сливками, пожалуйста, и какую-нибудь горячую выпечку, если есть.

Я успел заметить удивлённый взгляд Фэлейна и понял, что в чём-то ошибся, но было поздно.

- Что, простите? Я не поняла это ваше слово... Вы иностранец?

- Да. Из Содружества.

Оставалось молить богов – то есть самого себя – чтобы это самое Содружество всё ещё существовало и не являлось местным аналогом Царства тьмы. Кажется, получилось: официантка расплылась в улыбке и взмахнула зажатым в руке меню. Я тоже улыбнулся и взглянул на неё в надежде произвести хорошее впечатление. Дружелюбному иностранцу всякий рад помочь, верно?

Неверно.

Стоило мне взглянуть ей в лицо, как улыбка съёжилась и угасла. Страх читался в нём так отчётливо, будто у меня вдруг выросли клыки. Она даже рот приоткрыла – хорошо хоть, не отшатнулась, не закричала.

- Простите... Что с вашими глазами? Вам плохо?

- А что с моими?.. – я беспомощно посмотрел на Фэлейна, ожидая от духа помощи, и дух, похоже, понял, чём дело.

- Ох, извините моего друга, - бросил он, будто только что спохватился. – Астис, ты про линзы забыл. Может, у вас там это и в порядке вещей, но здесь люди реагируют малость нервно. Я сам уже привык, но когда в первый раз этот твой взгляд увидел...

- Линзы?.. А до этого всё было в порядке, вроде...

- Хамелеоны. Защищают глаза от вредного света. Уж простите, что напугали вас.

- Ничего, вы тоже меня простите, - она, похоже, успокоилась, но всё ещё избегала на меня смотреть. – А насчёт заказа – не могли бы уточнить, а то я...

- Увы, в другой раз, милая. Астис, пока ты будешь объяснять, чего ты там хочешь, мы опоздаем к Дюронлю, а встреча совсем скоро. Потом поешь своей выпечки, нам пора.

Он отсчитал оторопевшей официантке несколько блестящих монет и мы, стараясь не спешить, вышли.

На улице было прохладно и в меру ярко. Морской ветер пролетел по боковой улочке и дохнул в лицо приятной свежестью. Фэлейн потянул меня за рукав.

- Туда, пожалуй. Не стоит стоять на месте, а то...

- А то что? Давай-ка ты, дорогой мой Филлер Базеленд, объяснишь своему богу всё, что приключилось с нами в этой пивной. Но в первую очередь – что у меня с лицом? Ну, с глазами?

Мы направлялись куда-то в сердце города. Улочка была зелёная, тихая – ни движения, ни людей. Двухэтажные домики прятали фасады за кронами высоких деревьев, а на узкой проезжей части и паре автомобилей было не разминуться.

- Проще показать. Вот, смотрите – машина!

Фэлейн указал на припаркованный поблизости жёлтый автомобильчик.

- Посмотрите в боковое зеркало – всё поймёте.

Я так и сделал. Было немного стыдно пялиться в зеркало чужого автомобиля, но когда такие дела творятся – не до стыда.

Отражение смотрело на меня глазами, в которых чёрные провалы зрачков окружали неправдоподобно огромные радужки. Яркие, будто светящиеся, то и дело менявшие цвет – стоило лишь изменить наклон головы. Пугающие и нечеловеческие.

Мои глаза.

Всё было понятно без слов. Старые опасения насчёт изменений в облике стали явью, а поскольку глаза – зеркало души, как говорит старинная поговорка, то и меняются они первыми.

- Так теперь всегда будет? – спросил я у духа, когда мы двинулись дальше. Отсутствие прохожих казалось сейчас огромной удачей.

- Если захотите, - пожал тот плечами. – Вас это беспокоит? По-моему, ваши глаза прекрасны.

- Беспокоит?! А почему ты ничего не сказал?

- Признаться, я редко обращаю внимание на такие мелочи. И потом, я думал, что вы изменились сознательно – это случилось уже внутри.

- Ага. Точно. Внутри. Это второй вопрос, ответ на который мне очень хотелось бы получить. Тебе не показалось, что посетители пивной вели себя, мягко скажем, довольно странно? И ты ведь обещал мне тихое место – так почему их столько туда набилось?

- Но ведь этого вы и хотели, разве нет?

- Чего я хотел? О чём ты вообще говоришь?..

Фэлейн смотрел на меня с искренним непониманием на таком обманчиво-человеческом лице.

- Быть может, вы... Может, вы не осознаёте, что люди пришли туда лишь потому, что там были вы? – наконец предположил он. – Ведь вы – бог, само ваше присутствие меняет психическую реальность. Вы притягиваете людей, как магнит притягивает железные опилки, им приятно находиться поблизости от вас, а ваши мысли и чувства столь сильны, что становятся частью мыслей и чувств тех, кто вас окружает. Сейчас ваши мысли неспокойны – и потому неспокойны были прочие посетители, сейчас вы желаете мира – и потому они желали того же. Будучи неспособными понять, даже просто выразить эти чувства, они выплёскивали их так, как могли – только и всего.

От его тирады я холодным потом покрылся. Это что же получается – я какая-то живая бомба, неосознанная ходячая диверсия, вредитель ментальной экологии и чёрт знает что ещё такое, и всё это просто потому, что кому-то приспичило сделать меня богом?

Дух, по всей видимости, понял моё смятение, и поспешил успокоить.

- Всё дело в том, что вы открыто показываете себя людям. Я думал, что это ваше желание, поэтому молчал, но если вы не хотите такой реакции – то вот мой скромный совет: скройте своё божественное присутствие от посторонних глаз.

- Эм. Ты ведь знаешь, что я понятия не имею, как это сделать?

Фэлейн снова удивился. Я уже научился понимать выражения его человеческого лица – мягкие, тщательно выверенные, но при том довольно разнообразные. В этот раз он едва заметно прикусил нижнюю губу – очень сильная эмоция, как по мне – и немного наклонил голову.

- Прощу прощения. О таком аспекте нашей прогулки я не задумывался. Как бы это исправить...

Он огляделся, будто ища подсказку, и тут же просветлел.

- За угол. Вам просто нужно зайти за угол.

- Ты смеёшься?

- Ничуть. Когда вы заходите за угол дома, вас теряют из вида, верно? Просто представьте, что это угол... своеобразного дома. С одной стороны его – люди со своими взглядами, с другой – вы. Им туда никак не зайти, зато вам это должно быть совсем легко. Зайдёте на пару шагов – и скроется ваша божественность, останется человек. Зайдёте немного дальше – и не останется даже вашего присутствия, так что незаметно вы будете ступать по улицам города.

- Это то же самое, что твои облики? – спросил я прямо. – Все те, что едины в одном тебе, но которые видно только с разных сторон?

- Именно! – обрадовался Фэлейн. – Просто ваши формы почти полностью совпадают.

- А это не будет выглядеть внезапным исчезновением человека посреди улицы?

- Что вы! Мы ведь не о каком-то чуде вроде волшебного плаща, что делает всякого невидимкой. Оно не будет выглядеть вообще: никто не заметит ничего странного. Мало удивительного в том, чтобы зайти за угол и пропасть из виду, ведь так?

Что мне оставалось, кроме как поверить в это безумие? После чая, который отправляет тебя в полёт, «уход за угол» не выглядел чем-то из ряда вон. Минут через пять нам попался магазинчик, из которого как раз выходила увенчанная шляпой старушка, и я вежливо поинтересовался у неё, как пройти в библиотеку. Пришлось прятать глаза, но вопрос явно обрадовал пожилую даму, так что мы с Фэлейном выслушали настоящую сагу о превратностях пути к обители печатных изданий и едва-едва смогли распрощаться с жертвой нашего эксперимента. Убедившись, что старушка на меня реагирует, я подождал, когда она отойдёт метров на двадцать, и зашёл за угол. Не сказать, чтобы это было очень уж сложно. Я просто представил, как выпадаю из общего поля зрения, становлюсь незаметным и невесомым, как чужие взгляды скользят мимо меня, ни на миг не задерживаясь. Представил, что улица, по которой я иду – совсем не та же самая, по которой идут остальные прохожие, а просто находится в том же месте. Представил, что некий угол надёжно скрыл меня от чужого внимания.

Вскоре я нагнал даму в шляпе, загодя придумав уточняющий вопрос – на случай, если эксперимент провалится. Пошёл прямо перед ней, размахивая руками и даже подпрыгивая, чтобы вызвать какую-нибудь реакцию.

Ничего. Вопрос не пригодился, фокус сработал – старушка шла себе, как ни в чём ни бывало, и не обращала никакого внимания на клоуна прямо перед собой. Прошло ещё несколько минут, и я начал чувствовать своё новое состояние, как пловец чувствует воду вокруг себя. Описывать это словами – дело малоосмысленное, потому что нельзя описать того, для чего не придумано самих слов. Я просто понял, что сейчас, как выразился Фэлейн, «незаметно ступаю по улицам города», и невидимость моя имеет скорее не оптическую, а психическую природу.

Наверное, это был первый раз, когда я в самом деле ощутил власть бога, как свою собственную.

Вскоре мы добрались до цели сегодняшнего похода. Символический забор из пары деревянных брусьев едва сдерживал заросли диковатого на вид сквера. Я скрыл себя ровно настолько, чтобы не отличаться от нормального человека и ступил на посыпанную мелким гравием дорожку, что вела вглубь этой странной городской чащи. Фэлейн последовал за мной и через минуту мы уже пробирались мимо горожан, собравшихся на большой площадке, мощёной пиленым камнем.

Сложно сказать, что именно я ожидал увидеть на месте храма, посвящённого мне самому. Конечно, не какой-нибудь помпезный собор – не того масштаба моя мистическая фигура – но, по крайней мере, что-то вроде святилища на Холме. Реальность, как всегда, показала фигу.

Храм выглядел, как скромных размеров трёхэтажная башня. Четырёхугольная, из дерева и камня, в меру украшенная резьбой, фонарями и черепичными скатами. Эдакий дом-подросток, уже изрядно вытянувшийся вверх, но ещё не обрётший физических кондиций под стать своему росту. А самое главное – у башни не было никакого торжественного входа, обычного для религиозных сооружений любой конфессии. Двери, конечно, имелись, но не они являлись композиционным центром этого сооружения. Вместо арки, портала или богатого крыльца, наконец, фасад храма украшала высоченная лестница, ведущая прямо к третьему этажу. С резными перильцами, с головами животных, венчающих фигурные столбики, с неизбежными фонарями – она просто-напросто перекрывала вид на первые два этажа, словно указывая – главное там, наверху. Верхний этаж был окружён крытой, но неостеклённой галереей, а главенствовала над всем этим безобразием воздушная крыша сложной формы, выполненная из гнутых балок и мелкой черепицы серого цвета. На уровне второго этажа лестница имела площадку.

Не сказать, что Храм был уродлив. Скорее, он был очень странной и непривычной архитектуры, в которой никак не угадывалось знакомых символов и пропорций. Моё эстетическое чувство просто не срабатывало и я даже не мог сказать, нравится ли мне то, что я вижу. Подсознательно я всё время ждал каких-то мотивов, перекликающихся со старой человеческой памятью – и никак не мог опознать ни единого. Храм был абсолютно самобытен и не пробуждал ни единой ассоциации. Весь он был хвойно-зелёным и тёмно-красным – цвета благородного дерева – а ещё серебряным, чтобы подчеркнуть контраст и выделить отдельные элементы.

- Это ваши геральдические цвета, - шепнул на ухо догадливый Фэлейн. – По мнению священства, конечно.

- А на самом деле?..

- Геральдика – человеческое изобретение. Впрочем, не могу не признать, что сочетание достаточно гармонично. Мне кажется, вам подходит.

- Они что-нибудь символизируют?

Дух задумался. Взгляд его ускользал в нездешнюю даль, но лицо жило самостоятельной жизнью: улыбнулось какой-то женщине в голубой блузке, кивнуло пузатому дяденьке средних лет, да и в целом стало напоминать жутковатую маску, словно бы отделившую хозяина от внешнего мира. Через пару секунд он вскинулся и снова синхронизировал свои мысли с мимикой – теперь рядом со мной шагал прежний, приятный во всех отношениях Филлер Базеленд, поэт и переводчик.

- Да, безусловно символизируют. Но вам ведь интересно, что именно? Боюсь, смысловое наполнение гаммы менялось со временем, а её изначальных значений не ведаю даже я. Сегодня принято считать так: тёмно-зелёный – это цвет самого Холма и его священного леса, цвет архийского дерева – благородство и стойкость его Святыни, а серебро – чистота и непорочность самого бога. Хотя задайте вы этот же вопрос пятьсот лет назад, и я бы ответил, что зелёный означает всё то же самое, но тёмно-красный – цвет запёкшейся крови, что пожертвована людям богами, а серебряный – это стойкость, сталь, отвага и чистота. Времена меняются, и вместе с ними изменяются смыслы.

Народ, похоже, ждал службы. Перед храмом собралось человек пятьдесят – в основном, люди среднего и старшего возраста. Молодёжи было заметно меньше и держалась она подальше от толпы, поближе к ограждению площади. Некоторые сидели на низком заборчике, а ещё двое настраивали фотоаппараты весьма внушительного, как по мне, вида.

- Маловато у меня верующих, - шепнул я Фэлейну. – Сюда и в десять раз больше влезет.

- На самом деле их ещё меньше, - отрешённо ответил он. – Не все, кто сюда пришёл, действительно желают иметь с вами какую-то связь. Но в праздники тут гораздо оживлённей, особенно, если в порту стоит корабль с туристами.

- А вправду имеет значение? Ну, количество верующих и прочее?

- Для вас? – уточнил Фэлейн. – Об этом можете знать лишь вы. Веру и религию изобрёл человек для собственных нужд. Я почитаю вас и готов служить вам, но я не поклоняюсь вам, потому что не понимаю, для чего это нужно. Бог служит миру, а мир служит богу в той степени, в которой это необходимо, и это всё. Когда люди избирают одного из богов как покровителя и символ собственных упований, или даже пытаются создать своего собственного бога, может произойти что угодно.

- К примеру?

- К примеру, бог может попасть в зависимость от этого симбиоза. А может возникнуть что-то вроде Великобожия, где невозможно могущественное божество существует исключительно в человеческом воображении, но при том непостижимым образом влияет на мир. Словно люди придумали себе владыку, а теперь пытаются придумать и предвосхитить его желания. Опасная иллюзия – но забавная.

Я снова огляделся, пытаясь представить, что именно двигало строителями храма и его прихожанами. Чего хотели те, кто поклонялись Богу Холма? Может, хороших урожаев? Представить что-то подобное легко, потому что люди, которые всецело зависят от климата и выросших в этом климате культурных растений, в первую очередь попросят у божества хорошей погоды и колосящихся нив. Я, со всей очевидностью, местный бог. У меня не ищут объяснений устройству мира, на меня не возлагают больших надежд в посмертной жизни, моим именем едва ли проклинают врагов, а власть мою уважают ровно настолько, насколько она простирается от Холма. Всё это очевидно, когда вокруг раскинулись сельские пейзажи с крестьянскими деревушками – но только не там, где высятся дома из бетона, а цивилизация давно и прочно встала на индустриальные рельсы. Для чего мне служат теперь? Просто по-традиции, почитая старую веру предков? Находя некое развлечение в том, чтобы отправлять забавные ритуалы? В качестве протеста – против того же Великобожия или засилья чужой культуры? Чего хотеть от божества людям, которые перестали зависеть от доброй воли этого божества?

Или... Как там сказал Фэлейн? «Хотят подружиться?» Возможно, мне не стоит принимать это выражение за простую фигуру речи. Возможно, дружба – это и в самом деле всё, что ещё может связывать меня с суетным человеческим миром. А если так – пренебрегать ей совсем не стоит.

Зашумел ветер. Деревья, обступившие площадку перед храмом, ответили на его призыв медленным танцем. Руки-ветви, опущенные почти до земли, торжественно колыхались. По каменной плитке скользили увядшие метёлки и лепестки, прихожане болтали между собой, сбившись в кучки, или просто любовались чистым небом в обрамлении свежих весенних крон.

Я и сам так увлёкся этим занятием, что чуть не проворонил начало службы. Разговоры вдруг стихли, а люди стали подтягиваться поближе к храмовой лестнице, образуя что-то вроде редкой шеренги. Некоторое время ничего не происходило – только осмелевший ветер шелестел и качал деревья – но вскоре распахнулись боковые двери и наружу, один за другим, вышли четверо.

Впереди шагали двое мужчин в простых тёмно-красных ингви и скромных шапках, удивительно похожих на знакомые мне береты. У каждого в руках было высоко воздетое древко, на котором вился хвостом длинный стяг: безудержно-алый у одного и небесно-голубой – у другого. На стягах виднелись надписи, прочесть которые я, конечно, не мог.

Тот, кто шествовал следом, хоть и был откровенно немолод, статью мог посоперничать с кем угодно. Хвойно-зелёное ингви сидело на священнике так, словно он в нём и родился, и жил. Высокий, широкоплечий, с выбившимися из под берета волосами, в которых седина никак не могла одолеть серую упрямую масть, он вышагивал с таким невыразимым достоинством, что можно было лишь позавидовать. Не знаю, какие тут царят нравы и какие обычаи у священства, но не удивлюсь, если к этому человеку до сих пор заглядывают любовницы. И прихожанки тоже. Заглядываются.

Священник нёс в руке посох, украшенный серебряными кольцами. На верхушке посоха был подвешен бронзовый колокол – колокольчиком такую штуку только великан назовёт! – и священник придерживал его свободной рукой, чтобы тот не звенел.

Замыкала шествие миниатюрная девушка. Белизна её одежд резко контрастировала с храмовыми цветами, а корзинка, прижатая к груди, выглядела маленьким сокровищем из-за ярких лент и шнуров с блестящими наконечниками.

Все они выстроились перед лестницей, спиной к зрителям. Двое с флагами выступили вперёд и начали подниматься – медленно, становясь обеими ногами на каждую ступеньку и с каждым шагом взмахивая своими полотнищами. Так, в молчании, дошли они до площадки у второго этажа, разошлись по её углам и медленно повернулись к толпе, словно церемониальная стража.

Следом двинулся высокий священник. Он поднимался тем же манером – останавливаясь на каждой ступени, и всякий раз сильно ударял посохом, отчего по площади разносился глубокий, медленно тающий звон. Дождавшись, когда звук рассеется без следа, священник делал следующий шаг и звон повторялся. Девушка шла позади него, отставая ровно на три ступеньки.

Зрители наблюдали за церемонией молча. Изредка щёлкал фотоаппаратом мужчина, в котором явно угадывался корреспондент провинциальных СМИ – штаны с огромными карманами и жилет делали его типаж до смешного универсальным. Второй обладатель фотоаппарата – парень, чью буйную шевелюру едва прикрывала смешная кепочка –прикладывался к видоискателю ещё реже. Там, откуда я прибыл, каждый второй тянул бы руку с зажатым в ней персональным коммуникатором, растаскивая церемонию на бессчётное количество лишних кадров, но здесь, похоже, таких устройств не водилось.

Тем временем священник одолел свой путь до площадки и подошёл к барьеру из ярких сплетённых лент, преграждавшему дорогу наверх. Опустился на одно колено, аккуратно отцепил преграду от левого столбика и отложил в сторону. «Стражи» торжественно взмахнули стягами, отмечая это событие.

- А тот, главный – это всегда мужчина? – спросил я у стоящего рядом духа. – Или просто так получилось?

- Богам, как правило, служат мужчины, а богиням – женщины. Это считается самым верным. Но младшие служители могут быть любого пола, разницы нет.

Девушка подошла ближе и приняла у жреца его посох. Я даже испугался, не перевесит ли её эта бронзовая бандура на палке, но ничего страшного не произошло: девичьи руки держали крепко. Корзинку она передала священнику, а сама заняла место рядом с барьером.

Могучий старик поднимался теперь один. Когда до барьера, преграждавшего вход на третий этаж, осталось лишь три ступени, он остановился и взял корзину в левую руку. Достал оттуда какой-то предмет – я не смог разглядеть, что именно – и медленно возложил к проходу. Девушка внизу изо всех сил тряхнула посохом, заставляя колокол петь. Так повторилось четыре раза: по числу предметов, которые священник преподнёс богу.

- Обычно вам подносят сноп злаков, чашу с родниковой водой, зажжённую свечу и прибор для письма, - пояснил подкованный в деталях веры Фэлейн. – Очень странный набор, как по мне, но и плохим его не назвать. Предполагается, что зерно символизирует дары земли, о которой заботится Бог Холма, вода – его чистоту, свеча – веру и любовь человеческую, которые они обращают к богу, а письменные принадлежности – знак того, что вы – божество культурное. Думаю, когда-то предполагалось, что бог с их помощью может ответить людям, если захочет.

Я подумал было, что служба отзовётся во мне каким-то волшебным образом, но ничего подобного не случилось. Обычные символические действия, лишённые, по сути, реального наполнения. Священник спустился на площадку, все четверо снова выстроились прежним порядком и двинулись вниз, уже без всякой помпы. Разочарование – вот что это такое. Фейерверк обернулся пшиком, а в подарочной коробке оказалась крохотная конфета. Нужно было что-то делать. Не знаю что, но только не оставаться здесь с щемящим ощущением пустоты и оборвавшегося спектакля. В конце-концов, мне сделали подношение: возможно даже, от всего сердца! И пусть их чувства и желания не достигли меня напрямую, как бога – они достигли меня самым обычным образом, через глаза и уши. А глаза и уши бога тоже божественны.

Зрители начали расходиться, и без того скромная толпа редела, растекаясь по дорожкам сквера, а я, глядя на это, вдруг понял, что момента лучше уже не будет. Вдохновение накатило, как порыв ветра и потащило меня вперёд. За спиной остался Фэлейн, только и успевший, что вытаращить глаза, промелькнул фотограф, пакующий аппаратуру в серые кофры, едва не попалась под ноги какая-то женщина, всё ещё глазевшая на вершину храма. Озорное чувство, какое испытываешь, совершая на глазах у всех весёлое хулиганство, плескалось во мне, как вино в бокале. Вот и лестница: широкая – втроём пройти можно – и такая основательная, что слона выдержит. Первый барьер, повешенный в самом низу, я попросту перепрыгнул. Не знаю, воображение то было, или в самом деле какое-то колдовство, но в тот момент мне показалось, будто что-то мягко толкнулось в грудь и тут же исчезло, не давая опомниться. Добравшись до второго этажа, я понял, что лестница устроена очень хитро. Каждая ступенька в ней была немного выше предыдущей, и те, что вели к третьему этажу, заметно отличались от нижних. Перешагивая барьеры, я всё ещё ждал возмущённого окрика или свистка в спину, но единственным, кто мог обратить на меня внимание, остался Фэлейн – пресловутый угол надёжно прикрывал от взглядов людей.

На самом верху, где ветер уже не путался в кронах деревьев и летел свободно, как птица, я наконец-то остановился. Лестница позади казалась удивительно длинной, а фигурки людей были мельче, чем я ожидал. То ли храм успел вырасти, пока я взбирался к его верхушке, то ли сам я неверно оценил его высоту, но теперь, попав на третий этаж, я будто бы попал на вершину мира.

Или вершину Джилинана, по крайней мере.

У моих ног, прямо на полу, стояли в ряд: белая тарелочка с кистью винограда, цветом напоминавшего грозовое небо, мелкая серебряная чаша с водой, изящный остеклённый фонарик – внутри горела свеча – а ещё дощечка, на которой разместились пачка бумаги, кисточка и чернильница.

Всё, как рассказывал мне Фэлейн – только сноп пшеницы, видно, решили заменить виноградом. Немного подумав, я выпил воду, поднял виноградную кисть за хвостик и пошёл вдоль галереи, поедая сочные ягоды. Море – вот что я искал и нашёл. Город разлёгся на берегу, словно большой и ленивый кот, а башня храма стояла высоко на его спине. Глядя вниз, можно было рассмотреть и узкие извилистые улочки, бегущие во всех направлениях, и прямые новые проспекты, и зелёные аллеи – словно корни леса, пущенные в городские кварталы, и даже порт на краю Джилинана, где долговязые фигуры кранов зорко сторожили свои владения. Солнце стояло в зените, море блестело и встречало меня миллионом своих улыбок, а заросший сквер внизу одобрительно шумел, медленно раскачиваясь под порывами ветра. Было довольно свежо, но не настолько, чтобы я начал мёрзнуть. Опершись на ограждение галереи, я ел виноград, и тёмные ягоды взрывались во рту искрами сладостно-терпкой свежести.

Подумалось вдруг, что виноград никак не может быть местным: сейчас весна, и вряд ли он успел созреть в здешнем краю. Значит, откуда-то привезли – может даже, на корабле. Потом этот виноград купил один из служителей храма. Та хрупкая девчушка, или даже сам главный жрец – я представил, как они стоят в супермаркете, решая, чем бы угостить бога, и перебирают тяжёлые кисти, прибывшие из дальних стран.

Постояв ещё немного, я вернулся назад, к дарам. Поднял фонарик, повертел в руках и отыскал хитрый механизм, запиравший дверцу. Стеклянная створка откинулась на крохотных петлях, и огонёк свечи затрепетал на ветру. Я улыбнулся ему и задул, принимая дар тепла и чужой заботы. Потом поглядел на письменный набор. Если уж начал хулиганить – не тормозить же на полпути!

Внутренние помещения стояли незапертыми. Я проник туда через раздвижные двери и попал в просторную светлую комнату, обставленную с большим вкусом. Низкий широкий стол, ещё более низкие пуфики-табуреточки, песочная циновка с вытканными соснами на полу. На полочках чёрного и красного дерева вдоль стен – небольшие сервизы, книги и статуэтки. Над ними – акварельные пейзажи. Ничего лишнего.

Разложив на столе бумагу, кисточку и чернильницу, я на миг задумался. Что может написать безграмотный бог? Оставлять невнятные каракули было бы недостойно моего титула, а Фэлейна, чтобы подсказал буквы, рядом, к сожалению, не было. Я подумал ещё немного и повертел в руках лаковое веретено кисточки. Так или иначе, а писать нужно, и если никто меня не поймёт – тем лучше. Бог я или не бог?

Чувствуя себя творцом легендарных священных текстов, я обмакнул кисть в чернила, стряхнул лишнее, чтобы не сделать кляксы, и медленно, в несколько приёмов, вывел большими печатными буквами поверх листа:

«СПАСИБО ЗА ВИНОГРАД. В СЛЕДУЮЩИЙ РАЗ ХОТЕЛОСЬ БЫ ПОПРОБОВАТЬ СЛИВ.»

Потом пририсовал большую улыбающуюся рожицу с острыми ушками, подул на бумагу, полюбовался делом рук своих и отложил кисть в сторону. Буквы, нарисованные ярко-синими чернилами, вышли не вполне ровными, но для того, кто впервые пользуется таким прибором, результат был достойный. И ни одного пятна не поставил!

Удовлетворённый этой не вполне серьёзной выходкой, я покинул комнату и принялся спускаться обратно. Служители, конечно, подумают, что храм навестили самые обычные хулиганы, но, по крайней мере, хулиганы воспитанные: даже объеденную кисть винограда я аккуратно положил обратно на тарелку, а баночку чернил тщательно закупорил. Какое-то время мне пришлось бороться с желанием забрать письменный набор себе – в конце концов, это был мой законный вотивный дар! – однако по здравому размышлению эта мысль была отвергнута, как излишне своекорыстная. Священники решат, что предмет банально украли, а оставлять по себе подобные мысли мне хотелось меньше всего.

За всеми этими рассуждениями я так уверился в собственной безнаказанности, что пристальный чужой взгляд ожёг меня, словно хлыст. Чувство было такое, будто воришку застигли на месте преступления, даже щёки обдало жаром – но чувства чувствами, а суетиться в таких случаях не резон. Никто не показывал на меня пальцем и не бил тревогу: просто смотрел, даже дразнился будто – думал, можешь спрятаться, дурацкий божок? А вот и нет, слишком много о себе возомнил!

Я продолжил спуск, выискивая глазами своего недруга. Бог навестил собственный храм – и нечего мне стыдиться, незачем опускать голову, даже прятаться от этого взгляда – незачем! А вот спросить, кто это тут на меня глазеет, напротив, было бы очень даже уместно. Я больше не человек, вот какая незадача – а значит, ко всему и ко всем на свете поворачиваюсь лицом.

По крайней мере, хочется в это верить.

Она тоже ничуть не пряталась. Та самая девушка со скрипкой из «Ядра и пороха», в своём бархатном лёгком френче и легкомысленном цветном платье. Футляр с инструментом всё ещё был при ней, и морская бирюза – тоже. Девушка глядела на меня почти без интереса, как на случайного прохожего – не оценивая даже, а просто отмечая факт моего существования в этом мире. Лишь за миг до того, как отвернуться, она будто бы качнула головой – не понять, с осуждением ли, с усмешкой – и скрылась в аллее сквера, обогнув запоздалую парочку прихожан.

Первым моим порывом было броситься за ней. Один раз – случайность, но два уже не тянут на совпадение. Только не в этом случае.

Следом я понял, что взгляд, ожёгший меня на лестнице, не исчез. Он по прежнему буравил моё нутро, пристальный и недобрый, и это был не лёгкий взгляд девушки в цветном платье. Я остановился и оглядел площадку перед храмом. Шестеро. Один, похоже, идёт по своим делам через сквер, помахивая портфельчиком рыжей кожи. Остальные – из последних зрителей церемонии. Троица заболтавшихся кумушек всё никак не может разойтись, а пожилая пара уже направляется прочь, оглянувшись напоследок на башню храма.

Фэлейн куда-то запропастился. Неужели я так долго проторчал наверху, что ему надоело ждать? Обидно как-то – притащил меня в город, а сам исчез. С другой стороны, я тоже хорош: сбежал развлекаться, позабыв про своего гида. Звать его назад не хотелось – если уж и быть самостоятельным, то во всём. Направление на Холм я бы и во сне не забыл, а пересечь город в обратную сторону труда не составит. Мне ведь просто до окраины добраться, а там – выйти к берегу Фирниры и пройти чуть-чуть вдоль него. В крайнем случае позову Фао – хоть и вредная, а отозваться должна.

Вот только этот паршивый взгляд... Чудится ли он мне, или в самом деле кто-то выследил бога на улицах Джилинана? Не в бинокль же за мной наблюдают?

Идя по мощёной дорожке через миниатюрную чащобу, окружавшую храм, я изо всех сил старался не вертеть головой. Засевшие в кустах сирени опереточные шпионы – не та картина, в которую можно поверить даже тут, насмотревшись всяких чудес. Мысли мои вертелись вокруг более гадких вариантов, вроде воспоминаний о бегстве и тварях, что преследовали меня и Ро. «Мало ли кто захочет тебя съесть», да уж. Кто, интересно, может этого захотеть?

Так никого и не встретив, я миновал зелёный туннель сквера и выбрался на улочку, где имелось какое-никакое движение. Красные, жёлтые и сиреневые автомобильчики немного разогнали мою тревогу: было что-то фундаментально жизненное в приверженности местных к таким весёлым цветам. Осенью, должно быть, смотрелось дивно – кругленькие яркие машинки, усыпанные кленовыми листьями в тон. Отыскав нерегулируемый переход – здесь он обозначался жёлтыми шевронами – я пересёк дорогу и нырнул в переулок меж пожилых кирпичных домов.

Ошибка стала очевидна минут через десять.

Улицы, улочки, переулки – все они должны куда-то вести. Это данность, бывшая со мной с детства. Иногда ты не знаешь, куда выведет очередное городское ущелье, но можешь быть уверен – куда-то выведет. К сожалению, только не в Джилинане. Принцип сквозного проезда, это величайшее изобретение урбанистки, игнорировался здесь на каждом шагу. Переулок упирался во двор какого-то дома – симпатичный двор, спору нет, я бы даже посидел там в другое время – вот только идти мне пришлось назад. Конечно, самым разумным было бы вернуться к началу и следовать нормальным, широким улицам, но упрямство в который раз победило глас разума. Пройти по своим следам – значит, признать своё поражение, а признавать поражение мне решительно не хотелось. Где там последний поворот из этого тупика? Здесь? Значит, здесь и пойдём.

Старый город, в котором я очутился, не знал ни прямых дорог, ни сколько-нибудь осознанной планировки. Улочки бежали вверх и вниз. Кривые, косые, кусающие себя за хвост, тупиковые и раздваивающиеся – словно кто-то высыпал из огромной коробки великанский набор домиков, заборов, деревьев и лестниц, а потом растолкал всё это по сторонам, чтобы появилось немного места. Пробираться этими кварталами оказалось жуть как неудобно, и только живописные картины, таящиеся за каждым поворотом, изрядно скрашивали мне путь. Вот бетонная канава, в которой журчит ручей – и рядом не унылая плита, переброшенная строителями, а настоящий ажурный мостик, над которым склонилась ива. Вот, казалось бы, глухие заборы, бездумные, как голова чиновника из городской администрации – но вот меж ними ты видишь щель, а за щелью – заросший пустырь с лавочками и столиком, и кто-то заботливо повесил с десяток кормушек для птиц и белок. Архитектура и вовсе шла пятнами, как шкура какой-то кошки – то кирпич, то штукатурка нежных цветов, то деревянная отделка и красивые дубовые балки. Иногда это были двух- и трёхэтажные дома изрядного возраста, глядевшие на меня десятками арочных окон, а иногда – уютные особнячки, возле которых обязательно теснилось хотя бы несколько деревьев. Судя по обилию зелени, настоящими богами Джилинана были именно они – обладатели раскидистых крон и разлапистых ветвей, а вовсе не какие-то там пришельцы с Холма или с прочих священных мест.

Я шёл, держа направление на юг – туда, куда вышел из сквера при своём храме. Сворачивать или даже возвращаться назад приходилось часто, но по-настоящему в городе не заблудишься: даже старые и бестолковые улочки всё равно куда-то ведут. Одиноко, конечно, самому бродить по чужим местам, но и к этому мне не привыкать – тем более, что есть, куда возвращаться. Переулок сменялся переулком, фасады домов уже не казались такими интересными и начали сливаться в невнятный фон, а я всё шёл и шёл, раз за разом сворачивая в нужную сторону. Квартал раскинулся удивительно широко – по моим расчётам, он уже давно должен был пресечься, уперевшись в какой-нибудь оживлённый проспект, однако же проспекта всё не было – не было даже улиц с автомобильным трафиком. Пройдя ещё с километр, я остановился на перекрёстке, где две дороги уверенно сливались в одну. Рядом был закрытый магазинчик под непонятной вывеской, напротив бастионом торчал угол каменного забора, оседлавший крутой подъём, а возле меня пригорюнился чугунный фонарный столб.

Что-то было не так. Ни одна из дорог не вела в нужном направлении – к этому я привык, однако... не слишком ли уж привык? Меня убаюкала незнакомая пастораль старого Джилинана, но если задуматься – насколько вообще я продвинулся вперёд, в сторону Холма – и действительно ли продвинулся? Солнце стояло высоко в небе. Оно, кажется, стояло там уже довольно давно – и определять по нему стороны света взялся бы только завзятый турист-выживальщик. Никак не я. Пора было признать поражение и искать хоть чьей-нибудь помощи, чтобы выбраться обратно, к цивилизации.

Проблема была лишь в том, что ни единого прохожего я не видел. Когда мне в последний раз попадался человек? Пять, десять минут назад? А такое в принципе возможно посреди города?

Я стоял и беспомощно оглядывался. Со всех сторон меня окружал Джилинан, к которому я имел глупость отнестись не то, что легкомысленно – снисходительно! Взял да и записал в провинциальные города, как будто этим всё сказано. Но если подумать – нет бы делать это почаще! – то какое, собственно, отношение имеют к нему провинциальные города моей далёкой теперь страны? Что я на самом деле знаю об этих землях и о том, как они устроены?

Мне стало не по себе. Совсем недавно я радовался жизни, наслаждаясь туристической прогулкой – и вдруг остался один-одинёшенек в стране, где всё могло оказаться не тем, чем выглядит. Сильно, очень сильно захотелось очутиться на Холме, в своём крохотном домике, разжечь печку и сидеть рядом с ней, попивая чай и слушая треск поленьев. И перестать, наконец, спиною чувствовать этот взгляд. Я уж думал, что избавился от него, исчез в кривых переулках – но нет, чьё-то пристальное внимание разыскало меня и здесь. Окна близлежащих домов сделались неприятно похожими на глаза. Пустынная округа казалась теперь ареной, на которую я забрался без единой мысли о том, что произойдёт дальше. Будь на моём месте кто-то нормальный или останься нормальным я сам – разве стал бы я в этой ситуации скрываться в подобном месте? Нет, я бы выбрал самую широкую и людную улицу и всё время держался толпы, которая одна даёт беглецам защиту.

Голова сделалась тяжёлой, словно котёл. До сих пор усталость миновала меня, позволяя забыть о проведённом на ногах времени, но, может быть, боги устают иначе, чем люди? Боги, да... Я постарался удержать эту мысль в фокусе, не позволить ей упорхнуть и смениться новой. Я – бог. Меня зовут Владыкой Холма, мне присягали на верность мои вассалы, и каким бы идиотом я ни был, носить свой титул с честью – моя обязанность. Сейчас передо мной возникла проблема: в будущем их станет гораздо больше. Я ещё помню алгоритмы решения некоторых проблем, у меня был опыт и у меня есть силы, чтобы применить его на практике даже здесь. Будем считать, что сегодня – первый экзамен, и будущее зависит от его результата.

Вдох и выдох, Владыка. Покажи, что ты и без подданных на что-то годишься.

И снова – тротуары, асфальт, брусчатка, бетонные плиты с пробивающейся в стыках травой, полузаброшенный садик за чьим-то кованым забором, фонарные столбы, трансформаторные будки, солнце, замершее в зените... Теперь я старательно запоминал, в какую сторону и сколько шагов прошёл – благо, часы всё ещё работали и отсчитывать расстояние было просто. Холм оказывался то справа, то слева – ни один путь не вёл прямо к нему, и всё так же пусто было в округе. Однажды мне показалось, что вдалеке мелькнул прохожий, но когда я добежал до перекрёстка, его уже нигде не было. Бег немного спутал мои расчёты, и всё же выходило, что я действительно брожу кругами, проходя одно и то же число шагов и в сторону цели, и прочь от неё. Старый город превратился в лабиринт, он будто бы уплотнялся, стоило мне только двинуться к дому, искривлял своё собственное пространство и отбрасывал наглеца. Это уже не было ни смешно, ни интересно, ни даже глупо.

Было жутко.

Всё чаще я оборачивался назад. Тот, кто глядел мне в спину, казался смутно знакомым. Нет, не так – не он сам, а что-то в его взгляде, в той остаточной вибрации чувств и мыслей, долетавшей из ниоткуда. Это не было и не могло быть неведомым мне чудовищем. Слишком близко, слишком похоже... на человека? Или на какой-то особенный образ мыслей, присущий лишь существам, обуздавшим природу и воссевшим на вершине холма... нет, к демонам такие ассоциации! – скорее уж, на вершине своего бетонного муравейника. Знакомый и неприятный, только никак не вспомнить подходящее слово, чтобы дать этой сущности конкретное имя. Может, и нет такого термина вовсе?

Ещё полчаса ушли у меня на то, чтобы увериться – сколько ни иди, всё равно останешься ровно на том же месте. Вот эта голубая вывеска встретилась мне пятнадцать минут назад, а мимо тех яростно цветущих акаций я прохожу уже в третий раз – и меня больше не восхищает их жёлтое буйство. Хуже того – такое чувство, что тот, глядящий в спину, постепенно становится ближе. Может, подкрадывается ко мне здешними тропами, а может, сам я движусь к нему навстречу, прямо в глубину проклятого лабиринта.

В глубину. Я в очередной раз остановился и прижался спиной к уютно шелестевшей акации. Где-то здесь крылось если не решение, то, по крайней мере, рациональное зерно, которое могло оказаться кстати. Я, конечно, бог и должен действовать по-иному, но бог из меня так себе. Придётся положиться на достоинства человека.

Что ж, подумаем. Может ли город специально быть сооружён таким образом, чтобы представлять собой лабиринт? Теоретически да, но на практике это выглядит, как абсурд и было бы хорошо заметно. Примем, в качестве рабочей гипотезы, что проблема не в реальной топологии города, а в чьей-то недоброй воле, из-за которой я и наблюдаю все несуразности. Эта воля направлена на то, чтобы я не покинул пределов Джилинана или даже старой его части, а триггером являются мои попытки продвинуться в сторону Холма. Чем упорней я стремлюсь к цели, тем путанее становится дорога, а это до боли напоминает лося в трясине. Сильнее дёргаешься – глубже увязаешь. А если не дёргаться? Если я не желаю попасть на Холм, а очень даже наоборот – хочу вернуться в самое сердце города, остаться и с ним, и в нём? Пройти по своим следам, вот что мне сейчас нужно. Пройти, распутать клубок, заставить его крутиться в другую сторону! Рассчитывает ли тот, кто запер меня здесь, на такое нелогичное поведение? Может быть, и рассчитывает. В любом случае, это гораздо лучше, чем и дальше наматывать километры переулков и ждать, когда на дрожь паутины придёт хозяин.

Отвернувшись от Холма, я направился в обратную сторону. Хорошо бы опять выйти к храму: там или Фэлейн отыщется, или сам я отдохну в той уютной комнате наверху. Теперь, когда спешить было некуда, сжавшийся было мир снова начал обретать объём. Здания, едва-едва не ставшие плоскими декорациями, опять смотрелись вполне естественно, а безумная логика криволинейного пространства сменилась осмысленной дорожной сеткой. Или мне почудилось, что сменилась. Вскоре я перестал узнавать местность, на так и не вышел ни к одному проспекту: напротив, забрёл в район совсем уж низенькой и старой застройки, где домики выходили наружу глухими стенами или прятались позади досчатых заборов. Никаких заброшенных развалюх и покосившихся калиток – просто старина, всё ещё полная своей тихой жизни. Иногда эта жизнь доносилась до меня сигналом автомобиля или лаем пса, но звуки оставались далёкими и скорее дразнили, чем обнадёживали.

Внутри закипала глухая злоба на себя, Фэлейна и весь белый свет разом. В горле пересохло, хотелось свежих булочек с изюмом, а ещё куда-нибудь, наконец, дойти. Желательно прежде, чем кто-нибудь дойдёт до меня: я постоянно оборачивался и всякий раз мне казалось, что мгновением раньше кто-то успел спрятаться за углом и теперь лишь ждёт, когда я продолжу путь. Дважды я, сжав зубы, решительно возвращался назад и пытался застать эту тень врасплох, но всё без толку. Никого там не было – ни таинственных мрачных фигур, ни простых людей.

И вот тут-то я встретил кошку. Простую полосатую кису уличной породы, которая вышла из-за дерева чуть поодаль, посветила на меня глазищами и пошла по своим делам. Никогда не думал, что бродячая кошка может показаться таким сокровищем. Осторожно, взывая к самому себе, чтобы не спугнуть, я двинулся следом. Теперь нас было двое. Впереди – маленькая степенная кошка, бредущая по своим делам, а позади, на почтительном расстоянии – бог, коварно ковыляющий вслед за ней. Иногда полосатая поглядывала на меня, и тогда я замирал, старательно демонстрируя дружелюбие, а иногда – обследовала какую-нибудь щель, и я готовился распрощаться со своей невольной проводницей. Минут пять она вылизывалась, изящно запрыгнув на чью-то лавочку, а я ждал окончания процедуры и едва не начал вылизываться сам – от нетерпения и тревоги.

Наконец кошечка продолжила путь, чуть-чуть постояла на перекрёстке, где как раз хватило бы места малолитражке, а грузовик, наверное, застрял бы меж добротных каменных фундаментов, и вдруг повернула за угол. У меня ёкнуло сердце. Бросившись вперёд, я вылетел из-за поворота, рискуя напугать животное, и тут же замер.

Передо мной раскинулась мусорка. Настоящая! В этом прилизанном, стерильном мирке смотрелась она до ужаса неуместно, будто гвоздь в лакированный шкаф забили, и всё же была органичной частью ландшафта, потому что располагалась не где-нибудь, а на заднем дворе одноэтажного заведения, оснащённого подъёмными воротами, вентиляционными коробами и маленькими глухими окнами. Вокруг этого царства мусорных контейнеров, вокруг коробок из-под провианта и ящиков с отбросами, роилось десятка два котов и кошек всевозможных цветов и даже размеров. Там нашлась и моя знакомая – шипела на какого-то чёрного бандита с широченной мордой и седыми усами, и бандит, как ни странно, пятился, освобождая для неё место. Только тут я увидел, что прямо посреди мусорки, на вершине разграбленного жбана, восседает вовсе не кот, а самый настоящий Кайтр, и вид у него поистине королевский.

Кайтр жрал.

Нет, сказать просто «жрал» - значит не сказать ничего. Он буквально упивался своим положением, потроша упрятанные в контейнер мусорные пакеты и добывая из них всевозможную дрянь. Аппетитную, разумеется. Рыбьи головы, колбасные очистки, кости, засохший хлеб – всё находило свой приют в бездонном желудке, а Кайтр, с подлинно монаршим великодушием, ронял иногда пакет-другой вниз, где подарок разрывали его хвостатые шерстяные подданные. Я, как заворожённый, смотрел на этот делёж трофеев, то и дело взрывавшийся чьим-нибудь возмущённым мявом, и забыл даже о собственном положении – до того забавной была вся сцена.

Вскоре Кайтр меня заметил. Глаза его полезли на лоб, меховой шар качнулся и загремел на дно контейнера, который сам же с превеликим трудом открыл минутою раньше. Крышка со злорадством хлопнула сверху. Какое-то время я сдерживал смех и лишь тихонько пыхтел под осуждающее зырканье кошачьего племени, но потом не выдержал и расхохотался в голос. Кайтра надо было спасать! Отсмеявшись, я медленно подошёл к мусорке, и кошки расступились, насторожённо глядя со всех сторон. Я поднял крышку и заглянул внутрь. Оттуда пахнул впечатляющий букет ароматов и блеснула неуверенная зубастая улыбка.

- Ну что, чудовище? Вылезать будешь, или тебе и там хорошо?

Ухватив Кайтра двумя руками, я с натугой вытянул его обратно на свет. Колобок весил, как изрядная гиря, что и неудивительно – с его-то фантастическим аппетитом. Отнеся свою добычу подальше, я опустил её на асфальт и тоже не удержался от широкой улыбки. Чёрный меховой шар был сейчас самым родным существом из всех, каких только можно вообразить! Глоток воды посреди пустыни, парус на горизонте и Кайтр на мусорке – вот они, явления одного порядка.

Потом я припомнил свою ситуацию, помрачнел и оглянулся через плечо. Кайтр у моих ног подобрался и заворчал. Шерсть на нём вздыбилась, сделав духа раза в полтора больше, а зубы, и без того серьёзные, обнажились в белоснежном оскале. Смешной шар, внезапно перестал казаться смешным и повернулся в ту же сторону, что и я – назад, к джилинанским кварталам. Что-то смотрело прямо на меня, и было оно близко, гораздо ближе, чем можно себе представить. Оно не пряталось среди опустевших улиц, не кралось между домов, не сидело, подобно пауку, посреди своей паутины – всё это были миражи моей человечьей ипостаси, привыкшей втискивать незнакомые явления в рамки привычных смыслов. Близко и далеко для бога – понятия отнюдь не географические, а взгляд – не обязательно линия, на которой в твою сторону смотрят чьи-то глаза. Понимание явилось из глубины памяти, оттуда, где всколыхнулась поверхность моря, излитого внутрь меня нартисом. Не хотелось мне таких подсказок, но что поделать.

Я оскалился не хуже Кайтра. Обнажил зубы, только что не рычал – и долгий, томительно-долгий миг тоже всматривался в этого незнакомца. Потом встряхнулся – и чужое внимание разом пропало, будто и не было ничего. С плеч словно мешок цемента убрали, лицо разгладилось, а голова посвежела.

- Проводи меня домой, - попросил я Кайтра. – Мусорка хороша, но я сам тебя чем-нибудь угощу.

- Првжать вллдык, хрршо! – ответил колобок, и мы весело зашагали прочь.

***

Лабиринт распутался, осмыслился и ожил, превратившись в обычный город. Оказалось, что мусорка, к которой я вышел, находилась буквально в шаге от оживлённой улицы, где прохожие болтали друг с другом, машины стояли на светофорах, а магазины распахивали свои двери для посетителей. Мне всё ещё хотелось горячей выпечки, но с этим можно было и подождать. Незаметные для людей, мы с Кайтром прошли Джилинан насквозь, выбрались на окраину и двинулись дальше, в сторону Холма, возносившего зелёные склоны прямо по курсу. Дух гонялся за шмелями, собирал репьи и порой громко фыркал, привлекая моё внимание к особенно интересному хламу, затерявшемуся в траве.

У моста через Фирниру нас встречала скромная делегация. Я заметил их ещё издали – белые фигурки, напряжённые и прямые. Одежды танцевали вокруг них, будто силились сорваться и улететь.

Ноги мои становились всё легче, и я уже не шёл – почти скользил навстречу своей обители, и свежесть её дыхания вливалась в меня прохладным ручьём. Меня ждали, и в этом нехитром жесте содержались все причины, по которым я должен оставаться Богом Холма. Просто для того, чтобы увидеть прямые белые фигуры вдали, у подножья зелёных склонов.

Ланелора сверкала. Волосы, глаза, платье – всё казалось немыслимо ярким, тронутым россыпью невесомых искорок. Сабля, белее снега, была как сошедший с неба месяц в её руке.

Ригаран стоял в том же облике, что явил мне перед святилищем: плащ и высокий шлем, и лица не разглядеть в его прорези. Меч, подобный лучу, висел у него на поясе.

Позади них, совсем не такая грозная, но ликом мрачнее тучи, пряталась Фао.

Я перешёл мост и остановился перед ними. Ни единого слова не шло мне в голову.

Слова, впрочем, и не понадобились.

Ригаран с Ланелорой вдруг оттаяли. Шагнули навстречу, склонили головы, и, почудилось – даже выдохнули. Фао показала мне язык и состроила презрительную гримасу.

- А что такое случилось?.. – начал было я, но тут же заткнулся: Ланелора, спрятав куда-то саблю, порывисто меня обняла и тут же отпустила, но лишь руками. Глаза её следили за каждым моим движением.

- Что-то случилось, - эхом повторил Ригаран. – Оно уже миновало.

Звук, доносящийся из-под шлема, был небогат на интонации, но чрезвычайно выразителен: каждое слово – как острый нож.

- Мы ощутили твоё беспокойство, - объяснила Ланелора. – Сильное-сильное беспокойство, словно тебе грозили какая-то опасность или несчастье, но ты оставался закрыт от нас и не звал на помощь, и мы совсем не знали, что делать.

- И она порывалась с оружием в руках идти в Джилинан, чтобы устроить переполох, - ехидно добавила Фао. – Но этот достойный страж и эта недостойная дева сумели предотвратить худшее.

- Ты! Хуже! Болотной жабы!

Сабля снова была в руке Ланелоры, которая, к её чести, оружием не размахивала, а в сторону Фао тыкала пальцем другой руки.

- Но не хуже чащобной белки!

Та не осталась в долгу, и конфликт грозил перейти в опасную стадию, но тут я вспомнил кое-о чём, о чём должен был вспомнить давным-давно.

- А где Фэлейн? Я с ним ходил в Джилинан.

- А?

Все трое повернулись ко мне.

- Ты ходил с ним? И он ничего нам не сказал и ничем тебе не помог?!

По телу Ланелоры снова забегали искорки. Выглядело это забавно, но прикасаться было страшно – шарахнет, наверное, будь здоров.

- Мне вот Кайтр помог, - указал я на скромно притулившийся рядом шар. – А от Фэлейна я сам ушёл и где-то в городе потерялся.

Я вкратце пересказал свои приключения, ожидая каких-нибудь разъяснений, но получил лишь новую порцию праведного гнева от Ланелоры.

- И ты доверился этому... этому!..

От возмущения она дар речи утратила. Только раскраснелась, как маков цвет.

- А ему нельзя доверять?..

- Доверять! Но не доверяться! Фэлейн – дух ветра, одержимый поэзией. Он не понимает, что такое время, ответственность и терпение! Не видит, как растёт дерево!

Я подумал, что тоже не вижу, но говорить об этом не стал: хуже сделаю. С другой стороны, есть же выход попроще – пусть сам ветер и явится пред грозные очи, если осмелится.

- Фэлейн?.. – позвал я неуверенно. – Ты меня слышишь?

В лабиринте у меня и мысли не возникало, будто мой голос может хоть куда-нибудь долететь, но здесь, у подножия Холма, слова разносились далеко-далеко – до самого горизонта.

Порыв ветра взметнул плащи и примял траву. Стоило моргнуть, как рядом оказался Фэлейн, чуть взъерошенный, но в остальном довольный собой. Получив свою порцию нагоняя и выслушав мой рассказ, он только и сообщил:

- Я чувствовал это и шёл за вами, но никак не мог понять, где именно вы находитесь.

- Ты шёл за мной?..

Жуткое подозрение, что взгляд, не отпускавший меня так долго, принадлежал Фэлейну, пробрало до самых костей. Нет, это не мог быть он: зачем же в таком случае, признаваться? Да и чувства всех, кто меня окружают, по-прежнему ясны и прекрасны, стоит лишь потянуться: зелёный и тёплый свет – Ланелора, холодный белый огонь – Ригаран, голубые небеса – сам дух ветра, и ни в одном из них ни малейшей нечистоты. Если рядом и есть какая-то грязь, то во мне самом, а никак не в них.

- Думаю, случилось вот что. Вы ощутили это недобрый взгляд и постарались от него скрыться. Скрыться тем же образом, что я рекомендовал вам ранее, после того, как мы ушли из «Ядра и пороха». Но вы – Владыка Холма, и к тому времени вы уже сокрыли себя от людских взоров, дабы никого не смущать. Уходя вглубь Джилинана телесно, вы также уходили всё дальше по дороге, ведущей прочь от любого внимания – и потому сам город стал для вас пуст, сделался идеальным местом для того, кто не хочет, чтобы его нашли.

- Получается, я запутал сам себя?.. К тому же, меня ведь всё равно видели.

- И это тревожит. Но я всё же полагаю, что не проявись ваша сила таким ярким и решительным образом, чужая воля тоже не оказалась бы столь сильна. Никому... – тут его речь споткнулась, а меж бровей залегла морщинка, - вернее, почти никому не исказить настоящий, живой Джилинан таким образом, чтобы он стал замыкаться в самом себе. Простите за эти непочтительные слова, но именно вы, пускай неосознанно, позволили сотворить подобное бесчинство.

- Но почему ты не нашёл его, когда лабиринт исчез? – возопила Ланелора. – Почему Владыка Холма добирался назад сам, без свиты, с одним только, - она покосилась на Кайтра, – с одним только этим вот! Ты же сам его туда затащил, а потом упорхнул куда-то?!

- В бар «Рябиновый мост», - честно признался Фэлейн. – Там был чудный поэтический вечер.

Бог Холма. Размышления во время дождя.

Для чего мне люди? – задаю я себе вопрос и пока не нахожу на него ответа.

«Клянусь принимать молитвы, обращённые ко мне от тех, кто под сенью Холма» - гласит один из моих обетов. Принимать и всё? А храм? Как мне реагировать на целый храм с его прихожанами, что проводят обряды и надеются на своего бога?

Их вера сделает меня сильней – но нужна ли мне эта сила? Готов ли я за неё платить? Когда человек берёт у банка кредит, он должен понимать, что вернуть придётся с процентами. В моём случае сила – это кредит, а проценты – это власть, которую получат надо мной люди. Берёшь – возвращаешь, так? Я принимаю их дары и взамен откликаюсь на их желания, а значит, начинаю принадлежать им в той же степени, что и себе. Начинаю соответствовать их представлениям о себе, отдаю в их руки самое ценное, что у меня есть – форму своего бытия.

Бог людей становится глиной в их руках, и его паства лепит из этой глины новый облик и новый разум. Каково это – смотреть в зеркало и находить там черты, что берут своё начало не в тебе самом, а в представлениях других о тебе? Каково это – задаваться вопросом, что из твоих побуждений принадлежит тебе самому, а что – впечатано извне волей твоих последователей?

Из недомолвок Фэлейна и Ланелоры становится ясно, что такое уже случалось. То, как они об этом упоминают, говорит само за себя. Пусть лучше я останусь слабым и скромным богом, чем ступлю на эту тропу. Пусть то, что я вижу в зеркале, как бы ни менялось оно, станет красками моей тревожной души. Мне хватило и нартиса с памятью ушедшего бога. Хватило размышлений о том, остался ли я собой.

4. О заботах. Пирогом и мечом.

За окнами пел рассвет. Двери стояли распахнутыми настежь, и в домике хозяйничали сквозняки – тащили отовсюду запахи леса. Сегодня это были хвоя и лёгкий весенний дождь – такой, что больше щекочет кожу, чем стремится кого-нибудь намочить.

Шёл уже третий день с той поры, как я в последний раз покидал своё убежище. Впечатления, полученные в Джилинане, постепенно утратили остроту и стали аккуратной стопкой воспоминаний. Теперь их можно было потрогать, осмотреть и даже поковырять, что я и проделал раз двадцать – без толку и всякой пользы. Беспечные и бессовестные вассалы, обнаружив, что никто и пальцем не прикоснулся к моей священной особе, быстро утратили к интерес к произошедшему. Поначалу это вызвало у меня разочарование пополам с обидой, но вскоре я понял, что такое поведение продиктовано вовсе не равнодушием. Джилинан был вне пределов Холма – вот в чём всё дело. Ригаран и Ланелора и остальные – все они мыслили себя частью маленького королевства, которое одно имело значение. Никто не угрожал вторгнуться в его пределы, никто не собирал армии на границах – а значит, не было и повода к дальнейшему беспокойству. Любознательность духов очень избирательна, а «сейчас» заботит их куда больше, чем «вчера» или «завтра».

Я так не могу. Мне нужно разобраться в том, что именно приключилось. Я хочу знать, что это за страна – Рения, как выглядит карта мира, что такое боги и отчего в трамваях устроены витражи. Мне обязательно нужно научиться грамоте, прочитать кучу книжек, понять всё на свете, превратить свою голову в тяжёлый от беспорядочных знаний шар и вообразить, будто теперь я контролирую свою жизнь. Здесь уж никакая божественность не поможет – человек своих позиций не сдаст.

Мои вассалы думают, будто я бездельничаю. Только молчат из вежливости.

На самом деле я занят важным делом, которое непременно одобрили бы поклонники всяких шизофренических практик – познаю самого себя. Впрочем, познавать себя тяжело, приходится делать и перерывы.

Как-то раз я обещал Ланелоре пирожок. Обещание есть обещание – выполнять надо. Боги словами не разбрасываются, слова у нас материальны, как гири. А тот, кто назовёт это прокрастинацией – тот просто не пробовал моих пирожков.

На самом деле, нам не так уж необходимо питаться обычной пищей. Важнее не сама еда, а вложенные в неё намерения. Дешёвая конфета, пожертвованная от всей души, может быть полезней и вкусней, чем деликатесы, посвящённые богам из чистой формальности.

И всё-таки есть мы любим, потому что приняв людскую форму, отчасти принимаем и людские желания с привычками. А я так и вовсе сделан из человека – вот и просеиваю теперь чайным ситечком муку из холщового мешочка с завязками.

За последние дни я успел выяснить, что припасы на Холм поступают из нескольких источников. Первый – это прямые подношения мне и прочим духам Холма. Их оставляют те люди, которые хотят нас порадовать, а мы потом забираем. Второй источник меня немного смущает, потому что бог, покупающий провиант в местном супермаркете – не лучшая иллюстрация для гордого титула Владыки Холма. Впрочем, бог, который своими руками моет посуду, вряд ли должен стесняться таких вещей. Дело в том, что деньги здесь тоже водятся – хоть и мало. Всё, что пожертвовано или потеряно на Холме и в его округе, так или иначе попадает сюда. Потребности у нас скромные, так что этого вполне хватает, когда нужно купить немного еды.

Фэлейну и того проще – он под личиной человека за гонорары трудится. Переводчиком.

Ещё один источник продуктов – сам Холм. В основном это грибы, орехи и ягоды, которые приносят зверушки и Ланелора. Не то, чтобы они были обязаны: просто делятся.

Пока я разминал муку с порезанным на кусочки сливочным маслом, медленно разогревался мой чугунный дракон: дровяная печь. Трещали дрова, да и сама печь, вбирая их тепло, то и дело издавала странные звуки, будто приходила в себя от сна.

Готовое тесто следует скатать в шар, завернуть в полотно и сунуть в подвал – он у меня вместо холодильника. Повал холодный не сам по себе, конечно, а от моих представлений о том, что подвал должен быть холодным. Довольно удобно, что Холм с готовностью отзывается на эту уверенность, но есть и обратная сторона медали: без уверенности ничего не получится. Сознательные желания так не действуют.

Конечно, мои пирожки – это не совсем пирожки. Или совсем не пирожки даже. Скорее уж маленькие пироги из хрустящего теста, в котором, как сокровище в сундуке, спрятана начинка из вишни. Вишня мороженая, но где я свежую в это время года возьму?

Сливаю лишний сок, добавляю вместо него сок лимона и сахар. Потом тушу вишню на чугунной сковороде. Когда она вновь пускает сок, кладу ещё сахара и крахмала из старых жестяных баночек, а потом и кусочек масла. Начинка слегка густеет – рубиново-красная, ароматная, она уже вызывает желание что-то съесть. Теперь немного миндального экстракта для вкуса, и, пожалуй, тоже в подвал.

Странно только, что миндаль здесь есть, а про кофе никто не слышал. От чего зависят такие мелочи? Снова от географии?

Спустя час, проведённый в отвратительной праздности, пришла пора лепить пироги. Эта часть мне не очень-то нравится: тесто любит вести себя своенравно, рвётся в самый неподходящий момент и очень требовательно к целой куче мелких условий. Иметь дело с несколькими маленькими блинами куда как проще, и потому я чаще делаю пирожки, а не один огромный пирог. Комки теста попадают под тяжёлую мраморную скалку и нехотя меняют форму, превращаясь в плоские кружочки с неровным краем. Я кладу их на формы для выпечки и осторожно придавливаю, чтобы придать объём. Некоторые всё же рвутся: приходится начинать заново. Наконец я с этим справляюсь и совершается торжественный вынос начинки, окончательно загустевшей в погребе. Сверху пирожочки перекрываются полосками теста, и... всё готово: можно отправлять в печь.

Нет, стоп! Последний штрих: смешать яйцо и сливки и нанести сверху. Так получится красивее. Кисточки на моей кухне нет, так что приходится кое-как использовать ложку и собственные пальцы. Вот теперь и в самом деле пора в духовку.

Аккумулятор моего браслета успел разрядиться, будильника я не нашёл, а термометра в чугунном драконе и вовсе не предусмотрено, так что выпекать придётся на глаз. Печь, похоже, понемногу начинает меня слушаться – по крайней мере, когда я думаю, что жар слишком уж силён, он будто сам собой утихает. Необходимости грамотно регулировать положение заслонок это не отменяет, но всё-таки облегчает жизнь, а что касается сроков выпекания – положусь в этом на свой нос. Просто удивительно, каким количеством необязательных устройств обрастает человек, привычный к цивилизации: один только пирог требует блендера, миксера с разными насадками, часов с таймером, духовки с автоматическим контролем температуры, силиконовой лопатки, антипригарной бумаги и бог – то есть я – знает чего ещё. Сегодня я обошёлся ручным венчиком, ножом, вилкой и дровяной печью без малейших признаков электроники, а ведь мои далёкие предки начинали с камня и палки, подобранных под ногами! Цивилизация будто нарочно отнимает у нас самостоятельность, подсовывая всё больше и больше инструментов, без которых уже и чихнуть нельзя. А с недавних пор, словно этого мало, выдумывает нам и новые потребности, для которых нужно ещё больше сложных устройств. Да, пожалуй, жить становится легче – но и цена немалая. Во-первых, жизнь начинает вертеться вокруг добывания бесконечного сонма благ, а во-вторых – сами мы становимся хрупкими и беспомощными.

Отправив противень с пирожками в пламенное горнило, я взял книгу, которую принёс мне Фэлейн, и устроился на крыльце. Пахло дождём и лесом, а из дома доносился аромат сладкой выпечки. Хорошо!

Книжка была с картинками – вроде букваря или азбуки для маленьких иностранцев. Дух ветра кое-как научил меня понимать местные буквы и вспомогательные значки – аналог фонетической транскрипции – а об остальные знания я бился головой сам. Повезло хоть, что читали в Рении почти так же, как и писали – никаких тебе десяти символов, чтобы обозначить два простых звука, или нюансов тональности, напрочь изменяющих значение слова. Теперь я мог переводить слова из книжки в звуки, а звуки мой божественный мозг чудесным образом распознавал как знакомые словарные единицы, так что дело сдвинулось с мёртвой точки. Обилие пояснительных картинок и мини-комиксов помогало кое-как разобраться в понятиях посложнее. Проблему представляла Небесная речь: типичные, по своей сути, иероглифы, которые следовало применять в определённых случаях вместо или в дополнение к словам, записанным знаками обычного алфавита. В книжке ей был посвящён отдельный раздел, а главный принцип, насколько я сумел понять, состоял в том, чтобы использовать эти знаки в тех случаях, когда речь идёт о базовых идеях и концепциях – к примеру, о любви, как таковой, но ни в коем случае ни о любви к конкретному человеку. Конечно, то же самое можно было написать и простыми буквами, но это негативно влияло на восприятие текста – за неимением местного культурного багажа я представил себе что-то вроде транслита, которым загрязнена обычная письменная речь. По идее, выглядеть должно было столь же неприглядно.

Дождик накрапывал всё так же неторопливо, и меня постепенно начало клонить в сон. Я отложил книжку и прикрыл глаза. Лес нашёптывал неведомые сказки миллионом своих листочков, вода сочилась сквозь почву, достигая скальной породы, и текла вниз – чистая и холодная. Фирнира уносила её обратно в море.

Небо укуталось в мягкое одеяло, мир сделался уютным и тихим.

Рядом зашуршало. Я приоткрыл глаз и увидел, как на ступеньку крыльца взбирается странное существо – неуклюжее, всё сплошь из листьев и веточек. Плащиком ему служили листья вяза, телом – шишка, а головой – большой жёлудь. Существо проковыляло поближе и устроилось рядом. Не один из моих вассалов: просто странник, что присел отдохнуть под крышей, да, быть может, слегка погреться. Я улыбнулся чудику и услышал в ответ шелестящую песенку, монотонную и спокойную. Слов не разобрать – ясно только, что со мной делятся какой-то премудростью, постичь которую, увы, не получится.

Под эту песенку я и задремал снова.

Шорох, разбудивший меня во второй раз, был куда настойчивее и громче. Под перильцами виднелись два внимательных глаза на рыжей мордочке: за мной наблюдала небольшая лисичка. Время от времени она делала вид, будто роет землю, но хитрость была слишком простецкой, чтобы кого-нибудь обмануть. Ещё один чёрный нос высунулся из кустов боярышника – его обладательница смущалась сильнее первой и всё никак не решалась подойти ближе.

- Вылазьте уже, - сказал я гостям и потянулся за книгой, но рука нащупала лишь крашеные доски крыльца. Прекрасной, иллюстрированной «Помощницы путешественника» на месте не было! Тут уже стоило осерчать, потому что книги, тем более чужие – это святое, а за покушение на святое полагаются небесные кары.

Вылезли сразу трое. Двоих маленьких лисичек я уже обнаружил, а вот третья – девочка лет тринадцати – объявилась неожиданно, будто из-под земли. Спутницы прянули к её ногам и спрятались позади – только носы торчат.

- Ну и как это понимать? – спросил я, глядя на синюю обложку «Помощницы», которую рыжая девчонка прижимала к себе. – Грабёж среди бела дня?

- Не грабёж! – возмутилась та. – Мы завладели этой вещью, когда она просто так лежала, и теперь мы требуем выкуп.

- Выкуп! – подтвердила лисичка справа.

- Вкусноеда! – выдала их намерения лисичка слева.

Ну да, ну да, чего ещё ожидать. Из дома тянуло таким сладким запахом, что ясно было – ни одна зверушка мимо просто так не пройдёт. Пирожки готовы, и даже печка, чтобы не нарушить мой сон, погасла сама собой.

Я присмотрелся к девчонке. С виду – человек человеком, но хвост её выдаёт, да и уши тоже. Веснушчатая, растрёпанная, в потёртых джинсовых шортах и футболке неопределённого цвета - вроде как фиолетовой. Припомнилось неосторожно произнесённое «приходите ко мне играть», и всё встало на свои места. Я же звал? Звал. Они и пришли.

- И чего же ты хочешь в качестве выкупа, Су? – спросил я как можно строже. – Богатства, сокрытые в этом доме? Власть над сырами и колбасами? Или ты желаешь выведать древние тайны, чтобы стать великой и могущественной лисой?

При звуке своего имени Су вздрогнула, но тут же оправилась.

- Я и так могущественна! – заявила она без особой уверенности. – И я хочу песню бога, которая стоит дороже тайн и сокровищ.

Две лисички посмотрели на предводительницу с нескрываемым ужасом. Им явно хотелось отнюдь не песни, да и сама Су периодически косилась на открытую дверь дома, откуда исходил пленительный аромат. В деле был замешан какой-то ритуал, о котором я, конечно, не имел ни малейшего представления, а ещё – гордость юного зверодуха, что очень хотел казаться существом мудрым и благородным, а не простой охотницей за чужим пирогом. Что ж, понимаю – все мы иногда приукрашиваем мотивы своих поступков, а временами так и вовсе действуем во вред себе, чтобы казаться чуточку благороднее. Дело хорошее: всегда старайся казаться лучше, чем ты есть, ведь это может войти в привычку.

- Ну допустим. Ведь кроме песни вы совсем ничего не хотите? – решил я сыграть в коварного искусителя.

- Мы... Мы...

На задорном личике отразилась такая борьба эмоций, что мне стало жаль незадачливую похитительницу. Того и гляди расплачется от понимания, что загнала себя в ловушку, из которой никак не выбраться, не потеряв лица. Что уж говорить о простых лисичках – те и без того в ужасе.

Я едва не рассмеялся, но сумел, для маскировки, закашляться. Нечего обижать простодушных вассалов, пусть даже они и грабители. Не для себя же я пироги делал?

- Ждите, - сказал я им. – Но если книга окажется испачкана или помята – будете хвостами мести всю дорогу отсюда и до Звонкой Святыни.

- Не помята! – выпалила Су. – Мы её не кусали даже!

- Мудро с вашей стороны. Я сейчас.

На кухне было жарковато. Довольная собой печь отдавала остатки тепла стенам и воздуху, а в духовке выстроились рядами румяные кругляши, начинённые сладкой вишней. Положив три пирожка на большую тарелку, я вернулся назад. Лисички замерли, повернув носы в одну сторону.

- Это мой скромный дар в честь вашего визита. Хотите?

- Да! Хотим!

- Хотим дар!

Я посмотрел на Су. Та стремительно розовела.

- Мы с благодарностью примем это угощение, - пробормотала девчонка, отчаянно колотя хвостом.

- Ну и здорово. А пока едите, я вам спою. Только книгу не испачкайте, злыдни!

Су протянула мне «Помощницу путешественника».

- Вот. Она целая, правда-правда!

- Спасибо. Надеюсь, пирожки вам понравятся.

Я только тарелку на крыльцо выставил, как две рыжие молнии метнулись вперёд, ухватили свои порции и мигом сбежали вниз – под ступеньки. Оттуда донеслись довольный писк и громкое чавканье. Су повела себя согласно статусу: села, осторожно взяла пирожок, обнюхала и тут же отхватила огромный кусок.

- М-м-м!..

- Да-да, я согласен.

- Мм!

- Осторожней, а то подавишься.

- Вкусно как! – позабыв о напускной важности, возопила она, прожевав всё, что было во рту. – Горячо! И вкусно! И пахнет! Что это? Что это такое?!

- Волшебные пирожки. Будешь хорошо себя вести – приготовлю ещё что-нибудь хорошее.

Она тут же нахмурилась.

- А хорошо – это как? Вдруг я не умею.

- А ты учись. Например, чужие книги не похищай. Но ты, в общем-то, и так ничего.

- Спасибо.

- Всегда пожалуйста. Ну так что, готова принять свой выкуп?

Пока я ходил на кухню, в голове крутились вопросы. Что такое «песня бога, которая стоит дороже тайн и сокровищ»? Не наломаю ли я дров, если пойду на поводу у этой лисы? Ответов у меня не было, так что пришлось уверить себя, что песня – это песня, и если что-нибудь от неё случится – вряд ли это будет что-то плохое. В конце концов, я же не дьявольские хрипы под аккомпанемент бензопилы исполнять планирую?

Начать оказалось сложнее всего. Слова просто не шли наружу, будто мне гортань пережали. Пару раз я пытался спеть первую строку, но только открывал рот и закрывал его снова. Я вздохнул, посмотрел на жующую Су с тарелкой на коленях и понял вдруг, что мешаю сам себе. Барьер, который стоит на пути – это скованная мной же решётка, сквозь которую проходит только «приличное» и «одобренное». Только такое, что никак не скажется на моей репутации, не вызовет недоумения, насмешек и обвинений, и уж тем более – не заставит никого во мне сомневаться. Петь песни, да ещё всерьёз – это не для меня, не для моего круга и не для нормальных людей. Это для странных, которые где-то «там».

Как смешно.

Теперь ясам – странный. Теперь я не нормальный людь и не людь вообще, теперь мне не нужна репутация, теперь сомнению можно подвергнуть всё, что угодно, а все приличия состоят лишь в том, чтобы не делать окружающим зла.

Слова, так долго ждавшие своего часа, оказались лёгкими и звенящими.

When clouds forth hide all efforts

Amongst the dismal days

With equal gap for every step

You're losing what you chase

When autumn grey forever stay

Inside your broken thoughts

Go after shine of silver line

Which brightens mountain tops

Зашумел ветер. Су перестала есть и замерла, глядя на меня широко раскрытыми глазами, в которых отражалось небо. Я понял, что происходит что-то необычное, что песня и в самом деле не просто песня, но остановиться уже не мог. Слова текли сами собой, и мысль о том, что эту мелодию можно прервать, казалась неуместной и отвратительной.

You see an island in the sky

Light blend of white and blue

Your dream feels closer to your eyes

In world, where angels flew

Find countless ways that you can ride

While wishes getting keen

From here and till another side

Of heaven washed by wind

Припев смахнул с небес серое одеяло, и огромные туши облаков закружились в медленном танце, превращаясь в небывалые летучие замки. Меж них сверкнула яркая синева. Солнечные лучи пронизывали дождевые капли, мир утратил чёткость, но одновременно с этим обрёл глубину, словно на картине талантливого импрессиониста, и расстояния разом утратили привычную размерность – казалось, что рукой я могу коснуться морского берега, а если встану – то земное притяжение не удержит моего тела.

So make your wings from needless things

And fasten it with ash

Of deepest grief and golden leaf -

Enjoy a smoke and smash

When dawn will frown and bugle song

Resound above the vale

Step over past, throw off your rust

And heaven will prevail

Теперь мой голос звучал торжеством; он взлетал над Холмом, и Холм тянулся следом за ним, хотя я и сам едва ли верил в то, что этот голос принадлежит мне. Он был самостоятельной сущностью, чем-то абсолютным, бестрепетным и свободным, и если моя воля имела к нему хоть какое-то отношение – то не большее, чем мечта к своему финальному воплощению. Он ткал картины прямо в небесах, он пронизывал всё вокруг и резонировал с каждым камнем и каждым духом, набираясь их надежд и стремлений.

You see an island in the sky

Light blend of white and blue

Your dream feels closer to your eyes

In world, where angels flew

You see the shape of windy shrine

Awaiting for the storm

Our hands will meet despite of time

In world, where angels born!..

С последним словом, зазвеневшим, словно струна, песня растаяла в облаках. Я потрясённо смотрел ей вслед, наблюдая, как небо обретает свой прежний вид, а реальность медленно завладевает моими чувствами, расставляя по местам масштабы и физические законы. Су сидела, как заворожённая. Наверное, как и я, не представляла, что же такое песня бога на самом деле – так что мы пялились друг на друга, словно два придурка, которые включили незнакомую машину и теперь силятся понять, что с ней делать.

- Ну как? – спросил я наконец, чтобы сказать хоть что-то. – Выкуп принят?

- Ага, принят, - согласилась девочка-лиса. – И-извини. Я не знала.

- А я вот до сих пор не знаю. Зачем тебе нужна была моя песня?

- Нууу... – протянула она, отвернувшись, - так полагается. Говорят, если у бога попросить песню, то она станет твоим сокровищем. Всякие дураки просили золото, или другие штуки, и ничего хорошего им от них не было, а те, кто просили песню, или воды, или переночевать просто – у них что-нибудь хорошее приключалось. И так повелось.

- Так ты ничего конкретного не хотела?

- Хотела, - призналась Су. – Но потом как-то стыдно стало, вот я и вспомнила.

Я фыркнул. Девчонка сделала вид что дуется, но потом тоже рассмеялась. Пушистый хвост разметался по ступенькам крыльца. Мы ещё немного посидели, как вдруг ушки Су встали торчком, а сама она как-то подобралась.

- Ой, Ланелора идёт. Быстро идёт. Злая, наверное! Я ещё зайду, ладно?

С этими словами она схватила последний кусочек пирога и ускакала в лес – будто и не было никого. Две маленькие лисички бросились вслед за ней, оставив меня в компании пустой тарелки и книги.

Но ненадолго.

Иногда я забываю, что Ланелора – вовсе не человек.

Нет, не так.

Иногда я забываю, что сама природа Ланелоры носит нечеловеческий характер. Что расхожее слово «дух» слабо влияет на моё представление о ней, как о некой сказочной девушке, обитающей в волшебном лесу. Ложное представление. Можно сколько угодно проговаривать это в мыслях, но мой разум пока ещё слишком человечен, чтобы такие упражнения всерьёз на него влияли. Нужна встряска. Мирный человек осознаёт реальность угрозы лишь тогда, когда лезвие ножа окажется рядом с его лицом, а бомба упадёт на соседний дом. Я, в свою очередь, осознаю природу моих вассалов в те моменты, когда они буднично проделывают нечто, выходящее за рамки здравого смысла. Нечто такое, чего просто не бывает в реальной жизни.

Вот как сейчас.

Белки по ветвям скачут – это все видели. Иногда и лиса на ветку забраться может. Акробат способен удивить вас парой трюков, но вы всегда поймёте, что за ними стоят годы тренировок и огромное напряжение. А вот чтобы девушка, обычная на вид девушка, разве только с хвостом, буквально бежала по деревьям – такое вам покажут только в кино. Тут уже испугаться впору.

Ланелора бежала. Бежала с той непринуждённой грацией, какую тренировками не добудешь – ею жить нужно. Казалось – а может, оно и в самом деле так было – что гравитация не властна над этой зелёной молнией, проносящейся сквозь кроны деревьев. Даже древесные животные, вроде белок, неспособны бежать вот так – без помощи передних конечностей, просто перелетая между стволами.

Вскоре она была уже рядом – присела на лапу старого вяза и свесила хвост, полыхая изумрудными глазищами. Может, и в самом деле злая, но вроде не на меня. Я бы почувствовал.

- Спускайся, - позвал я, - тебя пирожки ждут.

Ланелора помотала головой и взлетела на ветку выше. Силы мои светлые, да она же играть решила!

- Даже не думай, что я туда за тобой полезу.

Ланелора показала язык.

- Сама спустишься.

Сделав такое грозное обещание, я снова отправился на кухню за угощением. Чем ещё сманить кошку с дерева?

Вернувшись обратно, Ланелоры я не застал. На старом вязе её не было, рядом с крыльцом – тоже, так что пришлось спуститься и оглядеть мой запущенный сад. Как только я это сделал, что-то мокрое и холодное вылилось мне за шиворот. Да какого!..

Первым моим порывом было выругаться. Выругаться и сделать что-нибудь нехорошее с шутником. Пришлось глубоко вдохнуть и представить, что весь этот порыв – старая бумажка, которую я комкаю в руках и бросаю в мусорный жбан. Нельзя мне ругаться. Нельзя обращаться с духами, как с людьми. И быть с ними человеком никак нельзя.

На крыше крыльца сидела Ланелора и держала в руках большущий зелёный лист, всё ещё блестящий от дождевых капель. Лицо у неё было довольное, как у человека, только что сожравшего чужой пудинг и не готового об этом жалеть.

Я демонстративно взял с тарелки пирожок и принялся жевать. Думал подразнить Ланелору, но быстро вошёл во вкус – сам-то ведь ещё своим шедевром не лакомился! Корочка восхитительно хрустела, выпуская наружу густую вишнёвую начинку, и есть всё это на свежем воздухе было одно удовольствие. Ровно до тех пор, пока зелёные глазищи не оказались рядом со мной.

Сработало, всё-таки! Теперь мою стражницу нужно было как-нибудь успокоить, а то звуки, которые она издавала, напоминали мурлыканье леопарда пополам с цоканьем большой белки, и впору было ожидать новых шалостей. Осторожно взял за руку – дёрнулась, но не сильно. Подвёл поближе к крыльцу, сел и похлопал по ступеньке рядом с собой.

Ланелора тоже села и тут же принялась постукивать хвостом.

Я вручил ей пирожок и осторожно погладил по волосам. Шелковистые! Чем меньше оставалось от угощения, тем спокойнее становился зелёный огонь, бушевавший внутри моей гостьи, а сама она приобретала свой прежний вид – цивилизованный и серьёзный. Доев всё до последней крошки и даже облизав пальцы, Ланелора выпрямилась и взглянула вдруг так осмысленно, что вздрагивать пришлось уже мне.

- Всё из-за тебя.

Прозвучало это как обвинение. Я кивнул.

- Но вкусно.

Я кивнул снова.

- Но будешь так снова делать – я укушу.

- Пирожки не делать?..

- Пирожки делай! И вообще всё делай, что пожелаешь, но петь такие песни внезапно – не так уж здорово, ты подумай!

- Но я не знал...

- А никто не знал, - успокоилась Ланелора. – А зачем ты вообще стал?..

- Попросили. В качестве выкупа.

- Су! – немедленно догадалась она. – Глупая лиса!

- Не сердись на неё так сильно. Мне кажется, она сама не понимала, о чём просит. И я тоже не вполне понимаю. Что приключилось?

- Я с ветки свалилась, вот что. А ещё переполошились все. Су маленькая, она не знает толком, а Ригаран слишком твёрдый, его таким не пронять, но все остальные... Фао наверное, всю реку расплескала! Ты знаешь, что ты творил?

- В третий раз говорю, что нет. А что я творил?

- В том и проблема, - вздохнула Ланелора. – Что-то творил, а не знаешь что. Хорошо, что ты сам не понял, так что ничего и не задержалось. Было радостно и грустно одновременно. Трудно такое чувствовать.

Ох. Я, кажется, понимаю. Духам ведь не свойственна человеческая натура с её нескончаемыми противоречиями – а я их буквально в свою шкуру засунул. Что-то подобное и в пивной случилось, вот и Ланелора взбесилась – пыталась как-то справиться с моими эмоциями. Выходит, не только за словами следить придётся, но и за чувствами? А я справлюсь?

- Ладно, - сказал она. – Ты только в другой раз подумай, пожалуйста. Пойдём теперь к Ригарану – я всё равно за тобой зайти собиралась.

- Зачем идти к Ригарану?

- Ну как же. Вон, что в городе приключилось – а рядом никого не было. Мы хотим научить тебя защищаться. Чтобы всякая нечисть и подойти боялась.

«Рядом не было меня», - читалось в её словах. Похоже, Ланелора чувствовала персональную ответственность за мою безопасность, может даже, винила себя в том, что ничем не смогла помочь. Нехорошо.

- Пойдём, - согласился я. – Я ведь тоже не могу всегда на вас полагаться.

И вот тут-то я промахнулся.

- Как это?.. – спросила она с внезапной обидой. – Почему не можешь?..

- Я же должен сам о себе заботиться...

- Почему не можешь?! – воскликнула Ланелора. – Тебе больше не нужна наша служба?!

В прошлой жизни такую ситуацию называли «минное поле». Когда знать ничего не знаешь, говоришь банальные вещи – и вдруг оказывается, что кого-то эти слова ужасно задели. Обижать Ланелору я уж точно не собирался, так что поспешил оправдаться:

- Кончено, вы мне нужны. Мы просто мыслим немного по-разному, понимаешь?

Судя по недоверчивым глазам – не понимает. Ладно, попробуем ещё раз.

- Я совсем недавно был человеком. Ты ведь не забыла ещё?

Кивает. Уже неплохо.

- Поэтому мои привычки и мои мысли всё ещё принадлежат человеку. Они не такие, как у вас. У людей считается добродетелью уметь самостоятельно справляться с проблемами. Поэтому когда я сказал, что «не могу полагаться» - я имел в виду, что нехорошо всё время обращаться к другим за помощью, а вовсе не думал, будто вы ненадёжны или не нужны мне. Теперь понятно?

- Не совсем понятно. То есть да, но...

- Но остаются сомнения?

- Я попробую разобраться, - пообещала она. – Только не думай, что тебе всегда надо быть удобным для нас. Мы заставили тебя стать нашим богом и мы должны понимать тебя. Просто сбивает с толку, когда слова так сильно меняют своё значение.

И пока мы оба шли к Святилищу, где ждал Ригаран, я всё раздумывал о её сомнениях. Лживый язык, в котором смысл сказанного противоречит смыслу самой фразы – стал он причиной или следствием нашей манеры мыслить? Если бытиё определяет сознание, то верно второе, но ведь и само общественное бытиё – тоже в какой-то мере продукт сознания? Можно ли остановить воспроизводство лжи и непонимания, воздействуя лишь на что-то одно, или вторая половина формулы неизбежно компенсирует отклонение, вернув на место этот порочный круг?

Быть богом оказалось куда сложнее, чем можно себе представить.

***

Ригаран сидел на корточках под навесом святилища. Солнце и морской ветер уже успели разогнать пугливые тучки, так что казалось, будто он специально прячется в тени – строгий и неподвижный. По счастью, дух демонстрировал свою человеческую сторону и выглядел сухощавым мужчиной средних лет, а не тенью со шлемом вместо лица. Он, конечно, и в этом облике не терялся – со своими белыми волосами, со своим ростом и внимательным, чудовищно спокойным взглядом дух производил такое сильное впечатление, что я в его присутствии будто становился ниже. Так, наверное, чувствует себя новобранец рядом с инструктором-ветераном, на счету которого пара войн и сотня вражеских трупов. Ригаран был одет в простую белую рубашку из тонкого льна и свободные брюки, а обуви на нём не было вовсе, но даже босоногость этого существа каким-то чудом работала на образ притихшей силы. Когда мы с Ланелорой приблизились к лестнице, он встал и отвесил лёгкий поклон.

Я нашёл в себе решимость встретить голубую пустыню его взгляда, но ничего в нём не прочёл – будто в небо посмотрел, да и всё. Только вот небо не имеет обыкновения смотреть на тебя в ответ.

- Вы пришли, - констатировал дух, и неясно было, что он вкладывает в эту фразу. Один только голос, в котором каждое слово отточено до бритвенной остроты.

Я кивнул. Ланелора отступила на шаг.

- Взгляните, - сказал Ригаран. – Вот инструменты, которыми пристало пользоваться, чтобы приводить неправое к должному.

Он указал на досчатый настил позади себя, и я поднялся по ступенькам, чтобы взглянуть. Там был расстелен отрез синей ткани, подозрительно похожей на бархат, а поверх него лежали сокровища, которым кто-то придал форму оружия. Я даже оторопел – настолько совершенным, настолько прекрасным казался гладкий металл. Свет разливался по его поверхности, как вода – и клинки трепетали, словно живые.

Меч: прямой и тонкий, подобно струне, плавно сходящийся к острию. Гарда простая, но удивительно соразмерная, а гранёное навершие украшено синим камнем.

Сабля – точь в точь как у Ланелоры, когда та встречала меня на дороге из Джилинана. Не то лунный серп, не то стальная травинка, и поверхность клинка – как зеркало.

Копьё метров двух длиной: простое тёмное древко с тремя кольцами у пятки и наконечник в две ладони, которым можно и рубить, и колоть.

Кинжал, напоминающий осколок звезды: такой же острый и такой же колючий.

Я был так очарован этими шедеврами мастерства, что пялился на них минут пять. Взять их в руки даже не мыслил, мне и просто посмотреть было много. Лишь когда Ланелора вернулась откуда-то с ещё одной саблей – а ведь я даже не заметил, как она уходила! – до меня дошло, что оружие в самом деле придётся трогать. И не просто трогать, а учиться им пользоваться. Пелена очарования спала с глаз: теперь передо мной были не только волшебные вещи, но ещё и очень опасные вещи, а защитным снаряжением и не пахло.

- Это для чего? – спросил я тревожно сразу у обоих своих вассалов. – Мне ведь не придётся этим махать?

- Не придётся, - совершенно серьёзно ответил Ригаран, но на миг – на самый короткий миг! – лицо его, как молния, озарилось жёсткой усмешкой. – Я постараюсь сделать так, чтобы вы пользовались этими предметами правильно, а не размахивали ими.

Ситуация стремительно ухудшалась. Я повернулся за помощью к Ланелоре, но она лишь мечтательно улыбалась, глядя на свою саблю. По спине забегали тревожные мурашки.

- Вы хотите сказать, что мне придётся защищаться с помощь этого?..

Ригаран кивнул.

- Лишь то оружие, что крепко держит воин в руках своих, что служит ему верно, намереньем убийственным и явным рассечь способно тело нерождённых. Стрела и дротик не достигнут духа, и камень брошенный вредить ему не станет – душа одна разит другую душу, а мысль и слово глубже стали ранят.

- Но я не умею. И вообще, это же какая-то дикость... Если уж мне нужно оружие, почему не нормальное? Огнестрел? Или какое-то волшебство, я же бог, в конце-концов, я должен поражать врагов огнём и молнией, или чем-то вроде того! От чего я буду защищаться мечом?..

- От всего, - спокойно ответил на мою трусливую тираду Ригаран. - Вам не причинит вреда метательное оружие, каким бы сильным и опасным оно ни стало. Даже огонь, который люди пленили и принудили выбрасывать из железных трубок куски металла, бессилен тут. Ни одна придуманная ими вещь, ни одна машина не сумеют нанести урон богу, если их с явным намерением не держит кто-то в своих руках. Нож, меч, копьё, топор – вот, как и встарь, то, чего вам следует опасаться. Или же, - тут он снова усмехнулся, да так свирепо, что мне аж дёрнуться захотелось, - чьи-то когти и зубы.

- Сила бога и способность бога поражать врагов – не одно и тоже, - добавила Ланелора. – Твоя сила – сила Владыки Холма, но ты не обязан быть воином. Я не знаю, сможешь ли и захочешь ли ты обращать свои силы для того, чтобы открыто противостоять неправому, но я верю, что сумею помочь тебе лучше узнать о твоих желаниях. И если ты питаешь к оружию отвращение – твоими клинками всё равно останемся мы.

- Не то, чтобы отвращение... Скорее уж, самый обычный страх.

- Я научу вас убивать и страх тоже, - мрачно пообещал мне воинственный дух. – Любая дорога кажется бесконечной, но начинается с малого и заканчивается раньше, чем ожидаешь.

С этими словами, будто отметая необходимость и дальше развивать эту тему, он принялся брать оружие и показывать его мне. В длинных руках Ригарана оно приобретало завершённость инструмента, готового к применению – и хоть спокойствия такое чувство не добавляло, доля восхищения в нём тоже была.

- Это аорет, лунная сабля. Древнее оружие, легче ветра и тоньше отражения луны в озере. Ею рассекают платок из шёлка, брошенный ввысь – и чёрные души, клубящиеся впотьмах. Владеющий этим оружием станет опавшим листом в ручье, что кружится так изящно; но он же станет вихрем, где кружатся тысячи стальных листьев.

Блеск и свист. Коротким движением Ригаран разрезал воздух, потом почтительно вернул саблю на место. Копьё он поднял всё так же бережно, двумя руками, и провёл ладонью по вишнёвому древку.

- Это киат, пронзающий луч. Мастерство владения этим копьём одного сделает сильнее многих, а слабому позволит выстоять перед сильным. В руках твоих оно станет лучом гнева, чьё касание – гибель, и светом зари, что возвещает об окончании ночи.

Для кинжала у него нашлось странное выражение лица, от которого табунок мурашек на моей спине вновь ожил. Ригаран плавно двигал клинком, а я представлял, с какой скоростью этот клинок может оказаться рядом с моим лицом. Дурная привычка постоянно представлять худшее!

- Это кирет, лезвие чистоты. Кинжал есть сила, которая защищает, преграда на пути зла и венец правосудия. Познай его, и руки твои никогда не останутся без оружия, а тот, кто подстерегает во тьме, познает чистоту перед своим концом.

Кинжал лёг рядом с копьём, а дух уже поднял меч, аккуратно взявшись за рукоять. По клинку пробежал стремительный зайчик света.

- Это амиальд, светлый меч. Он прям, как свет, и столь же чист. Кто держит амиальд – тот держит истину в своих руках. Истина не оружие, потому что предназначена не для того, чтобы убивать. И всё же она оружие, потому что мощь её велика. Владея этим мечом, ты владеешь самим собой, и даже мысль подвластна его проявленной силе.

Он вдруг развернул оружие рукоятью вперёд. Я дёрнулся.

- Этот меч – ваш по праву, владыка. Его выковал кузнец Тога для князя Ваайя, а тот, на старости лет, пожертвовал Звонкой Святыне. От рождения он пил чёрную кровь, а в руках Бога Холма разил врагов, когда пришёл Нечестивый год. Ветер точит его клинок.

Меч, похоже, был священной реликвией, хотя выглядел совсем новым. Я не решался взять его, и тогда Ланелора пихнула меня в бок.

- Возьми. Возьми и дай ему новое имя, чтобы меч признал тебя хозяином.

- А он живой?

- Нет, конечно. Но и не мёртвый: так бывает с вещами, в которые кто-то вложил частицу себя. Это твой меч, даже если ты никогда более не захочешь его обнажить, и он может многое. Амиальд – это истина, - повторила она слова Ригарана, - а истина годится не только для того, чтобы убивать.

Я протянул руку и коснулся рукояти. Ригаран терпеливо ждал. Простая чёрная кожа, а под ней, похоже – какой-то шнур. Как только моя ладонь легла сверху, я ощутил слабое тепло, идущее изнутри, будто там и в самом деле было что-то живое. Наконец решившись, я сжал пальцы и осторожно взял меч. Он был лёгким – куда легче, чем можно ожидать от оружия такой длины – и очень приятным. Да, именно приятным – другого слова не подберёшь. Мне нравилось его держать, просто держать, без всяких агрессивных намерений, и мечу, похоже, тоже нравилось у меня в руках. Остриё смотрело именно туда, куда я хотел его направить, а когда я взялся за рукоять обеими руками, клинок и вовсе стал почти невесомым.

- А он не обидится, если я его назову? У него ведь уже есть имя?

- И оно останется в нём, - сказала Ланелора. – Но вам ведь надо с ним познакомиться, а меч запомнит то, что ты ему скажешь.

Клинок, направленный к восточному краю неба, вспыхнул под солнцем.

- Рассветная струна. Я нарекаю тебя Рассветной струной, чтобы ты звенел даже в самой глубокой тьме, и мелодия твоя была светом. Чтобы этот свет означал надежду для каждого, кто его видит, и твоя незапятнанная сталь была мне судьёй.

Ничего не случилось, но Ланелора одобрительно улыбнулась и даже Ригаран, казалось, чуть-чуть смягчился. Он тут же подал мне ножны – тоже чёрные, но украшенные серебряными кольцами и накладкой на устье. Я вложил туда меч, и ритуал завершился.

Увы, но красота всех этих речей никак не подготовила меня к тому, что случилось дальше. Почтительный дух снова превратился в заточенного временем ветерана и указал на саблю.

- Берите. Нам предстоит долгий путь, и в дороге мастерства я буду вашим проводником.

- Что, прямо сразу?..

- А вы хотели бы подождать?

- Нет, я имел в виду... Она ведь настоящая. А как же учебное оружие, чтобы я сперва потренировался?

Вот теперь в летнем небе ригаранова взгляда проявилось некое чувство. Мне не удалось нормально его прочесть, но легко было догадаться, что ничего лестного о моём предложении дух не думал.

- Оружие не причинит вреда, если нет намерения. Начинайте.

Ланелора, по-прежнему улыбаясь, подняла саблю. Я покрылся холодным потом. Что – вот так драться с ней? Острой, как бритва, саблей? Без перчаток, масок, нагрудников, без малейшей подготовки и даже без объявленных правил? Кровь на ступенях представилась так отчётливо, что меня пробрал настоящий ужас. Что такое раны от холодного оружия, я представляю хорошо, даже очень, и наносить их, а тем более получать – да провались оно пропадом, мне такого счастья не надо! Ещё миг – и я бросил бы лунную саблю наземь, наверняка оскорбив этим Ригарана, но бросить оружие мне не дали.

Ланелора без замаха ударила. Ничего я не увидел – ни движения руки, ни клинка, только тело её качнулось, сообщая о начале атаки, и мои собственные ноги совершили отчаянный прыжок спасения, разрывая дистанцию между нами. Лесная дева скользнула следом за мной – вдоль крыльца, неслышно ступая по гладким доскам.

- Стой! Остановись, перестань!

- Вам надо продолжать, - упрекнул меня Ригаран. – Если не одолеть свой страх – всё впустую.

«А если лишиться головы или рук – то тем более!» - хотел я крикнуть в ответ, но снова не успел. В этот раз сабли громогласно столкнулись, и моё оружие едва не вывернулось из рук. Всё, что мне удавалось – это бежать под натиском Ланелоры, потому что пытаться парировать её атаки было так же страшно, как лезть во включённую мясорубку. Галерея закончилась и я слетел по ступенькам вниз.

- Да она же меня убьёт!

- Не убью! – возмутилась Ланелора. – Как ты мог такое сказать!

- Не убьёт, - согласился Ригаран. – Вам не угрожает никакая опасность, владыка – сейчас вы сражаетесь только с собственной слабостью.

Легко сказать: когда перед тобой мелькает острый клинок, то единственное твоё желание – оказаться от него как можно дальше. Как они могут быть уверены, что со мной ничего не случится, если этими саблями рубят шёлк?!

Ланелора продолжала наступать, и я не видел в её глазах ни нежности, ни сочувствия. Слабость в ногах и холодный пот сменились чем-то куда более глубоким и тёмным: подозрением. Если это очередное испытание, если окажется, что я не соответствую каким-то условиям, вся показная преданность Ланелоры может пропасть в мгновение ока. Моя ценность состоит лишь в том, что я её бог и не более того. Не во мне самом, не в моих переживаниях и моей личности, а в одной лишь функции. Если окажется, что настоящей божественности мне не достичь, чем я для неё стану? Каким-то бесполезным гибридом, от которого можно избавиться без малейших сомнений, чтобы отправить Ро за новым кандидатом на важный пост?

Пальцы впились в рифлёную рукоять. От меня, похоже, не отстанут так просто: нужно сопротивляться. Мой противник лишь атакует, а я только отступаю – значит, если внезапно сломать этот рисунок... Меня, наверное, хватит на один удар. А одного удара, в свою очередь, хватит, чтобы...

Что-то взорвалось в моей голове. Клубок эмоций, ментальная бомба, вспышка, озарение, аннигиляция двух начал – ни слова не подобрать. Просто человечек где-то внутри скорчился от боли, внезапно увидев со стороны себя самого.

Я только что обдумывал, как убить Ланелору. Как ударить её острым клинком, чтобы остановить это жуткое испытание. Я за несколько секунд уверил себя в том, что она собирается меня убить и немедленно решился убить в ответ!

Вспышка. Звон столкнувшихся сабель. Улыбка. Свет. Танцующая синева сквозь раскидистые ветви камфоры. Белая рубашка Ригарана.

Они ни разу мне не солгали. Они не знают сомнений, потому что намерение и действие для них почти что одно и то же. По сравнению с ними, с их родниковой чистотой душ, мой собственный поток мыслей – как грязная река, куда стекают помои целого мегаполиса. Духи всегда знают, что чувствуют, но люди непрерывно сомневаются в себе и в других. Люди не умеют доверяться и доверять, мы окутаны вечным страхом и прячемся под его покровами друг от друга. Что же будет, если сбросить всю эту дрянь?

Солнце. Вспышка. Звон. Шаг вперёд.

Я замер, улыбаясь, как идиот. Сабля в опущенной руке смотрела остриём вниз. Клинок Ланелоры застыл у моей шеи. Она остановилась в одно мгновение, сразу, как только я шагнул в сверкающий стальной вихрь, и смотрела прямо в мои глаза. А ещё, похоже, что-то начала понимать, потому что в этом взгляде смешались ужас и древняя, как сам Холм, печаль.

А вот Ригаран ничего такого не разглядел или просто не подал виду.

- Плохо, - сказал он мне, подойдя поближе. – Вы сумели справиться со страхом, но таким путём, который едва ли можно счесть наилучшим. Опустить оружие бывает ничуть не легче, чем поднять, однако защитить себя таким образом не получится. Теперь, пожалуй, можно начать урок...

Обещанный урок продлился до заката и выжал меня не просто досуха, а до состояния мумии в саркофаге. На следующий день всё повторилось заново, и постепенно я привык к мысли о том, что ленивую безмятежность Холма придётся заслужить, пройдя через все круги преисподней на площадке у собственного святилища.

Ни божественность, ни содержимое нартиса совершенно не помогали мне в «благородном учении», как называл эти мучительные штудии Ригаран. Разве что синяки заживали быстрее, чем на человеке, а любая усталость бесследно пропадала к утру.

Учеником я был бестолковым. Неуклюжим, непонятливым, а главное – не слишком увлечённым всеми этими острыми железяками. Конечно, это было важно – мой мучитель объяснил всё вполне доходчиво, да и сам я не желал оставаться беззащитным кроликом под присмотром бдительной Ланелоры. Конечно, я прилагал усилия, стараясь в точности воспроизвести то, что показывал древний страж.

Получалась кривая и косая пародия. Не было откровений, как в дешёвых историях об избранных героях, «слившихся со своим мечом» в каком-то подозрительном акте. С горем пополам я сумел освоить азы перемещений с оружием, но рисунок и тактика боя оставались для меня тайной за семью печатями. Даже об основу основ – контроль дистанции в поединке – я бился головой, как тараном в стену, и по прошествии недель всё ещё не мог понять, с какого расстояния Ригаран способен меня достать, а с какого – нет. Возникало подозрение, что коварный дух может атаковать вообще откуда угодно, хоть с другой стороны Холма – настолько стремителен он был на своих длиннющих ногах.

- Вы не хотите биться всерьёз, владыка, - объяснял он. - Погодите возражать: сперва выслушайте то, что я понял. Глубоко внутри себя вы совершенно не желаете связывать это место с болью, трудами и тем более – с кровью. Вы любите Холм и хотите, чтобы ваша любовь отражалась в нём, словно в зеркале. Я не могу с этим спорить, ибо я ваш вассал и страж, но я могу предупредить вас: мир гораздо больше Холма. Сколь бы ни была велика сила вашего отрицания, мир однажды сможет противопоставить ей большую. Я знаю, что понимание сего вполне доступно вам и без моих слов, но понимания никогда не бывает достаточно для принятия. Мой совет таков: ждите. Живите жизнью Холма, живите молитвами тех, кто под сенью его, будьте лесом, что гасит ветер, и песком, что фильтрует воду. Изменения придут, и не я буду их проводником. Если за день вы сделаете один лишь шаг, и шаг этот будет не шире травинки – и того довольно пока. Но, - и тут он вздел меня на копьё своей воли, - я надеюсь и ожидаю, что вы приложите всё усердие и не забросите моих уроков, пусть даже в каждом из них мешок камней и только крупица золота.

Польза от этой настойчивости обнаружилась скорее, чем я сам того ожидал.

***

Мне уже приходилось участвовать в Ритуале очищения и слушать Шёпот сердец, и обе эти обязанности бога едва ли походили на то, как представлялись мне божественные дела. В третий раз всё вышло по-иному – и тот факт, что впервые я совершал какие-то действия, похожие на стереотипный обряд, радости почему-то не вызывал.

Рассказывать про Ночную стражу Ланелора начала загодя. Когда я попал на Холм, Луна всё росла и висела над ним непривычно долго, бледным ликом своим озаряя лесные тропы. Я любовался ей, сидя на коньке крыши или гуляя вокруг Святыни, а пару раз даже спускался к реке, чтобы посмотреть на отражение ночного светила в её непроглядных водах. По тайным тропкам шныряли духи, кто-то ухал и светил зелёными глазами из-за кустов и похоже было, что лунное сияние будоражит обитателей Холма тем сильнее, чем ближе к форме правильного круга становится её серебряный диск.

Полнолуние мы отпраздновали чем-то вроде весёлой попойки – с той лишь разницей, что вино духам нипочём, а пьянил их сам лунный свет. Ланелора танцевала на поляне, словно самая настоящая лесная фея, и волосы её снова сияли серебром – как в ту ночь, когда я впервые здесь оказался. Фэлейн пел песни и читал стихи, от которых веяло седой древностью, но делал это так вдохновенно, что строки за малым не оживали в моих глазах. Пришёл Ригаран – без неизменного своего меча! – и даже не стал читать никаких нотаций, а просто играл со зверюшками и подпевал Фэлейну, когда тот затягивал особенно героическую балладу. Су с лисичками носились вокруг, и хвосты их были повсюду, а смех звенел среди деревьев, не умолкая. Заявился угрюмый Ёрсти, поговорить с которым у меня до сих пор не выдалось случая, прискакал и милостиво позволил себя погладить Ро, а потом на шум пришла Фао. Вся в белом, как диковинный ночной цветок, она танцевала вместе с Ланелорой, будто никакой вражды меж ними не было и в помине. Пытались затащить и меня, но тут уж пришлось стоять стеной: во-первых, танцую я навроде пингвина, а во-вторых – надо было следить за собственными эмоциями, чтобы ненароком не вызвать каких-то странных событий. На меня самого Луна влияла едва-едва, будто тоненькие лучики радости щекочут кожу – но и этого было довольно, чтобы обеспокоиться. Я сидел, любуясь их танцем, и чесал урчащего Кайтра, временами забрасывая ему в пасть кусочек пирога.

Потом Фао рассказывала занимательные истории, которые подслушала или подсмотрела на своих берегах, я накормил всех яблочным пирогом, а Ёрсти немного развеселился и принялся гоняться за лисами, которые с воплями разбегались от него во все стороны. Двигался он так, что ясно было – догонит в два счёта, если захочет.

Не догонял.

Утром я обнаружил в своём домике кучу, из которой торчали чьи-то хвосты и ноги и раздавалось уверенное сопение. Сонное царство пробудилось только к полудню – когда я начал за шиворот растаскивать лисичек, Ланелору и Су, чтобы усадить их к столу и выпить чаю. Удивительно, но под кучей обнаружилась помятая Фао, которая очаровательно зевнула и заявила, что ей приходилось спать и в худших условиях.

А на следующую ночь Луна вошла в последнюю четверть и стала убывать.

- В новолуние, - говорила мне Ланелора, покачивая ногой, - Бог Холма несёт Ночную стражу, чтобы тьма не проникла в его пределы. Он обходит границы и укрепляет аоннали, потому что ночь без Луны – это ночь, когда грязь мира приходит в движение и скребётся о пороги наших жилищ. Я научу тебя всему, что нужно делать, но сделать это под силу только тебе. Тьма будет ликовать и волнами биться о наши стены, она чует, что сила Бога изменилась и постарается просочиться внутрь. Такого не было прежде и впредь не будет, но она не ведает прошлого и будущего, и потому всегда так настойчива.

- А что это – тьма? – спросил я тогда. – Что такое «грязь мира»?

Мне всё ещё казалось, что каждому явлению можно дать определение, как в учебнике, выделить основополагающие качества и отбросить второстепенные, и тогда всё станет понятно и просто.

Ланелора покачала головой. Волосы закрывали её лицо. Крыша Святилища, на которой мы сидели, поблёскивала керамической чешуёй, а снизу доносилась многоголосая песнь сверчков.

- Есть аум – те, кто мыслит и чувствует, - наконец заговорила она. – Люди, боги, духи и демоны – все они аум и все живут на одной земле. Но есть и малум – то, что в какой-то искажённой форме мыслит, но не чувствует. То, что едино в самом себе и не ведает разницы между собой и всем остальным. Малум – это наша тень, которую мы отбрасываем на вечность, и в то же время – то, что хочет сделать нас своей тенью.

- Всё равно не очень-то понимаю. Что это конкретно? Какая-то злая сила? Но ты сказала, чо демоны – это аум... Тогда этот самый малум... это можно увидеть или потрогать?

- Лучше не надо, - серьёзно сказала Ланелора. – Ты почувствуешь и поймёшь, когда будешь обходить границы Холма. Малум существует, как существуют небо и океан, нужно лишь осознать это. Оно будет существовать до тех пор, пока существуем мы, но то же самое можно сказать обо всём на свете – потому что зачем нужен мир, в котором никого нет? В нём мгновение или целый век длятся одинаковый срок и ничто не имеет смысла. Малум – это отрицание, и форма этого отрицания – наши страхи.

- Ты имеешь в виду зло, как таковое? Зло, обрётшее какую-то форму объективного бытия?

Ланелора вдруг рассмеялась. Я едва не обиделся – в самом деле, что здесь смешного? Неужели мои слова так сильно напоминают шутку? Но в чём именно она состоит?..

- Ты сейчас был похож на человеческого ребёнка. Я таких видела. Ужасно серьёзные, когда додумались до чего-то важного. Конечно, зло не может жить само по себе! Без аум оно как медуза без воды: раз – и нет ничего. Иногда аум творят добро, а иногда – зло, но живут, мыслят и чувствуют они всегда, и это главное в них. Понимаешь? Аум – то, что творит, а малум – это лишь состояние.

- Но ты сказала, что оно может мыслить.

- Да, но не так, как мы. Оно как океан мыслей, неразумный сам по себе. Набрав из него воды, ты можешь подумать, что это мыслящая вода, но посмотрев со стороны поймёшь, что это был лишь клочок великого хаоса. Не всякий, кто мыслит, обладает разумом!

Я так удивился этому заключению, что чуть не свалился с крыши. Внизу темнели кусты, обещая множество впечатлений.

- А ведь ты права. Я и сам таких людей знаю! Знал, то есть, но это уже неважно. Значит, аум... противостоит малум, как некое отражение их существования. Но ведь всё равно получается, что малум для аум – зло?

- Нет же, нет! Аум просто есть. Их существование порождает малум. А чтобы оно не растекалось по миру, мы поддерживаем должное – аоннали. Аоннали противостоит малум, потому что является его бытийной противоположностью.

- Но это зло! – распалился я. – Это точно оно, раз мы должны противостоять ему!

- Я тоже совсем тебя не понимаю, - расстроилась Ланелора. Встала, прогулялась по коньку крыши туда и обратно, грациозная – словами не описать. Вдруг спохватилась.

- Слушай, а что такое зло, которое ты так хочешь найти?

- Ну приехали. И чего это я хочу его найти? Вовсе нет, пусть проваливает куда подальше. Мне той чёрной штуки хватило.

- Но ты же упорно хочешь назвать хоть что-нибудь злом. Будто тебе очень хочется, чтобы оно было где-то конкретно.

Снова попала в точку. Я задумался.

- Наверное, дело в том, что врага всегда лучше знать в лицо. Знать, куда нужно бить.

- Ага, бить... Ну а зло? Что это такое? Вот для тебя?

- Зло – противоположность добра. Всё, что несёт страдания, вред, ущерб. То, чего мы все хотим избежать.

И тут она меня поразила.

- Но зло – вовсе не противоположность добра, - мягко сказала мне Ланелора. – И добро, и зло – лишь части той нити, что складывается из поступков аум. Я бы никогда не стала просить тебя бороться с каким-то злом, потому что нельзя подменять плохие поступки аум своими хорошими – так можно лишь умножить страдания. Нужно только дать аум возможность жить, и мыслить, и чувствовать, нужно защитить их – не от зла, без которого их не будет, а от того океана малум, в котором может раствориться их жизнь. Понимаешь? Тьма – всего лишь отсутствие света, а малум – лишь отсутствие выбора.

Мы закончили тот спор, так и не придя к чему-то конкретному. Я не смог понять этику и логику Ланелоры, а она, похожу, считала диким мой взгляд на эти вопросы. Оставалось готовиться к Ночной страже и ждать, что я и в самом деле пойму смысл выражения «грязь мира», увидев её воочию.

Предстоящая встреча слегка пугала. Туманные и путаные описания, которыми Ланелора меня снабдила, не рождали никаких образов. Волны тьмы? Неразумный океан мыслей? Какая-то ползучая грязь? Ясно было одно: раз аоннали это должное, эдакий аналог святости – конечно, очень условный – то малум это что-то нечистое и то, чего допускать нельзя. Уже не в первый раз я столкнулся с тем, что старые понятия, позаимствованные из прошлой жизни, здесь не годятся и рождают ложные аналогии. Можно назвать аоннали святостью, но это очень странная святость, которая предполагает не служение высшей силе и не отречение от мирского, а воплощение радостного и солнечного начала во всём живущем, и одновременно с тем – совершение должных поступков, приводящих в итоге к чистоте, радости и продолжению жизни всего вокруг. Состояние и действие внутри одного понятия. Если малум – его противоположность, то это всё грязное и мерзкое, приводящее к обратным процессам. Чем не зло? Но Ланелора совершенно чётко отделяет малум от зла, потому что зло для неё – обычная часть жизни, а малум – нет.

Не в силах докопаться до истины – если до неё вообще возможно докопаться в таком вопросе – я оставил это занятие и сосредоточился на подготовке к проведению ритуала. Дел было невпроворот и помогали даже лисицы.

В канун новолуния я был омыт водой из родника и высох под вольным ветром – только он был достаточно хорош, чтобы прикасаться сейчас к моему телу. Потом меня облачили в церемониальное ингви: ослепительно-белое, без орнаментов и узоров. Ткань его была плотнее, чем на том, воздушном, и само оно казалось более строгим. К ингви прилагались чёрное исподнее – рубаха с брюками – и мягкие чёрные сапоги. На голову водрузили шиан – просторный капюшон с оплечьем и спадающей на спину узкой накидкой, разделённый ломаной линией на чёрную и белую половины. Перчатки, тоже чёрные, Су и Ланелора надели мне на руки в последнюю очередь.

Ригаран, молча и почтительно, опоясал меня перевязью с мечом.

Ни единого знака или символа не должен был я нести. Ничего, кроме собственной божественной власти, не должно было определять меня в эту ночь, и пока помощники наносили последние штрихи, я чувствовал внутри нарастающее волнение – как когда-то перед важным экзаменом. Воля давила эту нервную дрожь, так что моим вассалам не пришлось волноваться, но червь сомнения где-то внутри продолжал свою пакостную работу. Почему именно сейчас понадобилась такая строгая подготовка? Почему меня облачают, как настоящего священника, если всё, что мне нужно – внутри меня? С чем именно я столкнусь в ночи и смогу ли дать ему достойный отпор?

Солнце нырнуло вниз, в трепетные объятья моря. Небо над крышей святилища сохранило лишь отблеск меди, когда Ланелора коротко кивнула: пора. Держа обеими руками, она поднесла мне фалькирр – посох с бронзовым колоколом, точь-в-точь как тот, что нёс священник Джилинанского храма.

Что делать дальше, я затвердил в предыдущие дни, так что места для растерянности не оставалось. Хотелось только воскликнуть – «Как? Уже?» – но и этого я не мог, потому что после омовения полагалось молчать, чтобы ненароком не повредить хрупкому состоянию аоннали. Не прощаясь, ни на кого не глядя, я пошёл по тропинке вокруг святилища на запад – туда, где догорали искры заката. Шёлковая лента удерживала колокол от преждевременного звона, так что я спокойно опирался на прочный посох, придерживая ножны левой рукой. Ветра не было и кроны деревьев молчали, провожая меня вниз по склону. Подумалось вдруг, что во всём этом облачении – с мечом, с посохом, в капюшоне – я до смешного похож на стереотипного мага из фантастических книжек, шагающего куда-то с невероятно важной задачей. У магов, правда, были могущественные заклинания – молнии, огненные шары, а то чего похуже – а у меня были только меч, которым и пользоваться-то страшно, да тяжёлый посох. Посохом по голове – это дело, но встретится ли по дороге хоть кто-то, с кем можно справиться таким тривиальным способом? Лучше бы не встретился вообще никто. В конце-концов, ритуал – это ритуал и есть, просто рутинный порядок действий, в ходе которого вовсе необязательно что-то должно случиться. Будет неплохо, если всё обойдётся, как и прежде, почти без участия моей воли.

Границу я почувствовал сразу. Почти незаметная в обычные дни, сейчас эта незримая линия казалась туго натянутой, как тетива на луке, и едва заметно дрожащей. В сером лесном сумраке можно было разглядеть лишь очертания древесных стволов поблизости, да пятна кустарника, росшего вдоль тропы. Где-то внизу журчала вода. Иногда вдоль рубежей Холма повязывали шёлковые шнурки или ленточки, но здесь не было и того. Просто земля, просто лапы ветвей, просто замшелый сук под ногами да влажный запах ручья. С одной стороны эта земля принадлежала Холму, но в какой-то неуловимый миг становилась чужой, лишалась моего покровительства и сама больше не хотела мне помогать.

Я остановился, не переступая черты, и отвязал ленточку с колокола. Глубоко вздохнул.

Что ж, приступим.

Фалькирр ударил оземь и по лесу разнёсся чистый, печальный звон. Не так уж громко, не так уж долго – он быстро затерялся посреди сгустившейся темноты, но удивительным образом продолжал звучать в моей голове. Перехватив посох левой рукой, правой я вытянул из ножен меч. Сталь почти светилась в бесцветном сумраке, будто за долгую свою жизнь впитала столько света, что теперь могла им делиться. Медленно, стараясь не сбиться, я считал удары сердца и чертил мечом знак.

Линия прямо у ног – слева направо, преграждая путь.

- Здесь я затворяю границы Холма для всякой нечистоты.

Мой голос в ночном лесу звучит так непривычно и хрипло, что приходится заставлять себя проговаривать каждое слово. Останавливаться нельзя.

Меч взлетает вверх, наискось, и снова падает вниз, словно разрывает какую-то паутину. Ещё одна линия – справа налево, укрепляя прочерченную границу.

- Здесь я утверждаю власть бога и благословляю всякую жизнь.

Теперь я держу меч горизонтально, прямо перед собой.

- Этим оружием и этой правдой здесь я лишаю сил всякого, кто тщится преступить границу с нечистыми помыслами.

Клинок – вверх, словно в салюте: сталь взблёскивает во тьме. И сразу – вертикально вниз, в землю.

- Этой силой и этой властью я отделяю чистое от нечистого и воспрещаю всякую скверну.

Я вкладываю меч в ножны, а из мешочка у пояса достаю щепотку сухих цветочных лепестков и бросаю её поверх границы.

Колокол бьёт во второй раз, запирает всё сделанное и сказанное меж двух своих песен, и что-то в самом деле случается. Кажется, сам Холм растёт и становится выше, приближаясь к невидимым звёздам, и со склонов его скатывается вниз уцепившийся за них мусор.

Дело сделано, а этот нехитрый символизм помогает мне чувствовать себя почти нормально. И хоть нормальность эта мнимая, всё равно позволяю себе улыбку. Впереди вся ночь, но я сумею с ней совладать.

Теперь, когда колокол отвязан, мои шаги сопровождает негромкий звон. Это беспокоит, я как будто оповещаю весь лес о своём присутствии – но это моя земля и беспокоиться должен тот, кто ступает на неё незваным гостем, а не тот, кто охраняет её границы. Обрыв, над которым я иду, становится выше, внизу виднеются россыпи камней и целые валуны. Тропа делает изгиб, забирает к югу – прочь от моря, в сторону необжитых лесов, простирающихся вдоль побережья. Не видно уже ни зги, я иду, полагаясь на чутьё и помощь Холма, а пробудившийся ветер колышет деревья высоко над головой и заставляет меня вслушиваться в ночные шорохи. Эта ночь совсем не похожа на прочие, проведённые мною здесь: слишком тёмная, слишком неуютная и тревожная, а главное – слишком пустая. Ни следа зверушек и мелких духов, и ночные птицы молчат, и я кажусь себе затерянным невесть где бесприютным странником.

Останавливаюсь. Нет никакой конкретной причины: просто чувствую, что здесь необходимо остановиться. Я всё ещё на склоне, но он куда более пологий, а ручей остался далеко позади. Граница в этот месте истончилась и стала ниже, а значит, ритуал необходимо повторить. И ещё... чудится мне, что тьма с той стороны гуще, чем должна быть.

А может, и не чудится вовсе.

Резкий холод вдоль позвоночника. Вот оно. То, о чём говорила Ланелора, то, для чего я обхожу границы своих владений. Ни увидеть, ни потрогать это нельзя. Его даже ощутить толком нельзя, это просто темнота на фоне темноты, случайная аберрация зрения, которая почему-то не желает пропадать, даже если закрыть глаза. Только каждый раз возникает на новом месте.

Удар посохом глух и тяжек. Звон колокола звучит неуверенно, с запозданием, а эхо пульсирует в ушах то громче, то тише. Тьма дёргается, я улавливаю это не зрением, а чем-то ещё, и жду ответного удара, непредсказуемого и страшного.

- Здравствуй, бог, - обращается ко мне темнота.

Это оказалось пострашнее удара. Я слышал много историй о выходцах с той стороны, о мертвецах, пытавшихся обманом пробраться в дом, о скребущихся тенях и ночных кошмарах, но услышать самому, как в ночи к тебе обращается нечто... Сердце чуть из груди не вырвалось. И тут же – вторым темпом – я понял, что с голосом тьмы что-то очень сильно не так.

Он был обычный. Не жуткий хрип, не скрипящий голосок нечисти, не холодный и мрачный шёпот, какого ожидаешь от классических привидений. Нет, ко мне обращались нормальным мужским голосом, в чём-то даже знакомым, и звучал он настолько же живым, насколько мог звучать голос человека, стоящего в двух шагах.

Если кто-то там и стоял – разглядеть его я не смог. Как не смог и удержаться от того, чтобы открыть рот и ляпнуть первое, что взбрело мне в голову.

- Кто ты?

- А это зависит от твоих желаний. Что ищешь – то и найдёшь, владыка Холма.

Источник голоса не стал ближе, но я всё равно перехватил фалькирр двумя руками. Воображение рисовало жуткие картины того, что может таиться за стволом ближайшего дерева, и я вовсе не горел желанием «находить» это.

- Я ничего не ищу в подозрительных ночных голосах, так что можешь заткнуться и проваливать.

Ответить получилось довольно сносно – без визгливых ноток и без вибраций страха, и я порадовался этой мелкой победе.

- О, если бы это было так! Но желания говорят сами за себя, раз уж молчание так и не наступило.

- Ты – та самая «грязь мира». Океан хаотичных мыслей и тень живущих, которая хочет заговорить мне зубы и пробраться внутрь. Я прав, или ты снова уклонишься от прямого ответа?

- Если я то, чем ты меня полагаешь, как могу я дать конкретный ответ? Меня не существует, а ты разговариваешь со случайной флуктуацией, которая только кажется чем-то мыслящим.

- Необязательно иметь разум, чтобы иметь намерения.

Я мысленно ударил себя по лбу. Зачем, зачем вообще вести диалог с этим, чем бы оно ни было? Для того, чтобы удовлетворить безумное любопытство, лишь распалённое рассказами Ланелоры? Конечно же оно не даст мне ответов, зато малейшая оплошность с моей стороны, самое незначительное обещание или согласие с подозрительным утверждением – и может случиться страшное. Слова бога – больше, чем просто слова.

- На самом деле я хочу лишь поговорить, - примирительно сказали из темноты. – Ты ведь не ждал клыкастых чудовищ, каких-нибудь упырей или волколаков?

Я сделал вид, что пропустил прозрачный намёк. Ждал, да и сейчас ещё жду, но мне нельзя соглашаться ни с единым сказанным той стороной словом. Слова сделались и уязвимостью, и оружием.

- Поговорить о чём? Пока что я не услышал от тебя ничего, кроме пустой болтовни.

- О тебе, конечно. Я давно за тобой слежу – со стороны, без плохого умысла – и мне интересно, что ты за человек.

- Я бог.

- Но ведь был человеком. И всё ещё остаёшься.

Слова о слежке отдались неприятными воспоминаниями. Джилинан? Тот самый недобрый взгляд?

- Я знаю, - продолжила тьма, - что тебя затащили сюда не слишком честным путём. Ты, конечно, был в таком состоянии, что на собственную жизнь попросту наплевал – но им стоило сперва рассказать о том, что именно тебя ждёт.

- Хочешь настроить меня против моих товарищей?

- Товарищей? – изумились из темноты. – Ну, если ты действительно решил их таковыми считать... Мне всё равно, что ты о них думаешь. Товарищи, вассалы, друзья – какая разница, в конце-то концов?

Оно подождало, будто надеялось на ответ, и спокойно продолжило:

- Мне не сильно-то интересно, как сложатся твои с ними отношения. Куда интереснее, кем или чем ты станешь, и хватит ли у тебя мозгов, чтобы не плясать под чужую дудку.

- Плясать под твою я точно не собираюсь.

- Так у меня и дудки-то нет. Мой интерес – не власть, а любопытство и всё возможное многообразие путей и решений. Ты ведь знаешь, что Холм – всего-то крохотный кусочек страны под названием Рения, Рения – небольшая часть континента Алой искры, а сам континент – лишь один из восьми осколков суши, что существуют на этой странице мира? Тебя здесь как булавкой пришпилили, раз – и сиди, совершай обходы. Неужели хочешь остаток жизни потратить на работу ночного сторожа?

- Слабый заход. На тщеславии сыграть собралось? Я эти игры знаю, не утруждайся.

Знаю, но продолжаю участвовать. Ведь и титул Бога Холма очень даже тешит моё тщеславие. И обращение «владыка» от Ригарана, и преданность Ланелоры – приятно же, ну признайся! Никогда раньше ты ничего подобного не испытывал, а теперь – изволь. Раньше искренность была товаром, дружба – удобством, а вежливость – инструментом. Человека с таким прошлым, если он ещё не сгнил окончательно, купить на эту валюту проще простого. Дай понять, что он на самом деле нужен и важен, внуши, что лжи и фальши больше не будет – и он твой: исполняет заготовленную роль, да ещё и гордится ею. Прямо как я сейчас.

- Ты и сам понимаешь, - сказала Тьма, - насколько хрупким и странным является твоё положение. Ни настоящих знаний, ни возможности независимой оценки. Ты замер на рубеже между божественностью и человечностью, и до сих пор не уверен, хочешь ли его преступить. Твои «товарищи» желают тебе добра – как они его понимают, конечно – но желают ли они предоставить тебе возможность выбора? Они ведь признавались уже, что не могут жить без бога, что именно в этом качестве ты им нужен?

Похоже на правду. Очень похоже на правду, не понтно только, откуда оно всё знает? Нечисти нет хода на Холм, так неужели оно просто роется в моих мыслях? И чего, на самом деле, хочет добиться?

- Сколько не болтай – а внутрь я тебя не пущу. Ты – враг, как и всякий, кто таится во тьме и сеет раздор.

- Я враг лишь потому, что ты нуждаешься во враге, - с ноткой грусти заметил голос. – Но мне вовсе не нужно внутрь. Что я там буду делать, в этой тесной норке под названием Звонкий Холм? Всё, чего я хочу – так это выпустить наружу тебя.

- Я и без того могу выйти в любой момент. Ты не в силах влиять на это.

- Правда? Почему же сейчас ты боишься сделать хоть шаг за эту призрачную границу?

Молчи! Не вздумай ответить на этот вопрос хоть что-то. Я потянулся за мечом, но рука остановилась на полпути. Какая-то мысль, какая-то назойливая мысль мешала мне оборвать диалог с пришельцем из ниоткуда.

- Тебе решать, владыка Холма – просидеть столетия на своём уютном замшелом троне, или выйти наружу и прогуляться. Остаться здесь – или оставить эту смешную и жалкую «вторую жизнь», полную глупых правил, и действовать по собственной воле, а не по велениям чужой памяти. С каждым днём она будет отравлять тебя всё сильнее, и ты уже не сможешь отличать свои мысли от нашёптанных тебе из волшебного камня, пока не уверишься в том, что чужие желания принадлежат тебе самому. Подумай, чем это новое бытиё отличается от ненавистного прежнего? Да, изменились правила, да, тебе говорят приятные вещи, о тебе, может быть впервые, заботятся – но ты всё так же в тисках необходимости, навязанной извне, как бы соблазнительно ни выглядели все обстоятельства.

А ведь об этом я и в самом деле успел забыть. О яде, испитом из нартиса под влиянием Ланелоры, о памяти прежнего бога Холма, что проникла в моё сознание, мягко поменяв его изнутри. Неужели это те самые последствия, которые невозможно даже заметить, потому что нет у человека способности отличить свою мысль от внушённой кем-то? И если так – не нужно ли мне бежать как можно дальше и как можно быстрее, чтобы сохранить остаток прежней индивидуальности?

Холодный ветер загулял по закоулкам моего тела и разума. Встреча с тьмой оказалась куда страшнее, чем я фантазировал, потому что страх, который меня глодал, был намного глубже боязни фантастических чудовищ и мрачных чар. Чудовищ не существует, все они – продукт наших привычек и ожиданий, но вторжение в святая святых, в собственное я – вот оно, ничуть не прикрытое, и я сам, с поразительной покорностью, позволил провернуть эту операцию над собой.

- Не нужно становиться чьим-то врагом, - рассеял мои опасения голос тьмы. – Не нужно идти против своих товарищей или пускать через границу какую-то дурацкую «нечисть». Тебя, по сути, ничто не связывает, ты волен уйти на все четыре стороны – и никто не посмеет остановить. Взгляни на мир с любой стороны, какую выберешь сам – и тогда принимай решение, чего же ты действительно хочешь.

Ну да, ну да. Бог охраняет своё королевство – или же он в нём заперт? Зависит от точки зрения. Я уже привык, что Холм важнее всего, но ведь это глупо. Холм – считай, точка, а мир кругом почти что бескрайний, и это чистая правда, а не нашёптанная мне ложь. Может ли быть, что моё крохотное королевство – всего лишь замок, который запирает...

Нет, остановись, да постой же! Не может же так быть, что до сих пор передо мной была одна лишь иллюзия, что на всё случившееся я смотрел с одной-единственной стороны! Не может быть, что Холм, как и духи, выглядит совсем по-другому, если взглянуть под другим углом... Или может? Но что такое тогда этот «малум», говорящий со мной от лица несуществующей личности?

Я опустил голову, придавленный этим грузом, и упёрся взглядом в своё ингви. Белизна покровов и чёрная суть внутри. Так красиво, но так странно, раз уж я светлый бог. Почему не одно лишь белое? Намёк на то, что тьма живёт внутри нас?

Внутри нас.

Я чуть на задохнулся от спазма в груди. Мысли раскололись и пошли друг на друга, будто два цвета моего облачения. Тьма внутри, тьма снаружи, и граница так близко, что хватит одного шага. Шаг в темноту, а там?.. То, что вещало о чужой памяти, само запустило ко мне в голову свои мысли, исподволь отравило их и почти превратило в марионетку! Кем бы оно ни было, как бы красиво ни говорило – тот, кто шепчет из темноты и не называет своего имени, не может быть твоим другом или союзником. Уж об этом я мог бы помнить!

- Прочь! – заорал я, воздевая посох и со всей силы ударяя им в землю. Могучий звон колокола грянул в заплетённый мраком лес и разорвал эту грязную паутину. Меч вылетел из ножен, словно только того и ждал.

Черта.

- Здесь я затворяю границы Холма для всякой нечистоты!

Кожей чувствую, как нечто буквально отбросило от границы, смяло и поволокло куда-то в бездну, за край земли.

Взмах, черта!

- Здесь я утверждаю власть бога и благословляю всякую жизнь!

- Ты так ничего и не понял... – скорбно усмехается тьма, но голос её глохнет и затухает.

- Этим оружием и этой правдой здесь я лишаю сил всякого, кто тщится преступить границу с нечистыми помыслами!

- Ночь длинна: у нас ещё будет время, - шепчет проклятый голос.

Меч салютует небу и стремительно падает вниз, соединяя его с землёй.

- Этой силой и этой властью я отделяю чистое от нечистого и воспрещаю всякую скверну!

Цветочные лепестки искрами летят во мрак и становятся камнями в стенах твердыни. Колокол цементирует их, делая преграду неодолимой.

Ночь снова становится обычной ночью.

Дыхание вырывается с такой силой, словно только что на гору взобрался. Мысль о том, что я мог поддаться и даже выйти наружу, пугает до дрожи в ногах. Спасибо ингви... вот зачем его таким сделали. Чёрно-белый – как напоминание о постоянной борьбе, как символ, что способен расколоть мысли надвое и выдернуть тебя из воронки самоподпитывающихся убеждений.

Фалькирр для чего-то вогнан в землю и стоит сам по себе. Ах да, это я им грянул со всей божественной дури... Пальцы на рукояти Рассветной струны почти онемели. Ну, всё прошло, не так ли? На этот раз. Я справился, пора идти дальше. Только дыхание успокою. И сердце. И дрожь трусливую.

Без часов, без чувства времени, невозможно даже предположить, какая часть ночи оставлена позади. Иду вперёд, а чувство такое, что эта самая ночь зависит от моего обхода, что время прокручивается вместе с моими шагами, и если останусь на месте – утро никогда не наступит. Тропка соскользнула в какую-то балку, заросли вокруг стали гуще, и непохоже, чтобы этот путь привёл меня хоть куда-то. Сторонний человек и самой тропинки-то не заметит – она скорее угадывается, чем существует на самом деле. Был бы со мной здесь Кайтр... Но нет, нельзя. Темнота душит, даже воздух стал каким-то тяжёлым и неживым, а я всё бреду меж деревьев, переступаю через корни и поваленные стволы, отвожу в сторону настырные ветви, так и норовящие мазнуть по лицу.

И каждую секунду, каждое мгновение жду, что доброжелательный голос снова обратится ко мне из темноты. Сжимаюсь, вздрагиваю от случайных шорохов и сам себя кляну за эту слабость, и распрямляю спину, пытаясь волей одолеть страх.

Оно вот-вот заговорит вновь. Это словно ожидание укола, которое хуже, чем сам укол. Никаких внешних эффектов, никакой угрозы с той стороны – просто нормальный человеческий голос, который почему-то пугает до тошноты. Пугает своей близостью ко мне самому.

Пока не поздно, нужно выстроить линию обороны. Диалог с тьмой похож на поединок, её мысли проникают в мои собственные и настолько созвучны с ними, что отличить почти невозможно. Спасают затверженные действия ритуала, но я ведь могу сломаться раньше. Могу и попросту не успеть. Мне нужно продержаться до конца и не поверить чужим словам. Я думал, что важно не поддаться и не сказать лишнего самому, но, похоже, всё обстоит куда сложнее. «Не поддаваться» означает не признавать чужую правоту даже внутри себя, но как?.. Как, если я сомневаюсь в самом себе?

- Ну как, проветрил голову? – спрашивает тьма откуда-то сбоку. – Может, теперь нормально поговорим?

- Изыди, - рычу в ответ. Удар фалькирром, звон колокола, но этого слишком мало, чтобы остановить болтовню гостя с той стороны.

- Ты всё ещё уверен, что я твой враг, хотя даже не знаешь, что я такое.

- Уже знаю.

Я лихорадочно вынимаю меч, но посох начинает валиться из рук, и приходится неуклюже его подхватывать.

- Убедил сам себя, что знаешь. Так боишься решить хоть что-то самостоятельно, что без сомнений готов идти по предложенной другими дороге.

Дрянь! Ну почему, почему, почему это так созвучно с моими мыслями?!

- А ведь я даже ни о чём тебя не прошу. Просто предлагаю осмотреться и стать, наконец-то, самим собой, а не чем-то, вылепленным из чужих взглядов и ожиданий.

- Чтобы сожрать и меня, и это место вместе со мной.

Я наконец разбираюсь со своими атрибутами и готов начать заново. Тут, по счастью, всё просто – действуй, как научили, и ритуал сработает. Главное – не спрашивай, почему.

- Сожрать. И это всё, на что способна твоя фантазия? Забудь про меня, завершай свою забавную «стражу», а утром оглянись по сторонам и спроси себя, чего ты по-настоящему хочешь. Я не добиваюсь ничего, кроме удовлетворения тяги к многообразию. Можешь назвать это любопытством, если угодно. Можешь – имманентно присущим свойством.

Клинок вычерчивает простые знаки, а голос всё бьёт и бьёт во врата моей слабеющей воли.

- Я не хочу, чтобы эта земля застыла в ритуальном постоянстве мелких божков, которые лишают будущего и себя, и всё, до чего дотянутся. Реки должны течь, а люди – совершать ошибки и пожинать их последствия, скалы будут истачиваться о ветер, а недра земли исторгать всё новые, и так – пока будущее не распустится цветами невиданной красоты, о которых судить не мне и не всем, кто царствует ныне.

Тьма затихает, она не в силах пробить вновь созданную преграду, но последние парфянские стрелы долетают с той стороны и отразить их почти что нечем.

- Если тебе так хочется быть богом Холма, для чего ты цепляешься за остатки собственной человечности?

Теперь дрожат даже руки. Едва-едва попадаю Рассветной струной в ножны и тяжко опираюсь на посох, чтоб не упасть. Тишина. Благословенная тишина. А впереди – одинокий путь сквозь ночь, и поджидающий меня там голос. Сколько таких стычек я ещё выдержу? А что, если повернуть назад? Вернуться в безопасность святилища, призвать вассалов... Пожалуй, мудрое решение, если не принимать во внимание, что незавершённый ритуал может аукнуться всем обитателям Холма непредсказуемыми последствиями. Но ведь моё падение может аукнуться ещё хуже?

Пока мысли о бегстве подтачивают мою решимость, ноги продолжают брести, и я понимаю, что возвращаться поздно. Поверну сейчас – и ночь не закончится, безлунное небо останется безлунным навечно, а голос тьмы придёт за мной снова – и противиться ему станет куда сложнее. Дорогу пересекает ручей – его совсем не видно, но плеск воды на перекатах ни с чем не спутать. Ступаю осторожно, помогая себе фалькирром. Ветерок холодит лицо.

Почему оно так легко проникает в моё сознание? Почему я никак не могу отфильтровать чужие мысли от своих собственных? Неужели тьма действительно озвучила мои искренние желания? Те самые, в которых я не готов признаться?

Целая куча вопросов и полное отсутствие внятных ответов. Я бежал от себя, бежал от призраков своей жизни и до сих пор продолжаю бежать. Знать бы только, куда. Холм – тюрьма или убежище? Хочу ли я действительно стать собой? Быть собой? А может... стоп. В этом что-то есть. В том, кто я такой. Кем я был. Тьма играет на слабостях и желаниях. Она хочет, чтобы я признал эти слабости и желания, она и в самом деле не врёт, выворачивая наизнанку мои ментальные внутренности, вот только... Так ли это хорошо – быть собой? Я тысячи раз слышал этот императив и привык воспринимать его, как аксиому. Быть собой – что может быть лучше? Что, в самом деле? Если ты лентяй, наркоман, садист – стоит ли тебе быть собой? Если ты менеджер по продажам ненужного барахла или агент коммерческой секты, впаривающей доверчивым идиотам «курсы по улучшению мышления» - нужно ли тебе быть собой? Если всё, что ты делал – это следовал своим желаниям и уничтожил этим не только свою жизнь, но и пару-тройку чужих – так ли уж хорошо, что ты – это именно ты, а не кто-то совсем другой? Да, я двигался по течению. Да, старался устроиться поудобнее. Я даже решил, что мои новые друзья – друзья ли? – достойны моей собственной верности. Ни своей цели, ни конкретных убеждений у меня не было, да и откуда им взяться в таких условиях? Для победы над чужим голосом мне нужно отвергнуть его правоту, но единственный способ сделать это – обрести свою собственную. Где? Конечно, в отрицании его правды. Чем её заменить? Признанием простого и непритязательного факта, гласящего, что я ни капли не желаю быть тем, кем являлся долгие годы своего человеческого существования. Пониманием того, что человечность, за которую я держусь – это не шанс остаться прежним собой, а шанс стать кем-то иным до того, как божественность окончательно переделает меня под новые мерки.

Я терпеть себя не могу. В бездну психологов, которые сладкоречиво поют о «принятии» и необходимости «полюбить». В бездну все эти вопли из прошлой жизни, воспевающие капитуляцию перед своими внутренними зверьми. Да мне вообще не хочется быть похожим на тот эгоистичный и бессмысленный «идеал», который привёл меня на скамью в заброшенном парке!

К демонам обещания свободы, которая обернётся лишь пустотой.

К демонам религию «никому ничем не обязанных» негодяев.

К демонам потакания самым простым и низким желаниям.

Я хочу порядка и понимания. Я хочу дружить со своими вассалами и защищать своё королевство. Я хочу быть богом, который докопается до сути всех этих хитрых правил и обратит их на пользу каждому. Я хочу этих ограничений и этой ответственности и желаю, чтобы их пресс наконец-то сформировал из меня ту личность, которая будет не «самим собой», а чем-то достойным. Хотя бы потому, что нет никаких «настоящих нас». Мы то, что формирует из нас среда, в которой приходится обитать. Мне выпал шанс выбрать эту среду вместо бегства от её рамок, и я не хочу его упускать.

Эй, коварная тьма! У меня есть, чем тебе ответить! Есть свой комплекс убеждений, своя мораль, они совсем новые и ещё блестят, но попробуй их на зуб, если сможешь!

Такая бравада, как ни странно, сработала. Тьма, чем бы она ни была, оказалась умным спарринг-партнёром и не стала тут же ломиться в мою свежеотстроенную крепость. Мне так и хотелось представить, что неведомый собеседник «разочаровался» и решил поболтать в ночи с кем-то более сговорчивым и менее фанатичным, но сущности не умеют разочаровываться – это прерогатива живых. Ланелора говорила, что оно неспособно чувствовать – а значит, вместо бесполезной рефлексии просто сменит алгоритм действий.

Граница вывела меня к берегам какой-то речушки. Намытые за долгие годы камешки хрустели под сапогами, освежая тоскливую ночь своим нехитрым звуковым рядом. Иногда я наступал прямо в воду – длинные лозы свешивались всё ниже и оттесняли меня в сторону рубежа, но неизменно отступали, и тогда я возвращался на сушу. Река была дружелюбной, как старый друг, сохранивший в памяти вашу былую близость, а вода ничуть не мешала по ней идти.

- Привет, холодная река, - сказал я по наитию, желая вновь услышать свой голос. – Ты девственно-чиста. Вода бежит издалека, но ты не так проста: войдя в твой дом среди камней, я вижу звонкий бег, с которым солнечный ручей проламывает снег, и небеса чужой земли, и шёлк морской волны, и шторм, поднявшийся вдали из мрачной глубины. Я вижу быстрый твой поток, несущийся туда, где на закате, в нужный срок, родятся облака, и я приветствую твой смех, твою живую стать – ведь Звонкий Холм открыт для всех, кто может так блистать!

Вот об этом предупреждали меня и Фэлейн, и мудрая Ланелора. Не делай ничего по наитию! Но что я могу, если слова родятся сами собой, а то, что вложено в них, кажется единственно возможным в данный момент? Единственно правильным и таким искренним, что внутренний свой голос не заглушить?

Река ответила. В лесу зашумело, затрещали деревья, давным-давно упавшие в воду, вода вокруг моих ног забурлила и пошла вверх, доходя до щиколоток. Что-то едва заметно блеснуло в воде, и я, недолго думая, подобрал осколок размером с половину ладони – может, от стеклянной тарелки, а может, от какой-то старинной вазы. Он был гладкий и слегка изогнутый, но рассмотреть подробнее в темноте было сложно, так что находка перекочевала в карман. Настроение сделалось веселее – у меня теперь был союзник, стерегущий границу не хуже верного пса, и шагать под его шумный напев оказалось куда как легче. Я ещё дважды укреплял границу, и хоть каждое такое действие отнимало немало сил, голос из темноты звучал теперь, как заводная игрушка – не коварный соблазнитель, а робот-рекламщик, тараторящий одни и те же банальности. Сентенции тьмы отделились от моих мыслей на понятийном поле и больше не достигали цели.

В третий раз оно ударило так, что предыдущие стычки показались лёгкой прогулкой. Без слов, без предупреждения.

Чёрное одеяло обрушилось мне на голову и потащило, поволокло – как лесной хищник, прыгнувший с ветвей на свою добычу. Что-то бесконечно мягкое, вязкое, мутное, не то грязь, не то исполинские груды тряпья, и никак не освободиться, не глотнуть воздуха, не продраться сквозь эту мерзость назад, к реальности бытия. Я пытался взять себя в руки, пытался стать тяжёлым, как валун, чтоб неведомая сила надорвалась меня тащить, пытался, в порыве отчаяния, испепелить всё вокруг, но добился лишь того, что отяжелели ноги, а вокруг рассыпались тусклые оранжевые искры – жалкий фейерверк посреди нигде. В какой-то миг я понял, что стою и движусь одновременно, и что вязкая темнота имеет свои пределы – у неё не выйдет растворить меня и сделать частью себя, не выйдет переписать моё «я», пока я сам, вольно или невольно, того не пожелаю – а значит, борьба ещё продолжается. Мой враг поставил всё на одну попытку, и чего бы оно там ни добивалось на самом деле – вырвать это силой оно не может.

- А мне и не надо, - шепнул на ухо знакомый голос. – Я ведь твой настоящий друг.

Но не успел я возразить, как голос умолк, а подо мной – повсюду, из края в край! – засветились жёлтые огоньки. Они пульсировали, разгорались, проливались огненным дождём снизу вверх – пока я не оказался над целым океаном янтарных огней, слившихся в одну великую сеть. Я уже видел эту сеть, уже падал в неё, уже испил её вод и потому узнал: со всех сторон меня окружала память бога, заключённая в нартис. Изменилось лишь одно обстоятельство: в прошлый раз она вливалась в меня, теперь же сам я проливался каплей в её безбрежность.

***

Джилинан горит. Пламя беснуется в узких улочках и прогрызает изнутри островерхие крыши. То и дело ввысь взлетает целый сноп искр и взмывают жадные языки огня – это рушится очередной дом. Мрачное, насупленное небо взирает на карнавал разрушения, но скупится пролить хоть каплю желанной влаги. Это не тот Джилинан, который я успел повидать, и всё-таки это он – та же линия гор, тот же изгиб морского берега, как они видны со склонов Холма.

Холм. Вот где я стою. Уже? Всё ещё? Понять невозможно. Ветер треплет моё ингви, стебельки трав колышутся у ног, и меч в руке опущен почти до самой земли. Клинок измазан кровью, да так, что чистого места нет. В предвечернем свете под пологом туч она кажется тёмной, как ликёрное вино.

Я гляжу на горящий город и размышляю, но мысли в моей голове такие чуждые, что даже распознать невозможно. И всё же они мои – я чувствую, что мои, и пальцы на рукояти меча принадлежат мне, и жуть, порождённая этой двойственностью, захлёстывает рубежи восприятия.

Рядом полощутся зелёные одежды. Взгляд выхватывает отдельные куски мира, и мне, как из мозаики, приходится мучительно долго складывать из них общую картину. Я вижу Ланелору, полную убийственной ярости. Она тоже смотрит вниз, на горящий город – веточки и лозы заплетают её руки и ноги, а в глазах горит изумрудное пламя. Лунная сабля, которую она держит, вся покрыта кровью – точь в точь, как мой длинный меч. Эта Ланелора ни капли не похожа на ту, которую я знаю – и всё же это она. Не осталось ни следа от озорства, и грусти, и нежности. Не осталось умильной строгости. Дотронуться до неё сейчас – всё равно, что дотронуться до застывшей молнии.

Тысячи картин сливаются воедино. Безжалостный напор, и неважно, успеешь ли ты осознать их все, удержишься на плаву – или потонешь в пучине хаоса, сложенного из чьих-то судеб. Жидкая чернота заливает подножье Холма и течёт вверх по склону – как живой нефтяной прилив. Ряды огней в долине – почему на них так больно смотреть?.. Ряды людей, распятых вверх ногами, выпотрошенных, будто скот на бойне, залитых собственной кровью, освежёванных, расчленённых – вдоль дорог, вдоль улиц, вдоль храмов... Чудовищная тоска под чернеющим небосводом, бесконечная, как сухая грязь до самого горизонта, как сама жизнь бога, как мой грех перед собой и всем миром, как...

Как путь, по которому я иду. Прочь от множества опустошительных бедствий, прочь от смертоносного выбора, ввысь, к последнему лучику света, к последнему окну голубого неба, прочь из этого тупика!..

Это не моя судьба. Я вижу кошмар, и нужно лишь пробудиться, вспомнить, что такое явь, и тогда быль и небыль поменяются местами, и непомерная тяжесть уйдёт, останется там – во мраке болезненных сновидений. Просто откажись от этой судьбы – и даже прошлое перестанет довлеть над тобой, потому что твоя история в настоящем сдвинет пласты столетий, перепишет их заново. Выбирай – кровавая жуть и тьма, или всего-то шаг в сторону, прочь от этих чужих страстей.

И я, согбенный и раздавленный, бегу прочь.

Пытаюсь бежать.

Ноги мои – как валуны. Тело моё – как мягкая вата. Каждый шаг даётся с таким трудом, словно не себя я тащу, а проворачиваю землю под своими ногами. Прочь. Как можно дальше, куда угодно – только бы выбраться из ловушки, зачем-то названной моим королевством. Вот и граница: здесь заканчивается Холм, здесь обрывается кошмар и начинается настоящий мир.

Оборачиваюсь.

Я не должен этого делать, я и так чудовищно слаб – но последняя сентиментальность сильнее истин. Ланелора стоит всё на том же месте – одинокая фигурка в зелёном платье, объятая ветром, одна против всего мира со своей игрушечной саблей.

Она не идёт со мной. Жаль, но ничего не поделать – ведь на самом деле она для меня никто.

Вот только и я теперь ей – никто. Я вообще – никто. Тот, кем всегда и был.

И в моей голове разверзается огненная расщелина, из которой пышет адским огнём. Ненавистью. Безумием. Не быть собой! Никогда, никогда больше не быть собой! Глотки демонов вопят так неистово, что в огонь проваливаются все прочие мысли, и вот уже я сам, поддавшись порыву, выкрикиваю это страшное заклинание.

Сознание раздваивается. Я, который пытался уйти с Холма, поворачивается ко мне, который остался, и мы смотрим друг на друга, как на врагов. Я-никто и я-бог, один – в растрёпанном белом ингви с алым узором, другой – в футболке и джинсах, и мои глаза глядят сразу с обоих лиц, и два меча развернулись друг против друга.

«Я ухожу.»

«Я остаюсь.»

Две воли не совместить в единой точке времени и пространства. Выбор не сделать заново. Кто-то должен победить, а кто-то – проиграть, но кто бы это ни был, проиграю всё равно я.

Мгновение, ветер, точка – и тот, у кого есть что-то, оказывается сильнее того, у кого есть только он сам. И тогда второй, осознавая свой проигрыш, вонзает меч в грудь соперника.

***

Листья акации трепещут под лёгким ветром. Случайная веточка щекочет шею. Лес притих, но это не тревожная тишина непроглядной ночи, а тихий, спокойный сон. Листья передо мной – зелёные. Это значит, что ночь прошла.

Оглядываюсь. Утренний свет ещё слишком слаб, он едва разгоняет лесные тени. Фалькирр валяется рядом, как простая палка. Начищенный бронзовый колокол блестит среди прошлогодней листы и покрыт росой. Чувствую дискомфорт в онемевших пальцах, перевожу взгляд и натыкаюсь на острый блеск стали. Рассветная струна всё так же сжата в моей руке, я с ужасом смотрю на клинок – но он чист, как и должен быть. Ни единого пятна крови. С облегчением убираю меч в ножны. Всё прошло, словно страшный сон.

Наклоняюсь подобрать посох и вздрагиваю. В моём ингви, прямо на груди, зияет прореха. Память сна стремительно возвращается, и хоть при солнечном свете она не имеет власти, мне делается нехорошо. Именно в этой точке клинок пронзил того, кто решил остаться. Поборов внезапный страх, трогаю ладонью место удара.

Ничего. Будто что-то незримое пропороло мою одежду, не задев тела.

Медленно бреду обратно, завершая свой ночной путь. По правую руку шумит на камнях Фирнира. Шелест воды, шорох прибрежных трав – всё кажется таким прекрасным и свежим, что хочется лечь и слушать. И спать. Фао, наверное, не обидится, если я засну на берегу её владений?

К сожалению, спать нельзя. Мне нужно замкнуть круг, вернуться в Звонкую Святыню и завершить ритуал, чтобы граница, как и прежде, хранила Холм и всех, кто на нём. Впрочем, ясно уже, что граница эта – вовсе не черта, проведённая по земле, и вообще не географическое понятие. Да и защищает она не один лишь Холм. Нужно было проделать весь этот путь, чтобы догадаться: Ночная стража не преграждает путь кому-то извне. Вернее, и это тоже, но её суть, её настоящий смысл – разграничить малум и этот мир. Не в конкретной геометрической точке, а как формы бытия мыслящей материи. Я будто бы вознёс свои земли на недосягаемую высоту, оставив грязь внизу, под замком, но и эта аналогия слишком далека от истинного положения дел. Чтобы грязь мира не распространялась беспредельно, чтоб не отравляла его – нужно утвердить границу между одним и другим. Эта граница и есть аоннали, а рубеж вокруг Холма – лишь её искажённая проекция на ткани самой реальности. Благо процветает, а неблагое воспрещается – я бы назвал это психической экологией, если б не боялся, что вассалы поворотят носы от такого утилитарного выражения. Теперь понятно, почему Ланелора отказывалась признавать малум злом. Зло – абстрактно и субъективно, малум же – реальные последствия зла, и вот их-то накопление, их не-жизнь я и должен пресечь, как бог.

Я не могу подменять чужие плохие поступки своими хорошими, но я могу позаботиться о том, чтобы эти поступки не разрушили всё прекрасное, что есть в мире. В моём маленьком уголке мира. И я уверен, что таких маленьких уголков ещё много.

Было уже совсем светло, когда я наконец доковылял до Святилища. Двери чуть слышно скрипнули, впуская меня домой. Свободный и опустошённый, я бродил по пустым залам, греясь в тёплых столбах света, и касался пальцами шкафчиков, стен, перил... Миновал Комнату практик, потом Алтарный чертог, старательно обойдя вдоль стен белый камень, и оказался в Сосновом павильоне, последнем помещении, из которого уже виднелась морская гладь. Он почти весь состоял из окон, и хоть располагался с западной стороны, получал достаточно света. Карликовые сосны сбегали вниз по склону, их верхушки слегка покачивались под перильцами галереи, а впереди я видел блёстки рассвета, скупо разбросанные по едва заметным отсюда волнам. Павильон хранил коллекцию волшебных вещей: два стеллажа и две витрины с выдвижными ящиками содержали в себе столько чудес, что хватило бы на полсотни сказок. Здесь были осколки фарфора с дивными рисунками, на которых стройные парусники плыли по неведомым морям, а из густых лесов выходили создания, похожие на очеловеченных лисиц и оленей. Каждый такой осколок пропитывала история, но прочесть их я пока что не мог. Были нартисы всех форм и размеров – их я опасался трогать руками и только разглядывал, наслаждаясь чувством близости к чьей-то памяти. На других полках лежали аниматы, что хранят отдельные чувства или эмоции: некоторые казались драгоценными камнями, в которых плещутся свет и тени, а иные были просто кусочками обработанного дерева, но кусочками поистине драгоценными.

Прозрачные цветные камни, хрусталь, янтарь и неказистые булыжники, дерево и мрамор, крохотные фигурки из сердолика, бумажные оригами, лакированные шкатулки, какие-то безделушки, в основном из латуни и серебра, бутылочка с засушенным голубым цветком, а рядом – потёртый ключ невесть от какой двери. Фарфоровая девочка с огромным котом, невероятно красивая резная панель – как бы не из слоновой кости! – и тут же картонный коробок, полный обточенных морем стекляшек.

Все они казались живыми.

Я вытащил из кармана подобранный ночью обломок и подставил его под свет. Не фарфор: полупрозрачный, кристаллический на изломе, искры бегают в глубине, словно что-то там, внутри, отражает солнечные лучи. А вот с другой стороны... Там гладкая, как стекло, поверхность служила окном в совершенно незнакомое место. Явственно виднелась часть рамы в белом витом переплёте, а ещё – стена, выложенная розоватой пористой плиткой. В стене были прорезаны ниши, а в нишах стояли алебастровые вазы с цветами. Увидеть что-то ещё оказалось невозможно: как ни вертел я этот предмет, поле зрения не менялось. И всё же статичной картинка отнюдь не выглядела – угол, под которым она была видна, едва заметно колебался, а цветочные листья слегка раскачивались, будто там, внутри, существовало движение воздуха. Подарок безымянной реки оказался столь таинственным, что я не раздумывая положил его на столик меж двух стеллажей. Пусть послужит первым экземпляром новой коллекции, которую я когда-нибудь соберу.

Ланелора вошла тише солнечного зайчика – ни пылинки с места не сдвинулось.

- Что?

Я повернулся к ней, но ничего осмысленного выговорить не смог. Ощутил взгляд, упёршийся мне в спину, вспомнил ту, другую Ланелору из своего кошмара, и понял, что рассказать ей обо всём не смогу. Может, позже, когда улягутся эмоции, когда мой человеческий рационализм загладит следы от ночных событий – но не сейчас.

- Ингви, - сказала она так, что ясно было: на спине в моей одежде тоже дыра.

- Угу. Кое-что проявило живой интерес к моим ночным похождениям. Даже облачение мне испортило.

Она всё ещё смотрела. Смотрела и понимала больше, чем я хотел рассказать. Губы дрогнули и снова сжались, потом Ланелора и вовсе прикусила нижнюю, а хвост принялся ходить из стороны в сторону. Я ждал какой-то реакции, возмущения, беспокойства, может даже, вопросов – но она продолжала смотреть, сохраняя напряжённую неподвижность. Наконец заговорила.

- Так не должно было случиться. Ты не должен был принять бой.

- Почему?

- Потому что никто не смог бы причинить тебе вред в пределах Холма. Я бы знала. Все бы почуяли. Сила, которая может напасть на бога, неспособна остаться незамеченной и незримой.

- Но ведь не всё можно предугадать. Тем более, этот малум... Вряд ли оно подчиняется каким-то прогнозам.

- Ты не понимаешь. Малум... не проявляет себя вот так. Это не враг, я ведь говорила. Что-то плохое произошло, что-то смогло нарушить границы Холма, а мы послали тебя во тьму, ни о чём не подозревая.

Вот она о чём. Чужое чувство вины: приятная штука, когда ты им управляешь. И совершенно отвратительная для того, кем я должен стать. Ещё один кусочек прошлого отвалился и улетел в пустоту, а я подошёл к Ланелоре и улыбнулся.

- Вы и не могли о чём-то подозревать. Никто не переходил границу, никто не смог бы меня убить, сожрать или укусить даже. Оно было внутри меня, и когда снаружи позвали – оно откликнулось. Как видишь, всё обошлось дырой в моём ингви.

- Не обошлось, - тихо возразила Ланелора. – Не обошлось. Бесследно ничего не проходит, и рана, которую тебе нанесли, будет заживать долго.

- Но заживёт же. У меня тут другой вопрос появился...

Уже неплохо. В глазах зажглись зелёные огоньки. Если Ланелору немного потеребить, она легко переключится на другую тему и не станет размышлять о том, чего уже не исправить. Человек на её месте мог бы предаваться самобичеванию или пустым волнениям сутками напролёт, но духи живут сегодняшним днём: надо только, чтобы для них отыскалось новое приложение. Это не значит, что они обо всём забудут – просто убиваться не станут попусту.

- Для чего нужно это место? Оно похоже на дом, но здесь никто не живёт. Ради алтаря не стоило городить так много помещений, а для...

- Ты ведь хотел спросить не про дом, а про себя самого?

Ну вот. Стоило покрасоваться пониманием окружающих, как эти самые окружающие посрамили меня на моём же поле.

- Ну... как-то так, да. Ты, как всегда, права. Может, не совсем про себя, а про то, как я связан с этим местом. Почему оно имеет такое значение и для чего мне отдельный дом?

- Не понимаешь, да?

- Если бы понимал...

- Только жизнь имеет значение, - прервала меня Ланелора, - а всё прочее – инструменты. Мы любим красивые вещи, но само понятие красоты существует лишь до тех пор, пока существуем мы. Без нашего взгляда прекрасный кристалл не лучше обычного булыжника, а сияние дня ничуть не лучше серного дыма. Неживое только служит живому, и неживому невозможно подчинить жизнь. Все символы, которые ты здесь видишь, все сокровища, которые можешь осязать – лишь оправа, но не вместилище. Холм – это жизнь, и без жизни он ничто, а ты – стержень этой жизни, её хранитель и страж на пути всякой нечистоты. Без тебя некому будет поддерживать аоннали, а все мы станем бродячими духами, лишёнными и дома, и смысла.

Она прервалась и глубоко вздохнула. Постояла молча, снова обратилась ко мне.

- Когда-то ты и в самом деле жил здесь, а святилище было Домом Бога. Это было давно, и Холм тогда выглядел по-иному. Но потом ты решил, что не желаешь отождествлять себя и Звонкую Святыню, и научил нас отличать Бога от дел его. И ты выстроил себе дом и стал в нём жить. Все удивлялись: потом привыкли. Если вдруг ты хочешь вернуться сюда...

- Нет-нет. Здесь хорошо, но это будто жить в храме или в музее. Маленький домик с садом – самое то.

Ланелора просияла улыбкой – словно солнце из-за туч выглянуло.

- Это потому, что у тебя там запасы! Великие запасы Владыки Холма!

- И печенье.

- И колбаса! И если их не стеречь, то Кайтр с лисами всё съедят. Но ты всё же наведывайся и сюда: Звонкая Святыня хоть и неживая, но всё-таки немного живая. Вот как твой меч. Она рада, когда ты здесь.

- А вы? Где предпочитаете видеть меня все вы?

Я снова выложил свои мысли, совершенно не думая о последствиях, и Ланелора разом посерьёзнела. В вопросе ясно читалось не «где», а «кем». Ещё одно изменение, ещё одна разорванная связь с прошлым. Раньше я редко позволял себе озвучивать то, о чём думаю – теперь это выходит само собой. Быть может, не держать ничего в себе – одна из странных божественных привилегий?

Она ничуть не обиделась. Просто стала прямой-прямой, как будто тростинка. И смотрела совершенно по-особому – утонуть можно. Зелёная глубина против моих разноцветных глаз.

- Нам просто нужно, чтобы ты был, - ответила она тихим голосом. – Мы – твои вассалы на Холме, но мы не менторы и не паства. Мы не ждём, что ты будешь кем-то, кем не являешься, и не требуем от тебя большего, чем сам ты готов отдать. Просто будь нашим богом – и этого уже много.

Бог Холма. Размышления на закате.

День проходит за днём, а я никак не могу понять, что такое бог. Что такое я сам. Для чего я нужен. Казалось бы, я должен исполнять ритуалы – но в чём их суть? Где проходит граница между мирами людей и духов? Какую экологическую нишу мы занимаем? О, эти слова из моей старой памяти! Экологическая ниша богов! Не сказать бы такого при остальных.

Здешние земли лишь на первый взгляд идентичны тем, из которых явился я, и дело не только в богах и духах. Сама история шла здесь иным путём, и хоть конвергенция сформировала в итоге знакомый облик, под его шкурой прячется немало различий. Почему, к примеру, не случилось мировых войн? Воевали охотно, долго, но ни разу этот мир не охватывала судорога конфликта, который вовлёк бы все крупнейшие страны в одну кошмарную мясорубку. Может быть, тому виной отсутствие периода колониальных империй? Да, колониализм, как явление, здесь тоже знаком, но явление это частное, а не общее. Полагаю, в отсутствие нескольких суперхищников возникли десятки зверей поменьше, а значит, им куда сложнее было разделиться на два великих альянса и устроить большую бойню – но всё ещё неясно, как такое стало возможным. Пока что основная моя гипотеза состоит в том, что всему виной местная география, не позволившая одной-единственной цивилизации прочно доминировать над остальными. В пользу неё говорит тот факт, что «условное средневековье» затянулось чуть ли не на две тысячи лет, а буржуазные революции оказались не столь кровавыми – старый мир, к моменту смены формаций, оставался лишь гнилой декорацией и защищал себя достаточно слабо. Социалистические революции, случившиеся позднее, имели ограниченный успех, приведя в нескольких странах к трансформации общества, но двух враждебных полюсов силы так и не возникло. Казалось бы – налицо идеальный субстрат для бесконечной грызни, но... Когда-нибудь я это пойму.