Звоните Манькову! Том 5

Глава 1

Субботнее утро началось с тяжелой головы. Бессонная ночь давала о себе знать — я проворочался до самого рассвета, глядя в потолок, а в голове, как заезженная пластинка, раз за разом прокручивалась последняя, брошенная Свиридовым фраза: «И на кладбище к тебе возить тоже мне».

Но от этого сковывающего страха я вдруг разозлился на самого себя. Какого черта?! Что толку изводиться, паниковать и трястись из-за того, чего ты всё равно уже не в силах изменить? Жребий брошен, рубикон перейден. Документы у Алевтины, макет буклета в типографии.

В памяти некстати всплыл старый рыцарский девиз, который я когда-то вычитал в прошлой жизни: «Делай что должно, и будь что будет». Я усмехнулся, рывком сбросил с себя одеяло и мысленно переиначил красивую фразу на свой лад: делай что должно, а наглый упырь из Москвы пусть катится ко всем чертям!

Вслед за злостью, вытесняя эмоции, наконец-то включилась холодная логика.

Давайте рассуждать здраво, опираясь на факты. Что реально может мне сделать этот всесильный Рощин? Убьет? Закажет местным отморозкам? Выгоды ему от устранения мелкого коммерсанта — абсолютный ноль, а вот лишнего, совершенно не нужного при тихих корпоративных захватах шума будет выше крыши. Ему нужна клиника, а не уголовное дело в Туле.

По сути, кто я такой в этой шахматной партии? Всего лишь наемный юрист, писарь, оформляющий бумажки для чужой игры. Настоящая корпоративная война у Рощина намечается с Алевтиной. И, возможно, с ее мужем — генеральным директором комбината, если тот решит отбивать свой актив. Это битва титанов. А я — просто пешка, удачно затесавшаяся на доску.

Я с силой растер лицо ладонями и шумно, с облегчением выдохнул, окончательно выгоняя из себя ночные страхи.

Всё. Хватит. На эти выходные решено твердо и бесповоротно: никаких дел, никаких больниц, рейдеров, договоров и администраций. Мозг должен отдыхать. Сегодня суббота. И сегодня вечером мы идем окультуриваться — у малолетнего Ромео Стаса официальная театральная премьера.

Приняв решение выбросить все рабочие дела из головы, я первым делом потянулся к телефону. Сегодня нужно было выглядеть соответствующе, а мой гардероб, мягко говоря, оставлял желать лучшего.

Я набрал номер Павла Григорьевича.

— Доброе утро! Павел Григорьевич, это Олег Маньков. Извините за ранний звонок. А можно мне приехать на примерку пораньше? Прямо сегодня?

Старик на том конце провода предсказуемо недовольно засопел.

— Молодой человек, — в его голосе звучала укоризна старой школы, — пошив хорошего костюма не терпит суеты. У нас по графику примерка была назначена на вторник.

— Я понимаю, — покладисто согласился я. — Но обстоятельства, как говорится, непреодолимой силы. Я могу подъехать через час.

Павел Григорьевич тяжело вздохнул, поворчал еще немного о падении нравов, но в итоге сдался: — Приезжайте. Жду.

Через час я уже стоял в его небольшом ателье. Процесс примерки у Павла Григорьевича походил на какой-то священный ритуал. Он кружил вокруг меня с портновским метром на шее, что-то бормотал себе под нос, цокал языком, делал крошечные, едва заметные пометки мелком на ткани, перекалывал булавки с места на место, выравнивая линию плеча.

— Павел Григорьевич, — я решил пойти ва-банк, когда он начал обмерять длину рукава. — А можно... ну, хотя бы один костюм довести до ума прямо сегодня? К вечеру?

Старик замер, и его кустистые брови поползли вверх.

— Что?! Олег, вы в своем уме? Это невозможно! Категорически! Вы стоите в полуфабрикате, собранном на живую нитку! Сейчас примерка, потом полная распаровка, потом доводка лекал, осноровка, дублирование бортовки... Это минимум три дня кропотливого труда!

Он смотрел на меня с таким возмущением, словно я предложил ему пришить к рукавам золотые пуговицы с логотипом «левой фирмы».

— Я понимаю, — виновато вздохнул я и выложил свой козырь. — Но я иду вечером на премьеру «Ромео и Джульетты» в Драмтеатре. Понимаете? А Ромео там играет... в общем, жених моей младшей сестры. Для меня это очень важное событие.

Павел Григорьевич застыл с булавкой в руке. Он медленно выпрямился, снял с носа очки в тонкой золотой оправе и посмотрел на меня совершенно другим взглядом.

— Шекспир? — тихо переспросил он, и в его голосе прозвучало благоговение. — А-а-а... Это же великая классика!

Он обошел меня по кругу, критически оглядывая наметанный темно-синий пиджак.

— Знаете, Олег, — старик сурово поджал губы. — На Шекспира в покупном пиджаке, сшитом не по фигуре, нормальные люди не ходят. Это неуважение к Творцу.

Он снова тяжело, сокрушенно вздохнул, убирая метр в карман жилетки.

— Ох уж эта молодежь... Всё у вас в последний момент, всегда вы куда-то летите, торопитесь, суетитесь. Никакой основательности.

Павел Григорьевич подошел к своему рабочему столу, заваленному лекалами, и решительно сдвинул их в сторону.

— К шести часам вечера закончу темно-синий, — безапелляционно заявил он. — Приезжайте. Сделаю всё, чтобы вы там блистали и не позорили сестру перед будущим мужем. А серый я доделаю на следующей неделе.

Я вышел от Павла Григорьевича на улицу в приподнятом настроении. Солнце светило, жизнь налаживалась, проблема с костюмом решилась самым чудесным образом. Я уже мысленно представлял, как вечером небрежно застегну пуговицу на идеально сидящем темно-синем пиджаке...

И тут меня словно обухом по голове ударило. Я резко остановился посреди тротуара.

Я-то буду красавцем. Настоящим лордом. А девчонки? В чем они сегодня вечером пойдут в Драмтеатр на премьеру? В школьной форме? В старых маминых перешитых шерстяных кофтах и стоптанных туфлях? Маша ведь девушка исполнителя главной роли, к ней будет приковано не меньше внимания, чем к сцене! Да и Дашка заслужила нормальный праздник.

— Вот же идиот, — вслух ругнулся я, поймав на себе удивленный взгляд случайной прохожей. За всеми этими рейдерами и договорами я совсем упустил из виду самое простое и жизненное.

Я тут же выскочил на дорогу, взмахнул рукой, тормозя попутку, и назвал водителю адрес.

Влетев в квартиру, я застал сестер на кухне — они как раз пили чай и что-то увлеченно обсуждали.

— Так, красавицы, — скомандовал я прямо с порога. — Быстро одеваемся. У нас срочный выезд.

— Куда? — в один голос спросили они, замирая с кружками.

— На рынок. Будем делать из вас театралок.

Через полчаса мы уже входили в гудящее, пестрое чрево главного городского вещевого рынка. Я уверенно провел притихших сестренок мимо рядов с дешевым ширпотребом, целенаправленно направляясь в так называемые «элитные» ряды — туда, где торговали настоящим «импортом». В девяносто втором году эти палатки казались островками заграничной роскоши. Здесь пахло новой кожей и турецким парфюмом, а на вешалках блестел люрекс, висели пушистые ангоровые свитера и яркие платья.

Девчонки от такого изобилия откровенно растерялись.

— Олег, тут же всё жутко дорого, — зашептала Даша, дергая меня за рукав, когда я подвел их к палатке с нарядными шмотками.

— Сегодня я плачу, — отрезал я, доставая из кармана пухлую пачку купюр. — Маша, твой Ромео сегодня на сцене блистать будет. Ты в зрительном зале должна выглядеть так, чтобы он слова забыл, когда на тебя посмотрит. Поняла?

Глаза у сестер загорелись истинно женским азартом.

Мы пробирались сквозь узкие ряды палаток, когда дорогу нам решительно перегородила дородная, ярко накрашенная продавщица. Она спикировала на девчонок, как коршун на добычу.

— Ой, какие куколки идут! — запела она, мгновенно оценив мой приличный вид и готовность тратить деньги. — Девочки, сюда, сюда! Италия! Чистая Италия, девочки! Последнее, буквально вчера из Милана привезли!

С этими словами она ловко сдернула с вешалок кучу какого-то невероятно яркого тряпья и буквально пихнула всё это великолепие сестрам в руки.

Маша растерянно захлопала ресницами, оглушенная таким напором, а вот Даша… невозмутимо взяла верхнее ярко-малиновое платье, профессиональным движением вывернула его наизнанку, провела пальцем по шву и совершенно невозмутимым тоном сообщила:

— Строчка кривая, шаг машинки скачет. Нитки самые дешевые. А бирка ваша итальянская вообще криво пришита, прямо поверх оверлока. В лучшем случае — подвальная Польша.

Продавщица, набравшая в грудь воздуха для новой рекламной тирады, так и замерла с открытым ртом. Я торопливо отвернулся и прикрыл рот рукой, давясь от рвущегося наружу хохота. Ай да Дашка!

Утратив миланский пафос, торговка перешла на деловой тон, и тут началось самое интересное. Моя младшая сестра начала торговаться! Она делала это с таким знанием дела, словно последние лет десять проработала старшим товароведом в ЦУМе. Даша находила неровные швы, придиралась к фурнитуре и безжалостно сбивала цену.

Пока Даша вела бои за скидку, Маша самозабвенно кружилась на картонке перед прислоненным к палатке зеркалом.

— Ну как? — она в очередной раз повернулась ко мне, примеряя уже пятое по счету платье.

— Маш, ты в нем как принцесса, — честно сказал я. Платье было удивительно нежного, василькового оттенка, который идеально подходил к цвету ее глаз. — Берем. Я тебе гарантирую, Стас, как только тебя в зрительном зале увидит, прямо со сцены упадет. Прямо в оркестровую яму.

Маша счастливо зарделась и побежала переодеваться.

Даша тем временем закончила торги и выбрала наряд для себя — очень строгое, элегантное платье глубокого темно-зеленого цвета, без всяких рюшей и блесток.

— Вот это берем, — сказала она, критически оглядывая себя в зеркало. И тут же деловито добавила, прикидывая фронт работ: — Вот тут вытачки немного перенесу, чтобы по фигуре село, а подол на пару сантиметров подошью, и будет идеально.

Я молча отсчитал изрядно похудевшую, благодаря Дашиным талантам, сумму.

Продавщица, упаковывая наши покупки в шуршащие пакеты, окинула Дашу уважительным взглядом. А потом повернулась ко мне и совершенно искренне, без всякой иронии, сказала:

— Слушай, парень, сестренку твою мелкую я бы к себе в напарницы с закрытыми глазами взяла. Цены бы ей на этой точке не было! Если что — приводи, озолотимся!

Разумеется, мы не могли поехать на премьеру, не заглянув по пути в клинику к маме.

Когда мы втроем зашли в палату, она сидела на кровати с книгой. «Унесенные ветром», подарок Кати. Увидев нас, она выронила томик на одеяло и замерла. Сестренки, скинув куртки еще в гардеробе, предстали перед ней во всем великолепии своих новых нарядов.

Мама прижала ладони к губам.

— Девочки мои… — выдохнула она дрогнувшим голосом. — Господи, какие вы у меня… совсем взрослые. Красавицы мои.

— Мам, а мы сегодня в театр идем! — тут же выпалила Маша, бросаясь к ней на шею и стараясь не помять свое платье. — Стас сегодня Ромео играет! Представляешь? Главная роль, настоящая премьера!

От этих слов мама замерла. Ее губы дрогнули, а в глазах чуть не появились слезы, теперь уже от переполнявшей ее гордости за Стаса и за своих невероятно красивых девочек.

— Ромео? — переспросила она, прижимая ладонь к груди. — Главную роль? Господи... Какие же вы у меня счастливые. Какая ты счастливая, Машенька.

Она протянула руку и осторожно погладила старшую дочь по плечу.

И тут девчонки не выдержали. Вся их бравада и радость от обновок мгновенно улетучились. Маша шмыгнула носом, ее подбородок предательски задрожал.

— Мам... — она вдруг уткнулась лицом в мамино плечо. — Мамочка, ну почему ты здесь? Как же мы без тебя пойдем? Это же нечестно!

Даша, еще секунду назад деловито поправлявшая складки на своей темно-зеленой юбке, тоже всхлипнула, села на больничную кровать и прижалась к маме с другой стороны.

— Мы лучше с тобой тут посидим, — пробормотала младшая. — Ну его, этот театр...

Через секунду все трое уже обнимались и самозабвенно, по-настоящему, от всей души ревели.

— Так, красавицы, отставить сырость во вверенном мне подразделении! — я шагнул к ним, чувствуя, как у самого в горле встает противный ком, и обнял всю эту плачущую женскую компанию.

Я поцеловал маму и строго посмотрел на сестер.

— Мам, ну ты чего? Никаких трагедий! Тебе волноваться вообще нельзя, врач строго-настрого запретил. А ну-ка, вытираем слезы.

Я выудил из кармана носовой платок от Павла Григорьевича, который он мне торжественно вручил со словами «к костюму положено», — и протянул маме.

— Я тебе торжественно при свидетелях обещаю: вот выпишешься, Стас специально для тебя, отыграет весь спектакль от начала и до конца прямо у нас в гостиной. Ну а Маша поможет, даром что ли на курсы ходит. Будет Джульеттой!

«Девчонки» удивленно подняли на меня заплаканные глаза.

— Джульеттой! И… весь спектакль… у нас дома? — недоверчиво переспросила Маша.

— Весь, до последней реплики! — подтвердил я с самым серьезным видом. — Табуретку вместо балкона подставим, Дашка занавеску подержит, так что Джульетте будет откуда вещать! А если вдруг кто-то текст забудет — я побуду суфлером.

Мама представила себе нескладного Стаса, декламирующего Шекспира на нашей кухне и Машу на табуретке, и сквозь слезы прыснула со смеху. Девчонки тут же подхватили. Напряжение лопнуло, слезы сменились смехом.

Мы посидели еще минут десять, пофантазировали на тему спектакля у нас дома, я еще раз строго-настрого наказал маме слушаться врачей, и мы поехали домой. А оттуда заскочили к портному и сразу в театр. Свой старый наряд пришлось нести в пакете под мышкой, вернуться домой я не успевал.

Вечер выдался прохладным. Я чуть подмерз, стоя на широком крыльце театра, но при этом чувствовал себя замечательно. Павел Григорьевич сотворил чудо — костюм сидел как влитой, заставляя невольно держать спину ровнее и чувствовать себя человеком из совершенно другого общества. Сестренки уже убежали внутрь, занимать места и общаться с труппой молодых талантов, а я ждал.

И дождался, к площади плавно, шурша широкими шинами, подъехал знакомый черный «Мерседес» Свиридова. Машина остановилась у самых ступеней. Личный водитель Евгения Владимировича расторопно выскочил из-за руля и открыл заднюю дверцу.

И из салона вышла Катя.

У меня буквально перехватило дыхание. На ней было элегантное, невероятно стильное темно-синее платье — тон в тон к моему новому костюму, хотя мы ни о чем таком даже не сговаривались. Ее волосы были убраны в высокую прическу, открывая тонкую шею.

Она поднялась по ступеням, и в этот момент наши взгляды встретились. Катя на секунду замерла, окинув меня с ног до головы. В ее глазах, обычно спокойных и немного насмешливых, мелькнуло неподдельное восхищение.

Она медленно подошла ближе, встала рядом, так, что я уловил ее тонкий парфюм, и почти невесомо провела кончиками пальцев по лацкану моего пиджака.

— Павел Григорьевич превзошел сам себя, — тихо сказала она, лукаво улыбнувшись. — Олег... ты выглядишь просто невероятно. Я даже на секунду подумала, что обозналась.

— Я сам себя в зеркале не узнал, — я улыбнулся в ответ, чувствуя, как колотится сердце, и галантно предложил ей локоть. — Ты сегодня потрясающая! Мы с тобой в этом синем цвете смотримся так, будто ограбили одно и то же посольство. Ну что, идем?

Она со смехом взяла меня под руку, и мы вошли в залитое светом хрустальных люстр фойе, в эту особую театральную атмосферу, которую не могла поколебать даже тотальная разруха, царившая снаружи.

Разговоры вокруг нас затихали. Люди оборачивались. Местная театральная публика, жены чиновников, бизнесмены — все смотрели на нее. Катя плыла с таким врожденным достоинством, что я внезапно и очень остро осознал одну простую вещь. Старик-портной был стопроцентно прав. Если бы я явился сюда сегодня в своем дешевом турецком пиджаке, мне было бы невыносимо стыдно стоять рядом с ней.

Дорогие читатели! Не забудьте добавить книгу в библиотеку! Приятного вам чтения!