Звёзды не сходятся

Глава 1. Восемь секунд

Глава 1. Восемь секунд

Погружение занимало восемь секунд.

Первые две уходило тело: спина на гелевой подушке, руки, затылок, вес. Третья и четвёртая — комната вокруг капсулы: полоса света под дверью, часы на стене. К пятой стихали звуки. К восьмой я был кораблём.

За десять лет я перестал замечать этот переход — как бронежилет к концу первой недели.

Сегодня заметил.

Перед тем как лечь, я отстегнул протез — левый, ниже колена, два фиксатора и клапан — и поставил его к стене справа от капсулы, как каждый вечер. Посмотрел на часы: двадцать три двенадцать. В комнате дочери свет уже не горел, дверь была приоткрыта на ладонь, как она любила. Жена спала с десяти, у неё завтра смена.

Я подумал, что надо будет закрыть за собой дверь, когда всё закончится.

Потом лёг, и через восемь секунд у меня было тело длиной почти в километр, из брони и холодного сплава.

* * *

Тихо в Джите не бывало даже в четыре утра по серверному времени: торговали, ругались, стреляли по зазевавшимся у выхода из дока, в сотый раз объясняли новичкам, что бесплатных кораблей нет.

Сейчас в локальном канале было четыреста двенадцать имён.

Я помнил, как в хорошие вечера счётчик доходил до пяти, шести тысяч, и станция четыре-четыре висела в этом человеческом гуле, как фонарь над КПП июньской ночью, весь в мошкаре.

Четыреста двенадцать.

Я развернул рынок прямо из ангара, ни за чем. Раздел брони был пуст на две трети. Кто-то распродал склады подчистую и ушёл. Кто-то выставил всё, что имел, по цене в один иск — дешевле было нельзя. Имплантов не осталось ни одного.

Зато среди контрактов висел один: набор имплантов высшего уровня, стоивший когда-то как небольшой флот, — даром.

В описании стояло: «забирайте, мне уже не пригодится».

Я закрыл рынок.

В канале корпорации было пять человек.

Star Exile. Когда-то — двести шестнадцать пилотов, четыре часовых пояса, две войны, раскол и один очень плохой год, после которого осталась половина. Потом просто время.

Sergey Garran

Viktor Vorin

Dmitry Durm

Ilya Kars

Alex Sokol

Мы знали друг друга столько лет и всё это время звали по выдуманной половине ника. Гарран. Ворин. Дурм. Карс. Я сам — Сокол. У четверых настоящее имя стояло первым словом, прямо на виду, — за эти годы каждый хоть раз да проговорился, — и всё равно им никто не пользовался.

У меня первым словом стояло Alex.

В первый же вечер я вписал чужое имя не задумываясь, так же, как в госпитале не отвечал соседям по палате, откуда я. С тех пор никто не спросил почему. Я и сам не спрашивал.

Я знал, что Дурм где-то в Сибири и работает с металлом по-настоящему, сменами, на заводе: раз в квартал он пропадал на неделю из-за какой-то приёмки и возвращался злой и довольный. Что у Ворина плохо со сном. Что Гарран однажды не появлялся четыре месяца и вернулся, ничего не объяснив. Что Карс занят чем-то, о чём не рассказывает, и что это, судя по графику, скорее лаборатория, чем офис.

И не знал ни одной фамилии, ни одного лица.

— Сокол, ты здесь? — Гарран, на полтона бодрее, чем надо.

— Здесь.

— Ну что. Последний раз?

— Ты это уже третий раз спрашиваешь, — сказал Ворин.

— Потому что надеюсь, что кто-нибудь наконец скажет «нет».

— Поздно, — сказал Ворин. — Дурм уже вышел из ангара.

— Двадцать минут назад, — сказал Дурм.

— А я думал, ты просто так стоишь, — сказал Гарран.

— Не стою. На гейт выровнялся.

Карс не сказал ничего.

Я вывел внешнюю камеру станции. Nestor Карса висел в ста двадцати метрах от выхода из дока, без хода, ни к чему не развёрнутый. Так бывало, когда Карс сидел в архивах.

— Карс.

— М?

— Ты с нами?

— Да. Сейчас.

— Что ты там ищешь?

Секунды три Карс не отвечал.

— Логи клиента. Таймер.

Я нашёл его в углу обзора: пять часов двадцать две минуты, секунды шли. Выходило, что всё кончится раньше, чем у жены зазвонит будильник.

— Что таймер?

— Откуда он взялся.

— Из отдела маркетинга, — сказал Ворин.

— …а патча не было, — сказал Карс.

— И? — спросил я.

— Руками, похоже. Кто ставил — не видно. Странно.

— Сегодня всё странно, — сказал Гарран. — Полетели уже.

* * *

Карта была хуже всего.

Я не хотел её смотреть и всё-таки открыл. Тридцать с лишним лет она почти не менялась: те же цепочки систем, те же узкие места. Треть этого срока я водил по ней флоты, конвои, новичков и самого себя.

Теперь в ней были дыры.

Выглядели они скромно: куски пространства, из которых ушли врата, а с ними и возможность туда попасть. Системы висели рядом, а дороги между ними не было, как на полевой карте, протёртой на сгибе: края почти сходятся, а проезда нет.

За последнюю неделю фронт съел четыре региона.

Началось это, когда триглавиане — сценарный враг, которого разработчики ввели пятнадцать лет назад, — бросили делать вид, что они игрушки для битья. Раньше они брали системы по одной, медленно, и с ними можно было воевать. Потом по три за сутки. Потом карта темнела целыми участками, и на форумах вместо тактики стали спорить о сроках.

Потом перестали спорить и о сроках.

На карте горела Ниарджа.

— Горит, — сказал Дурм. Слишком громко для одного слова.

Мы потеряли её два года назад, на третий день триглавианского наступления, и тогда это казалось катастрофой. Через Ниарджу шёл главный торговый путь — из Джиты в Амарр, между двумя крупнейшими рынками. Без неё каждый рейс стал впятеро длиннее, и десятки тысяч человек разом обнаружили, что дороги, по которой они возили всё, больше нет. Об этом писали неделю.

К финалу её вернули на карту — точкой сбора. Последней. Туда шли все, кто ещё оставался.

— А логи после выключения кто-нибудь будет хранить? — спросил Карс.

— Семнадцать прыжков, — сказал Ворин.

— Напрямую шесть, — сказал Гарран. — Перимитер, Урлен, Инаро...

— Было шесть. Инаро с понедельника под осадой: на гейте триглавиане, и оттуда, во всяком случае, никто не вышел. Запасной, через Сарекуву и Сурокен, закрыт со среды. В обход семнадцать. Через Таму.

— Через Таму, — сказал Гарран.

— Пять систем по лоу, — сказал Ворин. — Выключат сервер — в Таме ещё минут пять будут стрелять по инерции.

— Дойдём, — сказал Гарран.

— Я не сказал, что не дойдём. Я сказал, сколько систем надо пройти.

Я смотрел на отметку и думал, что это, в общем, довольно глупый способ провести последний вечер: семнадцать прыжков, пять из них в небезопасных системах, чтобы умереть там, откуда нас уже один раз выгнали.

— Идём, — сказал я.

Трюм я забил боеприпасами. Подумал, выкинул запасные модули и добил зарядами до последнего кубометра — привычка с тех времён, когда снабжение могло не дойти.

Куда мне теперь снабжение.

* * *

Marshal вышел из дока первым из нас троих, за ним Megathron Navy Issue Гаррана и Scorpion Ворина. Legion и Nestor ждали снаружи.

Мой был чёрный и тяжёлый, весь в плоских гранях, которые не отражали свет станции. Линкор CONCORD — машина, которой по здешним законам не полагалось быть у частного лица. Я летал на Marshal шесть лет и знал в нём каждую цифру: как проседает капаситор под залпом всех рельсовых орудий разом и сколько секунд держит структура, когда броня уже кончилась. По лору в нём служило несколько сотен человек.

Megathron у Гаррана был ржаво-зелёный, с рельсовыми орудиями, которые он то и дело перебирал на другой калибр, «потому что так интереснее». Scorpion — уродливый, Ворин признавал это первым: две половины корпуса разведены в стороны, как клешни, над ними задран суставчатый хвост, и всё это набито аппаратурой глушения. Урона от него почти никакого, зато вражеский флот слепнет раньше, чем успевает выстрелить.

Legion Дурм собрал из четырёх подсистем; конфигурацию менял восемь раз и вернул первую. Белый с синим Nestor был самым мирным из пяти: Карс возил на нём установки дистанционного ремонта брони и не стрелял, если без этого можно было обойтись.

— Все на месте? — спросил я.

— Все, — ответил Дурм.

Я хотел спросить у них фамилии и не спросил.

— Последний раз? — спросил Гарран.

Джита осталась позади: серые борта станции и редкие корабли у доков, которые уже никуда не летели. Врата приняли нас и через секунду отдали в Икучи.

Между этими двумя точками не было ничего, ни промежутка, ни темноты: одно место просто сменялось другим. Я проходил через врата десять лет и ни разу не задумался, куда уходит секунда.

За вратами нас ждало ещё шестнадцать прыжков.

Глава 2. Ниарджа

Глава 2. Ниарджа

Первые три системы были почти пустыми.

Знакомые узлы стояли брошенные: у врат никого, в локале, кроме наших пяти имён, ещё чьё-то, всё время то же самое. Кто-то шёл из Джиты в обход, как и мы, чуть впереди, и ни разу не попался нам на глаза. В одной системе мы прошли мимо развороченного грузовоза. Он вращался с открытым трюмом, и никто к нему не подходил.

Четвёртой была Тама.

В Таме стреляли всегда. Это была старая шутка, почти домашняя: что бы ни творилось во всём Новом Эдеме, у здешних врат кто-нибудь стоит и ждёт. Ждали и в тот вечер, втроём, и один открыл огонь раньше, чем я успел оглядеться. Бил с предельной дистанции, без надежды попасть, во всё, что появлялось после прыжка.

Так и пошло — все пять систем, вместе с Тамой. Выход из врат, чужие отметки, чей-то огонь, разгон к следующим. Гарран после каждого прыжка спрашивал, сколько осталось. Ворин всякий раз отвечал числом и ни разу не напомнил, что уже говорил.

После Хайсеры снова пошла высокая безопасность, и начали попадаться люди.

Не флот — обломки флотов. Три корабля здесь, семь там, все шли в одну сторону, все молчали. Один раз в общем канале кто-то написал: «Кто из Ниарджи? Что там?» — и ему никто не ответил.

Шестнадцатым был Каапутенен, и тут было спокойно. Безопасность ноль восемь, полиция на месте, хотя держалось всё уже не на ней: кто открывал здесь огонь первым, получал метку преступника, и бить по нему мог любой. Желающих в ту ночь в системе хватало. Безумца, решившего напоследок поохотиться, размазали бы раньше, чем подошёл CONCORD.

У врат на Ниарджу ждали флоты, плотно, в два-три слоя. Их собирал Red Alliance, один из старых русских альянсов, чтобы войти разом: по одному туда давно никто не заходил. Кого тут только не было: TEST, гуны из Goonswarm, Pandemic Horde, Brave, даже EVE University со своими новичками и Signal Cartel, которые, кажется, за всю историю ни разу не выстрелили первыми. В локале стояло почти три тысячи имён и ни одной строки — говорили в голосовых каналах. Станция у первой луны третьей планеты, склад отдела продаж корпорации CBD, светилась всеми огнями, и из её доков ещё выходили последние.

Я прошёл мимо неё, не оборачиваясь.

Гарран уже стоял у самых врат и торопил нас.

— Пойдёшь дальше без них? — спросил я.

— А они вообще пойдут?

Командира я нашёл в описании открытого флота, куда брали всех желающих: его имя стояло там первым. Я написал ему, когда выходят и возьмут ли пятерых. Ответ пришёл через минуту: «Через десять. Кидаю приглашение». Нас поставили в третье крыло, и поверх нашего канала пошёл его голос, ровный и усталый, — он расставлял по местам остальных.

— А триглавиан там сколько? — спросил Гарран.

— Отсюда не видно, — сказал Ворин. — Но больше, чем по силам одному флоту: иначе эти не стали бы друг друга ждать.

Когда командир сказал «прыгаем», флоты ушли во врата разом, и мы вместе с ними.

Последний прыжок занял ту же секунду, что и все остальные.

* * *

Сенсоры захлебнулись сразу.

Пространство впереди было забито так, что система прицеливания перестала справляться и начала отбрасывать всё, что дальше двухсот километров.

— Сколько? — спросил Гарран.

— Локал не грузится, — сказал Ворин. — Больше, чем я умею считать.

В Ниардже время замедлилось.

Мы вошли тысячами в систему, которая и до нас держала больше, чем могла. Механика была старая, старше моих десяти лет в игре: когда в одной точке собиралось слишком много людей, сервер растягивал секунды, чтобы успеть обработать каждого. Это ненавидели все. Обычно это длилось минуты; в ту ночь не отпустило до самого конца.

Мир стал вязким.

Я поворачивался тяжело. Мысль о команде уходила, и ответ на неё приходил через промежуток, за который можно было передумать. Взрывы разворачивались по кадрам: трещина по борту, свет изнутри, корпус расходится, обломки расплываются в стороны.

Звука не было, но у боя есть свои шумы — писк захвата цели, голоса. Растянулись и они: сначала приходило предупреждение, что по мне попали, и только через секунду — откуда.

— Держимся, — сказал я и услышал собственный голос через полторы секунды после того, как подумал его.

* * *

Как ни странно, получалось у нас неплохо.

Триглавиане выходили волнами, прямо посреди поля: пространство шло рябью, и из неё один за другим вываливались их корабли. Разглядывать их было некогда. Для меня это были красные отметки и цифры: мелочь впереди, за ней крейсера, потом Leshak — линкоры. Позади всех держались Rodiva, ремонтники, и, пока они были живы, броня у остальных нарастала быстрее, чем мы её снимали.

Оружие у триглавиан разгонялось: чем дольше оно работало по одной цели, тем сильнее било. Выживал тот, кто вовремя уходил из-под луча.

Строй сложился сам, без обсуждений. Ворин в стороне, подальше, глушит всё, до чего дотягивается. Карс сзади чинит броню всем по очереди. Дурм в середине, от него остальные меряют дистанцию. Гарран лезет вперёд.

Я издали снимаю Rodiva.

— Гарран, ты далеко.

— Я в оптимале.

— Ты в чужом оптимале.

— Ну и в чужом тоже.

Через пару залпов:

— Гарран.

— Возвращаюсь.

— Ты это говорил.

— И вернусь.

Он вернулся. Через залп ушёл снова.

Обычный разговор. Мы вели его лет восемь.

— Тут в нашем крыле шестеро болтаются врозь, без командира отряда, — сказал Дурм. — Беру к себе.

— Бери, — сказал я.

Дальше в канале между нашими репликами шёл его голос, короткими фразами: держитесь за мной, не расходитесь, по фиолетовым не стрелять — это наш флот. Один из шестерых раз в полчаса отвечал «принял». От остальных за весь бой не пришло ни слова.

Ворин ругался — без злобы, по кругу одними и теми же словами.

Первый час прошёл незаметно. Второй тоже.

На третьем я заметил, что смотрю на наши имена в списке флота чаще, чем на цели. Проверяю их раз за разом, каждые несколько секунд, как на выезде пересчитывают бойцов по головам.

Пять.

Всё ещё пять.

Утром их не будет. Мы говорили про другую игру, и я знал, чем такие разговоры кончаются: работа, смены, дом — у каждого своё, и на новом месте никто никого не дождётся. Шанс найти друг друга где-то ещё я бы на разборе назвал нулевым. Отпускать их оказалось больнее, чем я думал, когда ложился в капсулу.

* * *

В начале четвёртого часа сенсоры показали новую отметку.

Сначала я решил, что это ошибка обработки или баг: модель не прогрузилась, под растяжением такое бывало.

Отметка не имела нормального размера. Система прицеливания перебирала, за что её считать, и в конце попыталась убрать. Не убралась.

— Карс, — сказал я. — Отметка на краю поля.

— Вижу.

— И?

— Секунду.

Отметка росла.

— …скорость у всей одна, — сказал Карс. — У обломков у каждого своя. Похоже, один объект.

Оно появлялось из-за края обзора, как колонна выходит из пыли: сначала темнее фона, потом первые машины, а хвоста всё нет — он там, куда не достают сенсоры.

Триглавианский флагман. Ради него, выходит, всех и собирали в Ниарджу.

Я видел титаны и стрелял по ним. Чтобы принять корабль такого размера, голове нужна минута-другая. Сенсоры давали флагману семьдесят с лишним километров, вчетверо больше любого из них.

Флагман она не приняла.

Слова для него не нашлось. Подвернулось одно, «левиафан», но оно было занято: Leviathan в игре звали калдарский титан, самый большой из всех.

У него не было ни носа, ни кормы, ни понятной оси — ничего, за что взгляд мог бы зацепиться и сказать: вот здесь начало. Органическая спираль, свёрнутая вокруг себя, и в середине медленно, тяжело разгоралось белое.

Оно, кажется, вообще не воевало — просто входило в систему, и всё, что попадало в его тень, исчезало: разбиралось на части теми же триглавианскими лучами. Излучателей на нём были сотни, если не тысячи, и они не отпускали никого.

Был у него и думсдей — главное орудие титанов: корабль встаёт на месте, копит заряд, и сквозь пространство уходит полоса в двести километров длиной. Что в неё попало, того больше нет.

— Так, — сказал Гарран. — Вот это уже похоже на финал.

— Всем по нему, — сказал я.

Гарран к тому времени уже стрелял.

* * *

Вместе с нами стреляли все, кто ещё оставался в Ниардже: наш флот, остатки чужих, одиночки, случайные люди, которые пять минут назад воевали друг с другом. К нему стягивались со всей системы: дружественных отметок вокруг него на обзорной панели было триста, потом четыреста, потом больше.

Первые полчаса мы били в него, не оставляя следа. В растянутом времени это два десятка залпов, их я считал.

Потом по его корпусу, если это слово к нему подходило, прошла цепь вспышек. Ворин глушил ему наведение, и часть лучей уходила в пустоту. Карс чинил всех подряд, уже не разбирая, кто из какого флота.

Думсдеем флагман бил чаще любого титана. Под растяжением заряд копился долго, и удар было видно заранее: свет в середине спирали стягивался и вытягивался в ту сторону, куда ляжет полоса. Флоты рвались из-под неё врассыпную.

— Третье крыло, от полосы, на солнце, — сказал командир.

Мы успели, только Marshal зацепило краем, и броня просела на четверть. Соседний флот ушёл не весь: полоса легла, и сотня с лишним отметок погасла разом.

Один раз броня у Megathron просела до трети, и я сказал «Гарран» раньше, чем подумал. Пока голос догонял меня, Карс уже держал на нём ремонт.

* * *

У Гаррана заряды кончились первыми.

— У меня пусто.

— А трюм?

— И трюм.

Я выбросил ему половину того, что у меня оставалось: заряды у нас были одинаковые, под рельсовые орудия. Контейнер повис у моего борта и никуда не двинулся. Гарран довёл до него свой Megathron через обломки: команды доходили с опозданием.

— Взял, — сказал Гарран. — С третьего раза. Спасибо.

— Не трать.

— Я и не трачу.

— Ты только что выпустил залп в обломок, — сказал я.

— Он двигался.

— Он двигался, потому что взорвался.

— Значит, я его добил.

— Засчитано, — сказал Ворин.

* * *

Таймер вышел в верхний слой восприятия сам, когда до нуля оставалось пятнадцать минут.

До этого он сутки висел в углу обзора, и за весь вечер я посмотрел туда один раз. Теперь он встал посередине, поверх всего, и убрать его было нельзя.

00:15:00

Я смотрел на него и не сразу понял, что цифры идут быстро. Вокруг всё вязло — залпы, повороты, — а таймер шёл по настоящему времени.

— Четырнадцать минут, — сказал я.

— …а флагман таймер видит? — спросил Карс.

— Хорошо бы, — сказал Гарран. — А то я не уверен, что мы его вообще завалим. Не то что за четырнадцать минут.

Ниарджа вокруг продолжала гореть. Таймер, видимо, встал перед всеми: бой на секунду сбился с ритма. Кто-то перестал стрелять. Кто-то начал бить без разбора.

— Успеем красиво, — сказал Ворин.

— Это ты себя успокаиваешь? — спросил Гарран.

— Разумеется.

— А я думал, нас.

— Вас я перестал успевать успокаивать на второй год знакомства.

* * *

Флагман умирал долго, и всё это время таймер шёл.

Излучатели гасли на нём сначала по одному, потом десятками. Триглавианская мелочь с обзора к тому времени почти исчезла. Думсдей ударил ещё раз, вкось, мимо всех, и больше не бил. Своих отметок вокруг остались крупицы от того, что было, когда флагман пришёл в систему.

00:01:04

— Держится, — сказал Дурм.

— …середина — уже нет, — сказал Карс.

Спираль лопнула.

Белый свет пошёл из неё наружу слоями, разрывая конструкцию изнутри, и куски, на глаз по восемь-девять километров, начали отходить, вращаясь и ни на что не натыкаясь: рядом с флагманом уже было пусто.

00:00:07

Я задержал дыхание. Дышать кораблю было нечем, а я всё равно держал.

00:00:03

— Ну давай, — сказал Гарран.

00:00:02

Флагман исчез в испепеляющем свете, у которого не было ни звука, ни ударной волны, ни какого бы то ни было приличия. Я зажмурился — такой он был яркий.

00:00:01

Я успел подумать, что у нас всё-таки получилось закончить этот путь всем вместе. Что ж, надо будет зайти в голосовой, уже не в игре, и попрощаться с ребятами напоследок. Их будет не хватать.

00:00:00

* * *

Ничего не произошло.

Мы ждали — секунду, две, пять.

Не было ни отключения, ни окна выхода, ни благодарности от разработчиков, ни последнего кадра, ни титров.

Обломки флагмана всё ещё отходили. Ниарджа висела вокруг, разорванная и совершенно обычная.

Только вязкость ушла: всё вдруг пошло с нормальной скоростью. Я решил, что сервер наконец разгрузился.

Стрелять тоже перестали. Все и сразу, насколько хватало обзора: ждали, как и мы.

Командир флота молчал. Под конец полагалось хотя бы «o7» — так в игре отдают честь, — но он так ничего и не сказал.

— Мои шестеро не отвечают, — сказал Дурм. — Идут прямо, куда шли. Строй расходится.

— Сколько ждать? — спросил Гарран. — Когда нас уже отключат?

— Может, лаг, — сказал Дурм.

— Десять секунд лага? — Ворин говорил медленно, что было на него не похоже. — Через сколько нас, по идее, должно было выкинуть?

— Сразу, — сказал я.

Свой голос я услышал без прежних полутора секунд.

— Растяжения нет, — сказал Ворин. — Значит, не лаг. Или не только.

Я смотрел на место, где висел таймер. Не может быть, чтобы вот так. Чтобы нам даже этого не дали.

Тогда в верхнем слое восприятия появилась строка.

За десять лет клиент показал мне всё, что умеет: системные сообщения, служебные окна. Этого — ни разу.

Просто текст, чёрным по светлому, ровно в центре:

ОБНАРУЖЕН ВНЕШНИЙ ИСТОЧНИК.

Я прочитал строку.

Потом ещё раз.

— Карс.

— Вижу.

— Что это?

— Не знаю.

— Это часть финала? — спросил я.

— Не похоже.

— Ты уверен?

Карс тянул с ответом дольше, чем стоило бы думать над таким вопросом.

— Нет. Но такого шрифта я в клиенте не видел.

— Диагностика, служебные каналы — всё отвечает, — сказал Ворин. — Пинг до узла двадцать три миллисекунды, обычный. Выводов пока нет.

— Сокол, — сказал Гарран.

— Что?

— Я не могу выйти.

Я отдал команду на выход из погружения.

Ничего.

Я отдал её ещё раз — тем же движением воли, каким делал это по нескольку раз в день десять лет.

Ничего.

Будильник у жены стоял на шесть.

Команду я отдал в третий раз — медленно, отдельно, как повторяют бойцу, который, возможно, не расслышал.

Ничего.

— У меня тоже, — сказал Ворин. — Три попытки.

— И у меня, — сказал Дурм.

Карс молчал. На его канале горел индикатор: связь есть.

Глава 3. После конца

Глава 3. После конца

Я попробовал по-другому. Не командой, а так, как выходил в первые месяцы с капсулой, пока не привык: медленно, по частям, возвращая себе тело в обратном порядке. Сначала вес, потом затылок, руки, спину.

Что-то поддалось.

Первым пришло тепло.

У корабля тепла не бывает. У корабля есть температура контура: число, которое знаешь и не чувствуешь. А это было настоящее тепло, ровное, со всех сторон, как под одеялом дома, когда проснулся раньше будильника. Я так и подумал: дома. Заснул в капсуле, такое бывало.

Потом пришло давление, мягкое и плотное, на всё тело сразу. Дома подушка была только под спиной. Потом вес затылка. Потом разъёмы в шее — четыре точки, которых я не чувствовал никогда.

Я открыл глаза, и это оказалось ошибкой.

Жидкость была в глазах, в носу, в горле. В лёгких.

Тело не стало ждать, когда я пойму. Горло сомкнулось само, и я перестал дышать и держал так, пока в груди не начало жечь, а потом вдох случился без меня. Жидкость пошла внутрь, тяжёлая и тёплая, и глотка тут же попыталась вытолкнуть её обратно. Я ударил ладонями в стенку. Удар вышел медленный, вязкий, его съело на полпути. Меня скручивало кашлем, но кашлять было нечем: каждый толчок выходил наружу слабым и кончался новым вдохом того же самого.

Сколько это длилось, я потом сказать не мог. Минуту. Может, меньше.

Потом во мне что-то уступило. Дышать этим оказалось можно, только медленно и всей грудью: вдох приходилось тянуть диафрагмой, выдох — выдавливать. Руки ещё дёргались к стенке, и я держал их, пока не перестали.

Только тогда я вспомнил. Читал когда-то, один раз, в справке к кораблю, и забыл: капсула пилота заполнена средой, пилот ею дышит, а тепло среды подобрано так, чтобы человек внутри не чувствовал вообще ничего.

Я чувствовал всё.

Дома у меня стояла сухая капсула, с гелевой подушкой. Эта была из описаний. Сфера полтора метра в поперечнике и разъёмы сзади в шею — всё это было в каждом корабле, на котором я летал, и ни разу не имело ко мне отношения.

Потом уровень пошёл вниз.

Снизу поднялся низкий всасывающий звук. Дома так включалась вытяжка, когда капсула отпускала тело, и я по привычке успел подумать, что вставать надо тихо, жена спит.

Звук был не тот. Ниже и мокрее. Среда уходила в дренаж, и я опускался вместе с ней, пока не сел на дно, на изогнутый металл. Колени упёрлись в стенку, ступни — в изгиб дна.

Меня вывернуло кашлем.

Среда выходила из лёгких долго, толчками, и на каждом толчке казалось, что вдохнуть больше не получится. Получалось. Каждый раз хуже, чем в предыдущий, и всё-таки получалось.

Потом я просто сидел.

Металл был холодный, и кожа отозвалась на него, захотела убраться. Я сидел на дне пустой сферы, мокрый и голый, и меня трясло. От холода, решил я. Так было проще.

Я поднял руку и посмотрел на неё.

Десять лет любое моё движение уходило в корабль: подумал — и он повернулся или дал залп. Сейчас я подумал, и поднялась рука. Своя, мокрая, тяжёлая.

Я попробовал выйти. Обычно хватало короткого усилия, и через восемь секунд я уже лежал дома, в своей капсуле. После нуля это не сработало трижды, а по-другому вышло вот это. Не вышло и сейчас. Я попробовал ещё раз и почему-то сжал при этом руку в кулак.

— Вы это тоже чувствуете? — спросил я.

Голос вышел чужой, сорванный кашлем, и слышал я его одним правым ухом: левое ещё было забито средой.

— Да, — сказал Дурм.

В погружении голоса возникали сразу внутри, без звука, как собственная мысль, только чужая. Этот был другим: с весом и хрипом, и под словом шло дыхание Дурма, тяжёлое, с перебоями, как моё.

— Я чувствую холод и что меня сейчас опять вырвет, — сказал Ворин. — Что из этого ты называешь «это», я не знаю.

— Ребята, — сказал Гарран. — У меня руки.

— В смысле руки? — спросил Ворин.

— В смысле они у меня есть. — Он засмеялся, и смех ушёл в кашель. — Сокол. У тебя есть руки?

— Есть.

— Карс. Карс, у тебя есть руки?

Карс не ответил.

* * *

Ещё один голос пришёл по другой линии.

Я не сразу понял, что это другая линия. Наш канал я узнавал с полуслова: пять голосов, пять привычных тембров. Этот голос был женский, низкий и очень ровный, и к концу каждой фразы становился чуть быстрее.

— Капитан.

Я молчал.

— Капитан, мостик. Старший вахтенный офицер Ойкконен. Прошу прощения за вызов по капсульной линии. — Короткий вдох. — Капитан, коррекция положения в запрете.

Я повернул голову на голос, хотя смотреть было не на что: мокрая стенка.

Экипаж. Несколько сотен человек, если верить описанию корабля. Сноска, строчка, которую знали все и которой никто не пользовался. Я попробовал вспомнить, сколько именно сотен, и не вспомнил.

— Докладывайте, — сказал я.

Слово лежало где-то очень глубоко, под десятью годами игры и четырнадцатью без погон, и вышло раньше, чем я решил что-нибудь сказать.

— Навигационное решение недостоверно, капитан. Инерциальная система в ноль-ноль никакого скачка не записала. Звёздная привязка с каталогом не сходится. Автоматика ушла в запрет по рассогласованию, вся сразу: коррекция положения, автопилот, стыковочный контур. Заваливаемся на правый борт, три десятых градуса в секунду. Реактор в норме. Экипаж на местах, трое травмированы при крене. Управление у вас, капитан.

Где-то на середине доклада у меня перестали стучать зубы. Заметил я это потом.

— Включить можно? — спросил я.

— Не проходит самоконтроль. По регламенту — ручное управление до восстановления привязки. Такого не было никогда, капитан. Чтобы сразу на всём.

Ручное управление. Шесть лет я летал на Marshal и ни разу не водил его руками. Я хотел — корабль делал, а всё, что лежало между «хотел» и «сделал», брала на себя та самая автоматика, которая сейчас стояла в запрете.

— Понял.

— Прошу указаний.

В нашем канале Гарран сказал:

— Сокол. Мне тут кто-то докладывает.

— Мне тоже, — сказал Ворин. — Называет меня капитаном. Я молчу, пока не пойму, кто он такой.

От Дурма не пришло ничего. Карс молчал, индикатор его канала горел. Я решил, что им сейчас докладывают свои, и спрашивать не стал.

— Все проверьте автоматическую коррекцию, — сказал я в наш канал. — Сейчас.

Свою я нашёл сам, на четвёртом уровне служебных окон, куда не заходил ни разу. Все эти годы она молча держала корабль повёрнутым как надо и после каждого залпа возвращала его в позицию. Теперь она горела жёлтым.

ЗАПРЕТ. НАВИГАЦИОННОЕ РЕШЕНИЕ НЕДОСТОВЕРНО.

Я дал команду на включение. Самоконтроль пробежал по списку, споткнулся на звёздной привязке и вернул тот же жёлтый. Повторил — с тем же результатом. Третий раз давать не стал. С выходом я сегодня пробовал и третий раз, и шестой.

Корабль не знал, где находится. В звёздной привязке из сорока опорных звёзд на своих местах стояли девять. Остальных не было там, где их ждал каталог. Там, где каталог не ждал ничего, светилось яркое, и прибор честно писал: «не опознано».

Прибор. Наверное, задело краем полосы и сбилась калибровка. Я видел, как после удара врёт навигация, и видел, как люди ей верят и едут не туда. Я убрал окно.

Журнал автокоррекции обрывался строкой с отметкой 00:00:00. Следующим шёл запрет.

Marshal заваливался на правый борт. Я попробовал погасить вращение тягой, на глаз, секунды на три, и перебрал: корабль перекрутило через ровное положение и повело на левый, и по капсульной линии было слышно, как на мостике что-то сорвалось с места и покатилось.

— Капитан, компенсаторы не успевают за ручной тягой, — сказала Ойкконен. — Рывок уходит в палубы. Прошу плавнее.

Раньше в палубы ничего не уходило. Раньше у меня не было палуб.

Я дал импульс в одну секунду. Вращение стало меньше. Не кончилось.

Я посмотрел на векторы.

Пять кораблей, которые до самого нуля были в бою и получали попадания, — все пять шли по инерции. Каждый со своей остаточной скоростью, со своим вращением. Ворин под конец подтянулся к строю.

Обзор больше ничего не отсеивал, и вокруг нас, докуда хватало сенсоров, шли ещё четыреста с лишним отметок.

Ближние висели на обзоре с самого начала боя, и глаз проходил по ним, как по фону. Я не сразу увидел, что ни одна из них не маневрирует. Дурм сказал это про своих шестерых в первую же минуту после нуля: идут прямо, куда шли. Я заметил и отложил: сначала свои.

— Ворин, — сказал я, и голос у меня сел. — У тебя Legion Дурма в шестистах метрах.

— Вижу. Пятьсот восемьдесят, и сокращается.

— Уходи от него.

— Чем? Автоматика в запрете.

— Тягой, руками. Короткими импульсами, по секунде. Длинным перекрутит, меня только что перекрутило.

— Раз, — сказал Ворин, и вместе со словом в канал пришёл гул двигательной установки Scorpion, такой, каким его слышал он сам. Гул был низкий, неровный, нарастал слишком медленно, и он вообще был, а раньше его не было ни у кого.

Scorpion начал разворачиваться.

Слишком медленно.

Дурм успел сказать: «Я не удержу».

Legion вошёл в Scorpion под углом градусов в тридцать, левой скулой в борт.

* * *

Снаружи такие удары не слышит никто.

Внутри слышно.

Я за всю жизнь слышал один звук, похожий на этот: когда под нами подорвался бронетранспортёр. Тот шёл снизу, через днище и через ноги. Этот пришёл по каналу, из двух кораблей сразу.

Длинный рвущийся скрежет, который шёл, шёл и всё не кончался, а потом оборвался хлопком.

— Дурм!

С Legion шло шипение.

— Дурм! — это уже Гарран, громче меня.

— Здесь! Здесь я! Секунду, Сокол!

Он кричал. Я ни разу не слышал, чтобы Дурм кричал. Под его голосом в канале без перерыва пищало что-то аварийное.

Данные с Legion пришли на сенсоры Marshal чужими цифрами, и цифры были очень плохие.

Корпус вскрыт по левой скуле на одиннадцать метров.

Третий отсек — давление ноль.

Четвёртый — падение, восемь десятых атмосферы в минуту.

Реактор — норма.

Экипаж — сорок шесть. Сигналов жизни — сорок четыре.

Я прочитал последнюю строку. Такие строки я уже читал, в другой жизни, на другом экране, и знал, что, если спросить, Дурму придётся ответить вслух. Спрашивать не стал.

— Дурм, у тебя разгерметизация.

— Знаю! — И сразу, мимо меня, кому-то у себя: — Третий не открывать! Закрывай за ними! — Он закашлялся.

— Цел? — спросил я.

— В капсуле. Целая. Я-то целый, а они… — Он не договорил.

— Отсеки?

— Третий — ноль. Четвёртый течёт, они уходят во второй. У меня тут их отметки, я вижу, как они бегут. — Он вдохнул. — Второй пока держит.

— Надолго?

У Дурма пищало и шипело.

— Да почём я… — Дурм сорвался снова и сам себя оборвал. Дальше он говорил тише и медленнее, по слову. — Не знаю. Не знаю я, как это теперь работает. Сокол. Что мне делать?

Я не знал.

— Держи второй, — сказал я. — Карс, к Дурму. Сейчас.

Карс не ответил, но на обзоре Nestor развернулся к Legion.

Голос у меня вышел ровный, и я сам этому удивился: руки тряслись так, что я прижал их к коленям.

У Ворина было лучше. Scorpion принял удар в бронированный пояс, и там, где раньше было бы «структура девяносто четыре процента», теперь было двенадцать метров вмятого металла, три лопнувших магистрали и огонь в кабельном канале.

— Ворин. Люди? — спросил я.

— Трое обожжённых, кинулись тушить. Двое кричат, третий молчит, без сознания. — Ворин говорил ровно. — Если бы спрашивали меня, третьего я бы уже не считал. Меня, к счастью, не спрашивают.

Я не ответил.

— Гарь, — сказал Ворин.

— Что?

— Пахнет гарью, Сокол. Я чувствую запах. Из вентиляции. — Было слышно, как он медленно втянул воздух носом. — Изоляция. И, кажется, кожа. Как пахнет горелая кожа, я до сегодняшнего дня знал только по описаниям.

До этой секунды я ещё держался за мысль, что всё это сбой, очень длинный и очень дорогой.

Запах гари в эту мысль не помещался.

* * *

Следующие двадцать минут мы работали. Это было хорошо.

Карс подвёл Nestor к пробоине Legion и вёл по ней дистанционный ремонт брони: паста ложилась в разрыв слоем за слоем. Дурм держал Legion повреждённым бортом к Nestor, гасил дрейф короткими импульсами, чтобы шов не гулял. Дело шло, металл нарастал: гораздо медленнее, чем должен был, но нарастал. Ворин у себя перекрывал магистрали и отправлял людей в кабельный канал, туда, где уже обожгло троих.

Гарран взял на себя то, от чего мы только что не уберегли Legion. Четыреста молчащих кораблей шли каждый своим курсом, и любой мог оказаться следующим. Гарран держал их на обзоре, считал сближения и выкрикивал в канал, что к кому идёт и сколько осталось метров. Строй он собирал голосом, по очереди называл, куда и на сколько: «Ворин, на тебя двести, два импульса влево», «Карс, стой, где стоишь». Сам первым подвёл Megathron к Marshal, импульсами по секунде, гася каждый обратным. Чужой Hurricane с оторванной турелью прошёл между нами в полукилометре, и Гарран дважды велел всем замереть, пока тот не пройдёт.

Потом на нас пошёл Catalyst. Эсминец, серая метка, сто сорок метров в секунду, прямо в середину строя, и не отворачивал.

— Мой, — сказал Гарран. Он не спрашивал.

Я не успел решить, хочу ли ему запретить. Рельсовые орудия Megathron ударили на двадцати километрах, дважды, и Catalyst разошёлся на куски. Куски продолжили лететь тем же курсом, только веером. Большая часть прошла мимо. Несколько обломков легли на щиты Megathron, и Гарран выругался.

Отдача повела корабль, и Гарран ещё минуту гасил её импульсами.

— Это был мой, — сказал Дурм сквозь писк. — Из шестерых. Я ему говорил держаться за мной.

Следующее сближение Гарран назвал с опозданием: метров на сто ближе, чем называл до этого.

Я считал. Воздух, реактор, топливо, люди, ресурс систем, расстояние до ближайшей станции. Я делал это по порядку, тем участком головы, который был обучен работать, когда думать нельзя, и который я не включал очень давно. Ойкконен давала цифры по Marshal, не переспрашивая. Те же цифры я вытягивал из остальных четверых, по каждому кораблю, и сводил в одну картину: пять кораблей рядом, у кого чего хватит и на сколько.

Цифры выходили паршивые, но не катастрофические. От этого немного отпускало.

— …быстро уходит паста, — сказал Карс через минуту.

— Насколько быстро?

— Разрыв большой. Кладу слоями, иначе не держит.

— Сколько осталось?

Карс помолчал.

— Этот закрою. И на такой ещё один, — сказал он. — Может, на полтора.

Я открыл свой трюм и посмотрел на боеприпасы.

Меньше трети. Остальное ушло в бой и Гаррану.

Заряды не появлялись сами никогда. Их покупали, возили, считали, из-за них ругались перед каждым выходом. Раньше за ними возвращались в Джиту.

Я вспомнил, как часов шесть назад добивал трюм зарядами и сам над собой посмеялся. Теперь я смотрел на цифру и не мог решить, повезло мне или нет.

— Заряды. Сколько у кого осталось?

— У меня пусто, — сказал Гарран. — Последнее ушло на Catalyst.

— Ворин?

— Треть. Мне патроны не главное. Глушилки едят капаситор.

— Дурм?

Дурм не ответил. Из Legion шёл только шум: команды, чей-то счёт вслух, и под ними кто-то читал нараспев слова, которых я не знал.

— Тут вокруг четыреста трюмов, — сказал Гарран.

Я видел и сам. Четыреста с лишним кораблей, мёртвых, с работающими реакторами, и в каждом — боезапас и паста.

— Не трогаем.

— Почему?

— Потому что к каждому надо подходить руками и как-то доставать это из трюма. Ты знаешь, как это делается?

— Нет.

— Вот и я нет. Экипажу я пока довериться не могу. И рисковать людьми за пару тонн пасты не стану.

— И потому что у этих трюмов есть хозяева, — сказал Ворин. — Маяки называют их поимённо. Отвечать хозяева не отвечают, но больше я пока ничего не знаю.

— А где они? — спросил Гарран.

Ему не ответили.

— Слушайте, — сказал Гарран. — А если кто-нибудь из нас сейчас умрёт — что будет?

И работа кончилась.

В игре мы умирали. Много, сотни раз, глупо и красиво, и потом неделю спорили, кто виноват. Смерть была счётом за корабль и поводом для шуток.

Я видел и другую. Без счёта.

— Не проверяем, — сказал я.

— Да я и не собирался. — Гарран хохотнул, и вышло плохо. — Я так. Теоретически.

— Никто не проверяет. Ни сейчас, ни завтра. Это приказ.

— Приказ? — Смех у Гаррана кончился. — Сокол, ты мне не командир. Десять лет в одной корпорации, и ты мне ни разу ничего не приказывал.

— Сейчас приказываю.

— С какой стати?

— С такой, что я людей хоронил. Настоящих. А ты нет. — Я не повысил голоса, и от этого, кажется, вышло только хуже. — Спорить будем потом, на станции. Живыми.

Гарран не ответил. Для Гаррана это было долго.

В канал вернулся Дурм. Голос у него был громкий, как на разводе.

— Проверять не надо, — сказал он. — У меня в третьем двое.

Канал замолчал весь. Остался только аварийный писк с Legion, раз в секунду, и чьё-то дыхание, я не понял чьё. Я насчитал девять писков.

Дурма ни о чём не спросили.

* * *

Первый слой шва на Legion схватился.

— Я к своим, — сказал Дурм. — Капсула вне дока сама не открывается, держит до стыковки. Есть аварийный: рычаг с внутренней стороны, полоборота.

— Откуда ты знаешь? — спросил Гарран.

— Со схемы. В служебных окнах, глубоко. Нашёл, пока Карс клал шов.

— А обратно? — спросил я. — Вылезем — залезть обратно можно?

— …и не идёт, — сказал Карс. — Рычаг я нашёл сразу, ещё до Legion, шарил по стенке. Сейчас открыл посмотреть. Там переход и свет красный. Сижу с открытым — среда обратно не идёт. Минуту уже. Может, надо дольше, не знаю сколько. — Он помолчал. — Интересно, из чего она. Мы ею дышали, и ничего, а человек жидкостью дышать не может. Надо было взять пробу, пока не ушла.

Карсу никто не ответил.

Я вспомнил, как сжимал кулак на дне капсулы. Если бы среда вернулась, я бы, наверное, лёг обратно и попробовал выйти ещё раз. Вслух я этого не сказал.

Дурм вышел первым: корабль у него был вскрыт, и там были его люди. Пока шёл, он говорил в канал, коротко, чтобы остальные слышали, что он видит.

— Открыл. Переход, метра три. Свет аварийный, красный. Тяжесть есть, треть, может меньше. Пол холодный, я босиком.

— Одеться там есть во что? — спросил Гарран.

— Шкаф. Нашёл. Комбинезон, ботинки, маска, фильтры. Пистолет в зажиме, под пломбой. Остальное в заводской упаковке.

Было слышно, как рвётся плёнка.

— Я первый, кто её вскрывает, — сказал Дурм. — Дальше дверь. За дверью мои.

Больше он из перехода ничего не докладывал. Минуты через две по каналу пришло одно слово, уже из глубины корабля, с чужими голосами на фоне: «Второй».

Потом вышли Ворин и Гарран: Гарран молча, Ворин вполголоса ругал упаковку. Карс остался в капсуле: шов ещё шёл.

Мне в капсуле больше нечего было делать: крен я погасил, пока шёл шов, а люди были за дверью.

Я отстегнул разъёмы по одному. На последнем Marshal ушёл из меня весь сразу, и осталось тело, мокрое и маленькое, на дне сферы. Как будто отняли руку или ногу. Такое уже было однажды, в госпитале.

Рычаг нашёлся там, где сказал Дурм. Я повернул его на полоборота, откинул люк, перебрался через край и сел на него, свесив ноги в переход. Пол был холодный под обеими ступнями.

Под обеими.

Я почувствовал это ещё в капсуле, когда ступни упёрлись в изгиб дна, — почувствовал и не стал думать. Было некогда. Некогда было и сейчас. Я сидел на краю люка и смотрел вниз.

Левая ступня стояла на металле. Я пошевелил пальцами, и пальцы пошевелились. Ниже колена, где четырнадцать лет начиналась гильза, кожа была гладкая, без натёртого следа, и я провёл по ней ладонью, как проводил каждое утро, проверяя, не натёрло ли. Не натёрло. Нечему было.

Протез остался дома. У стены справа от капсулы, где я поставил его в двадцать три двенадцать.

Значит, и капсула стоит дома. Выхода она не получила. Что она делает, когда выхода нет, я не знал: никогда не читал, не было нужды. Может, держит тело и ждёт. Может, через час поднимет тревогу.

Я прикинул, сколько сейчас дома. Вышло начало шестого.

В шесть у жены будильник, у неё смена. Она встанет и пойдёт по коридору мимо комнаты дочери, где дверь приоткрыта на ладонь, и заглянет ко мне, потому что я обещал лечь до двух и никогда не ложился.

Если капсула загудит раньше, первой проснётся дочь. Она просыпалась от любого звука в коридоре, с тех пор как была совсем маленькой.

Сначала она решит, что папа опять уснул в капсуле. Потом жена станет меня будить и не добудится. Дальше — врачи, больница, что там бывает с теми, кто не просыпается, — я думать не стал.

Я сидел на краю люка и держал себя обеими руками за левое колено.

На двери в конце перехода мигал вызов.

— Капитан. — Ойкконен, через дверь. — Разрешите войти.

— Нет, — сказал я. — Ждите.

— Есть ждать.

Мне нужна была минута. Я не знал, на что.

Вызов на двери мигнул ещё несколько раз и погас: Ойкконен ждала. Я разжал руки, сначала одну, потом другую, и встал. Пол качнулся и выровнялся.

Шкаф нашёлся, как у Дурма. На дверце поверх заводской маркировки кто-то вывел стилусом «пров. 14/3» и неразборчивую подпись. Я вскрыл упаковку комбинезона и натянул его на мокрое тело, путаясь в рукавах. Ботинки надел не сразу. Правый — как всегда. Левый я подержал в руке, потом поставил на пол и вставил в него ногу, стоя, без упора в стену, и нога вошла. Пистолет в зажиме я трогать не стал.

От люка до шкафа на полу остались мокрые следы. Две цепочки, левая и правая.

Я подошёл к двери. Вызов больше не мигал, но на панели горело: «снаружи — 1».

— Ойкконен.

— Здесь, капитан. — Через панель её голос был ближе и живее, чем по капсульной линии. — Капсульная линия пропала, как только вы отключились. По регламенту, если капитан не отвечает, старший вахтенный проверяет лично. Я исполняю инструкцию.

— Живой.

— Есть. — Она помолчала. — Мостик просит указаний, капитан. Без капсульной линии у мостика с вами связи нет, только эта панель.

Значит, вот оно как. С пятерыми интерфейс держал связь и без разъёмов. С экипажем — нет.

— Ход держать как есть, — сказал я. — Через десять минут буду на мостике.

— Есть. Разрешите ждать здесь.

Я не ответил. Она осталась.

* * *

Я вернулся к люку и сел на край. Десять минут я дал себе сам. Комбинезон на спине промок насквозь и холодил. Обзор так и стоял перед глазами, и без разъёмов. Мы висели впятером в мёртвой системе.

Обломки флагмана расходились. Из прицельной дальности ушла уже половина. Вокруг, каждый своим курсом, шли четыреста с лишним кораблей, целых и полуразбитых, с опознавательными маяками, которые исправно отдавали в пустоту имена владельцев. Сколько ещё шло дальше, за сенсорами, страшно было даже прикинуть.

Я пошёл по списку на обзоре, от ближних к дальним. Первым стоял Abaddon, в двух километрах. У него горели огни ходовой рубки. Он шёл боком и поворачивался, и никто в нём этого не поправлял.

Это я заметил в самом начале. Теперь до него дошла очередь.

У меня на Marshal был экипаж: строчка из лора, которая сегодня ночью стала старпомом за дверью. Если у меня экипаж есть, то по тому же лору он есть и на этом Abaddon. Тогда кто-то с их мостика уже должен был выйти в эфир. Хотя бы отчитаться, как мне доложила Ойкконен.

— Ворин. Вызови мне этот Abaddon. Его мостик.

— Вызывал, — сказал Ворин. — Десяток ближайших, до кого достаёт связь, мостики и капсулы. Все десять — автоответчики. Что у тех, кто дальше, я не знаю.

В локальном канале стояло пять имён. Наши.

От станций Ниарджи остались одни координаты: их сожгли ещё на третий день наступления, два года назад.

— У меня во втором двенадцать градусов тепла и падает, — сказал Дурм. — Сорок четыре человека.

— Понял. Карс, сколько тебе ещё?

— …минут сорок, — сказал Карс. — Если паста ляжет.

Сорок минут. Двенадцать градусов, и падает. Как быстро падает, Дурм не сказал. Если второй отсек не дотянет, людей придётся забирать, и забирать челноками, а челнокам нужен тёплый борт рядом. Самый большой тёплый борт из наших пяти был у меня.

— Тогда работаем, — сказал я. — Карс, держи Дурма. Гарран, смотри, куда дрейфуют остальные. Ворин, слушай эфир. Я подведу Marshal к Legion. Дурм, если второй отсек начнёт сдавать, всех твоих ко мне, челноками.

— Механики останутся, — сказал Дурм. — Шов без них не встанет. Остальных забирай.

— Механиков тоже. Шов подождёт.

Дурм не ответил. Я решил, что это «да», и уверен в этом не был.

Ждать, пока отсек начнёт сдавать, я не стал: двенадцать градусов, и падает, тянуть тут было нечего. Механиков я Дурму всё-таки оставил: шов без них и правда не вставал. Я дошёл до двери и нажал вызов на панели.

— Ойкконен. Челноки к Legion. Забрать людей из второго отсека, всех, кроме механиков. Механиков — если отсек сдаст.

— Есть, капитан. — Она ответила сразу, рука у неё, видно, лежала на панели. — Челноков четыре, на всех хватит в два рейса. Готовность — двенадцать минут. Передаю на мостик.

Подвести Marshal с края люка было нельзя: связь интерфейс держал, данные шли, а власть над ним ушла вместе с разъёмами. В регламенте — я нашёл его за полминуты, там же, на четвёртом уровне служебных окон, — было написано сухо: при покинутой капсуле управление с ложемента пилота на мостике, через разъём, в ограниченном режиме. Ход и варп по системе, без тонкой работы. Значит, ни Legion, ни Megathron со Scorpion сейчас не вёл никто, а Marshal мог дойти до Legion только оттуда.

Можно было лечь обратно на дно и взять разъёмы. Я подумал об этом и не лёг. Людей на Marshal я не знал вообще: Ойкконен — по голосу, остальных никак. У них сейчас трое травмированных после крена, мёртвая система за бортом и капитан, которого никто из них ни разу не видел.

— Сокол, а ты где сейчас? — спросил Гарран.

— В переходе.

— Я тоже. У меня тут на двери вызов мигает.

— Открой.

Я встал с края люка и пошёл открывать.

Глава 4. Капитан Сокол

Глава 4. Капитан Сокол

За дверью стояла женщина лет пятидесяти в серой форме CONCORD, с нашивкой вахтенной службы и старым, давно зажившим ожогом на тыльной стороне кисти. Смотрела она чуть выше моего плеча, так смотрят на старшего в строю.

— Капитан Сокол.

Я кивнул. В игре я был десять лет, на Marshal летал шесть, а этот был у меня третьим, и летал я на нём второй год. Всё это время на всех кораблях меня так и звали: капитан Сокол, по фамилии моего персонажа.

— Проводите меня на мостик, — сказал я. Где на моём корабле мостик, я не знал.

Ойкконен моргнула. Один раз, и больше на её лице ничего не изменилось.

— Сюда, капитан.

Она пошла на полшага впереди и сбоку.

Коридор был низкий. Вдоль стены шёл поручень, у поворотов и люков затёртый до блеска. Наверное, там за него и хватались, когда корабль дёргало. В автобусе у дверей поручень был такой же: краску там стёрли до металла ладонями на остановках. Я держался за него первые шагов десять. Шаг выходил длиннее, чем я хотел, и ступню каждый раз приходилось ловить. На очередном шаге я сбился, посмотрел себе под ноги, потом на неё.

— Тяжесть по аварийному регламенту, капитан, — сказала Ойкконен. — Треть от штатной. Автоматика сняла сама, как только пошёл запрет: без навигации корабль уходит в аварийный режим и бережёт реактор. Штатную вернём, когда разрешите.

Треть. Дурм в переходе так и сказал, на глаз. Я кивнул и поручень не отпустил. На повороте двое техников возились в квадратной нише в стене, щиток от неё висел на одном креплении. Один оглянулся на шаги, увидел Ойкконен, потом меня и ткнул второго локтем. Тот вынырнул из ниши. Они встали у стены, руки по швам.

Я не знал, что с ними делать. Кивнул. Они стояли, пока я не прошёл, а метров через десять за спиной снова зашуршало, и кто-то сказал вполголоса: «Свети давай».

В армии было проще. Там я знал, кто передо мной, раньше, чем тот открывал рот: звание, часть, сколько служит. Здесь я не знал ни одного лица. Два года этот корабль возил меня по Новому Эдему, и все два года эти люди ходили по этому коридору, а я был уверен, что за переборкой капсулы ничего нет.

До него были ещё два таких же. Оба я потерял в бою и оба раза уходил на капсуле, злой, думая о страховке. По лору на каждом служило несколько сотен человек. Я понял, что считаю их, как когда-то считал потери в сводке: строкой, за которой никого нет. И перестал.

Мостик оказался меньше, чем я ждал. Полукруг пультов, обзорный экран во всю переднюю стену, на экране Ниарджа: обломки флагмана, медленные огни мёртвых кораблей. Одна панель у входа была светлее соседних, поставлена после какого-то ремонта и так и не подобрана в тон, и на ней кто-то маркировочным стилусом написал поверх заводского кода: «не трогать — Ф.».

Когда я вошёл, встали все. Не разом: сначала ближние, потом остальные, от двери к экрану. Двенадцать человек, двенадцать лиц, ни одного знакомого.

— Вольно, — сказал я. Слово вышло само, как в капсуле вышло «докладывайте». — По местам.

Сели не все. У штурманского пульта остался стоять молодой лейтенант, тёмный, худой, с планшетом, прижатым к груди. Он смотрел на меня и, кажется, не дышал.

— Лейтенант Аали, штурман, — сказала Ойкконен негромко. — Старший штурман в увольнении. В Джите.

Аали ничего не сказал. Потом сел, так и не выпустив планшет.

Ложемент пилота стоял в центре, на возвышении: кресло с высокой спинкой, гелевый вкладыш, гнездо разъёмов в изголовье. Вкладыш был гладкий, ничьей формы. В него никто никогда не ложился.

Я поднялся на возвышение и остановился. Десять лет я ложился в капсулу, а как садятся в это, не знал. Мостик смотрел в пульты. Никто не обернулся.

— Подголовник откидывается, капитан, — сказала Ойкконен. Она осталась внизу. — Разъёмы войдут сами.

Я сел. Левую ногу вытянул вперёд, по старой привычке.

Разъёмы вошли в шею с коротким холодным щелчком, и Marshal пришёл. Не весь. В капсуле корабль был моим телом. Здесь он был грузом на другом конце длинного троса: я тянул, груз шёл, но с опозданием, и каждое движение надо было начинать раньше, чем хочешь.

Над экраном шли корабельные часы. Дата та же, что всегда показывал клиент, YC 137, и время то же, что у меня в голове, секунда в секунду.

— У кого какое время? — спросил я в наш канал.

— Как у тебя, — сказал Ворин. — До секунды. И журнал автокоррекции у всех оборван на одной строке, на нуле.

— Значит, ноль общий. От него и считаем.

* * *

— Докладывайте, — сказал я Ойкконен.

— Контур регенерации работает, — доложила она, почти не заглядывая в планшет. — Резервного поглотителя на девятнадцать суток, если считать по штату. Штат — триста сорок. На борту триста восемнадцать: двадцать два в увольнении в Джите, старший штурман с ними.

— Дальше.

— Обшивка цела. При крене на третьей палубе сработали два аварийных клапана, магистраль охлаждения перекрыта до проверки. Работы по локализации и устранению ведутся. Травмированных четверо. Трое при крене, переломы, в медблоке.

Она остановилась. Большой палец прижал край планшета, и экран под ним мигнул.

— Четвёртый — при вашем развороте, капитан. На мостике сорвало с креплений контейнер ремкомплекта. Брандт, оператор поста живучести. В медблок идти отказался.

Голос у неё не изменился. Только последние слова она сказала быстрее, чем все остальные, и в сторону, мимо меня.

Я нашёл его глазами. Пост живучести был сбоку, у самой стены: схема палуб во весь экран, на третьей палубе два жёлтых клапана. Брандт сидел перед ней, левая нога в жёстком сером лубке от колена до ступни, развернувшись к пульту боком, и вполголоса вёл аварийную партию на третьей палубе: «Второй не открывай. Сначала давление на отводе. Мне. Вслух». Ему ответили цифрой, он кивнул экрану и подтвердил что-то у себя на панели. На меня он не смотрел.

— Пайков полного рациона на сорок суток, на тех, кто на борту. Вода в замкнутом цикле, потери в норме. Медблок примет ещё двадцать коек. Больше — только по каютам.

— И?

— Экипаж спрашивает, что произошло, капитан. — Она впервые за доклад подняла глаза от планшета. — Пока линия с вами молчала, я сказала только то, что знаю: корабль цел, связи с флотом нет, капитан скоро прибудет на мостик и объявит сам.

Она ждала.

— Объявлю, — сказал я. — Не сейчас. Сначала сам пойму, что объявлять.

Ойкконен кивнула так, будто я ответил по уставу.

— Есть, капитан.

Я взял с подлокотника пластину со стилусом и записал: «19 сут. 340». Больше ничего записывать не стал. Мне вдруг стало важно, чтобы хоть какие-то цифры лежали где-нибудь кроме головы. Стилус я положил не сразу: пальцы держали его так, что на подушечках остались вмятины от граней. Всё это давило: Брандт с лубком в нескольких шагах и «объявлю», которое я только что пообещал и не знал, чем выполнить.

А под этим лежало остальное, то, что я отодвинул ещё в переходе и с тех пор не трогал. Час назад всё это было игрой, и из неё можно было выйти. Теперь выйти было некуда, и триста с лишним человек на этом корабле смотрели в пульты и ждали, что я знаю, что делать. Я поймал себя на том, что третий раз читаю одну и ту же строку на экране и не вижу в ней слов. В груди было тесно: вдох доходил до половины и упирался. Я выдохнул через нос, медленно, как учили когда-то перед выездом, досчитал до четырёх и прочитал строку в четвёртый раз. Теперь в ней были слова.

Остальное я спросил в наш канал. Мостик слышал только мою половину разговора, и связист у дальнего пульта поднял голову и больше её не опускал.

— Nestor — сорок один день, — сказал Карс. — У медицинского модуля свой запас. Двести девяносто человек, половина из них сёстры. Они уже развернули приём.

— Scorpion — двадцать три, — сказал Ворин. — Триста десять. Обожжённых трое, один тяжело. Тот, который молчал.

— Megathron — шестнадцать, — сказал Гарран. — Четыреста двадцать. И, кажется, мы его расходуем быстрее, чем написано: четыреста двадцать человек нервничают.

— Дурм?

Дурм кашлянул перед ответом, коротко, и больше не кашлял.

— По кораблю — двадцать девять. Во втором остаются механики, восемь человек. Остальных забирают твои, как подойдёшь.

Я повернулся к Ойкконен.

— У Гаррана на Megathron людей больше, чем у нас. А корабль меньше.

— CONCORD строит с запасом автоматики, капитан. Часть вахт у нас несут системы.

Дальше пошло быстрее. Реактор у всех в норме, кроме Legion: там восемьдесят два процента, и мощность понемногу уходит из-за повреждений в третьем отсеке. Дурм прикинул, что так она будет падать ещё несколько часов. Топливо — от четырёх месяцев у Marshal до одиннадцати у Nestor. Тяжесть у всех по аварийному регламенту, та самая треть.

Автоматика работала вся, кроме той, которая думала за нас. Я ещё раз дал команду на коррекцию положения, уже с ложемента, и получил тот же жёлтый.

— Она исправна, капитан, — сказала Ойкконен. — Инерциалка пишет, что скачка на нуле не было. Звёзды с каталогом не сходятся. Автоматика не знает, кому из них верить, и не верит никому.

Я пересказал это в наш канал, почти её словами.

— То есть всё, что летало за нас, больше не летает, — сказал Гарран.

— Да.

— А ты умеешь без?

— Нет, — сказал я. — Никто из нас не умеет. Учусь вот.

* * *

Подходить к Legion было надо: челнокам нужен был тёплый борт рядом, а самый большой тёплый борт был у меня. Подходить к кораблю, который держался на свежем шве и в котором сидели сорок четыре человека, я не стал бы ни с какой практикой. Практики у меня не было никакой.

До Legion было четыре километра. Остановиться я решил на двух, с запасом. Дал ход, короткий, как учил Ворина, и Marshal пошёл тяжело, с той же задержкой, что была теперь в каждом моём движении. Через минуту надо было гасить. Я погасил поздно, и Legion на экране вырос быстрее, чем хотелось.

— Тысяча двести, капитан, — сказала Ойкконен у меня за плечом, читая с пульта Аали. — Тысяча. Сближение велико.

— Сокол, — сказал Дурм в канале. Больше ничего. Он смотрел на то же самое со своей стороны.

Я дал обратный импульс, длиннее, чем следовало. Рывок ушёл в палубы, и по общей линии кто-то внизу коротко выругался, а потом извинился, не зная, что капитан слышит.

— Девятьсот. Восемьсот пятьдесят. Стоим.

Стояли не совсем. Остался дрейф вдоль борта Legion, метр в секунду, в сторону от него. Убрать его я не смог. Комбинезон на спине прилип к вкладышу, и я отлепил его, только когда челноки уже ушли.

Челноки пошли к Legion по одному, четыре серые капли с огнями. Я смотрел на них по камере шлюзовой палубы, пока они не скрылись за бортом, а потом на ту же камеру, когда первый вернулся.

Из челнока вышли люди в тёмно-красном. Первыми — двое с носилками. Потом остальные, по одному, держась за поручень. У кого-то на плечах ещё лежал иней. Один остановился у шлюза и сказал своим что-то короткое, и все, кто шёл следом, на секунду встали и опустили головы.

Я не знал, что это значит. Я смотрел на экран и думал, что на Legion по лору служило сорок шесть человек, и это была строчка в описании корабля, а сейчас первые из них стояли на моей шлюзовой палубе с опущенными головами.

— Второй рейс через восемь минут, — сказала Ойкконен. — Медблок принимает. Каюты для них освобождаем на четвёртой палубе.

— Кто освобождает?

— Вахта четвёртой палубы, капитан. Они уже переносят вещи.

Я не просил. Я даже не знал, что у меня есть четвёртая палуба.

* * *

Дурм всё это время был во втором отсеке Legion, с механиками.

— Сокол.

— Слушаю.

— Я тут кое-что трогаю.

— Говори.

— Переборка между вторым и третьим. — Дурм говорил ровно и немного громче обычного: во втором было уже одиннадцать градусов, и слова у него выходили короче, будто он экономил выдох. На «третьим» челюсть свело, и последний слог он проглотил. — У пола холодная, наверху тёплая. Разница градусов шесть.

— Третий в вакууме.

— Ну. Потому и холодная. — В канале прошуршало: рука по металлу, ниже, к полу. — Я не про это.

Я ждал.

— Переборка составная, — сказал Дурм. — Только шва нет. Два листа, а стык не найдёшь: ни валика, ни зазора, металл в металл, будто так и рос. Чем это делают, не знаю. Но по стыку идёт строчка, еле-еле, ногтем ловится. Мелкая, ровная, шаг в шаг. Это похоже головка шла, которая их сращивала. Машина. И вот тут, у самого пола, шаг сбился. Полтора сантиметра. Головка на чём-то запнулась и пошла дальше.

— И?

— Я это место поскоблил. Ногтем не берётся, взял ячейку от пайка, у неё кромка жёсткая. Под грунтом ещё грунт, под ним металл. У меня на кромке пыль, Сокол. Металлическая. Брак в отсеке, куда никто никогда не заглянет, никто прорисовать в игре не стал бы. Его не рисовали. Его сделали. — Он помолчал. — Где-то его собирали, понимаешь? Цех, свой техпроцесс, свои технологии. И головку эту кто-то недонастроил, и у них были свои проблемы. Это не игра, Сокол.

— Ты можешь на этом не зацикливаться? — спросил Гарран.

— Нет. — Дурм говорил так же ровно. — В игре было бы всё равно: повреждение и повреждение, полоска упала. А тут всё настоящее. За этой переборкой мои сидят, и мёрзнут они по-настоящему.

Рядом с Дурмом кто-то заговорил тихо, мимо канала. Дурм ответил так же тихо, и я разобрал только конец: «…после шва. Потом».

— Что там?

— Хаддар. Старший механик. Хочет забрать двоих из третьего. Там вакуум, а шлюз третьего смят, туда сейчас не войти. Карс закончит шов — поднимем давление. Тогда.

— Правильно.

Дурм не ответил. В канале было слышно, как он дышит, коротко, через нос, и как рядом с ним кто-то отходит.

— Они ещё хотят, чтобы я над ними что-нибудь сказал, — сказал он потом, громче, чем нужно. — Когда заберут.

— И?

— Я инженер, Сокол.

— Как их звали?

— Ашер Камаль. Талеб Инзар. — Дурм помолчал, на один вдох. — Я их знаю всего час, Сокол. Неправильно это, чтобы над ними говорил тот, кто их не знал. Над незнакомыми только священники говорят. Работа у них такая. А я не священник.

* * *

Варп проверил Гарран. Без спроса.

Я узнал об этом, когда отметка Megathron ушла с обзора, целиком, сразу, и через несколько секунд загорелась снова, на самом краю сенсоров: Гарран за эти секунды ушёл на десять астрономических единиц.

— Гарран.

Канал молчал. Отметка Megathron висела на краю сенсоров, и сенсоры её почти не держали: она гасла и загоралась снова.

— Гарран!

Что привстал с ложемента, я понял, только когда разъём потянул шею. Сзади на мостике кто-то замер. Час назад я так же звал Дурма, и Дурм ответил криком.

Гарран не ответил ничем. Канал не оборвался: связь шла, он был там. Он просто молчал.

Я сел обратно и посмотрел на корабельные часы. Потом ещё раз. Прошла минута.

— Маяк его, — сказал Ворин. — Держит курс. Не крутится. Это всё, что я вижу.

Ещё минута. В канале было слышно чьё-то дыхание, частое, ртом, и я не сразу понял, что это Гарран. Он дышал так, как дышат, когда тянут что-то тяжёлое. Гасит, подумал я. Один. На краю сенсоров, где рядом никого.

За спиной Брандт вполголоса вёл свою партию на третьей палубе. Ойкконен у пульта Аали что-то тихо сверяла. Мостик работал. Я сидел в ложементе и ничего не мог сделать: ни подойти, ни дотянуться, ни приказать так, чтобы приказ что-то изменил.

На пятой минуте отметка перестала мигать и встала.

— Здесь, — сказал Гарран. Голос был сиплый и далёкий. — Здесь. Не ори.

— Кто разрешил?

— Никто.

— Ты…

— Да знаю я! — Гарран сорвался и сразу замолчал.

Обратно он шёл ещё семь минут: варп, а потом опять гасить, теперь уже у нас на глазах. Я смотрел, как отметка ползёт к строю, и не отводил от неё глаз, будто от этого что-то зависело. Пальцы у меня лежали на подлокотнике, и что давлю на него так, что побелели ногти, я заметил, только когда Megathron снова встал в строй.

Потом Гарран доложил, без всякой бодрости, путаясь:

— Я обратно в капсулу лёг. Разъёмы сами вошли. Только посмотреть хотел. Он идёт. Варп. Разгоняется, всё как было. Только я его… я его положил, куда смотрел, а он вышел там, где кончился. Где кончился, там и вышел. И дальше пошёл. Сам. Я гасил, гасил, а он идёт. Я думал, так и уйду. Не остановлюсь.

— Двигатель работает, — сказал Ворин. Он раскладывал по пунктам, и голос у него был ровнее, чем стоило. — Автоматика вокруг него в запрете, как у всех. Раньше корабль сам ложился на цель и сам выходил в заданной точке: он знал, где он и где цель. Сейчас он не знает, где он. Ложится туда, куда его положили руками, выходит там, где кончается счёт, и после выхода идёт по инерции, пока его не остановят. Гарран, я правильно понял?

— Правильно.

— Следующий раз, — сказал я, — ты говоришь до. Не после.

Гарран ничего не ответил. После этого он долго не говорил в канал ничего, кроме цифр, о которых его спрашивали.

* * *

Молчание Гаррана кончилось на воде.

— Ребята, — сказал он, — я хочу пить.

— Прекрасно, — сказал Ворин. — Значит, живой.

— Я это без тебя понял. Мне нечем.

— Аварийный набор, в стене напротив шкафа, — сказал Дурм. — Жёлто-чёрная панель. Сорви пломбу и тяни на себя.

— У тебя там четыреста двадцать человек, — сказал Ворин. — Один из них стоит у тебя за дверью.

Гарран не ответил. Было слышно, как он дышит, потом как ругается себе под нос, коротко и без слов.

— Ладно, — сказал он. — Ладно. Хватит в коробке сидеть. Пойду к своим.

Потом в канале было слышно, как у него открывается дверь в конце перехода, и чужой молодой голос, совсем рядом с ним:

— Капитан…

— А… Да. Привет. Воды… у вас не будет?

— Есть, капитан. — Шорох. — Вот. Мы подумали, что вам понадобится. Я тут стою с тех пор, как вы вышли из капсулы.

— С тех пор?

— Так точно.

— Спасибо. — Было слышно, как Гарран пьёт. — А вас… как зовут?

На том конце молчали так долго, что я услышал в канале чей-то вдох. Может быть, свой.

— Люсьен, капитан. Люсьен Мерак. Стюард. Третий год у вас.

— Третий год, — сказал Гарран.

Больше он ничего не сказал. Дверь закрылась.

Мне воду принесла Ойкконен, не спрашивая. Мягкий серый контур с прикусным клапаном.

— Из аварийного набора мостика, капитан. Камбуз на третьей палубе, там пока перекрыто.

На контуре не было надписей, кроме кода и даты. Дата была сорок один год назад. Набор, видимо, поставили на сборке и так ни разу и не открывали.

Я прикусил клапан и сделал глоток. Вода была тёплая и не имела вкуса совсем, ни пластика, ни металла, и это почему-то оказалось хуже, чем если бы имела.

Я подумал, что за десять лет это первое, что я здесь проглотил.

— …а горло после среды, — сказал Карс в канале, будто продолжал вслух что-то своё. — Кто уже пил? Глотается? Обратно не идёт?

— Никак, — сказал я. — В том и дело, что никак.

— Я не про вкус.

— Я понял, про что ты. Нормально. Она просто вода.

— Хорошо, — сказал Карс, и было слышно, что он себе что-то отметил.

Раскрытый набор Ойкконен оставила на подлокотнике. В отдельной ячейке под водой лежал термослой: тонкий пакет с ампулой внутри и надписью «6 ч» поверх кода. Я вытащил его и повертел в руках.

— Дурм. Термослой у тебя где?

— У Хаддара, — сказал Дурм. — У него пальцы не гнутся.

— А ты?

— Одиннадцать градусов, Сокол. Жить можно.

* * *

Ворин слушал эфир сорок минут и не услышал ничего.

Это надо было сформулировать точно, и он сформулировал:

— Тишиной это не назовёшь. Тихо — это когда нет сигналов. Сигналы есть: пять наших кораблей, сотни чужих маяков, маяк врат в двухстах километрах, на запрос всё это отвечает, фон обычный. Нет другого: ни одной передачи. Ни диспетчера, ни сигнала бедствия, ни оповещения о захвате системы. Ничего, что делают люди.

— А триглавиане?

— Их корабли здесь. Сорок с чем-то, в радиусе, где я их вижу. Идут по инерции, как все, и молчат, как все.

— Совсем?

— Сокол, — сказал Ворин, — пару часов назад здесь было несколько тысяч человек. Сейчас кораблей не меньше, и ни один не отвечает. Я не говорю, что в них никого нет. Я говорю, что никто не отвечает. Пусто там или просто молчат, проверить мне пока нечем.

Он помолчал и заговорил другим голосом:

— Ещё одно. Мои спрашивают, что случилось с флотом. С Ниарджей. С Джитой.

— И что ты им сказал?

— Пока ничего. Я хочу, чтобы мы договорились, что говорим. Все пятеро одинаково.

— Правду, — сказал Гарран.

— Какую? — Ворин голоса не повысил. — Я её не знаю. Ты её не знаешь! А если я скажу им «не знаю», через час об этом будет знать весь корабль. А с этого бунты и начинаются. Не сегодня, но начинаются. Если скажу что-нибудь другое, мне это потом придётся помнить.

— Они думают, что мы знаем?

— Они думают, что мы капитаны, Гарран. А капитан априори знает больше них. Твой стюард всё это время простоял у тебя под дверью с водой и ни о чём не спросил. Ждал, что ты скажешь сам.

— Спросите их, что они помнят, — сказал Карс. Он говорил так, будто продолжал мысль, которую начал без нас. — Про вчера. Про нас.

— Зачем?

— Затем, что сестра Ивельт полчаса рассказывает мне, как вчера была в Джите у брата. У неё там брат. Четвёртая луна, жилой сектор девять. Она просит связь. — Он помолчал. — И про меня рассказывает. Что за шесть лет видела меня один раз, на мониторе, когда я принимал корабль у верфи. Я этого не помню. Я его на рынке купил.

Я задумался и повернулся к связисту.

— Связь с Джитой.

Связист был совсем молодой, лет двадцати, и форма на нём сидела, как на новобранце в первую неделю: воротник великоват, стоит колом. Он ответил не сразу, сначала проверил, и я видел, как он проверяет: дважды, руками.

— Межсистемная не проходит, капитан. Ретранслятор Ниарджи не отвечает. Его сожгли вместе со станциями, два года назад. Отсюда до Джиты без него не достать.

— Связи отсюда нет, — сказал я в канал.

— Я ей так и сказал. — Карс ответил не сразу. — Они помнят Джиту, Сокол. Не как мы. Как дом.

У неё там брат. Я подумал, что мне тоже есть кому позвонить, и что туда никакой ретранслятор не достанет, ни отсюда, ни из Джиты. Дальше я думать не стал. Сделал ещё глоток. Вода так и не обрела вкуса.

— Говорим то, что видели, — сказал я. — Корабли целы, связи нет, вокруг никто не отвечает. И что мы делаем: чиним, считаем воздух, решаем, куда идти. Догадок не говорим. «Не знаю» тоже не говорим.

— Факты и работа, — сказал Ворин. — Без объяснений. Это выдержит. Своим скажу то же, слово в слово.

* * *

Nestor отошёл от Legion на полкилометра. Карс долго молчал. Я решил, что он опять ушёл в архивы. Потом оказалось, что Карс думал.

— У меня работает интерфейс, — сказал он.

— У всех работает.

— Я про базы.

Я потянулся к тому слою, о котором почти не думал последние часы, к тому, что жило где-то за глазами и всегда отвечало. Справочники, схемы, характеристики, карта. За десять лет всё это стало продолжением памяти: помнить не нужно, если можешь спросить.

Я спросил, как по регламенту CONCORD линкор входит во врата при ручном управлении.

Мне ответили подробно, по пунктам, с допусками скорости и дистанции.

— Работает, — сказал я.

— Теперь спроси что-нибудь про сегодня.

— В смысле?

— Спроси, кто владеет этой системой.

Я спросил.

Мне ответили данными двухлетней давности. До захвата.

Я спросил про соседнюю. Про Джиту. Про положение фронта.

Всё, что касалось вещей, механизмов, физики, отвечало полно и охотно. Всё, что касалось событий последних лет, отвечало так, будто этих лет не было.

— Как всё устроено, базы знают, — сказал Карс. — А что было в последние два года, для них не наступило. Ивельт же помнит, что ела вчера. Два источника, Сокол, и между ними два года. Не понимаю, откуда дыра.

— Это плохо?

— Не знаю пока. — Карс помолчал. — Плохо будет, если в библиотеке врут не только даты. У нас пятерых в голове вся техническая библиотека, и проверить её нечем.

* * *

Карс закончил шов, и решать оставалось одно: куда.

Раньше уходить было нельзя: с открытой пробоиной Legion во врата не пошёл бы. Оставаться тоже было нельзя. Воздух, топливо, одиннадцать градусов у механиков Дурма, двое в третьем отсеке и разрыв, который Карс заклеил, но не починил.

— Каапутенен, — сказал я. — Один прыжок. Мы через него шли шесть часов назад, станция стояла. Восемьсот доков, ремонт, склады.

— Шесть часов назад здесь стоял флот, который жрал систему, — сказал Ворин. — С маршрутом я не спорю. Прошу только не удивляться, если её там не окажется.

— А дальше?

— А дальше Джита. Шестнадцать, тем же обходом. Через Таму.

Других предложений не было.

Собирались двадцать минут вместо двух: каждый разгон теперь надо было гасить, каждый поворот останавливать, а мёртвые шли сквозь строй, куда хотели. Гарран дважды проскочил точку сбора; вёл он уже с мостика, и в канале за ним кто-то считал дистанцию вслух. Оба раза долго возвращался и оба раза молчал. Челноки со вторым рейсом вернулись раньше, чем собрался строй: тридцать шесть человек Legion были на Marshal.

— Экипаж к прыжку готов, — сказала Ойкконен.

— Держитесь за что-нибудь, — сказал я.

Она не поняла. По лицу было видно и то, что не поняла, и то, что переспрашивать не станет.

— Есть держаться, капитан.

Врата висели там же, где висели всегда.

Огромное кольцо, тёмное с одной стороны и подсвеченное с другой, старое, в разводах и следах ремонта. Внутри кольца ничего не было. Внутри кольца никогда ничего и не было, пока туда не войдёшь.

Marshal шёл к нему медленно, и каждое его движение я чувствовал затылком, через разъёмы, с опозданием на полвдоха.

— А если оно не работает? — спросил Гарран.

Я смотрел на кольцо и думал, что за десять лет прошёл через такие тысяч сорок раз и не помню ни одного.

— Тогда узнаем, — сказал я.

Глава 5. Первый прыжок

Глава 5. Первый прыжок

Я подвёл Marshal к кольцу. На шкале расстояния осталось четыреста метров. Остальные отметки встали рядом, и я дал команду на прыжок.

В игре здесь была секунда, которую я никогда не помнил. Корабль исчезал у одних врат и появлялся у других; я уже смотрел, кто стоит на выходе.

Теперь пропало направление.

Я лежал в ложементе, но не мог понять, где спинка и куда вытянуты ноги. Тело тянулось куда-то мимо него, долго, хотя времени на это вроде бы не было. Я попытался упереться пятками. Не нашёл, во что.

Заболели зубы. Все сразу, глубоко, до челюстей. Я закрыл глаза, и то, что шло перед ними, осталось.

Надо было считать. Когда не знаешь, сколько продлится, считаешь — этому меня когда-то научили. Я приготовил первую цифру и не смог её произнести даже про себя.

Потом под спиной снова оказался вкладыш.

Я втянул воздух так резко, что закашлялся. Затылок прижимался к подголовнику, разъёмы держали шею. Справа кто-то кашлял вместе со мной. Над передним экраном шли часы, но прочитать их я сумел только со второй попытки.

Врата были уже сзади. Шкала показывала триста метров, расстояние росло. Marshal продолжал идти по инерции.

Я потянулся к тяге и остановился. Сначала курс. Потом короткий импульс. Корабль отозвался с тем же запозданием, что у Legion, и я дождался, пока оно кончится.

С носа капнуло на грудь. Я провёл рукой по лицу; кровь размазалась по пальцам. Вытер о комбинезон.

— Все на связи.

Голос вышел хриплый. В канале тяжело дышали.

— Ворин.

— Здесь. Дай мне полминуты.

— Дурм?

— Здесь. Целый.

— Карс?

— Здесь.

— Гарран.

За спиной звякнуло что-то мелкое. Ойкконен сказала кому-то сесть.

— Гарран.

На схеме флота Megathron шёл прежним курсом. Реактор работал, тяга не менялась. До него было шестьсот метров.

У врат стояли чужие корабли. Я помнил эту толпу: шесть часов назад здесь собирались флоты, чтобы прыгнуть в Ниарджу разом. Эти так и не вошли. Теперь их отметки оставались на пути Гаррана, и ни одна не уходила в сторону.

Его вектор пересекал корпус Machariel.

— Карс, к Гаррану.

— Иду.

Я включил отсчёт на схеме флота.

— Гарран, ответь. Слышишь меня?

Ладонь уже лежала на подлокотнике, и я давил на него, будто это могло остановить Megathron. Свой корабль я погасил. Его остановить не мог.

Отметка Nestor пошла к Гаррану. Ворин дышал в канал и ничего не говорил.

— Гарран!

Он ответил звуком, от которого у меня свело горло. Его тошнило. Почти сразу на схеме дрогнул вектор Megathron, корабль дал тягу, слишком резко изменил курс и начал гасить этот рывок.

Я смотрел на промежуток между отметками. Machariel оставался на месте.

Расчёт ближайшего сближения показал сто двадцать метров. Megathron прошёл за его кормой.

— Живой, — сказал Ворин.

Я убрал отсчёт. На нём было сорок секунд.

— Гарран. Тягу снял?

Он ещё кашлял.

— Снял.

— Курс держи. Карс рядом.

— Я... секунду.

Я перестал давить на подлокотник. На ладони осталась полоса от края.

* * *

Минуты через три Гарран заговорил без кашля.

— Я вырубился?

— Да.

— Надолго?

— Сорок секунд.

— Ерунда.

— До Machariel прошло сто двадцать метров.

Он не ответил сразу. Я ждал, глядя на его вектор.

— Видел, — сказал он наконец.

— Не трогай тягу, пока не перестанет мутить.

— Понял.

Ворин сообщил, что у него кровь из обоих ушей.

— Слышишь меня?

— Пока да. Проверять громкостью не надо.

— Своим медикам скажи.

— Уже.

Дурм всё это время отвечал сразу. Я спросил, не тошнит ли его.

— Нет.

— Кровь?

— Нет. А у моих есть. Хаддар сидит, подняться пока не может. Давление держится, шов тоже.

— Совсем ничего? — спросил Карс.

— Я тебе сказал.

— Это неправильно.

— Мне сейчас правильно, если шов держится.

Карс замолчал. Я посмотрел на мостик.

Связист сидел, опустив голову между колен. Ойкконен держалась за спинку его кресла и говорила с кем-то через гарнитуру. Брандт у поста живучести прижимал к носу гемостатическую накладку из меднабора. Второй рукой он переключал схему палуб. Лубок торчал сбоку от пульта, как до прыжка.

Я хотел сказать ему, чтобы перестал работать. Посмотрел на жёлтые клапаны и не сказал.

Ойкконен закончила разговор, выпрямилась. На воротнике у неё было мокрое пятно.

— Капитан, предварительный доклад по людям.

Я кивнул.

— Двадцать шесть с носовым кровотечением. Одиннадцать теряли сознание, девять уже пришли в себя. Двое в медблоке. На вахтах рвота, пока примерно у половины.

Она посмотрела на часы. От выхода из врат прошло пять минут.

— На борту после приёма с Legion триста пятьдесят четыре человека, капитан. Проверка ещё идёт.

Триста восемнадцать наших и тридцать шесть Дурма. Я вспомнил их у шлюза: иней на плечах, носилки, опущенные головы. На тёплом корабле они успели побыть совсем недолго.

— Доклад, когда закончите. Тех, кто терял сознание, к управлению пока не ставить.

— Есть.

Она осталась рядом.

— Такого не было никогда, капитан. Прыжок — как моргнуть.

Я чуть не ответил «знаю». В игре я через эти врата ходил десять лет.

— Передайте остальным постам: на других кораблях тоже есть пострадавшие. Причины пока нет.

Ойкконен кивнула и вернулась к связисту. Он уже поднял голову, держал её руками за виски.

— У меня двести девяносто человек, — сказал Карс в канал. — Медики собирают доклады. На Nestor тоже, у людей Дурма тоже. Самому Дурму ничего. Дело не в корабле.

— А в чём?

— Пока не знаю.

Я взял пластину с подлокотника. На ней так и стояло «19 сут. 340», записанное со слов Ойкконен ещё в Ниардже. Штат. Рядом я поставил фактический состав после эвакуации и время прыжка. Про Дурма не записал: Карс уже занимался им.

Стилус пришлось перехватить. Пальцы были липкие от крови.

* * *

На схеме впереди стоял Каапутенен.

Я открыл данные звезды, сверил с базой. Совпадала. Планеты тоже были на месте, станция у первой луны третьей отвечала своим опознавательным кодом. Именно мимо неё мы прошли по дороге в Ниарджу.

Можно было сверять дальше. В каталоге открывался список лун, и я уже потянулся к нему. Проверишь одну строку, потом следующую; на это уйдёт время, а пока проверяешь, ничего другого решать не надо.

— Сокол, — сказал Дурм. — У меня девять градусов.

Я закрыл каталог.

— Во втором?

— Да. Механики восемь человек. Термослои на всех есть, но они только греют. Корабль от них теплее не станет. Руки у людей уже плохо слушаются.

На моём наборе было написано «6 ч». На Legion эти часы шли в холодном отсеке, и сколько там оставалось работы, надпись не говорила.

— Сейчас пойдём.

Я вывел параметры станции. До неё было двенадцать астрономических единиц.

С такого расстояния я видел только данные: склад отдела продаж CBD, габарит три километра, восемьсот доков. Посадочный контур под нагрузкой, маркер подхода зелёный. Жилые секторы потребляли энергию в штатном режиме.

— Двести с лишним тысяч, если судить по расходу, — сказал Ворин. — Как полная станция.

— Она работает, — сказал Гарран.

Голос у него изменился. Он, видимо, тоже открыл эту строку.

— Питание и маяки работают, — сказал Ворин. — Людей я пока не слышу.

— Ты вызывал?

— Третью минуту вызываю.

На мостике связист выпрямился в кресле. Ойкконен что-то сказала ему, и он снова надел гарнитуру.

— Дайте местную связь, — попросил я её. — Станцию, ближайшие корабли.

— Проверяем, капитан.

Я посмотрел на локальный канал. Пять имён. Наши.

Шесть часов назад там было почти три тысячи. Я тогда спросил Гаррана, пойдёт ли он дальше; он уже стоял у врат и торопил остальных.

Каапутенен когда-то был проходной системой. Через Ниарджу шла короткая дорога, и здесь всегда кто-нибудь ждал груз, прикрытие или удобную минуту, чтобы выскочить из дока. После триглавианской осады поток ушёл в обход. Станции остались, люди оставались тоже. В первый год в локале ещё ругались, что про них забыли.

На последней неделе корабли снова пошли сюда. В одну сторону.

Теперь у врат никто не уступил Гаррану дорогу.

— Сто четыре чужих корабля по скану, — сказал Ворин. — Сорок один здесь, сорок три в доках у станции, остальные по поясам и у таможни. На вызовы ответа нет. Манёвров тоже пока не вижу.

— Повреждения?

— Обломков нет. Реакторы работают, маяки передают. Есть ли внутри кто-нибудь — не знаю.

Ойкконен подошла к ложементу.

— Станционные каналы доступны, капитан. На аварийный вызов ответил автомат. Соединение с диспетчером запрошено.

— А корабли?

— Автоответы.

Она не стала ничего добавлять.

Я открыл изображение от сенсоров, нашёл станционный шлюз. В стороне от него отходил Badger, боком, понемногу поворачиваясь. Скорость по скану — два метра в секунду. До шлюза — тринадцать километров.

Он мог начать отход ещё до нуля. Если всё это время шёл так же.

Я перевёл взгляд на Ойкконен. Она ждала указаний.

— Продолжайте вызов. На станции попробуйте медблок.

* * *

— Станция приглашает к стыковке, — сказал Карс.

— Когда ответила?

— Она и не прекращала. Маяк подхода, служебные сообщения, приглашение. По циклу, каждые шестьдесят секунд.

— Голос есть?

— Автомат. Счётчик приглашений сто восемь.

Я посмотрел на часы над экраном и открыл оборванный журнал автокоррекции. От нуля прошло час сорок восемь с половиной.

— От какого времени считает?

— От начала текущего цикла. Первое приглашение на отметке нуля.

Ворин подтвердил по своей записи. Внешний счётчик сошёлся с корабельным временем до минуты.

Я записал это рядом со временем прыжка. Хоть здесь можно было проверить одно по другому.

— Сокол, рынок открыт, — сказал Ворин. — Ордера на месте. Сроки идут. Последний выставлен за девять минут до нуля.

— Значит, перед нулём здесь были люди.

— Кто-то выставил ордер. Имя стоит. Где он сейчас, из этого не узнать.

Мне захотелось открыть список. Мы столько лет покупали на этих станциях, спорили о ценах, перебивали друг у друга заявки. Знакомые ники там наверняка были. Я уже видел, как буду выбирать один, открывать сведения, вызывать его.

— Дурм, готов к ходу?

— Готов. Шов держит.

Я убрал окно рынка.

— Идём к CBD. Первым подхожу я. В док захожу руками. Если проходит, за мной Дурм, потом Карс. Ворин прикрывает.

— Я? — спросил Гарран.

— Снаружи, пока не скажу.

— Потому что вырубился?

— Тебя ещё мутит?

— Уже меньше.

— Тогда к доку пока не подходи.

Он помолчал.

— А если там что-нибудь не так?

— У нас останутся два корабля снаружи.

— И я один из них.

— Да.

— Понял.

Ойкконен смотрела на меня снизу, от подножия ложемента. Для неё это опять была половина разговора.

— Готовим подход к станции, — сказал я ей. — Стыковаться буду вручную. С Legion после нас придут механики, с Nestor — медики. Медблок станции ответа пока не дал?

— Нет, капитан.

— Наших предупредите.

Она повторила порядок, уточнив, что Legion идёт вторым. Я кивнул.

Раньше я просто выбирал «стыковаться». Даже если у станции шёл бой, даже если приходилось ловить секунду между чужими залпами, дальше корабль делал сам.

Теперь я посмотрел на Брандта. Он убрал накладку от носа, что-то спросил в свою линию и ждал ответа. Нога в лубке не помещалась под пультом.

— На время манёвра всем закрепиться, — сказал я Ойкконен. — Работы в проходах остановить.

Она передала приказ. На мостике перестали вставать.

* * *

На укладку ушло полторы минуты по корабельным часам.

Я ловил ось подхода, перебрал, вернул. Метка ушла в другую сторону. Дождался отклика Marshal, дал ещё один короткий импульс и убрал тягу. На этот раз ось осталась в допуске, который показывал прибор.

Навигационное решение всё ещё было в запрете. Ручной расчёт принимался.

— Готов, — сказал Ворин.

— Держу, — сказал Дурм.

— Гарран?

— На месте.

Я дал ход.

Варп занял восемь секунд. Я следил за счётом, пока он не кончился, и всё это время прижимал затылок к подголовнику. Зубы не заболели. Спина оставалась на вкладыше.

Marshal вышел на рассчитанном векторе. До станции ещё нужно было идти; скорость сама не уходила.

— Гашу, — сказал Ворин.

— Часть оставляем на подход, — ответил я. — Дальше короткими.

Я дал обратную тягу. Корабль запоздал, потом начал сбрасывать ход. Со стороны пультов слышалось только, как Ойкконен повторяет параметры в свою линию.

Я посмотрел на неё. Она держалась за кресло связиста и следила за экраном.

На подход ушло ещё двенадцать минут. Я сверял остаточную скорость с расстоянием, давал импульс, ждал. Однажды рука сама пошла сильнее, как в капсуле. Я остановил её и заново прочитал шкалу.

Станция теперь была на изображении внешних камер.

Корпус шёл поперёк экрана, снизу на него ложился свет третьей планеты. Белые окна жилых секторов тянулись ровными полосами, ни одна не обрывалась темнотой. Я увеличил изображение. По разметке камеры получался двадцать один уровень.

Ниже горели контуры доков. В средней части медленно поворачивалась грузовая рама; захваты были пусты. За ней камера потеряла Badger, и я нашёл его снова по отметке.

Я ждал движения возле одного из доков. Там был свет, открытый створ, рабочая разметка. Кто-нибудь должен был вылететь или хотя бы запросить, чтобы мы освободили коридор.

— Красиво, — сказал Гарран.

Я уменьшил изображение, чтобы видеть подход целиком.

* * *

На пятистах километрах, по шкале расстояния, в динамиках мостика появился голос.

— Каапутенен-три, служба движения. Пять единиц, класс — линкор, крейсер. Запрос принят. Разрешаю подход по третьему коридору. Доки с четыреста двенадцатого по четыреста шестнадцатый закреплены. Добро пожаловать.

Я потянулся ответить, но не заговорил.

Женский голос. Обычный диспетчерский: фразы отделены ровно настолько, чтобы успеть понять, в какой коридор идти. Я уже видел вместо пустого шлюза рабочий пост, человека перед пультом. Он сейчас спросит о повреждениях Legion, вызовет буксир, передаст нас медикам.

— Каапутенен-три, служба движения. Подтвердите приём.

«Каапутенен-три» прозвучало точно так же, с тем же лёгким подъёмом на последнем слоге.

Связист смотрел на меня. Ойкконен стояла рядом с его пультом.

— Подтверждаю, — сказал я. — На бортах пострадавшие после прыжка. Нужен медицинский приём. У крейсера повреждения, требуется ремонт.

— Принято. Хорошего пребывания.

Я ждал продолжения.

На экране по-прежнему шёл отсчёт расстояния до станции.

— Медицинский приём подтвердите, — сказал я.

Ответа не было.

Связист тронул гарнитуру и снова заговорил в неё. Я убрал руку с подлокотника.

Гарран засмеялся.

— Хорошего пребывания. Ну спасибо.

— Прекрати, — сказал Ворин.

— Я подтвердил. Она мне пожелала.

— Гарран.

— Тут восемьсот доков. Людей никто не прислал, а «добро пожаловать» есть.

Дурм кашлянул.

— Это автомат. Ему питание есть — он и зовёт.

— Слышу я, что автомат.

— Тогда дай Соколу подойти.

Гарран перестал говорить.

Ойкконен поднялась к ложементу. Наклонилась, чтобы я слышал её без динамиков.

— Капитан, швартовочная команда не назначена. На ручной запрос пока тоже нет ответа.

Я посмотрел на створ нашего дока. Огни горели.

— Давление в приёмном контуре?

— По данным станции, штатное.

— Связь не снимайте. Запрашивайте дальше.

— Есть.

Она вернулась к пультам. Аали держал планшет перед собой, на нём была схема третьего коридора. Я проверил её по своему интерфейсу. Совпадала.

Marshal шёл к выделенному доку. Я убрал ещё немного скорости, дождался отклика и посмотрел на людей у пультов.

Ойкконен слушала гарнитуру связиста. Он говорил в неё, назвав сначала свой корабль, потом док и число пострадавших.

Через шестьдесят секунд станция снова пригласила нас к стыковке.

Глава 6. Станция

Глава 6. Станция

Стыковка заняла девятнадцать минут по корабельным часам.

В игре на это уходило меньше секунды. Запрос, станция приняла, втянула, и ты внутри, и ты об этом не думал. Станция и сейчас приняла и назначила коридор. Втягивать было нечем: стыковочный контур Marshal стоял в запрете вместе со всем остальным, и на каждый его запрос служба движения отвечала одной строкой: «Ожидаю подтверждения навигационного решения».

Я вёл почти километровую машину в проём двухсот метров.

Массу своего корабля я не знал. Цифра лежала в базе и вышла по первому запросу, но она говорила, сколько в нём тонн, а не за сколько он остановится по инерции. Это пришлось выяснять на подходе: импульс, отсчёт, обратный. Marshal почти встал и продолжил ползти вбок, потому что первый импульс я выдал не по оси. Я погасил и это. Гашение увело его в другую сторону. Полторы минуты ушли на то, чтобы убрать собственные поправки, и где-то посередине я понял, что сам себя раскачиваю: каждая поправка требовала следующей, как на скользкой дороге, когда перекрутишь руль и потом ловишь машину обратно. Только та машина весила всего две тонны, а не тысячи, как сейчас.

— Сокол.

— Не сейчас.

Ворин замолчал.

Слева у штурманского пульта Аали вполголоса считал метры до створа. Я слышал каждую цифру и не стал его останавливать.

На двух метрах в секунду створ пошёл на нас быстрее, чем мне нравилось. Я сбросил до одного. Стало легче, и стало ясно, что вход займёт ещё несколько минут, и все эти минуты корабль будет идти в узкий проём без права сдать назад.

На последних четырёхстах метрах я заметил, что не дышу. Вдохнул. От вдоха рука сбила поправку, и ещё почти минуту я её убирал.

— Ты в габарите, — сказал Ворин.

— Знаю.

— Я на всякий.

— Спасибо.

Створ прошёл над корпусом.

Внутренность дока сверху я не видел никогда. Направляющие, ряды прожекторов, технические площадки по бортам, чёрные полосы вдоль всей длины палубы. И жёлтые линии с номерами — я принял их за дорожки для людей. Выходит, под кораблями здесь ходили пешком.

Захваты приняли Marshal и повели вниз, сначала с рывком, потом ровно.

Створ закрылся. За обшивкой пошло долгое шипение.

Аали перестал считать.

* * *

Доки с четыреста двенадцатого по четыреста шестнадцатый шли подряд, в одном зале, разделённые только фермами, и следующие сорок минут я смотрел с мостика, как в них встают остальные.

Из корабля я не выходил. Экипажу велел оставаться на борту до моего слова и то же сказал в канал.

Legion встал вторым, с перекосом, но сразу. За ним Nestor.

Станция за это время сказала ровно то, что говорила на подходе, и больше ничего. Док держал тепло и давление, ремонтные площадки стояли пустые.

— Ворин, Гарран. Заходите.

— Уже можно? — спросил Гарран.

— Док тёплый, станция молчит. Заходите.

Scorpion встал через двенадцать минут. Megathron пришёл последним, градусов на пятнадцать боком, и захваты его дожали.

Гарран вышел первым, хотя ему сказали ждать.

— Тёплая, — сказал он.

— Что?

— Палуба. Присел, рукой потрогал. Тёплая, как батарея. Её кто-то греет.

Я отстегнул разъёмы и спустился с мостика. Ойкконен шла на полшага впереди, как в первый раз. У люка она отступила в сторону.

Трап был короткий. Правой рукой за поручень, правой ногой на ступеньку, левая следом. На нижней ступеньке левая приняла вес и ничего об этом не сказала.

Палуба приняла меня иначе. Станция держала полную тяжесть, и после трёх часов на трети ноги сразу стали тяжёлыми, будто к ботинкам что-то прицепили. Первые шаги я делал, как делают по льду. Потом перестал об этом думать.

Габариты станции я знал наизусть. Три километра, восемьсот доков, двадцать один жилой уровень — я вызывал эти цифры сотни раз, когда прикидывал, где разгружаться.

Док был размером с квартал.

Воздух в нём был суше корабельного и пах горячим металлом, а от ремонтных площадок — чем-то резким, химическим, как от свежего грунта. Прожекторы висели высоко, под самыми фермами, и давали белый свет без теней; только под кораблём лежала одна, огромная. По палубе шёл ровный гул, не звук даже, а дрожь, которую я чувствовал через подошвы.

Над головой висел мой корабль. По правому борту, ближе к корме, шли потёки копоти, которых я до сих пор не видел, и один из внешних кожухов был смят, будто по нему провели чем-то тяжёлым вдоль. Когда — я не помнил.

За крайней фермой, в соседнем четыреста одиннадцатом, стоял чужой Retriever с опущенными стрелами. Люк у него был открыт, и из люка до самой палубы свисал страховочный трос.

— Девять градусов, — сказал Дурм в канал. Он был ещё внутри Legion. — Моим нужен медблок. Двое сами не дойдут.

— Карс.

— Иду. Сёстры уже у Legion.

— Карс, возьми… — Я осёкся. — Сначала иди.

* * *

Я попробовал посмотреть на дальний конец дока и не понял расстояния.

В ту же секунду поверх дальней стены встала тонкая отметка: двести четырнадцать метров, номер сектора, стрелка к выходному шлюзу.

Я моргнул, и отметки не стало. Посмотрел снова — вернулась. Мимо — пропала. На палубу под ногами — палуба и палуба.

В капсуле интерфейс рисовал мне всё: корабль, врата, станцию, расстояния до них. Здесь он строил вторую реальность поверх первой. Стена, палуба, док были сами по себе, а он добавлял к ним то, чего в них не хватало: расстояние, номер, стрелку, — будто дорисовывал недостающие части.

Мысль была служебная, из тех, что понимаешь и идёшь дальше. Я стоял с ней ещё секунд десять.

* * *

Минуты через три после того, как встали в замок последние захваты, в доке заговорила станция. Тот же голос, что на подходе, только теперь он шёл сверху, от потолочных панелей, и от этого казался ближе, чем нужно.

«Док четыреста двенадцать. Швартовка завершена. Ремонтная бригада вызвана. Ожидаемое время прибытия — четыре минуты».

Все посмотрели в сторону шлюза. Потом каждый вернулся к своему: Ворин — к панели у стены, Гарран — к трапу Megathron, я — к копоти на правом борту, которую пытался разглядеть снизу. На шлюз я больше не смотрел, но где он, помнил.

Через четыре минуты станция заговорила снова.

«Ремонтная бригада задерживается. Приносим извинения».

Шлюз стоял закрытый.

— Вот это перебор, — сказал Гарран.

Ворин от своей панели не обернулся.

Первыми из Legion вышли сёстры Карса, в белом с синим, и за ними — Дурм и восемь человек в амаррской рабочей форме, укутанные во что попало, один на носилках. Потом сёстры вернулись внутрь, и минут через двадцать вынесли ещё двое носилок. Эти были закрыты с головой.

Хаддар шёл за ними. Правую руку он держал перед собой, ладонью вверх, пальцы не двигались. У трапа он остановился и что-то сказал, и восемь человек на палубе встали и опустили головы, как те, первые, на моей шлюзовой палубе.

Потом сошли люди с Marshal — те тридцать шесть, которых челноки привезли в Ниардже. Сёстры шли быстро, не глядя по сторонам. Люди Дурма смотрели по сторонам: на тёплую палубу, на пустые технические площадки, на Retriever с открытым люком. Один остановился у страховочного троса и стоял, пока его не увели.

— Двое закрытых носилок сейчас видят сорок человек, — сказал Ворин в закрытый канал, только для пятерых. — Через час весь его экипаж будет знать, что на Legion двое погибли. Через два — все пять.

— Погибли, — сказал я. — Так и будут знать. Прятать тут нечего.

Дурм вылез последним, после всех своих, и был белее, чем следовало. Сел прямо на палубу. Потом лёг.

— Двадцать два градуса, — сказал он в потолок, громко. — Здесь двадцать два. Хорошо-то как. — Он лежал, прижав ладони к палубе. — Я дома в минус сорок на смену ходил. Не страшно было. А тут от двенадцати… — Он не договорил.

* * *

Разошлись через полчаса.

Безопаснее не стало. Сидеть впятером и смотреть друг на друга было хуже.

— Ворин — в административный сектор. Реестры, кто тут хозяин, что нам можно. Гарран — жилые уровни, просто смотри. Карс — медблок и всё, что станция пишет про себя. Я — склады. Каждые пять минут доклад. Нашёл странное — сразу всем.

— А если всё странное? — спросил Гарран.

— Тогда самое странное.

— Понял.

— Дурм в медблок.

— Да пойду я в медблок, пойду.

— Дурм.

— Сказал же, пойду. Я просто ещё…

— Дурм.

— Иду.

Экипажи оставались на кораблях. Я сказал это Ойкконен у трапа, и она повторила в свою линию: вахты по расписанию, с борта никому, кроме медиков и тех, кого ведут в медблок; палубным командам — осмотр корпуса снаружи, без выхода за жёлтую линию дока. Через десять минут под кормой Marshal уже стояли четверо в серой форме с фонарями и смотрели на копоть, которую я не мог разглядеть снизу, и один из них, задрав голову, что-то диктовал в пластину. У Megathron на трапе сидели двое и ели из серых контейнеров, не торопясь, как едят на перекуре. У Legion не было никого: его люди были в медблоке или на моём корабле, и трап стоял пустой.

Остальные четверо сказали своим то же самое, каждый по-своему. Ворин сказал в канал, что его сидят до утра, и этого ему хватило.

* * *

Я пошёл на склады.

У Карса после латки на Legion пасты оставалось на одну такую же, может, на полторы, он сказал это ещё в Ниардже. У меня в трюме лежала половина боезапаса. У Дурма — вскрытый корпус, который латка держала, а не чинила. Станция по схеме имела складской уровень в два яруса, и я хотел увидеть его своими глазами раньше, чем начну на него рассчитывать.

Интерфейс дал маршрут: два километра с лишним, через грузовой подъёмник и три перехода. Я пошёл.

Подъёмник был рассчитан на тележки, не на людей: клеть без скамьи, с поручнем по периметру и разметкой на полу под колёса. Пахло в нём смазкой и тёплой пылью, как в цеху, и ещё чем-то сладковатым, чего я не узнал. Он шёл вверх долго, девять уровней, и на каждом за решёткой открывался и закрывался кусок коридора: серо-зелёные стены, у пола полоса потемнее, затёртая, свет из плоских панелей под потолком, ровный, без тени.

Дальше был транспортный проход — прямой, метров на четыреста, с ходовыми полосами по обеим сторонам. Свет в нём зажигался впереди меня секциями, по мере того как я шёл, и гас за спиной, так что я всё время шёл в освещённом отрезке метров в тридцать, а впереди и сзади стояла темнота. Из решёток под потолком шёл воздух, тёплый, с лёгким запахом нагретого металла, и он дул в спину, а на повороте — в лицо. Стены были в заводской маркировке Upwell, через каждые пятьдесят метров: номер сектора, номер секции, код обслуживания, и поверх одного кода кто-то маркировочным стилусом написал «см. 7-2» и стрелку. У стены стояла тележка с грузом, остановленная на полпути: индикатор на ней мигал жёлтым, ждала чего-то. Я прошёл мимо. Шаги отдавались от стен, и больше в проходе не было ни одного звука, кроме воздуха в решётках.

На втором переходе интерфейс свернул коротким путём, через технический сектор.

Первая дверь открылась через две секунды. За эти две секунды меня о чём-то спросили, и я не понял, о чём.

Вторая не открылась.

ДОСТУП ОГРАНИЧЕН

Я попробовал ещё раз. То же.

Станция не считала меня ни владельцем, ни персоналом, ни обслуживающим. Я был гость с правом прохода в отдельные зоны, и зоны эти были давно уже определены.

— Хоть что-то нормально, — сказал я вслух.

Обход по схеме выходил в сорок минут. Я уже повернулся идти, когда интерфейс заговорил сам.

Не словами. Так же, как он клал стрелку поверх стены: в голове встали две строки. Первая — обход, сорок минут, маршрут. Вторая — аварийный сервисный допуск по регламенту Upwell: при отсутствии ответа персонала станция обязана предоставить проход лицу с лицензией капсулёра, подтверждение — у панели доступа, контакт ладонью. И под второй строкой, мельче: «рекомендую».

Я стоял перед закрытой дверью и смотрел на это слово.

Десять лет интерфейс отвечал на вопросы. Я спрашивал — он давал. Он не предлагал ничего и никогда; он был справочником, а справочник не рекомендует. Сейчас я ничего не спросил. Он посмотрел на дверь, на мою лицензию, на регламент — и выбрал за меня, как выбирает человек, который рядом и которому надоело смотреть, как ты топчешься.

Я подумал, что надо будет сказать Карсу. Потом подумал, что не знаю, как это сказать.

Панель доступа была справа от створа, на высоте пояса, с маркировкой Upwell и затёртым до матового пятном посередине — там, куда прикладывали ладонь. Я приложил свою. Панель была тёплая. Секунды три ничего не происходило, потом по ней прошла полоса, и где-то в глубине створа щёлкнуло.

ДОСТУП: СЕРВИСНЫЙ. ЛИЦЕНЗИЯ CONCORD. ЗАПИСАНО.

Записано. Станция завела на меня строку: кто, когда и по какому праву вошёл. Может, её когда-нибудь прочтут.

Створ ушёл в стену. Я убрал ладонь и посмотрел на неё, будто на ней должно было что-то остаться.

Дальше я пошёл медленнее: ноги на станционной тяжести за три часа устали так, как не уставали за год.

* * *

Склады были забиты.

Шесть уровней стеллажей, погрузочные коридоры, автоматические тележки на местах, в ожидании задания, которого не будет. Топливные блоки. Боеприпасы по калибру и типу, тысячами тонн. Ремонтный композит в заводских рулонах. Броневые плиты в обвязке. Модули в упаковке, с кодами партий на боку.

Я стоял в проходе, и плечи у меня опустились сами, на сантиметр, как после построения, когда дают «вольно».

— Ворин.

— На связи.

— Мы можем это взять?

Ворин отозвался из административного сектора. Он сидел там второй час над реестрами станции, и отвечал, не отрывая глаз от строки.

— Формально нет. Ничего тут не наше. У всего владелец, у половины страховка, у четверти залог, договоры хранения оплачены на восемь лет вперёд.

— А по факту?

— По факту я четвёртый раз спрашиваю у реестра, кто имеет право взять хоть что-нибудь с этих стеллажей, и четвёртый раз получаю один и тот же список. У каждого в нём право только на своё: на свою ячейку, свою партию, свой контейнер. Нас в списке нет. А длина списка — одна и та же.

— Какая?

— Двести семнадцать тысяч четыреста восемьдесят один.

— Это что?

— Приписанное население станции. Постоянные, персонал, транзит. Она их считает.

— Видит?

— Помнит.

Я пошёл дальше по проходу и на середине сообразил, что в голове уже складывается цифра. Раньше я считал бы вылеты. Теперь считал рационы: пять чисел с пластины, без малого полторы тысячи человек, не считая нас пятерых, и продовольственный уровень, которого я ещё не видел, но который по схеме занимал два яруса.

Хватало надолго. Я посчитал ещё раз, получил примерно то же, и это было первое за вечер, что вело себя нормально.

* * *

Дурма я нашёл в производственном секторе через час с чем-то, вопреки прямому распоряжению и совершенно ожидаемо.

Он стоял перед линией, задрав голову, и держался за поручень.

— Ты должен лежать.

— Полежал.

— Сколько?

— Достаточно. Мои в тепле. Карс говорит, двоих оставит, остальных выпустит к утру.

Линия работала. Манипулятор снимал заготовку, вёл, укладывал; второй прихватывал; третий проверял и отправлял по конвейеру. Готовое складывалось в стопку. В стопке было штук сорок. В секторе пахло горячим металлом и чем-то кислым, и у линии был свой ритм: щелчок, протяжный звук, щелчок, и так без конца, — я слышал его ещё в коридоре, за два поворота. На стойке у поручня, поверх заводской таблички, стилусом было выведено «см. 3, Р.Х.» и дата, которую я не стал разбирать.

— Что делает?

— Крепёж под щитовые эмиттеры. — Дурм не обернулся. — Партия шестьсот. Заказ принят вчера в девятнадцать сорок.

— Кем?

— Не знаю. Кем-то.

Он смотрел на линию.

— Она сделает шестьсот и встанет. Потом придёт следующий заказ. Если придёт.

Я смотрел, как вторая головка ведёт строчку по стыку. Ровно, шаг в шаг. Как на той переборке, которую он скоблил ячейкой от пайка, только здесь шаг нигде не сбивался.

— Дурм, а корабль тут можно?

— Что можно?

— Построить.

— Здесь нельзя. — Он наконец повернулся. — Здесь сборка узлов. Корпуса кладут на инженерных комплексах, отдельно стоящих: Raitaru, Azbel, Sotiyo. Полуавтомат в лучшем случае, а по большей части автомат по чертежу.

— То есть человек корабль не строит.

— Человек корабль не строит уже очень давно, Сокол. Человек подаёт чертёж, обеспечивает материал, следит за допуском и подписывает приёмку. Руками такое не собирают.

— И комплексы у нас есть?

— Комплексы есть. — Дурм подумал. — Чертежи, наверное, тоже. Материал есть. Цепочки нет.

— Какой цепочки?

— Всей. Руда идёт откуда-то, реакции идут где-то, компоненты приходят откуда-то ещё, и всё это должно попасть на комплекс в нужном количестве и в нужный день. Это делали десятки тысяч людей и полсотни систем. У нас пять человек, одна станция и полторы тысячи экипажа, который умеет обслуживать свои корабли и больше ничего.

Он опять взялся за поручень.

— Сокол, ты понимаешь, что мы тут можем всё?

— Ты только что сказал, что не можем.

— Я сказал, что не можем сейчас. Мы можем всё, если разберёмся. Вот что меня и…

Он не закончил. Стоял и смотрел, как третий манипулятор проверяет и отправляет, проверяет и отправляет.

— Оно работает, — сказал он погодя. — Заказ есть. Того, кто заказал, нет. Кто эту линию ставил и настраивал — нет. Кто придёт забирать — нет. — Он провёл ладонью по поручню, туда и обратно. — Вот это страшно, Сокол. Не что работает. Что работает не для кого.

* * *

Гарран за два часа сказал в эфир ровно то, что был должен, и ни словом больше.

Я нашёл его на четырнадцатом уровне, в общем секторе. Два яруса, витрины, широкий проход, заведения по бокам. Свет горел. Витрины работали: в одной медленно поворачивался на подставке какой-то прибор, показывая себя никому, в другой по стеклу бежала строка с ценой. Где-то на верхнем ярусе тихо и по кругу играла музыка без слов, и второй такт был чуть громче первого. Я поймал этот второй такт и потом полчаса не мог от него отделаться. Между тактами из той же стороны кто-то вполголоса предлагал что-то купить, и слова не разбирались.

Гарран сидел на полу у стены.

— Ты вовремя перестал говорить.

— Я говорил каждые пять минут.

— Ты говорил «здесь ничего». Пять раз.

— Ну да.

Я сел рядом.

Пол в проходе был не пустой. Метрах в трёх лежал плоский футляр, раскрытый, и рядом рассыпалось что-то мелкое. Дальше — контейнер на боку, литров на двадцать, из тех, что носят в одной руке. У самой витрины — детский ботинок, один. На краю витрины в охлаждаемом держателе стояла банка Quafe, полная, с выступившим конденсатом: её поставили и не взяли, и держатель третий час держал её холодной.

— Тут всё на полу, — сказал я.

— Да. — Гарран потёр лицо. — Я от этого и сел. Я шёл и думал, чего мне не хватает, и потом дошло.

— Чего?

— Одежды нет.

Я посмотрел на него.

— Ни одной, — сказал Гарран. — Сокол, я прошёл четыре уровня. Тут валяется всё: сумки, ящики, инструмент, вон ботинок. А одежды нет. Ни куртки, ни рубашки. Как будто её вообще никто не носил.

Он потрогал ботинок носком своего и убрал ногу.

— Я в квартиру зашёл.

— Зачем?

— Дверь была открыта. — Он пожал плечами. — Там чисто. В том и дело, что чисто. Посуда убрана, в коридоре свет, в комнате нет. У окна ячейка с растением, герметичная, с питающей линией, индикатор зелёный. Цикл идёт.

— И?

— И я стоял там минуту и думал, куда мне деть руки.

Я не нашёл, что сказать. Наверху шла музыка, и второй такт был громче.

— Люсьен просился на станцию, — сказал Гарран потом. — Стюард мой. У него сестра на Урлене, он хочет со станционной связи до неё докричаться. Я сказал — завтра.

— Связи нет.

— Я знаю. Я сказал — завтра.

* * *

Карс собрал нас через три с половиной часа в диспетчерской.

Дверь туда открылась не сразу и, судя по всему, по аварийному протоколу: Ворин что-то с этим делал минут двадцать и объяснять не стал.

Внутри было светло. Три кольца пультов, обзорные панели по кругу, кресла, отодвинутые ровно настолько, насколько их отодвигают, когда встают. На одном из пультов внешнего кольца мигал входящий запрос: какая-то служба с четвёртой планеты просила грузовое окно на завтра. Никто его не принимал, и он мигал.

— Записи, — сказал Карс. — Внутренние камеры, все уровни, тридцать суток хранения. Я отмотал.

— Показывай.

— Я сначала скажу.

— Показывай.

Карс показал.

Первая камера — грузовой ярус восьмого уровня. Женщина шла к тележке, держала контейнер обеими руками, прижав к себе. Кадр не мигнул, не дрогнул, ничего не вспыхнуло.

Женщины не стало.

Контейнер упал. Он упал плохо, углом, качнулся и лёг. Ничего из него не высыпалось: он был закрыт.

— Ещё раз, — сказал Ворин.

Карс отмотал. Ещё раз. Ещё.

На четвёртом Ворин сказал:

— Одежда.

— Что?

— Она была в рабочем костюме. Смотри на пол.

На полу был контейнер. Больше ничего.

— Костюм ушёл с ней, — сказал Карс. — А контейнер остался.

— Он был у неё в руках.

— В руках, прижат к груди. И всё равно остался. — Карс говорил медленнее обычного. — Я бы сказал, граница ближе. Где-то по одежде, не дальше. Это по одной записи.

— Ты это сейчас придумал.

— Я это сейчас увидел.

Он переключил.

* * *

Общий сектор. Четырнадцатый уровень, у витрин.

Женщина шла по проходу, а впереди неё, на шаг, скакала девочка лет шести — на одной ноге, потом на другой, по плитам, как по клеткам. В руке у девочки была игрушка — небольшая механическая, четыре подвижных элемента, мягкий корпус, светящийся индикатор. На третьем прыжке с левой ноги у неё соскочил ботинок. Она остановилась, посмотрела на него, засмеялась — рот открыт, звука на записи не было — и поскакала дальше на одной, в носке, а женщина наклонилась за ботинком.

Девочки не стало.

Женщина исчезла в тот же кадр, не разогнувшись.

Игрушка упала. Ударилась один раз, перевернулась и осталась лежать. Ботинок лежал в двух метрах позади, где соскочил.

Я узнал его. Тот самый, у витрины, который Гарран трогал носком.

Карс отмотал. Посмотрели снова. Отмотал. Ещё.

На третьем разе я перестал смотреть на панель.

Дочь скакала так же. По плиткам у подъезда, на одной ноге, с клетки на клетку, и ботинок с неё тоже слетал, и она так же смеялась, стоя на одной, пока я поднимал. Я держал этот ботинок в руке, маленький, тёплый изнутри. Это было на той неделе.

Я смотрел на ножку кресла передо мной, на царапину на ней, и водил по этой царапине взглядом, от одного конца до другого, как по строке. Во рту пересохло так, что язык прилип к нёбу. Пальцы я сцепил между колен, чтобы не видно было, как они дрожат.

Карс остановил запись. Я поднял голову. Никто на меня не смотрел, все смотрели на панель, и я этому был рад.

Девочка на записи была лет шести. Моя старше. Дальше я не думал.

— Игрушка осталась целой, — сказал Ворин.

Игрушка и вправду была целой. Ничего не порвано, не оторвано, не срезано по краю. Индикатор горел.

Карс переключал дальше, быстро.

Человек стоял у стены — исчез, стена без выемки. Другой сидел в кресле — исчез, кресло целое, только подушка распрямилась. Третий шёл мимо терминала, вводя что-то одной рукой; исчез; терминал остался в режиме ввода и через сорок секунд сам вышел из него по таймауту. Четвёртый, в доке, висел на страховочном тросе у открытого люка Retriever, и трос, отпущенный, качнулся и повис до палубы.

— Ничего не порвано, — сказал Карс. — Нигде. Ни у одного. Объект, который проходил через границу, не разрезан. Он просто целый.

— Одежда?

— Ни на одной записи. Ни одной вещи с человека.

Ворин отошёл от пульта и сел в кресло, не глядя, куда садится.

— Сколько? — спросил я.

— Приписанных Ворин уже назвал, двести семнадцать тысяч с лишним, — сказал Карс. — Это из реестра, это я взять могу. Сколько исчезло, не знаю. Знаю, что во всех секторах, где есть камеры, это случилось в один и тот же интервал.

— Какой?

— Меньше шага записи. Я не могу разделить.

Он вывел метку на панель.

00:00:00

Я смотрел на неё.

— То есть тогда же, когда мы.

— Я бы так пока не говорил.

— Почему?

— Совпадение по времени — не причина, — сказал Карс. — Мы стреляли по флагману, и они исчезли, и это может быть связано, а может быть, мы просто оказались в одну секунду не там. У меня две точки. Через две точки я тебе проведу что угодно: прямую, дугу, петлю.

Он добавил, уже себе:

— Три точки. Люди ушли. Вещи остались. Корабли остались, а люди с кораблей ушли. Кроме наших.

— Почему наших? — спросил Гарран.

— У меня пять кораблей и одно событие. Это не выборка.

— Экипажам это не показываем, — сказал Ворин из кресла.

— Пока, — сказал я.

Гарран засмеялся.

— Прекрати.

— Я не смеюсь.

— Знаю. Прекрати.

Дурм за всё это время не сказал ни слова. Он стоял у двери, и я видел, что он так и не сел.

* * *

Уже потом, когда все разошлись, я полез в интерфейс за тем, чего не трогал весь вечер.

Не нарочно. Шёл по переходу к доку и на ходу, без всякой цели, потянулся к тому, к чему тянулся по нескольку раз в день десять лет: к слою, где лежали настройки, окна, каналы, вкладка своего персонажа с цифрами навыков.

Интерфейс ответил на всё остальное.

Температура — пожалуйста. Состав воздуха. Схема станции. Расстояние до люка. Состояние правого маневрового на Marshal, вплоть до наработки. Справочник по допускам на стыки корпусных листов, если попросить.

Слоя с персонажем не было.

Дверь хотя бы отказывала. Здесь не было и отказа: там, где он был, ничего не оказалось, и на месте отсутствия тоже ничего не оказалось — ни сообщения, ни пустоты, ни ощущения, что чего-то не хватает. Как будто я всю жизнь тянулся к вещи, которой не было.

Я постоял и пошёл дальше. В переходе пахло так же, как в подъёмнике, тем сладковатым, и я опять не понял, чем.

* * *

В доке было тепло и ровно гудело.

Marshal висел в захватах. Дальше стояли остальные четыре, и ни один не выглядел так, как несколько часов назад: копоть, вмятины, у Scorpion вмятина на поясе по левому борту, у Legion латка Карса по левой скуле видна с двадцати метров, кривая, в наплывах.

В игре это были корабли из клиента.

Нижний люк Marshal, тот, от которого трап шёл на палубу, был открыт: пока корабль стоял в чужом доке, Ойкконен поставила к нему вахту, и первую ночь стояла сама. Она была в проёме, с пластиной в руке, и что-то в ней отмечала, не глядя вниз. Увидела меня, чуть наклонила голову, отступила внутрь, чтобы не стоять над капитаном, и прикрыла створку до половины.

Я дошёл до дальней стены, где стояли контейнеры в три ряда. Между ними висела грузовая рама на магнитных захватах, и в раме — контейнер, наполовину заведённый в штабель. Он не упал и не сдвинулся: полю оператор не нужен.

Управляющая люлька была пустая. Гелевый вкладыш в ней держал чью-то форму, конкретную: продавленный под правое плечо сильнее, чем под левое.

На боку люльки, у самого пульта, полосой ремонтного композита был примотан плоский футляр. Композит намотан аккуратно, в четыре слоя, и обрезан по кругу.

Открывать я не стал.

Дошёл до пульта у стены и вызвал журнал дока — посмотреть, что тут делали в последнюю смену. Журнал открылся. Задание, груз, оператор: идентификатор, смена вторая, стаж одиннадцать лет.

Дальше шла строка, которую я сначала не понял: пометка о выработке ходовых полос палубы и о необходимости замены разметки в третьем квартале.

Потом понял. Жёлтые линии с номерами я в первый час принял за дорожки для людей. Дорожки для людей были вот эти, чёрные, вытертые в палубе подошвами, и человек со второй сменой и одиннадцатью годами стажа писал заявку, чтобы их подновили к третьему кварталу.

Я закрыл журнал и сел на нижнюю ступеньку своего трапа.

Рука сама пошла к левому колену — отстегнуть. Так я садился каждый вечер четырнадцать лет: два фиксатора, клапан.

Отстёгивать было нечего.

Я просидел так, с рукой на колене, минут двадцать.

Потом встал и пошёл на склад. Композит надо было посчитать до утра: сколько уйдёт Дурму на Legion и сколько останется Карсу на следующую латку. До Джиты было шестнадцать прыжков.

Глава 7. Неделя первая

Глава 7. Неделя первая

Я проснулся и сначала не понял, где я.

Потолок был низкий, с узкой полосой подсветки по краю. Под спиной — гелевое ложе, слишком мягкое: тело в нём проваливалось и не находило дна. Справа во всю стену шло окно, за окном висел в захватах чёрный корпус с потёками копоти по правому борту.

Капитанская каюта. Станция выдала её мне ночью вместе с допуском: Alex Sokol, капсулёр, личное помещение номер такой-то, уровень доков. Единственная дверь на станции, которая открылась мне без вопросов.

Я был здесь однажды, лет восемь назад, когда в игре ещё можно было выйти из корабля и пройтись по этой комнате. Прошёлся, посмотрел в окно на свой тогдашний корабль и больше не заходил. Так делали все, и через пару лет эту комнату из игры убрали совсем.

Ложе было новое. Над дверью шло время — то же, что на корабле, от нуля. Я спал три часа десять минут.

Лежал и ждал, когда сон вернётся.

Он не вернулся. Тело было отдохнувшим целиком, как после долгой ночи в хорошем месте: ни тяжести в голове, ни песка в глазах. После первого настоящего «выезда», очень давно, я тоже не спал сутки и ничего не чувствовал, а потом проспал шестнадцать часов. Я решил, что сейчас то же самое.

Спустил ноги, правую первой. Встал.

В каюте пахло ничем — тем чистым, отфильтрованным ничем, которое бывает в помещении, где никто не жил. За окном, в соседнем доке, вокруг Legion ставили ремонтные фермы. У станции была ремонтная очередь: всё, что встаёт в её доки, она чинит по порядку, и очередь дошла до Legion ночью. Автоматика работала, не спрашивая, кто платит.

* * *

Ашера и Талеба хоронили в первый день.

Хаддар просил об этом ещё ночью, через Дурма, и Дурм пришёл ко мне сам, хотя мог сказать в канал.

— Им нужно, чтобы был капитан, — сказал Дурм.

— Ты капитан.

— Им нужно, чтобы капитан что-нибудь сказал. Над ними. У них так положено.

— Скажи.

— Я не знаю их Писания, Сокол. Я вообще ни одного не знаю.

— Я тоже.

Дурм стоял в дверях. На нём был корабельный комбинезон Legion, тот самый, из заводской упаковки, которую он вскрыл в первую ночь: за ночь ткань подтянулась по нему сама, как ей положено, и только рукава он подвернул по привычке, хотя они были в размер.

— Я читал их личные дела, — сказал он. — В архиве корабля. Там всё есть. Откуда, кто дома, чем болел, группа крови. Характеристика: «уравновешен, исполнителен, к службе пригоден». У Ашера жена и сын на Амарр Прайм, сыну одиннадцать. Талеб — первый корабль, пришёл с учебки, заявки писал с ошибками, Хаддар их переписывал за него и не говорил ему.

— И?

— И я не знаю, что из этого можно сказать над человеком. — Он потёр большим пальцем сустав на другой руке. — Про стык я знаю, как сказать. А молебен над телом я проводить не умею.

Он ушёл, не дождавшись ответа.

Карс вывел Nestor за створ к полудню. Оба контейнера лежали у него в карантинном отсеке — том, где по заводскому назначению держат людей, подобранных в космосе, пока медики не скажут, что их можно пускать внутрь. Остальные смотрели из зала у четыреста шестнадцатого дока, на панели, куда Карс вывел камеру Nestor: сорок два человека из экипажа Legion, сёстры — медики Nestor, в белом с синим, — четверо капитанов. И десятка два людей с других кораблей — на похороны я снял запрет сходить с борта, и они пришли без приглашения и встали сзади.

Зал был тесный для стольких, и из решётки над головой дул воздух, холодный против докового, прямо в затылок; через полчаса у меня затекла шея, и я не стал её разминать. У стены стоял ряд баллонов, и у одного пломба была сорвана, а бирка перевёрнута кодом к стене, и я весь час возвращался к нему глазами.

Хаддар стоял впереди. Правая рука у него была в фиксирующей накладке до запястья, пальцы торчали из неё неподвижные, жёлтые. Он читал — без панели, на память, — ровным нараспев, и люди за его спиной отвечали ему на каждой паузе одним и тем же словом. Слова я не знал. Женщина в первом ряду отвечала его на полтакта позже остальных, каждый раз, и на одном из этих опозданий Хаддар, не оборачиваясь, положил ей на плечо здоровую руку и не убрал.

Потом Хаддар закрыл глаза и отступил на шаг.

Дурм вышел вперёд. Встал прямо, руки вдоль тела.

— Ашер Камаль, — сказал он громче, чем требовал зал. — Восемь лет на этом корабле. Сварщик третьего отсека, потом старший по отсеку. Принимал стыки. Я смотрел его журнал приёмки за восемь лет. Возвратов у него нет. Ни одного. — Он остановился. — Дома у него жена и сын. Сыну одиннадцать. Я… — Голос поднялся на полтона, и Дурм замолчал, пока не вернул его. — Я не знаю, что ему сказать. Сыну. Если будет кому сказать.

— Талеб Инзар. Четыре года. Жизнеобеспечение третьего и четвёртого. Первый корабль. За последний месяц у него три заявки на фильтры, все три закрыты. Последняя закрыта позавчера. — Дурм посмотрел на Хаддара. — Заявки он писал с ошибками. Я видел в журнале, кто их переписывал.

Хаддар поднял забинтованную руку, на ладонь, будто хотел остановить, и опустил. В пол он так и смотрел.

Дурм повернулся к панели, где Nestor стоял носом к звезде.

— Я не знаю, кому вы молитесь, — сказал он. — Я знаю, что они делали свою работу правильно. И что их ждали дома. Всё.

Хаддар открыл глаза и сказал то самое слово. Все, кто стоял за ним, повторили его за Дурмом.

На панели из открытого карантинного отсека вышли два серых контейнера с вязью на крышках. Толкатель шлюза дал им ход — прямой, без вращения, — и минут через десять они стали двумя точками, а через полчаса я их уже не различал.

Люди расходились. Один из механиков Legion, проходя мимо Дурма, тронул его за рукав, двумя пальцами, и сказал что-то, чего я не разобрал: два слова, второе длиннее, и в нём было «Дур», и ещё что-то, но я не разобрал. Дурм этого не заметил. Он смотрел, как Карс ведёт Nestor обратно к створу, и шевелил губами — считал метры.

Хаддар догнал его уже у выхода, с другой стороны от меня, и сказал, не глядя:

— Это было между мной и им, капитан Дурм.

— Я видел почерк в журнале, — сказал Дурм. — Я не знал, что это не для всех.

Хаддар кивнул и пошёл вперёд, к лифтам, с рукой у груди.

* * *

Ночью Ойкконен спросила про тяжесть.

— Корабль в доке, капитан. По регламенту штатную можно вернуть.

С нуля тяжесть на кораблях стояла на трети от обычной: так корабль бережёт реактор, когда у него нет навигации.

Я разрешил. Наутро, поднявшись на Marshal по трапу, я ждал, что шаг на корабле опять станет длинным, а он остался обычным: корабль и станция держали теперь одну тяжесть, и тело перестало замечать, где оно.

Гарран, как потом выяснилось, свой Megathron держал на трети ещё неделю. Он сказал, что так людям легче ходить, и никто с ним не спорил.

* * *

На второй день экипажи сошли на станцию.

Удержать их было нельзя, и я не пытался. Полторы тысячи человек почти двое суток просидели взаперти на кораблях, с которых никого не выпускали, а станция стояла рядом, с водой и светом.

Я ходил по уровням и смотрел, как они смотрят.

На четырнадцатом уровне трое техников с Megathron стояли над раскрытым футляром, который Гарран видел в первую ночь. Один присел и потянулся к тому, что из него высыпалось, второй сказал ему что-то резкое, и первый убрал руку, но не встал; третий, постарше, смотрел не на футляр, а вдоль прохода, туда, где лежало ещё, и ещё. На восьмом одна из сестёр Карса присела возле упавшего контейнера, прочитала маркировку вслух, по слогам, до конца, потом машинально, как у пациента, проверила пломбу и индикатор на крышке, — и встала слишком быстро, задев плечом стеллаж. У витрины на четырнадцатом игрушку и ботинок уже нашли. Вокруг них стояли четверо и говорили шёпотом, хотя шептаться было не от кого. Женщина с Nestor наклонилась поднять ботинок, и механик рядом взял её за локоть: не трогай. Она выпрямилась и не ушла.

На лестнице между десятым и одиннадцатым меня остановил человек в серой форме с нашивкой камбуза — я не знал его, он знал меня.

— Капитан. Разрешите вопрос. Из станционной столовой брать можно? И жалование — идёт?

— Можно, — сказал я. — Идёт.

Из чего оно идёт, я не знал. Он кивнул и пошёл вниз, и я слышал, как он сказал кому-то на площадке: «Идёт».

Записей они не видели. К вечеру второго дня они перестали ходить по одному, перестали заходить в квартиры с открытыми дверьми, хотя первые заходили, и в столовой брали порцию и ели стоя, у выхода. Говорили в проходах тише, чем утром.

Ойкконен тем же вечером поставила своих на работу.

Она доложила мне об этом сама, по пунктам: палубные команды Marshal с восемнадцати ноль-ноль собирают вещи, оставшиеся на палубах, по секторам — в контейнеры с номером сектора и уровня, описью по каждой вещи, ничего не вскрывая. Причину она назвала тоже: люди ходят мимо чужого, и у людей руки — одни тянутся взять, другие убрать. Лучше, чтобы убирали под опись.

— Зачем? — спросил я.

— Чтобы было, что вернуть, капитан.

Я посмотрел на неё. Она смотрела на панель за моей спиной.

— Продолжайте, — сказал я.

— Есть продолжать.

— Капитан. Разрешите вопрос.

— Спрашивайте.

— Где люди?

Я не сразу нашёл, что ответить. «Не знаю» было бы неправдой: я знал, что их нет, и знал, как их не стало.

— Мы пока не знаем, — сказал я. — Разбираемся.

Она кивнула, будто именно этого ответа и ждала, и всё равно не ушла.

— Разрешите ещё один.

Я кивнул.

— Вы знаете больше, чем говорите?

В коридоре седьмого уровня, где мы стояли, мигала одна панель света: гасла на полсекунды каждые семь-восемь секунд. Я ухватился за неё глазами, чтобы не смотреть на Ойкконен, и ждал, когда она мигнёт. Мигнула, и я сказал:

— Да.

Ойкконен подождала. Панель мигнула ещё раз.

— Понятно, капитан, — сказала она.

Она ушла. Панель мигнула ещё, и я пошёл на восьмой, посмотреть, что там с контейнером у сестры.

* * *

На третий день Карс пришёл ко мне с пластиной и позвал остальных: каюта была больше других и с окном.

Сел на край ложа и заговорил:

— И я спрашиваю, сколько. По часам. Не «нормально».

— Ты ничего не спросил, — сказал Гарран.

— Сколько вы спите?

Гарран посмотрел на потолок, Ворин — на свои пальцы.

— Три, — сказал я. — Три с небольшим.

— Три с половиной, — сказал Ворин. — Списывал на нервы.

— Часа три. Думал, у меня что-то с головой.

Дурм показал четыре пальца.

— Но это я лежу. Сплю меньше.

Карс кивнул.

— Я три. — Он поставил что-то в пластине. — Ворин, нервы дают другую кривую. Сначала человек не спит, потом валится на сутки. Посмотри своих людей.

— У меня вчера полвахты не встало, — сказал Ворин. — Мурасава докладывал.

— Вот. А у нас каждую ночь одно и то же. С первой.

— Это была моя версия. Версия, не факт.

— А ешь? — спросил Карс.

Гарран хмыкнул.

— Я в первый день съел блок из набора. Один. И не хотел до сегодняшнего утра. Думал, это от того же. От головы.

— Я ел вчера, — сказал Ворин. — Один раз. Мне хватило.

Я вспомнил, что не видел Дурма за едой ни разу, и что сам за три дня ел один раз, утром второго, в станционной столовой: по стене шёл список блюд, за раздачей не стоял никто, и раздаточный автомат выдал мне порцию с коротким сигналом. Я съел половину.

— Экипажи? — спросил я.

— Экипажи едят как люди. Спят как люди. — Карс опустил пластину. — Я смотрел у сестёр: у них всё в норме. Разброс у всех обычный. Это только мы.

Он смотрел в окно, на Marshal.

— Дальше, — сказал я.

— Дальше одно. — Он повернулся. — Мы пятеро отличаемся от полутора тысяч одним: мы капсулёры. У нас в затылке то, чего у них нет: разъёмы и всё, что к ним подключено внутри. Если искать, почему мы спим по три часа, искать надо там. Это направление, не ответ. Через неделю скажу, держится оно или нет.

— А если это навсегда? — спросил Гарран. — Три часа и еда раз в два дня. Если мы теперь такие.

— Тогда это второй факт, — сказал Карс. — Пока у меня один.

Ворин смотрел на Карса. Гарран — на свои ботинки.

Я сидел в кресле у стены. У меня был ещё один факт, которого не было у остальных.

* * *

Аали пришёл на четвёртый день с Ойкконен и заговорил так, будто три дня копил слова: торопясь, не поднимая глаз от пластины. До этого при мне он не сказал ничего, кроме цифр.

Он объяснял, как объясняют не капитану, а человеку, который ни разу не водил корабль, и я был ему за это благодарен.

Инерциальная система уверена, что на нуле — в ту секунду, когда всё кончилось, — корабль никуда не прыгал. Права она или нет, неизвестно, но считает она честно и одинаково: от последней точки, которую знала. Звёздная привязка не сходится с каталогом. Навигационному решению нужно и то и другое, оно не получает согласия и запрещает всё. А коррекции положения само положение не нужно. Ей нужно только знать, где верх и где низ, и держать корабль так, чтобы его не крутило.

— Если взять за опору инерциальную систему и сказать ей, что ноль — это ноль, — сказал Аали, — и отключить звёздную привязку от контура коррекции… только от него…

— Регламент это допускает? — спросил я.

— Допускает, капитан. Режим «коррекция положения по инерциальной системе без внешней привязки». Он аварийный. Для включения нужны два ключа. — Аали поднял глаза. — Ваш и старшего штурмана.

— Старший штурман — вы?

— Так точно. Со второго дня.

— Я этого не назначал.

— По вакансии, капитан, — сказала Ойкконен. — Регламент.

— Старший штурман Сааринен был на станции в Джите, в увольнении, когда… — Аали посмотрел на пластину и снова на меня. — Я три дня проверял, имею ли я право на второй ключ. По регламенту имею. По-хорошему он не мой.

Проверить можно было только снаружи. Ключ — это подтверждение через интерфейс, и давался он только из капсулы: ложемент на мостике давал кораблю ход и варп, а такого права не давал.

Капсула стояла, как её оставили в первую ночь: люк открыт, на дне сухо, по стенкам — белёсые полосы высохшей среды. Я долго стоял над ней. Потом лёг на дно, на холодный изгиб металла, и закрыл люк.

Среда пошла снизу, тёплая, без толчков. С закрытым люком она шла. Карс тогда гадал, пойдёт ли, и не узнал. Теперь я знал, а он нет. Я знал, что задерживать дыхание бессмысленно, и всё равно задержал: тело сделало это само. Среда поднялась выше рта, выше глаз, сомкнулась над головой, и тогда я вдохнул её, как в первый раз. Было так же плохо. Чуть короче.

Разъёмы встали на место, и корабль пришёл ко мне — весь, сразу, со всеми цифрами, с жёлтыми строками запретов. Я подтвердил ключ. Через минуту Аали подтвердил свой. Самоконтроль пробежал по списку, дошёл до строки «коррекция положения» и прошёл её. Одна строка из жёлтой стала зелёной. Остальные остались жёлтыми.

Я вывел Marshal из дока руками — раскачка, полторы минуты на свои же поправки, — отошёл на десять километров, дал короткий импульс по крену и отпустил. Корабль качнулся и встал. Сам.

— Коррекция держит, капитан, — сказала Ойкконен по капсульной линии. За ней, на мостике, кто-то выдохнул. Может быть, Аали.

— Записать, — сказал я.

— Записано.

Обратно в док я заходил двадцать две минуты. Автостыковка по-прежнему стояла в запрете: станция ждала подтверждённого навигационного решения, а его не было.

Вечером Дурм сказал в канал два слова: «У меня тоже». Через час Ворин: «Принято». Гарран в канал не вышел, но наутро Megathron отходил от дока на те же десять километров, вернулся и встал в захваты без того перекоса, с которым его дожимали четыре ночи назад.

* * *

Пятый день ушёл на цифры.

Ворин принёс их сам. Он говорил, не отрывая глаз от пластины, и дважды начал одну цифру заново, потому что сбивался с «одиннадцати суток» на «четыре года» и обратно: у него был доступ к складской ведомости станции, полученный по тому же аварийному протоколу, что и дверь в диспетчерскую, и он прочитал её целиком, за свои двадцать с половиной часов без сна.

— Продовольственные запасы станции, — сказал Ворин. — Склад, магазины не считаю. На приписанное население — одиннадцать суток. Это нормальный запас для склада такого класса: его пополняют каждые три-четыре дня.

— На нас?

— На тысячу четыреста девять человек — четыре года и восемь месяцев. Тысяча четыреста девять — это с нами. Если мы будем есть, как едим, считай без нас.

— Четыре года и восемь, — сказал Гарран. — А на пятом?

Ворин перелистнул.

— Второе. В этой звёздной системе четыре плантации двух корпораций: две Caldari Provisions, две Joint Harvesting, у лун третьей, пятой и седьмой планет. По их складским отчётам в сети станции отгрузок пять дней нет, остаток растёт. Автоматика сеет, растит, снимает и складывает.

— Еда есть, — сказал Гарран.

— Еда есть, пока плантации работают, — сказал Дурм. Он стоял у двери, привалившись к косяку плечом, и крутил в пальцах бракованный крепёж с той самой линии: я узнал форму. — Плантации тоже надо обслуживать. Фильтры, насосы, панели роста, питательный раствор. Там всё изнашивается. Автомат меняет то, что ему положено менять, и останавливается, когда заканчивается то, на что менять.

— Будем обслуживать, — сказал Ворин.

— Кто?

— Мы. Люди. — Ворин посмотрел на Дурма. — У тебя есть другое предложение?

— У меня есть вопрос. Кто из полутора тысяч умеет обслуживать гидропонную плантацию?

Ворин подумал.

— Узнаю, — сказал он.

Дурм кивнул и снова стал крутить крепёж.

Ворин повернул к нам запястье. На нём был наруч — широкая, в ладонь, полоса на предплечье, с листом экрана по наружной стороне и застёжкой под локтем. Такие носил весь экипаж, на всех пяти кораблях: по наручу шли доклады, вызовы, схемы, с него открывали двери и подтверждали приёмку. Нам пятерым он был не нужен никогда — всё это у нас лежало в голове, — и Ворин был первым, кто снял наруч со стойки в своём доке и надел, на второй день, и с тех пор не снимал. На листе у него горела цифра: четыре и восемь. Я записал её стилусом на свою пластину, под воздух и топливо. Мне по-прежнему было важно, чтобы цифры лежали где-то кроме головы.

* * *

Двойной сигнал, пауза, снова двойной.

Я пришёл в узел связи, когда вызов уже шёл: Ворин сказал мне в канал «Иди сюда» и больше ничего. Был шестой день. Люсьен Мерак вызывал сестру.

Главный узел связи станции был закрыт: допуск туда был у связистов станции, а не у нас. Резервный, куда пустил аварийный протокол, был тесной комнатой на одиннадцатом уровне, с тремя рабочими местами и одной большой панелью схемы ретрансляторов. Половина схемы горела зелёным. Половина — серым. Пахло нагретой аппаратурой, и под одним из столов гудел вентилятор стойки, громче, чем ему полагалось.

Люсьен сидел за средним местом. Гарран стоял у него за спиной, держась рукой за спинку кресла.

Ворин стоял у схемы. Он посмотрел на меня и показал на неё глазами.

— Урлен в зелёной половине, — сказал он. — Ретрансляторы отвечают. Это межсистемный канал, по журналу узла его открывали на соседние станции каждый день.

— Он дозвонился?

— Соединение есть.

Над средним местом шёл сигнал вызова. Короткий двойной, пауза, снова двойной. Обычный, спокойный — такой, наверное, стоит в любой квартире на любой станции, когда тебя вызывают и ты идёшь к панели.

На панели перед Люсьеном была строка: «Урлен VII, луна 6, жилой сектор Хьясёда, кв. 2214. Вызов. Абонент не отвечает».

Люсьен держал палец над полем сброса и не нажимал. Губы у него шевелились: он проговаривал адрес, вместе с панелью, «две тысячи двести четырнадцать».

— Она всегда отвечает, — сказал он. Ни к кому. — Даже на смене. У неё терминал на руке.

Я видел затылок Гаррана и его руку на спинке кресла, и рука не двигалась.

Через две с половиной минуты вызов сбросился сам. Станция Урлена ответила тем же голосом, каким служба движения желала нам хорошего пребывания:

«Абонент недоступен. Оставьте сообщение после сигнала».

Запись пошла: на панели побежали секунды. Люсьен смотрел на них.

— Скажи что-нибудь, — сказал Гарран. Он наклонился к самому креслу.

Люсьен открыл рот. Закрыл.

— Майя, — сказал он. — Это я. Я у Каапутенена. У нас всё… Позвони, когда сможешь.

Запись закончилась.

Он сидел ещё минуту, глядя на строку «сообщение сохранено». Потом встал и спросил, не у Гаррана и не у меня, у панели:

— А «сохранено» — это где? На станции или у неё?

Ему никто не ответил, и он вышел, не посмотрев ни на кого.

Гарран остался стоять у пустого кресла.

— Давай завтра ещё раз, — сказал он двери.

В коридоре Ворин догнал меня.

— Я вызывал Джиту каждый день, — сказал он. — Диспетчерскую четыре-четыре. Вчера первый раз прошло соединение.

Я считал. Двойной, пауза, двойной. Сигнала уже не было, а я считал, и фразу Ворина пропустил.

— Какую очередь? — спросил я.

— Очередь на оператора. Автомат принял вызов, зарегистрировал, поставил в очередь. Сказал, что ожидаемое время ответа — две минуты. А потом извинился, что оператор задерживается. — Ворин шёл рядом, глядя перед собой. — Джита есть, Сокол. Станция есть, автомат на ней работает. А живых на связи нет: ни у диспетчера, ни в порту, ни в медицинской службе — я вызывал всех, кого нашёл в справочнике. Что это значит, я не скажу, пока не увижу сам.

— Мы не скажем это экипажам.

— Они слышали сигнал, — сказал Ворин. — Одного человека, который слышал этот двойной сигнал, нам хватит, чтобы через сутки знал весь корабль.

* * *

На седьмой день вечером я достал пластину.

Ту самую, с подлокотника ложемента, со стилусом на тросике. За неделю на ней набралось три листа: воздух, топливо, люди, экипаж, температуры Дурма, два имени, которые я вписал после похорон, и цифра Ворина.

Я открыл четвёртый лист, чистый.

Собрались опять у меня, у окна. Ложе и моей формы ещё не держало: три часа в ночь — мало, а днём на нём только сидели. Гарран принёс с собой банку Quafe со склада и пил её медленно, маленькими глотками, будто ему было интересно, когда она кончится.

— Вопросы, — сказал я. — Не ответы. Всё, на что мы сейчас не знаем ответа. По одному.

— Где мы, — сказал Гарран.

— Вопрос, — сказал Ворин. — Только на него нечем отвечать. Я читал когда-то, давно, книжки про людей, которые проваливались в игру. Там были правила игры: уровни, цифры, всё сходилось. У нас не сходится. Небо не то. Это не мелочь, это тысячи систем, которых нет там, где они были. Так что пиши не «где мы». Пиши «почему небо не сходится с каталогом» — это я хотя бы могу мерить.

— Это одно и то же, — сказал Карс.

— Когда измерю — будет одно и то же.

Я написал: «Почему небо не сходится». Подумал и ниже, мельче: «Где мы».

— Дальше.

— Почему исчезли люди, — сказал Карс. — Не ушли. На записях они исчезают. И почему остались наши экипажи. Одним пунктом, пока не доказано, что их два.

Я написал.

— Игроки. — Гарран поставил банку на пол. — Нас было четыреста двенадцать в Джите, по списку. Тысячи в Ниардже. Их корабли остались, мы видели: висят, реакторы работают. А их нет. Ни одного. Пропали так же, как эти — на станции.

— Это тот же вопрос, — сказал Карс. — Почему исчезли.

— Нет. — Гарран наклонился вперёд. — Они и экипажи — это один вопрос, ладно. А мы? Мы-то здесь. Я сижу на твоём ложе, Сокол, и пью эту дрянь со склада. Это не сон, никто из нас не проснётся. Это всё настоящее. Так вот почему — мы? Чем мы пятеро отличаемся от четырёхсот двенадцати?

Никто не ответил сразу. Дурм перестал тереть рукав.

— Это другой вопрос, — сказал Карс. — Да.

Я написал отдельной строкой: «Почему мы».

— Почему мы спим по три часа, — сказал Дурм.

— Записано на третий день.

— Значит, запиши ещё раз. Если оно там одно, его можно забыть.

Я записал ещё раз.

— Что говорить людям, — сказал Ворин. — Это вопрос не про мир, а про нас. И он встанет раньше всех остальных.

Гарран поднял банку, увидел, что пустая, и поставил обратно. Ворин смотрел на пластину в моих руках. Дурм тёр большим пальцем подвёрнутый рукав. За окном у Legion снимали фермы: ремонт закончился, и автоматика разбирала их так же аккуратно, как ставила. Было слышно, как захваты отпускают ферму, и через стекло шёл слабый толчок. Латки Карса под фермами уже не было — автоматика срезала её и положила свою, и Дурм утром сказал об этом так, будто у него отобрали вещь.

— Можно ли вернуться домой, — сказал Карс.

Карс смотрел в пластину и что-то в ней сдвигал пальцем.

Я написал. Пункт вышел седьмым.

— Неделя, — сказал Гарран. — Семь вопросов и ни одного ответа.

— Шесть, — сказал Ворин. — Один записан дважды.

— Вот и ответ.

— И ещё, — сказал Карс, не поднимая головы. — Если пойдём во врата, я до прыжка дам каждому по дозе. От тошноты, из лазаретного набора. На людях не проверял. Проверю на себе.

— На себе? — Гарран посмотрел на него. — А не боишься?

— Боюсь, что не подействует, — сказал Карс. — Это чтобы ты не вырубился.

Разошлись к полуночи. Я остался, положил пластину на подоконник, листом к окну, и поставил побудку каюты на семь утра.

Проснулся в четыре, за три часа до неё.

Глава 8. Первый выход

Глава 8. Первый выход

На восьмой день, в шесть утра, дверь каюты подала вызов. Я не спал с четырёх и открыл сразу. На пороге стоял Ворин, одетый, будто и не ложился. Он кивнул, прошёл к окну и взял с подоконника мою пластину. Пролистал до чистого листа; на четвёртом палец у него задержался — на строку, на две — и пошёл дальше.

— Остальных я позвал к семи, — сказал он.

Пластина брала с корабельной сети всё, что ей давали: схему палуб, ведомость, сводку вахты. Стилус писал поверх своим слоем, не трогая того, что под ним. Ворин перекинул на неё с наруча карту региона из навигационного узла Scorpion и сдвинул так, чтобы в середине остался Каапутенен. До семи так и сидел на подоконнике.

От Каапутенена шли три линии врат: на Ниарджу, на Камио, на Инаро. Первую Ворин перечеркнул — там мы были. Вторую обвёл, и от её конца вниз тянулась длинная ломаная через Таму — дорога, которой мы туда шли. Третью он навёл стилусом сам, поверх карты, и дальше не повёл.

К семи собрались. Гарран пришёл с влажными после санблока волосами, Дурм — следом за ним, Карс — в десять минут восьмого, и молча кивнул на пластину: продолжайте.

— За пять дней до нуля Инаро взяли триглавиане, — сказал Ворин. — У врат встала осада. Кто прыгал туда после, выходил прямо под неё; прошедших я не знаю. — Он постучал стилусом по обрыву. — Если там то же, что в Ниардже, если и она мёртвая, — то до Джиты четыре прыжка. Сирппала, Урлен, Перимитер, Джита. Всего пять от нас.

— Урлен, — сказал Гарран.

— Второй прыжок после Инаро.

У Люсьена, стюарда Гаррана, на Урлене сестра.

— А если не мёртвая? — спросил Гарран.

— Выход, гашение, — сказал я. — Ворин считает дистанцию до ближайшего. Наводятся — сразу обратно во врата.

Линия на карте была проведена неровно, с нажимом, и обрыв её обведён дважды.

— Кто идёт? — спросил я.

— Я, — сказал Ворин. — Там нужны сенсоры и РЭБ, а это всё у меня: если начнут целиться, собью им наводку. Ты — потому что первый залп держать будет Marshal.

— Я, — сказал Гарран.

— Ты остаёшься.

— Почему я остаюсь?

— Потому что ты в прошлый раз сорок секунд был без сознания.

— Я в прошлый раз был без подготовки. — Гарран упёрся ладонями в подоконник. — Сокол, я не прошу. Я Люсьену неделю говорю «завтра». Мне надо привезти ему что-нибудь другое.

— А если опять сорок секунд?

— Тогда Megathron сорок секунд пролетит по прямой. Поймаешь.

— Трое, — сказал я Ворину. — Megathron идёт последним.

— Я хочу данные, — сказал Карс. Он устроился в кресле у стены, на моём прошлом месте, и, кажется, не слушал. — Если там будет что-то триглавианское. Тепловые, сенсорные. Всё. В Ниардже они стояли, как все. Но по описаниям их корабли не построены, а выращены. Если встало и выращенное — исчезли не только люди.

— У нас ничего не встало, — сказал Ворин. — Люди исчезли, а железо работает: реакторы держат, маяки отдают коды.

— Да. Тогда отклонения. Всё, что не похоже на штатный режим. Реакторы отдельно.

— Привезу, — сказал Ворин.

— Не привезёшь. Ты снимешь то, что тебе интересно. Я дам тебе своего техника. Пелтолу. Он ничего не пропускает.

— Дай.

— Если там есть сборочная, — сказал Дурм, — посмотрите, что с ней.

Он так и не прошёл дальше порога и листал на наруче журнал приёмки Legion: ремонт станция завершила ночью сама, и все строки «принято» шли без его подписи. Одну он открыл и не закрывал, пока мы говорили. Legion за окном стоял без ферм, стык закрасили, и свежий грунт был светлее борта.

* * *

Лёг я в доке, до отхода. Перед этим у шахты одна из медиков Карса приложила мне к плечу инъектор: холодное пятно под кожей, к вратам его уже не было.

Среда натекала снизу, и в этот раз я решил не ждать: когда она дошла до подбородка, открыл рот сам. Горло всё равно сжалось — не я его сжал, оно само, — и первый глоток ушёл в нос и обжёг изнутри. Кашель я задавил, не дав ему выйти. Лежал, держа руки вдоль тела, вцепившись пальцами в изгиб дна, и тянул среду дальше, медленно, как воду сквозь зубы, пока грудь не перестала биться о неё. Потом отпустило, и разъёмы сели на место.

Ойкконен объявила по кораблю за десять минут до врат: по палубам закрепиться, медблок держит двадцать коек, дозу с Nestor получили все вахты, по описи. Я слышал её по капсульной линии.

— Вчера принял сам, — сказал Карс в канал. — Побочных не нашёл: давление и пульс в моей норме. Действует ли на прыжке — скажет Гарран.

Прыжок был такой же. Только на этот раз я досчитал до «раз» и успел сказать себе «два», и всё кончилось.

Marshal вышел из врат, и я гасил ход, не глядя по сторонам: полторы минуты тяги против хода, и всё это время разворот назад, во врата, стоял у меня первым в очереди команд.

— Наводятся? — спросил я.

— Считаю, — сказал Ворин. Дистанция до ближайшей чужой отметки висела у меня перед глазами, восемь километров, и не менялась. — Нет. Ни один.

Кровь из носа шла меньше. Она уходила в среду нитями, прямо от лица, и те таяли, не дойдя до стенки капсулы.

Через четыре минуты по корабельным часам Ойкконен сказала по линии:

— Девятнадцать с кровотечением. Четверо теряли сознание, все пришли в себя. Двое с рвотой. Scorpion на связи, Megathron отвечает. — Она вдохнула. — Я в девятнадцати, капитан. Уже не идёт.

— Тошнит, — сказал Гарран в канал; слова он выталкивал по одному. — Не вырубился. Скажи Карсу: действует. На нас тоже.

— Слышу, — сказал Карс, будто продолжал своё. — Значит, тошнит нас тем же местом, что людей. Запишу.

Он остался в Каапутенене, в прыжке от нас.

* * *

— Тридцать восемь отметок у врат, — сказал Ворин. — Скорости нет, только вращение. Раз стоят там же, где стояли, на нуле её тоже не было. Это вывод.

Осада держала врата: плотная группа отметок от восьми до двадцати километров, построенная правильно, в три яруса, полукольцом вокруг точки выхода. Я увидел её на сенсорах и на обзоре, когда Marshal развернулся.

Триглавианские корабли я видел сотни раз. Два года все воевали с ними, и никто не подходил к ним ближе прицела. В игре под их лучом первые секунды было терпимо, а через полминуты уходил весь щит. Вживую, не в клиенте, корпуса были без прямых углов, в наростах и тёмных орудийных гнёздах, бурые, местами почти чёрные, как запёкшееся.

— Leshak — шесть, — сказал Ворин. — Drekavac — девять. Мелочь — двадцать один. Две Rodiva в заднем ярусе, где им и положено. Zirnitra — ноль.

Leshak у них линкоры, каждый размером с Marshal; Drekavac полегче; Rodiva чинят остальных. Zirnitra — дредноут, и рядом с ним любой из этих смотрелся бы мелочью.

— Отвечают?

— Нет. Излучения от орудий нет, ни на одном. Выключены они или мертвы — отсюда не разберу.

В нижнем ярусе, ближе всех, в восьми километрах, проворачивался вокруг оси Leshak — как Abaddon в Ниардже, без поправок. Вдоль его борта шли красные огни, волной от носа к корме, и волна всякий раз гасла на одном и том же месте.

— Пелтола хочет к нему поближе, — сказал Ворин. — Просит тепловой снимок с трёх километров. Говорит, с пяти по корме не прочитается, будет дыра в данных.

— Пять километров. Ближе не подходить.

— Капитан Сокол говорит: пять, — сказал Ворин своим, по капсульной линии, и я услышал это его ушами. Потом мне: — И чтобы в журнале осталось: он просил три.

— Заноси.

Между триглавианскими кораблями висели обломки. Немного. Калдарские — я узнал профиль: два Caracal Navy Issue и чьи-то фрегаты. До нуля осада стреляла по всем, кто выходил из врат, и желающие находились; с тех пор куски разошлись на километры.

— Гарран, — сказал я. — К обломкам не подходи. Пропорешь борт.

— Я и не подхожу.

— Ты идёшь к ним.

— Остаточная скорость, с выхода. Гашу.

Megathron дал обратный импульс и через полторы минуты встал. Вращения не было — положение корабли с четвёртого дня держали сами, — а ход гасили руками.

Scorpion пошёл вдоль строя на пяти километрах, снимать. Я повёл Marshal рядом, чуть выше. Прикрывать его не требовалось; я хотел посмотреть сам. Переносица чесалась, и я тёр её в среде, и толку от этого не было.

В игре писали, что внутри у них тоже люди. Вживую их не видел никто.

* * *

Инаро была населённой системой.

Ворин вывел на обзор картинку с дальней оптики, на пределе увеличения: пятая планета была повёрнута к нам ночной стороной, и два континента на ней лежали в сплошной сетке огней, с пятнами городов, яркими, неподвижными. Ни одно не гасло.

Так же горел мой город, когда я возвращался с контракта: ночью, на снижении, весь в огнях, и где-то в них было моё окно.

— Сколько там? — спросил Гарран.

— По базе — четыре миллиарда триста, — сказал Ворин.

Я убрал картинку и вывел на её место журнал прыжка: девятнадцать фамилий с кровотечением, четыре — без сознания. Прочитал все. Потом вернул планету.

Огни стояли на обзоре, и Гарран спросил:

— Сколько там сейчас?

— Сокол, — сказал Ворин. — У меня тут кое-что не по реестру.

* * *

Комплекса у девятой луны десятой планеты в реестре Инаро не было.

Реестр — живой, его отдаёт маяк станции всем, кто рядом, и попадает в него то, что маяку отвечает. Моя база, та, что в голове, отстала на два года — это выяснилось в первый час, — но в ней он был: Raitaru, инженерный комплекс Upwell, из тех, где строят корабли. С пометкой, которой я раньше не встречал: «заброшено». Владелец — корпорация, распущенная восемь лет назад. В строке директора — Mikhail Rast.

Имя я узнал по первым буквам.

— Посмотрите владельца, — сказал я в канал.

— Это же Растова контора, — сказал Гарран. — Это же Миша Раст.

— У меня тут Пелтола прочитал строку владельца и спрашивает, кто такой Раст, — сказал Ворин. — Я сказал: капсулёр, знакомый. Он спросил, с какого корабля.

Михаил Раст был директором Star Exile, когда я вступил в корпорацию. В один плохой год он ушёл и увёл с собой половину людей: без скандала, без войны, однажды вечером написал в общий канал, что устал и что у него своя дорога. Я с ним никогда толком не разговаривал: пару раз в эфире, один раз по делу.

— Пометка «заброшено» семилетней давности, — сказал Ворин. — Сколько он молчит на самом деле, не знаю. Странно, что его до сих пор никто не снёс.

— Кому он сдался, — сказал Гарран. — В реестре его нет. А кто знал, тот не полезет: космос безопасный, за нападение приходит CONCORD. Никто не хочет связываться.

— Сокол, — сказал Ворин. — Неделю всё, что мы видим, работает без людей: станции, плантации, врата. Этот молчит весь — ни маяка, ни огней на фермах. Реестр его не знает, сенсоры видят. Это наблюдение. Вывод отсюда не сделаю: либо он выключен, либо я его не так читаю.

На нуле там некому было исчезать. Первое такое место за неделю.

— Я туда схожу, — сказал я.

И повторил это Ойкконен по капсульной линии.

— Капитан. Это не ваша работа, — сказала она. — Без вас Marshal отсюда не уйдёт.

За ней было слышно мостик: Аали читал дистанцию до луны.

— Разрешите послать палубную команду. Моих. Я их знаю.

— Пошлите. Я пойду с ними.

— Тогда скафандр вам из старшинского ряда, капитан. Я скажу боцману.

— Я тоже, — сказал Гарран в канал.

— Ты тоже. Ворин остаётся снаружи.

— Кто-то должен остаться снаружи, — сказал Ворин. — Твои слова, Сокол.

До луны добирались с полчаса по корабельным, на варпе и ручном гашении; Scorpion и Megathron держались следом. Marshal встал в трёх километрах по шкале. Среда ушла в дренаж, я отстегнул разъёмы и перелез через край люка, мокрый. Вахтенный у шахты сунул мне впитывающее полотно из капсульного набора, посмотрел мне в лицо и молча тронул пальцем свою верхнюю губу. Я вытер под носом ещё раз и пошёл в шлюзовую.

* * *

Скафандры на Marshal хранились в шлюзовой, в шкафах с маркировкой CONCORD и номерами, в два ряда. В одном — палубные, лёгкие, для работ у борта под прикрытием корабля. В другом — старшинские, для досмотровых групп: броневые накладки на груди и плечах, запас воздуха на шесть часов вместо двух, магнитные подошвы, страховочный зацеп на поясе и свой трос в катушке. Боцман открыл второй.

Пожилой калдари с гладким рубцом вместо левой мочки снял с держателя один, с номером и нашивкой на запястье, и застёгивал на мне всё от ботинок к шлему, ни разу не ошибившись. Скафандр подтягивался сам: щёлкал очередной замок, сегменты сдвигались по телу с шипением, и там, где только что было свободно, становилось плотно. Броневые накладки так не умели — их переставляли руками, по пазам, на мои плечи. Изнутри он был чистый, шкаф обрабатывает его после любого выхода, и пах этим составом резко, как в санчасти; первые минуты у меня слезились глаза.

Перчатки он надел в конце. Тонкие, с чувствительными подушечками на пальцах — досмотровая группа работает на ощупь. Они подтянулись, как всё, но боцман взял мою кисть в свои и подержал, потом защёлкнул последний замок под шлемом и отступил.

— Готово, капитан. Линия группы включена: вы слышите всех, кто выходит, и мостик. — И, уже к держателю, про нашивку: — Ниеми. Старшина. В увольнении, в Джите.

Оружие выдавали из того же шкафа, с нижней полки, под роспись. Людям Ойкконен — короткие рельсовые карабины CONCORD: магазин, ствол, две рукояти, упор в плечо вместо приклада. Мне — пистолет той же серии, в кобуре на бедро; боцман показал, где предохранитель. Большой палец лёг на него сам, хотя этот был легче любого, что я держал.

Челнок Marshal ждал у наружной створки шлюзовой — короткий, тупоносый, с одной рубкой и грузовым отсеком на десятерых. В нём уже сидели пилот и двое из палубной команды Ойкконен. По дороге мы подошли к Megathron и приняли Гаррана, а с ним четверых в скафандрах с нашивкой Федерации на плече.

— Демаре, — сказал Гарран в канал про старшего. — Сержант, досмотровая группа.

Флотская пехота: те, кто ходит на чужой борт, когда тот не хочет открываться. Карабины у его людей были плазменные, с широким раструбом, и стволы у всех смотрели в палубу на полметра перед ботинками — куда бы человек ни повернулся.

Ойкконен спросила по линии, кто в группе старший. Из нас никто на чужой борт не ходил; я назвал Демаре.

— Сержант Демаре, группу принял, — сказал он по линии. — Порядок: я первым, двое моих, за ними капитаны, палубные Marshal, мой третий замыкает. Команды здесь мои, на чужом борту — для всех.

— Принято, — по очереди сказали двое с Marshal.

Пилот остановил челнок в двухстах метрах от комплекса: без стыковочной автоматики к чужому борту ближе не подходят. Наружные створки шлюза стояли приоткрытыми, на ширину плеч, и что за ними, снаружи было не разглядеть.

Демаре встал в проёме люка, упёр в плечо короткий ствол без прицела и выстрелил. Вперёд ушла тяжёлая головка, за ней — плоская лента: она сматывалась у него с пояса, и катушку дёргало, так что он придерживал её ладонью. У самого входа наконечник ударился в обшивку и прилип. Сержант выждал, дёрнул — держит, — отцепил конец и вставил в натяжитель рядом с собой; там загорелось зелёное, и полоса свернулась вдоль в жёсткий трос толщиной в палец.

Двести метров перебирались по нему.

Демаре первым, с блоком питания на коротком поводке у пояса, за ним двое его, потом я. Свой зацеп я пристегнул к тросу сам, но третий из людей Демаре, шедший последним, дёрнул его, прежде чем отпустить меня с люка. Я ещё держал кромку и снимал с неё пальцы по одному, глядя на трос.

Я перебирал руками, не глядя вниз, потому что низа не было. Трос под перчаткой был живой: каждый, кто шёл впереди, отдавался в нём толчком. На середине я оглянулся. Челнок был с ладонь, Marshal за ним — полоса огней, и выше он нас или ниже, я сказать не мог. Дальше я смотрел только на проём, а он становился больше.

У входа один из людей Демаре, прилипший подошвами к обшивке, крутил ручной привод; створки расходились толчками, на ладонь за оборот. Мои ботинки схватились с металлом рывком, который дошёл до колен. За ними был шлюз: тесный, на шестерых, с рядом поручней вдоль стен и панелью, которая не горела. Внутренняя дверь сдвинута наполовину. Воздуха нет — датчик на щитке показал ноль, едва я вошёл.

Переборка за внутренней дверью была белой — тонкий, рыхлый налёт.

— Внутренняя держала, — сказал Демаре и показал фонарём на сдвинутую дверь. — Потом перестала.

— Иней, — сказал один из его людей и провёл по белому перчаткой; за ней осталась тёмная полоса. — Атмосфера тут ещё была, когда остыло.

Пыль, которую мы подняли, протискиваясь, не оседала, каждая крупинка уходила по своей прямой. За пределом фонарей не было ничего — ни отблеска, ни огонька индикатора.

Наружный датчик скафандра показывал минус сто сорок. Я видел цифру в углу щитка и чувствовал, как холод идёт через перчатки, там, где ладонь лежала на поручне, сквозь подогрев.

Мы шли по поручням главным коридором к ангару. Он был открыт в сторону шлюза, и в нём висели в захватах корабли.

Их было пять, все старые: Caracal ранней модели, с короткими пусковыми; два Merlin; неуклюжий грузовой Badger первой серии; и в углу — что-то, на чём я задержал фонарь. Rifter. Минматарский фрегат, самый простой корабль в игре, на котором начинали тысячи людей. Помятый, в пятнах рыжего грунта. На борту от руки нарисован знак — две косые черты и круг.

— Это его эмблема, — сказал Гарран. — Корпы Раста. На борту её ни разу не видел. — Он взялся за край крыла. — Он на Rifter начинал, ещё до нас. Рассказывал. Потом своя контора, полгода, комплекс у какой-то луны — вот этот, выходит. Потом пропал.

— Ты знал Раста? — спросил я.

— Два года. Он меня в корпорацию и взял. — Гарран отпустил крыло. — Потом звал с собой. Я не пошёл.

Я об этом не знал.

* * *

Архив нашли в узле управления, за двумя переборками и одной дверью, которую отжимали руками: двое людей Демаре упёрлись в косяк, третий тянул, и она подалась рывком — поручень у меня в руке дёрнулся.

Помещение было небольшое: три стойки и пульт. Демаре отстегнул от пояса блок питания — массивный брусок с заводской маркировкой, — зацепил за ближнюю раму и подключил кабель; запись шла на наруч у него на рукаве. Через минуту по часам щитка лист управления ожил: сначала одной светлой полосой поперёк, потом строками.

Иней на листе сходил пятном, от середины к краям, и влаги после него не оставалось. Я смотрел на это дольше, чем на сами строки.

Журнал комплекса прочитался за минуту. Последнюю партию топлива привезли восемь лет и четыре месяца назад; владелец заходил ещё четыре месяца, потом перестал. Год после этого шли строки одного вида: «Топливо. Остаток». Замыкала всё запись: «Переход в режим консервации. Сервисы отключены».

После неё — пусто. Ни строки за семь лет, ни одной с нуля.

— Ничего свежего, капитан, — сказал Демаре. — Тут пусто.

— Не пусто, — сказал Гарран.

Он ткнул перчаткой в верх листа. Там, над журналом, как во всех комплексах Upwell, висела строка сообщения дня. Её задавал владелец, и её видел каждый, кто стыковался. Восемь лет на неё никто не смотрел.

«Всё, выключаю. Доступ оставил корпе, если кому надо. Не поминайте. Миша».

А в списке прав, последней строкой: «Star Exile — полный доступ».

— Если кому надо, — сказал Гарран.

В шлеме у него хрипнуло дыхание.

— Нас пятеро осталось, Миша.

Один из людей Демаре увёл луч фонаря с листа на стойку. Пальцы у меня на поручне свело, и я разжимал их по одному.

— Сержант, — сказал я. — Скопируйте всё, что есть на стойках. Целиком.

— Есть, капитан.

Копирование шло долго. В мёртвом объёме по одному не ходят — это сказал Демаре и расставил людей сам: трое его светили на стойки, двое с Marshal держали дверь. Потом Гарран забрал одного из них к Rifter и не вернулся до конца. По линии группы шло его дыхание; минут через десять оно пропало — он перевёл себя на приём. До сборочной было два уровня, и туда сержант никого не отпустил.

Демаре назвал вслух минуту от входа — сорок третья, — и на этом слове зелёное на блоке стало жёлтым, мигнуло и пропало. Лист пульта погас вместе с ним.

Сержант переподключил блок и стукнул по нему перчаткой. Зелёное не вернулось.

— Замёрз. Рама из него тепло вытянула, — сказал он. — Его брали под шлюз, не под такой холод, капитан. Журнал прошёл целиком. Чертёжный архив — на треть.

— Остальное?

— Осталось там. — Он повёл фонарём по стойкам, белым от инея. — Пока не дадим ему своё питание.

— Отметьте стойку. Мы вернёмся.

* * *

Пальцы в перчатках уже не чувствовали поручней.

Обратно шли быстрее. Подогрев скафандра держал тело, но не руки, и к тросу я перебирал по памяти — три перехвата и толчок.

В челноке, когда пошёл воздух и цифра на панели кабины поползла вверх, руки начали болеть. Я сидел, держа их на весу, и ждал; так продолжалось минут десять по часам — и кончилось сразу.

Когда давление выровнялось, Демаре отстегнул шлем; тот качался на страховочном тросике у груди, и сержант крутил его за край одним пальцем. Я стянул перчатки.

Гарран шлем не снял и щиток не высветлил. Сидел напротив, у переборки, с тёмным стеклом вместо лица.

— Сначала всегда так, капитан, — сказал Демаре. — Потом привыкаешь.

— К чему?

— К холоду. — Он посмотрел на мои руки: кончики пальцев были серые. Потом на нашивку на моём запястье. Я убрал руку к колену. — Перчатки досмотровые, тонкие. Для ста сорока не годятся. Вашему боцману скажу.

Челнок встал в шлюз. Я лёг в капсулу, не дождавшись, пока руки отойдут совсем, и уже из среды сказал в канал: комплекс по списку прав наш, полный доступ корпорации; чертёжный архив сняли на треть, остальное — когда дадим питание; до сборочной не дошли.

— Какое питание ему нужно? — спросил Дурм. — Я посмотрю, что на Legion есть. Сокол. Сборочная там целая? В журнале консервации должно стоять, в каком виде её оставили.

— У Leshak корма тёплая была? — спросил Карс.

— Пелтола тебе сам отдаст, — сказал Ворин. — С пяти. С дырой, как он и говорил.

* * *

Перед уходом Ворин повёл нас к вратам на Сирппалу. Прыгать не собирались; они висели по другую сторону звезды, в восьми астрономических единицах от осады по карте, и он хотел проверить, отвечают ли.

Врата парные: у каждых на той стороне стоят вторые, и если те молчат, эти перехода не дают.

Ворин отправил запрос и читал вслух то, что приходило: маяк отдал код, служба врат приняла заявку, присвоила очередь — первую, единственную, — и сообщила, что переход в Сирппалу доступен.

— Доступен, — сказал Ворин. — Сокол, они видят Сирппалу. Партнёр на той стороне отвечает.

— Урлен — следующий после Сирппалы, — сказал Гарран. — Два прыжка.

— Ворин, — сказал я. — Сними партнёра. Всё, что он отдаёт: код, очередь, время ответа, адрес.

Рядом с картой врат открылось второе окно.

— Сокол, — сказал Гарран. — Два прыжка.

В углу обзора висела цифра, которую я вывел туда из журнала скафандра, когда лёг в капсулу, и забыл убрать, — минус сто сорок.

— Когда пойдём все, — сказал я.

Megathron развернулся к вратам Каапутенена и пошёл первым, без приказа.

— Принято, — сказал Ворин, неизвестно кому, и закрыл второе окно.

Я дал Marshal ход следом.

* * *

В док Megathron пошёл последним: Гарран пропустил нас. По корабельному шёл третий час дня, когда Marshal встал в захваты, и камеру четыреста четырнадцатого я смотрел уже из каюты.

Люсьен ждал внизу. Стюард стоял носками на самой жёлтой линии и смотрел вверх, на днище корабля, которое опускалось к нему. Рядом с ним — тележка с двумя контейнерами, подписанными на Megathron.

Гарран сошёл первым. Из канала он ушёл ещё на ступенях трапа, а камера звука не писала.

Я видел только, как он остановился в двух шагах и что-то сказал, и как стюард кивнул, и они двинулись к шлюзу, не разговаривая. У самого входа Люсьен вернулся за тележкой и покатил её сам. Гарран шёл рядом и не помогал.

Глава 9. Карта

Глава 9. Карта

Карсу понадобились два корабля.

Он объяснил это на девятый день у меня в каюте, при Ворине и Гарране:

— …то есть с одного места ничего не сделаешь. Звезда — точка. В какой она стороне, видно сразу. Сколько до неё — нет: близкая тусклая и далёкая яркая выглядят одинаково. Нужно смотреть с двух мест и мерить, насколько она сдвинулась. Чем шире их разнесёшь, тем дальше промеришь.

— Параллакс, — сказал Ворин. — На Земле для него полгода ждали, пока планета перейдёт на другой край орбиты.

— Параллакс. — Карс смотрел в свою пластину. — У нас базис — полтора световых года, Каапутенен и Инаро. С таким я промерю звёзды дальше любого каталога. Мне нужен Nestor здесь и Scorpion там. И неделя. Если на нуле нас куда-то сдвинуло, и недалеко, то небо съехало разом — как если в комнате шагнуть в сторону: ближнее уедет сильнее, дальнее меньше, но всё — от одного шага. Найду шаг — найду, куда.

— Зачем тебе неделя, если небо ты и так видишь целиком? — спросил Гарран.

— Увидеть — минута. А у дальних сдвиг меньше, чем ошибка одного снимка. Пока не наберу столько, чтобы он из неё вылез, — неделя.

Ворин увёл Scorpion в Инаро в тот же вечер и встал у врат на Сирппалу, в восьми астрономических единицах от осады: смотреть на неё, сказал он, можно и оттуда. Одного я его отпустил: там мы уже были.

Строй не наводился. Leshak в нижнем ярусе всё вращался, и через три дня Ворин перестал о нём докладывать.

* * *

Пока Карс мерил небо, Гарран облетал врата: у каждых — запрос на переход и запись ответа.

Эту работу он назначил себе сам, на другое утро после комплекса у луны, и Раста в канале с тех пор не поминал. Я поставил одно условие — не в одиночку. Гарран позвал Дурма, и лететь решили на Legion.

— Megathron через полсотни прыжков таскать — это четыреста двадцать человек в медблок, — сказал Гарран в канал. — А у Дурма — сорок четыре.

— И Legion после ремонта на ходу никто не гонял, — сказал Дурм. — В доке его только на захватах качали.

Блок питания для комплекса Раста, под тамошние минус сто сорок, он собирал по вечерам у себя на корабле. Об этом мне сказал Хаддар, его старший механик; сам Дурм молчал.

На одиннадцатый день пришёл Аали — опять торопясь, но теперь глядя в лицо.

— Маяки, капитан, — сказал он. — Как с коррекцией положения, только опора не звёзды. Станции и врата отдают код и координаты, по ним автоматика будет знать, где корабль. К причалу хватит. И, может быть, дальше.

— Может быть?

— Внутри системы — точно, капитан. Между системами… — Аали провёл пальцем по краю пластины. — Между системами ей не за что держаться, пока не ответят врата на той стороне. Совпадёт их код с записанным — возьмёт опорой. Не совпадёт — вернёт управление вам.

Автоматический подход по маякам заработал на двенадцатый день. Marshal встал в док сам, за четыре минуты. Я лежал в капсуле и смотрел, как корабль делает то, на что у меня уходило двадцать.

Автопилот от врат к вратам — на четырнадцатый. Из варпа корабль по-прежнему выходил там, где кончалась дистанция, рассчитанная штурманом вручную, и шёл остаточным ходом, пока его не гасили обратной тягой, — но дальше автоматика вела его сама: сверяла код с записанным и запрашивала переход.

Legion ждал именно этого и ушёл в тот же день.

Вернулся он через двое суток, с картой сети и с журналом медблока на сорок восемь прыжков: после каждого — по пять-семь человек с кровотечением, и почти всякий раз среди них Гарран. Дурма в списке не было ни разу. Я встречал их в доке вместе с Карсом и сёстрами. Гарран сошёл с трапа сам, с бурой коркой под носом, и сел на нижнюю ступень. Сколько врат молчит, он сказал в канал ещё с дороги.

* * *

На восемнадцатый день Гарран вызвал меня в Камио, в один прыжок от Каапутенена: «Приходи посмотри». Я пришёл; на выходе в среде у лица опять потянулись красные нити, короче, чем в Инаро. Ойкконен доложила по капсульной линии: одиннадцать с кровотечением, без обмороков. Зачем прыгаем, она не спросила.

Врата на Халайму висели у дальнего пояса — ещё с четверть часа хода вместе с гашением, — обычные, с маяком и подсветкой. Megathron стоял в километре от них.

— Запроси переход, — сказал Гарран.

Служба врат думала секунды три.

ПАРТНЁР НЕ ОТВЕЧАЕТ. ПЕРЕХОД НЕВОЗМОЖЕН.

— Ещё раз, — сказал Гарран.

Строка не изменилась ни в одной букве.

— Это Халайма, — сказал Гарран. — Мы же через неё на Ниарджу шли, в последний день. А она не отвечает. Я тут сижу уже час, каждые пять минут запрашиваю. И каждый раз я первый в очереди.

— И?

— Таких, как это, — двадцать шесть, Сокол. Ты слышал, теперь посмотри. Маяк горит, заявку принимают. А партнёра нет. Тёмные они, хоть и светятся. — Я услышал его ушами, как он набрал воздуха. — В Урлене был дважды, проездом, не садился. Люсьену не сказал. В Джите тоже — с врат на врата, к станции не подходил. Ты сказал — все вместе. Вот и жду.

На опоре врат, у самого обода, стояла ремонтная метка — жёлтый квадрат со стрелкой.

— Дальше по этой дороге — Тама, — сказал Гарран. — Мы там под огнём шли. Ворин ещё шутил: выключат сервер — в Таме минут пять будут стрелять по инерции. Запрашиваю и думаю: висят они там, как везде, или Тамы больше нет вообще.

— Врата говорят: партнёра нет, — сказал я. — На месте ли звезда Тамы, Карс скажет, когда досчитает.

— У тебя всегда кто-то скажет, когда досчитает, — сказал Гарран.

Когда я отходил, Megathron стоял у врат на прежнем месте, и служба отметила ещё один запрос на Халайму.

* * *

На двадцать первый день Карс позвал нас в диспетчерскую: обзорные панели там шли кругом по всем стенам, и небо на них помещалось целиком. Ворин вернулся из Инаро накануне, после третьего замера.

На одном из пультов внешнего ряда всё ещё мигал запрос грузового окна с четвёртой планеты. За три недели никто из нас его не сбросил. Карс сидел в центре, спиной к двери.

— Садитесь, — сказал Карс. — Я готовил на час. Хватит пяти минут. Садитесь.

Горло у меня засаднило с порога: решётки здесь гнали воздух без влаги.

Карс включил панели. Сначала это было просто небо: чёрная сфера по стенам, россыпь звёзд, на которую я перестал смотреть ещё на первой неделе. Потом он тронул что-то, и над центральным пультом поднялась карта — то же самое, только снаружи: каждая точка на своей глубине. Огни разделились на два цвета — и вокруг нас, и в ней.

Белых было немного. На карте они лежали плотным комком в середине, вокруг Каапутенена и Джиты, — сорок с чем-то, — и ещё одна висела далеко в стороне, сама по себе.

Красным было всё остальное.

— Белые — те, что есть в каталоге, — сказал Карс. — Там, где он их ждёт, с точностью, которую даёт мой базис. Красные — всё, чего в каталоге нет. Или есть, но не там.

Гарран встал и обошёл карту кругом.

— Сорок четыре, — сказал Карс. — Внутри шара. Шар — три световых года радиусом, центр между нами и Джитой, почти точно посередине. Туманностей нет — это вы и без меня видели. Той, над четыре-четыре, на полнеба, — тоже.

— Я её там искал, — сказал Гарран. — Когда проходил. Думал, с врат не тот угол.

Я посмотрел на стену, туда, где Карс обвёл на панели пустое пятно. Это место я знал лучше, чем последний поворот перед своим домом: туманность десять лет висела за моими выходами из дока и драками у станции. Сейчас там было чёрное с красными точками, и по нему наискосок, через полсферы, шла широкая бледная полоса; дальше она тускнела и уходила за спину.

— Эта с первого дня висит, — сказал Гарран и показал на полосу. — Это что?

— Свет. Если звёзды, то их много, и они далеко. — Карс повернулся с креслом следом за полосой и повёл пальцем вдоль неё, но до конца не дотянулся. — В каталоге её нет.

— А за шаром?

— За шаром из каталога — ни одной, Сокол. Ни ближних, ни дальних, кроме той, отдельной, — про неё потом. Я перемерил три раза. Пелтола прогнал дважды, без меня, и не знал, что я ищу. Во второй раз спросил, не сбились ли у меня привязки.

— Чужое, значит, — сказал Гарран.

— Чужое. Одного шага нет: как ни сдвигай нас, звёзды на старые места не встают. Я ещё запускал модель — ставил наблюдателя в любую систему каталога, во все по очереди, и смотрел, откуда небо выглядело бы так. Ниоткуда.

— Подожди, — сказал Ворин. — Небо ты снял, и снял, я верю, честно; но где при этом стоим мы сами, из твоих снимков не следует.

— Пока, — сказал Карс. — Инерциалка на нуле скачка не записала. Ни на одном из пяти кораблей. Мы решили, что она сбилась. А если нет? Тогда мы никуда не прыгали, и шар стоит, где стоял. Тогда сдвинулось всё остальное. Проверить мне это нечем.

— То есть унесло не нас, — сказал Гарран. — От нас унесло всё. Или нас — вместе с куском пространства, с шаром целиком?

Ворин поднял руку с наручем, открыл карту региона — ту, с которой пришёл ко мне на восьмой день, — и посмотрел на неё. Каапутенен на ней так и стоял в середине.

— Дай я про врата, — сказал Гарран. Он уже стоял. — Из сорока четырёх вратами связаны тридцать четыре — я пересчитывал, Карс, не смотри так. Вот эти.

Линии легли между белыми точками.

— Остальные десять мы видим, а попасть не можем. — Он ткнул в три точки посреди сетки, к которым не шло ни одной линии. — Сенда и две рядом — триглавианские: врата у них ведут только к своим. Своих здесь нет. Вот эти три — Эуст с соседями — связаны друг с другом, и всё. Островок. Хоть дачу ставь — никто не доедет. Ещё четыре — одиночки: выход только за край, а там теперь пусто. Тёмных у нас двадцать шесть. И в Ниардже, по базе, двое должны быть: сам я туда не ходил.

— У двух тёмных я провёл Legion вдоль кольца, в сотне метров, — сказал Дурм. — Питание есть, контур тёплый, швы целые, обод не ведёт. По железу я бы такие врата принял. Не работает то, что за ними.

Дальняя белая точка загорелась ярче. От неё к Каапутенену шла одна линия, длинная и тонкая.

— Ниарджа, — сказал Карс. — Одиннадцать и восемь десятых светового года от Каапутенена. Четырнадцать от центра шара. Вокруг неё на десять световых — только красное. Единственная система снаружи. Единственная, которая нашлась.

Дурм подался к карте и упёрся локтями в колени.

— Она здесь, с нами, — сказал Карс. — Потому что мы там были.

— Что мы были там на нуле, записано в пяти журналах, — сказал Ворин. — Что она здесь из-за этого, не записано нигде.

— Либо из-за нас, — сказал Карс. — Либо из-за того, что там было в ту секунду. Флагман. Четыреста кораблей. Мы. Таймер. Я пока не понимаю даже, что ещё нужно узнать, чтобы на это ответить.

— И что это вообще может значить? — спросил я, помассировав виски.

* * *

— Станций в нашей сети — сто семьдесят восемь, — сказал Ворин. Цифры он принёс на пластине, столбцами. — Реестры Гарран снял с маяков по дороге; те, что за осадами, я добрал через ретрансляторы. Все отвечают автоматом. Ни одна — человеком. Кораблей у врат и в доках, по службам движения, — шесть тысяч триста двенадцать. Живым голосом отвечают пять, и все пять наши.

— Люди? — спросил я.

— Приписанное население станций — сорок миллионов с небольшим. Одна Джита четыре-четыре — почти семь. На планетах в шаре — по базе, и насколько она врёт, я не знаю: точной она не была никогда. — Ворин посмотрел в столбцы. — Шестьдесят два миллиарда.

Цифру он произнёс тем же голосом, что и остальные. Потом сделал то, чего я у него раньше не видел: положил пластину на пульт лицом вниз. Лист погас.

— Сколько там сейчас? — спросил Гарран.

Карс смотрел на бледную полосу и не моргал так долго, что у меня самого заболели глаза.

— Амарр Прайм, — сказал Дурм. — Где он у тебя? Ашера там ждут.

— Снаружи, — сказал Карс. — В красном.

— Где именно? — чуть не крича, спросил Дурм.

Это вышло на всю диспетчерскую.

Карс тронул пульт, и на стене загорелось кольцо — вокруг места, где не было ни одной точки, ни белой, ни красной.

— Здесь, по каталогу, — сказал он. — Звезды нет. Я проверял.

Кольцо он гасить не стал.

* * *

— Сколько до ближайшей чужой звезды? — спросил я.

— Красной? — Карс поискал. — От Нью-Калдари, это наш край, — два и девять десятых светового.

— На чём туда долететь?

— На вратах — никак, — сказал Гарран. — Им нужен партнёр. И варп туда не кладётся. Он и в игре дальше своей звезды не клался, но я попробовал в Камио, пока ждал Халайму: кладу за край системы — машина дистанцию не считает. Некуда.

— У меня прыжковый двигатель, — сказал я.

— А поле там кто зажжёт? — спросил Дурм.

— Да, сложно… — подумав, согласился я.

Шесть лет за реактором Marshal стоял этот двигатель. Врата ему были не нужны: кто-нибудь из наших уходил вперёд и зажигал в пустой точке цинозурное поле, а я переходил к нему одним прыжком, мимо всех колец по дороге. Раз сорок так было.

— А досветом? — спросил я.

— Своим ходом Marshal — сотни тысяч лет, — сказал Карс. — Лет тридцать — если разогнать что-нибудь до десятой световой. Чем разгонять, не знаю. И если там, куда долетишь, есть на что посмотреть.

Он сдвигал при этом что-то на пульте пальцем, как на седьмой день над пластиной.

Горло саднило. Я откашлялся — долго, в кулак, пока не потекло из глаз, — и вытер их костяшками. Ворин ждал, будто я собирался что-то сказать.

— Джита, — сказал я.

— Четыре и шесть десятых светового, — сказал Карс, и одна из белых точек в середине вспыхнула. — По прямой. Вратами — пять прыжков, через Инаро.

— Станция там отвечает, — сказал Ворин. — Автоматом. Я тебе говорил.

— Урлен по дороге, — сказал Гарран.

— По дороге. — Я понял, что он опять спрашивает для Люсьена.

Я поднялся. Кресло за мной откатилось на ширину вставшего человека — так же, как у всех, кто сидел здесь до нас.

— Идём в Джиту, — сказал я. — Через девять суток, на тридцатый день от нуля. Все корабли, все экипажи. Никого здесь не оставляем.

— Legion готов, — сказал Дурм. — Хоть завтра.

— Когда прилетим, сравню небо ещё раз, — сказал Карс. — Джита будет третьей точкой.

— Тогда экипажам придётся сказать, куда и зачем, — сказал Ворин. — И про небо тоже: штурманы на всех пяти видят то же, что Карс, и к тридцатому знать будут все тысяча четыреста человек, только не от нас.

— Значит, от нас.

— Почему через девять? — спросил Гарран. — Legion вон готов.

— Потому что столько народу за день не соберёшь. И потому что я хочу, чтобы Аали сверил по журналу Legion все пять врат до Джиты.

— А правда почему?

Гарран так и не сел.

— Потому что тридцатый — это месяц, — сказал я. — На контракте через месяц перестаёшь ждать, что отпустят домой.

Гарран сел.

* * *

В два ночи я проснулся — трёх часов сна мне теперь хватало — и встал у окна.

Внизу лежал док: Marshal в захватах, фермы, жёлтые линии на палубе и чёрные полосы от подошв — их я замечал сразу. Неба из каюты видно не было; смотреть его надо было с внешней галереи двадцатого уровня, а я туда не пошёл.

Я взял с подоконника пластину. На четвёртом листе стояли семь строк. Первая — «Почему небо не сходится», под ней мелко «Где мы». Седьмую, Карсову, я прикрыл большим пальцем.

С контракта я выходил на связь с домом каждые десять дней, и дочь всякий раз спрашивала одно и то же: сколько ещё. Я всегда отвечал числом.

По тому расписанию я пропустил уже два сеанса.

Ниже, отдельно, я записал цифру Ворина. Шестьдесят два миллиарда. Подержал стилус над ней и поставил рядом то, чем любой штабной офицер помечает непроверенные данные.

Знак вопроса.

Глава 10. Месяц

Глава 10. Месяц

На тридцатый день мы пошли в Джиту.

Про небо экипажам сказали на двадцать второй день, в один час, каждый капитан своим. Слова написал Ворин — восемь строк, без единого прилагательного, — и я прочёл их с мостика, стоя, при вахте. Вопросов мне не задали. Задавали потом штурманам в столовой: сколько раз мерили, и не мог ли сбиться прибор. Аали отвечал каждому одно и то же, и к вечеру у него сел голос.

Опрос Ворин провёл на следующий день: старшие на каждом корабле обошли своих людей и задали каждому один вопрос — где его родные и близкие. Таблицу он принёс мне накануне выхода.

Ответили все тысяча четыреста четыре человека. Родные внутри шара нашлись у двухсот семидесяти одного. Мать на станции в Нью-Калдари. Брат в Джите. Жена на планетарной базе в Перимитере. Сестра на Урлене.

У остальных — за двадцатью шестью тёмными вратами.

Я дочитал до конца и вернулся к нижней строке. «За пределами шара» и число.

— А этих в Джите выпускать на станцию? — спросил Ворин и ткнул пальцем в нижнюю строку.

— Всем, кто захочет.

— Им там не к кому.

— Пусть сходят, — сказал я. — Пусть сами поищут. Пока своими глазами не увидят, не успокоятся.

* * *

Шли все пять кораблей, со всеми экипажами.

Ойкконен подошла ко мне за час до отхода, у капсульной шахты, пока вахтенный проверял разъёмы.

— Разрешите в Джите не сходить, капитан. Останусь на борту на всю стоянку.

— У вас там никого?

— У меня корабль, капитан.

Руки она держала по швам, и старый ожог на тыльной стороне кисти был на виду.

— Разрешаю, — сказал я.

— Есть.

До Джиты корабль шёл почти сам. Из варпа он выходил по счёту Аали, остаток хода гасил я, а у врат автоматика отдавала код и ждала своей очереди. Мне оставалось лежать в среде капсулы.

Зубы ныли после каждого перехода и к Джите так и не отпустили. После прыжков Ойкконен докладывала по капсульной линии, и к концу пути в её журнале по Marshal набралось шестьдесят восемь строк с кровотечением и три обморока. К Джите все трое снова стояли на вахте.

У Урлена Megathron вышел из колонны.

Так договорились заранее: Гарран встанет у станции на шестой луне седьмой планеты и выпустит тех, у кого кто-то на Урлене. Девять человек со всех пяти кораблей; накануне их свели челноками к нему на борт. Люсьен шёл в списке под номером семь.

— Я с ним, — сказал Гарран в канал.

— Знаю.

— Я потом догоню.

— Не надо догонять. Будь там, сколько нужно.

— Сокол. Если там…

Дальше он не сказал. Я ждал.

— Ладно, — сказал Гарран. — Я на связи.

* * *

Джита была полна кораблей.

Джиту я знал живой — лучше любой другой системы. Сейчас у станции четыре-четыре стояло столько мёртвых, что служба движения дважды перестраивала коридор подхода в обход и оба раза извинялась за задержку.

Грузовики, тупоносые, полные, — в три ряда у андока, выходного створа станции, в той очереди, в которой их застал ноль. Перевозчики поменьше. Чьи-то линкоры носом к причалам: караулили выход и простояли так тридцать суток. И фрейтер, огромный, с трещиной по борту, — его, видно, расстреляли в последние минуты, и он не успел ни уйти, ни развалиться. Трюм у него был раскрыт, и оттуда тянулись контейнеры. За месяц цепочка ушла на десяток километров.

Ворин считал.

— Восемьсот сорок у четыре-четыре, — сказал он. — По реестру — восемьсот сорок три. Трёх нет на месте; если реестр не врёт, ушли по инерции.

— Куда ушли?

— Скажу, когда сниму их последние маяки. Остальные стоят. Хвост ползёт миллиметры в секунду, за год уйдёт за сотню километров.

Последний контейнер в хвосте кувыркался, подставляя прожекторам станции то бок с белым грузовым кодом, то глухой торец.

* * *

Сама стыковка по маякам заняла четыре минуты. Голос службы движения сменил только название станции:

«Добро пожаловать на станцию Сборочного завода Военно-морского флота Калдари. Хорошего пребывания».

Доки нам дали рядом, вдоль одной галереи. Экипажи сходили полтора часа.

С галереи были видны все четыре трапа. Никто не бежал. Шли быстро, по двое, по трое; кто-то с сумкой через плечо, кто-то с пустыми руками. Внизу, у Marshal, Аали спрашивал сходящих, не знает ли кто жилой номер Сааринена: старший штурман был здесь в увольнении. С Legion сошли единицы, и Дурм до конца высадки простоял в проёме шлюза. Воздух в доке был теплее нашего и пах горячей смазкой. Из потолочных панелей шла музыка, по кругу, — «Below the Asteroids», та самая, что десять лет играла у меня в клиенте, — и второй такт я узнал раньше, чем он начался.

Последней с Nestor сходила Ивельт, медик Карса, в белом с синим.

Она остановилась на середине трапа и взялась за поручень. Впереди неё никого уже не было, а дальше она не спускалась.

— Ей сейчас нужен рядом кто-то, кто умеет стоять возле чужого горя и не мешать, — сказал Карс у меня за спиной. — Сокол, ты можешь с ней пойти?

— Почему я?

— Я не умею. — Карс смотрел на трап. — А ты, по-моему, умеешь.

Однажды, очень давно, я ходил к чужой квартире, с другим известием. Нас было двое, так полагалось. Я помню лестничную площадку и коврик, и что дверь открыли раньше, чем мы позвонили: из окна видели, как мы идём от машины, в форме, вдвоём.

— Умею, — сказал я.

* * *

Жилой сектор девять был на сорок первом уровне.

Шли молча. Дорогу знала Ивельт, и метку интерфейса я погасил. Она шла на полшага впереди и на поворотах не оглядывалась.

На полу коридоров вещи лежали через шаг: раскрытый контейнер на боку, перчатка, свёрток в плёнке, детский поильник с клапаном. Ивельт обходила их, не глядя. Перед открытым футляром с инструментом она остановилась, переступила и пошла дальше.

На Каапутенене всё это к тридцатому дню лежало бы в контейнерах под опись.

Дверь квартиры открылась для неё сама. Я ждал, что не откроется, и уже прикидывал, через какой протокол буду просить станцию. Но Ивельт стояла у брата в списке доступа, гостем с постоянным правом, и замок её узнал.

Внутри было чисто. Две комнаты и кухонная ниша. В нише горел свет, и его хватало до дальнего ложа: оно было застелено. У порога лежала на боку рабочая сумка. На стене — погасшая панель и полка с мелкими фигурками, расставленными по росту. Дочь свои тоже так ставила и замечала, если я сдвигал хоть одну. Дальше я думать не стал.

Ивельт прошла в нишу. Я остался у двери. В квартире пахло пылью и чем-то сладковатым, давно испортившимся.

Ивельт открыла холодильный шкаф и вынула контейнер — небольшой, плоский, запечатанный, с полоской ремонтного композита поперёк крышки. Что на полоске, мне от двери видно не было.

Она держала контейнер обеими руками.

— Мы договорились на среду, — сказала она мне, не оборачиваясь. — Я у него была во вторник. Он сказал: в среду приходи, я сделаю рыбу, как мама делала нам на дни рождения. Я сказала, что в среду у меня вахта. Он сказал: значит, в четверг. — Она повернула контейнер крышкой ко мне. — А написал всё равно «среда».

На полоске маркировочным стилусом, от руки, стояло: «Ивельт. Среда».

Я держался за косяк ниши.

Она села на пол прямо там, спиной к стене, поставив контейнер на колени. Холодный воздух из открытого шкафа шёл ей на плечо, а дверцу она не закрывала.

Я подошёл и закрыл холодильный шкаф. Сел напротив, у другой стены. Ниша была тесная, ноги почти доставали до её ног; левую я вытянул вдоль плинтуса. Палуба была холодная, через комбинезон холод дошёл до поясницы, потом до колена.

Плакала она без звука. Слёзы падали на крышку, и она стирала их с полоски большим пальцем, чтобы не размыло буквы. Один раз всхлипнула — громко, по-детски — и сама этого испугалась: зажала рот рукой и так и сидела.

Сколько мы так просидели, я не знал. Свет в нише не гас: станция держала его для того, кто его включил.

— Капитан, — сказала Ивельт севшим голосом. — На Каапутенене всё сдавали под опись. Можно я это возьму?

Я дотянулся через нишу и накрыл её руки своей, прямо поверх крышки. Пальцы у неё были ледяные от шкафа.

— Это ваше, — сказал я. — Никто у вас его не заберёт.

* * *

Гарран вышел на связь вечером.

Я стоял у окна галереи над андоком: оттуда было видно, как разворачивается в темноте хвост контейнеров.

— Мы у неё были, — сказал Гарран. — Станция при заводе: всё гудит, по линиям идёт руда, а в жилом секторе пусто. Как везде. Он нашёл её терминал. Тот, что на руку. Застёжка расстёгнута — снимала, видно.

— На полу?

— На полу. У двери. — Гарран замолчал и начал снова: — Там его сообщение. С шестого дня. Не прослушанное. Индикатор горит.

Я считал контейнеры в хвосте, сбивался и начинал снова.

— Он сидит, — сказал Гарран. — Он хочет остаться на ночь. Я с ним.

— Хорошо.

— Ты где?

— В Джите.

— Знаю, что в Джите. Я спрашиваю — ты там не один?

— У окна.

— Значит, один, — сказал Гарран.

* * *

Ворин не отвечал в канале с вечера. Нашёл я его ночью, в торговом зале шестого уровня.

В базе интерфейса торговый зал Джиты был списком ордеров. Вживую это оказалось длинное низкое помещение с терминалами вдоль стен, сотни мест рядами, и над каждым местом — строка сектора. Свет был убавлен по ночному расписанию, и надписи над пустыми местами светились ярче всего остального.

Ворин сидел за одним из терминалов в середине ряда. По листу шёл список ников; Ворин вёл его вниз по одному, и у каждого справа стояла метка.

— В Каапутенене ты их не стал читать, — сказал я и остановился у соседнего места.

— Не стал. Ты тоже.

— Четыреста двенадцать, — сказал Ворин. — Все, кто был в Джите в последний вечер. Я нашёл каждого. У каждого здесь что-то есть: корабль в ангаре, ордер, склад, контракт. У некоторых всё сразу.

— И?

— И ничего. Ордера висят. Ангары открываются по владельцу, владельца нет, и они стоят закрытые. Из восьмисот сорока у андока больше половины — их, я сверил по маякам. А их самих нет.

Посреди списка прошёл ник, который я узнал: кто-то из старых знакомых по боевым выходам: когда-то мы стреляли друг в друга у Тамы, а потом пили в одном канале. Ворин на нём не задержался.

— Почему мы? — сказал Ворин.

Это был вопрос Гаррана, третий в списке седьмого дня.

* * *

Утром тридцать первого дня мы собрались в офисе корпорации.

Офис Star Exile на четыре-четыре сняли двенадцать лет назад, ещё до меня, и всё это время плата списывалась с нашего счёта сама. Я видел его только пунктом в меню: «Офис корпорации» и семь вкладок с ангарными отделами. Мне ни разу не пришло в голову, что за ним есть комната.

Комната была небольшая, без окна, с длинным столом посередине и семью дверями по стенам — семь отделов, как семь вкладок. Над выходом в коридор висела табличка с названием корпорации и её коротким кодом, буквы заводские, стандартные.

У стола стояли ящики с логистическими кодами, нераспакованные: последняя поставка, которую кто-то из нас оформил за неделю до конца и забыл.

Сели кто на что, на ящики. Ворин остался у стены. Гарран был ещё на Урлене.

— Что Ивельт принесла на Nestor? — спросил Карс, не поднимая головы.

— Рыбу.

Карс кивнул, как будто это что-то ему объяснило.

Дурм вынес из третьего отдела крепёжный узел, тяжёлый, в заводской смазке, поставил на ящик со стуком и провёл по ней ногтем.

— Свежая, — сказал он. — Двенадцать лет платили за склад, а на складе вот.

— План, — сказал я. — На ближайшие месяцы.

— Ресурсы, — сказал Ворин. — Склады, плантации, топливо, запчасти — всё, что есть в шаре, описать и посчитать. Иначе, по моей оценке, к полугоду то, что лежит в соседнем доке, начнут делить экипажи. Без нас.

— Производство, — сказал Дурм. — Raitaru Раста в Инаро. Заправить. Посмотреть, что он может.

— Все тридцать четыре, куда пускают врата, — сказал Карс себе в пластину. — Каждую станцию, каждый архив. И Ниарджу. Обломки флагмана должны быть ещё там. Если от того, что там было, что-то осталось, — оно там.

— Ниарджу последней, — сказал я.

— Почему?

— Там был бой, которого мы не поняли. Сначала обживёмся здесь и поймём, как тут жить. Потом полезем туда.

— Флагман за это время разойдётся, — сказал Карс, ни к кому.

Ниарджу он у себя так и оставил первой строкой.

— И мы сами, — сказал Карс. — Наши тела. На третий день я решил, что всё дело в разъёмах в затылке: у нас они есть, у экипажей нет. Обещал за неделю проверить. Прошёл месяц, а я так и не знаю, прав или нет: чтобы понять, нас надо обследовать по-настоящему. Мы заживаем быстрее людей. У Ворина уши после первого прыжка зажили за сутки, я сам смотрел. У Сокола обмороженные пальцы после Инаро отошли к вечеру, это по сводке медблока Marshal. А палубного, который ходил с ним, медблок неделю держал в лечебной капсуле — и это с наноботами.

Я посмотрел на свои пальцы. Кончики были розовые, обычные.

— С вашего согласия, — сказал Карс. — Кровь, слюна, моча, пот. Костный мозг, если дадите проколоть. Соскобы со слизистых. Сон — под датчиками, всю ночь. Всё, что можно снять, не разрезая. Резать пока не буду.

— Мы назвали всё, кроме одного, — сказал Ворин. — Склады, комплекс, станции, анализы. Про дорогу домой не сказал никто. Есть ли она, я не знаю; отмечаю только, что мы о ней молчим.

Карс ответил не сразу.

— Если перенесло кусок, — сказал он, — у куска есть край. Искать на краю. Это пока всё.

На боку одного ящика, поверх логистического кода, кто-то нацарапал сокращение. Почерк был чужой.

— Исследовать, — сказал я. — Беречь, что есть. Изучать тела. Искать путь. В таком порядке. Понадобится другой — поменяем, но пока я иного не вижу.

— А Raitaru? — спросил Дурм.

— Заправляй. Это и есть беречь.

Дурм взял узел обратно.

— Тела, — сказал Ворин. — Сокол, ты не ответил. Согласен, чтобы Карс тебя смотрел?

Я подумал о левой ноге. На снимках у Карса она выйдет самой обычной ногой, целой, без единого шрама, будто с ней никогда ничего не случалось. Для него это будет пустое место в данных, пока я не скажу, чем оно было раньше.

— Согласен.

* * *

Каюта в Джите у меня тоже была. Везде, где капсулёр хоть раз стоял в доке, у него есть такая; так записано в базе, и я это знал. Сто сорок одинаковых комнат на ста сорока станциях, в которые я ни разу не входил, с ложем и створкой, которая отъезжает по моему имени.

Эта была такая же, как в Каапутенене. Окно выходило в док, в доке стоял Marshal. Вентиляция шла с присвистом, тонко, на одной ноте.

Вечером тридцать первого дня я вошёл, велел створке стоять открытой и сел на край ложа.

За окном кто-то из палубной команды Marshal шёл по жёлтой разметке к шлюзу, с сумкой на плече. Лица я не видел. Человек дошёл до шлюза, постоял и пошёл обратно, к станции, по той же полосе.

Я смотрел на дверной проём.

Створка ушла в стену целиком, и в проёме был ночной, приглушённый свет. В коридоре было пусто.

Потом я встал. Подошёл, перевёл створку на ручной ход и потянул её из стены, медленно, пока в проёме не осталась узкая полоса света.

На ладонь.

Так и оставил.