Звездопроходцы

Пролог. Часть 1. Главы 1-2

Сергей Челяев Александр Зорич

Звездопроходцы

Цикл Звездопроходцы — 2

Пролог

Начался май 2614 года.

Даниил Маркович Еленев, начальник Беллонского филиала Государственного Арсенала «Геострой», рапорторвал на Землю об успешном завершении первого цикла испытаний терраформирующего лазера HOPAL.

С восторгом встретили москвичи и гости столицы премьеру нового мюзикла «Девушка по имени Весна». В первые четыре дня новой постановки оперные стадионы посетили двести восемьдесят тысяч человек.

Сотрудники Тритонской обсерватории имени А. А. Белопольского приняли решение в третий раз замерить элементы движения интерстелларного тела ИСТ‑2613—97. До этого траектория высчитывалась дважды, но светила астрофизики так и не смогли договориться между собой: следует ли считать траекторию ИСТ‑2613—97 полностью естественной и невозмущенной, или же тело имеет некоторое малое ускорение, которое невозможно объяснить воздействием внешних сил?

В созвездие Льва, к тусклой красной звезде Вольф 359, вновь были обращены сверхмощные телескопы. Именно в радианте звезды Вольф 359, лежащей в стороне от яркой Тэты Льва, небесное тело ИСТ‑2613—97 пребывало ранее. Однако, к огромному разочарованию сотрудников Тритонской обсерватории, это примечательное интерстелларное тело — проще говоря, крупный астероид, движущийся в межзвездном пространстве со скоростью свыше 100 км/с — больше не наблюдалось.

— Астероид исчез, — развел руками доктор Фисунов. — Но поскольку просто так исчезнуть он не мог, я предполагаю, что «девяносто седьмой» развалился на несколько кусков, каждый из которых находится за пределом разрешения нашей аппаратуры.

— Либо же, уважаемый Михаил Васильевич, — заметил молодой кандидат наук Жулебин, — резко изменились физические свойства его поверхности, что привело к существенному снижению альбедо.

— Что это еще за «резкое изменение физических свойств поверхности»?

— Не рискну предположить. Но не удивлюсь, если альбедо изменено искусственно.

Ответом Жулебину послужили смешки и кривые ухмылки собравшихся. Пристрастие молодого ученого приписывать любое мало‑мальски необычное небесное явление деяниям неназваного до поры внеземного разума было ветеранам‑белопольцам хорошо известно.

И за рубежом...

В возрасте семидесяти двух лет скоропостижно скончался генеральный консул Южноамериканской Директории при Ассамблее Объединенных Наций камарад Хосе Антонио Маур.

Сдана в эксплуатацию пятая очередь ТЯЭС «Тимбукту‑2» — крупнейшей термоядерной электростанции Африки.

Власти Великой Конкордии официально признали существование на планете Навзар объекта ксеноархеологических исследований, которому присвоено наименование Стальной Лабиринт.

...Ну а я, Константин Сергеевич Бекетов, репортер «Русского аргумента», мучаясь нестерпимой головной болью и не помня собственного имени, вошел в допросную комнату при оперативном космодроме ГАБ на планете Беллона, также известном старожилам системы Вольф 359 как Периметр Рубрука.

Часть первая. Нападение

Глава 1. Злой следователь

Май, 2614 год

Периметр Рубрука

Планета Беллона, система Вольф 359

Я почти ничего не помню. Очень болит голова. При малейшей попытке сосредоточиться к горлу подкатывает тошнота.

— Ваши фамилия, имя, отчество.

Не могу произнести в ответ ни слова.

— Год рождения, род занятий.

Я пытаюсь что‑то сказать, но мне удается выдавить лишь:

— Восемь... Восемедес‑сы...

— Выпейте это.

Сидящий напротив меня человек в черной водолазке — подполковник Курамшин. Он — офицер ГАБ и выглядит ровно так, как должен выглядеть офицер ГАБ. У него квадратный подбородок, надменно сложенные губы и колючий взор.

Задача подполковника Курамшина — получить возможно более полную информацию о моей личности и о целях моего пребывания в системе Вольф 359. Он, возможно, человек незлой и вообще хороший, но служебная необходимость заставляет его обращаться со мной как с врагом.

Увы, голова моя гудит и раскалывается. Я никак не могу выстроить для себя все эти немудрящие факты: офицер ГАБ, на работе, служебная необходимость... Мне кажется, что Курамшину просто нравится мучить меня бессмысленными вопросами, от каждого из которых мой мозг тонет в потоках боли.

Подполковник протягивает мне граненый стакан с зеленоватой пузырящейся жидкостью. Но мне так плохо, что я не могу заставить свою правую руку даже шевельнуться.

— Надо пить, — с какой‑то научно‑популярной назидательностью говорит Курамшин.

Теперь от его тона мне становится смешно. Я хихикаю.

* * *

— Ваши фамилия, имя, отчество.

— Бе... Бекетов моя фам‑м...

— Имя.

— Бекетов.

— Ваше имя.

— Костя... Конст. Константин.

— Отчество.

— Сергеевич.

— Год рождения.

— Восемь... Восемьдест... Два пять восемь...

— Выпейте, — в руке полковника граненый стакан с зеленой жидкостью. По стеклу бегут пузырьки. В комнате для допросов так тихо, что слышно жужжание — это очередная порция пузырьков лопается, достигнув поверхности.

С третьего раза мне удается взять стакан. Пью.

Меня бьет сильная дрожь — я осознаю это, услышав громкую дробь: зубы стучат по стеклу стакана.

— Год рождения.

— Да прекратите вы! Всё вы знаете! Зачем эти вопросы?!

— Мы‑то знаем. А вот знаете ли вы?

* * *

— Ваши фамилия, имя, отчество, год рождения, род занятий.

— Бекетов Константин... Константин Сергеевич. Две тысячи пятьсот восемьдесят четвертый. Репортер.

— Место работы?

— Еженедельник «Русский аргумент». Столица, архипелаг Фиджи.

— Вы человек?

— В смысле?

— Отвечайте на вопрос. Вы человек?

— Да.

— Вы принадлежите к виду Homo sapiens variosus?

— Вариозус?

— Отвечайте на вопрос.

— Д‑да.

— Как вы появились в системе звезды Вольф 359?

— Прилетел.

— Вы прилетели на серебряном каноэ?

— Вы издеваетесь?

— Отвечайте на вопрос.

— Нет.

— Вы прилетели на сверхсветовом Алькубьерре‑звездолете?

— Дайте воды.

— Вы прилетели на сверхсветовом Алькубьерре‑звездолете?

— Мне... нужно... воды.

* * *

— Ваши фамилия, имя, отчество, год рождения, род занятий.

— Бекетов Константин Сергеевич. Две тысячи пятьсот восемьдесят четвертый. Репортер еженедельника «Русский аргумент».

— Вы человек?

— Да.

— Вы принадлежите к виду Homo sapiens variosus?

— Да.

— Вы чоруг?

— Г‑господи... Нет!

— Как вы появились в системе звезды Вольф 359?

— Прилетел.

— Вы прилетели на серебряном каноэ?

— Я не знаю что это такое. Но нет.

— Вы прилетели на сверхсветовом Алькубьерре‑звездолете?

— Я не знаю что это такое.

— Отвечайте на вопрос.

— Нет.

— На чем вы прилетели?

— На звездолете. Обычном. Человеческом. С Х‑двигателем.

— Как назывался звездолет?

— Н‑не помню.

— Не помните?

— Не помню.

— Надо вспомнить.

— «Волопас».

— «Волопасом» вы прилетели на Ружену. Системы Вольф 359 вы достигли на борту другого корабля. Как ваша раса называет такие корабли?

— Моя... раса?

— Ваша разумная внеземная раса.

— О Господи... Я же сказал: я человек! Такой же, как вы!!!

Глава 2. Добрый следователь

Май, 2614 год

Периметр Рубрука

Планета Беллона, система Вольф 359

— Итак, товарищ Бекетов...

А вот это уже кое‑что новое. Впервые за десять раз (я вообще‑то сбился со счета, может, допросов было двенадцать, а то и пятнадцать) в комнату вошел не Курамшин.

Мой новый дознаватель был моложе подполковника. Но не сказать чтобы симпатичней — скорее даже наоборот: редкие брови, исчезающе тонкие белесые ресницы, красные глаза. То ли классический земной альбинос, то ли уроженец одной из многочисленных наших колоний. Далеких колоний под чужими солнцами, где сотни мелких (и, как правило, безобидных) мутаций расширяют фенотип классического Homo sapiens до понятия Homo sapiens variosus — которым и принято в наши дни официально именовать род человеческий в галактическом масштабе.

При дознавателе был броский красный планшет с золотым двуглавым орлом, а его тон и манера держаться выгодно отличались от курамшинских.

Я не сомневался в том, что передо мной тот самый «ревизор», о прибытии которого в систему Вольф 359 говорил Бирман на борту «Казарки» за несколько минут до того, как ожил найденный нами инопланетянин.

— ...наконец‑то ваши медицинские показатели вошли в норму. Или, как говорят мои коллеги, «вышли на плато». А это уже прекрасная новость и для нас, и для вас — поскольку, скажу откровенно, стопроцентной уверенности в этом не было...

Пока он говорил, я исподволь изучал его. Такая же черная водолазка (форменная? часть какого‑нибудь там «полевого повседневного комплекта № 2»?), как на подполковнике Курамшине. Но если на одежде подполковника не было вообще никаких знаков различия, то водолазку моего визави украшал серебристый значок.

Значок был невелик, а у меня то и дело слезились глаза. Поэтому я не мог толком разглядеть, что же на значке изображено.

«Ой, ладно, велика важность. Да что там может быть! Небось, что‑то вроде „Ста парашютных прыжков“ или „Стрелка‑снайпера“...»

— ...Процессы могли зайти далеко, — продолжал дознаватель, — очень далеко, стать необратимыми... Дело в том, что вы подверглись воздействию композиции газа «Бриз‑8» вкупе со штурмовым нейропаралитическим инфразвуком. Это не только привело к частичной амнезии и серьезной интоксикации, но также расстроило некоторые важные функции мезокортекса. В частности, у вас нарушилось восприятие таких категорий как истина, время, цвет, долг, вера. Вот, например, сколько, по‑вашему, вы здесь находитесь?

Я прикинул, что Курамшин провел, наверное, не менее десяти допросов.

— Неделю?

— Двадцать шесть часов. А какого цвета был антидот, которым вас поил подполковник?

— Зеленый?

Вместо ответа мой собеседник жестом фокусника извлек откуда‑то из тумбы стола и поставил передо мной уже знакомый мне стакан с пузырящейся жидкостью.

Синей жидкостью.

Я почувствовал укол страха. Что‑то тут не то...

Точнее так: у меня не было оснований не верить своему собеседнику насчет «Бриза‑8», двадцати шести часов и сбоя в восприятии цвета. Но вот только к чему он вёл? Не намеревался ли выстроить на фундаменте этой частной правды какую‑то глобальную, вселенскую кривду?

— Впечатляет, — сухо сказал я.

Моя замкнутость от него не укрылась (внимательный, черт!). Он тоже построжел:

— Так вот, товарищ Бекетов, я очень рад, что вы оправились от воздействия наших спецсредств. В числе прочего это означает, что вы, наконец, уже способны адекватно воспринимать услышанное и, соответственно, адекватно отвечать на вопросы. А я здесь, как и мой коллега Курамшин, ровно для того, чтобы получить на свои вопросы правдивые и подробные ответы.

— Даже все описанные вами... психотропные... страсти... — выговорил я, тщательно подбирая слова, — не помешали мне дать... вашему Курамшину именно правдивые и подробные ответы.

— Возможно. Возможно. Но — не будем спешить. Для начала я хотел бы вместе с вами просмотреть одну запись.

Не делая паузы, чтобы предоставить мне возможность сказать что‑нибудь светское вроде «О да, конечно, горю нетерпением!», мой собеседник (который, замечу, так и не удосужился представиться, а потому я был вынужден закрепить за ним кличку Ревизор) перевел свой планшет в режим проектора, и я увидел... свою перепуганную, нервную физиономию.

За моей спиной угадывался спартанский интерьер кубрика ракетоплана «Казарка», а съемка велась, как легко было догадаться, моим собственным планшетом!

Я, вообще‑то, люблю нормальные полноценные записки буквами. И не терплю оставлять вместо них всякие там видеозаписи. Вот и в тот раз диктовал своему планшету текст, а не видеообращение. Однако по умолчанию в таких случаях у большинства планшетов автоматически включается полный видеопротокол. Не составил исключения и мой старый добрый «Айдар».

* * *

«Запись сделана 30 апреля 2614 года.

Автор: Бекетов Константин Сергеевич, репортер «Русского аргумента».

Я, Константин Бекетов, адресую это послание Совету Директоров и Высшему Государственному Совету России с просьбой придать изложенную ниже информацию возможно широкой огласке. Также я прошу задействовать ее в исчерпывающем расследовании обстоятельств гибели Четвертой Межзвездной Экспедиции и установлении места пребывания тел всех космонавтов — как с корабля «Восход», так и с корабля «Звезда».

Я нахожусь на борту планетолета «Казарка» проекта «Барк‑2». Этот планетолет четыреста пятьдесят лет назад принадлежал Четвертой Межзвездной Экспедиции и базировался на борту фотонного звездолета «Восход». Четвертая Межзвездная трагически погибла в системе звезды Вольф 359. И именно в системе звезды Вольф 359 я со своими спутниками обнаружил «Казарку» несколько дней назад.

На борту ракетоплана нами найдены тела трех погибших космонавтов Четвертой Межзвездной и одно существо... неустановленной природы. Разумное живое существо.

Таким образом, когда я диктую эту запись, на ракетоплане находятся вместе со мной Анна Надежина, Федор Смагин, Александр Бирман и... неизвестное существо, которое представилось командором второго ранга по имени Эр.

Обнаружить «Казарку» нашей группе энтузиастов удалось благодаря тому, что в вечной мерзлоте планеты Беллона нами был найден зонд, также некогда принадлежавший Четвертой Межзвездной Экспедиции. Частично сохранились записи «черного ящика» с борта зонда, что позволило нам воссоздать траекторию его последнего полета.

Зонд был выпущен с борта звездолета «Восход», находился в космосе четверо суток и в итоге разбился о поверхность Беллоны. Изучив подозрительную петлю его траектории, Федор Смагин выдвинул предположение, что зонд летал к некоему космическому аппарату. Федор также выдвинул предположение, что этот аппарат был либо кораблем «Звезда», либо ракетопланом проекта «Барк‑2» с борта одного из звездолетов экспедиции.

Моделирование на парсере дало нам набор возможных орбит для гипотетического искомого объекта. Мы приняли, что этим объектом является ракетоплан, а не звездолет. Потому что звездолет слишком велик и наверняка был бы обнаружен за истекшие четыреста пятьдесят лет даже при эпизодических и небрежных наблюдениях окрестностей звезды Вольф 359.

Далее нами был предпринят ряд попыток активировать при помощи кодированных радиосигналов, отправляемых в разные точки предположительной орбиты, аварийный автоматический ответчик ракетоплана. Одна из этих попыток увенчалась успехом, и ракетоплан ответил на наш вызов. Это позволило запеленговать его точное место и уточнить параметры орбиты. Затем мы направились к ракетоплану на спасательно‑оперативном модуле «Сом» с борта станции «Дромадер»...«

Я на видеозаписи наконец‑то перестал швыряться в планшет чеканными формулировками и перевел дух.

Второй я — тот, что сидел сейчас в допросной вместе с анонимным офицером ГАБ, которому я дал прозвище Ревизор, — был от себя в восторге. Нет, только не смейтесь, правда, в восторге!

Дело в том, что после воздействия «Бриза‑8» я уже абсолютно не помнил этого недавнего эпизода своей жизни: ни что именно я там говорил в планшет, ни даже самого факта составления памятной записки!

Поэтому — хоть это и не скромно — я восхитился собой. Надо же! Оказывается, в минуты стресса, перед лицом захвата осназом ГАБ, мои мозги основательно прочищаются, и я начинаю формулировать протокол для истории, что твоя госкомиссия!

Однако, нечто меня там, на видеозаписи, кажется, отвлекло.

Ага, со спины ко мне подплыл (невесомость однако!) Смагин. Что именно он сказал, слышно толком не было, я разобрал лишь «Бирман говорит... на подлете...»

Но моя видеокопия отмахнулась от него, повернулась к планшету и продолжила.

Теперь я говорил уже торопливо и сбивчиво.

«Времени, похоже, совсем нет... Поэтому — главное.

Итоговый отчет госкомиссии от 2170 года содержит информацию о телах девяти космонавтов с борта „Восхода“ и о самом „Восходе“. Куда делись звездолет „Звезда“, все его космонавты и еще несколько человек из экипажа „Восхода“, госкомиссия не знала.

Поэтому главная, главнейшая задача: найти „Звезду“.

Для того чтобы найти „Звезду“, мы намерены...»

И снова меня отвлекли! Я отвернулся от планшета.

Планшет некоторое время показывал мою спину, плавно переходящую в то, что пониже спины. Из соседнего отсека лились звуки, как если бы там увлеченно жарили шипящую яичницу.

Потом я закашлялся.

Спустя пару секунд перед камерой планшета промелькнул влетевший в отсек Бирман. Он торопливо натягивал на голову «дышарик» — маску индивидуального дыхательного прибора. Еще одну маску он протянул мне...

Но Бирман не успел. Моя обездвиженная, раскоряченная тушка всплыла вдруг откуда‑то с пола. Остекленевшие глаза не выражали ничего, лицо одеревенело...

— «Бриз‑8» пошел? — Догадался я.

— Он самый, — удовлетворенно кивнул Ревизор. — А вот сейчас... сейчас будет... инфразвук.

При этих его словах видеозапись бесстрастно отразила мучения Бирмана... Да, и маска его не спасла.

И тогда я сказал то, что волновало меня больше всего, но о чем я запрещал себе всё это время спрашивать и у злого следователя Курамшина, и у доброго следователя, который представиться не удосужился.

— Они... живы?

— Мы не убийцы... В данном сюжете, по крайней мере.

* * *

— Интересно, что же вы собирались предпринять, — задумчиво произнес Ревизор, глядя куда‑то мимо меня. — Напечатать тысячу экземпляров своего послания, рассовать по всем уголкам ракетоплана? Вышвырнуть их в открытый космос? Передать факсимильно в эфир? Кому? Как? Может, использовать станцию «Дромадер» в качестве ретранслятора?

— Не помню точно, — честно признался я. — Кажется, первое: напечатать как можно больше.

— А зачем?

— Что значит зачем? Я — репортер, мое дело — устанавливать истину и нести ее людям.

— Антидот в вашем стакане был зеленого цвета. Это — истина?

— Не надо софистики.

— Хорошо. Давайте в самом деле без софистики и без лекций о важности сохранения государственной тайны. С вас как с репортера в начале вашей деятельности, конечно же, брали соответствующие подписки. И если вы подмахнули документы не читая — это ваша личная беда, не моя...

Я хотел отпустить какую‑нибудь ответную колкость, даже набрал в легкие воздуху, но потом решил, что чем быстрее Ревизор проведет допрос, тем скорее я отправлюсь спать. Теперь я знал главное — мои друзья живы, и хотел только одного: нормально выспаться. А потому счел за лучшее промолчать.

— Меня же — к слову, точно как и вас — интересует в первую голову местонахождение других ракетопланов Четвертой Межзвездной и, главное, корабля «Звезда». То есть, позволю себе процитировать вас, — Ревизор скосил глаза в распечатку моего послания потомкам, — «исчерпывающее расследование обстоятельств гибели Четвертой Межзвездной Экспедиции» и «установление места пребывания тел всех космонавтов — как с борта корабля „Восход“, так и с борта корабля „Звезда“».

Признаться, такое заявление меня ошеломило. Уж не знаю почему, но к тому времени я уверился, что государевым людям местонахождение «Звезды» точно ведомо.

— Не верите? Думаете, мы «Звезду» давно нашли, но прячем от народа правду?

— Думаю, да.

— Неправильно думаете. Мы прячем от народа правду про «Восход». А вот «Звезда» исчезла бесследно. Как и большая часть ее экипажа. Как и капитан Надежин. И нам очень хотелось бы их найти.

— Очень интересно: а что же там все‑таки с «Восходом»? Многое пришлось выбросить из отчета госкомиссии?

— Да практически всё, — с этакой легкостью, даже веселым озорством ответил Ревизор. И — абсолютно неожиданно — выстрелил вопросом в упор:

— Так где «Звезда», Костя?

От такого оборота разговора я испытал новый прилив страха.

— «Звезда»? Я не знаю.

— Ну вот... Где «Казарка» ты знал. А где «Звезда» — нет?

— Нет.

— По‑моему, ты еще не понял, в чем нерв нашей драмы. Я объясню. Подполковника Курамшина я бы не назвал глупым человеком. Даже наоборот. Курамшин умный офицер, настоящий интеллектуал, виртуоз сыска. Он в своей жизни поймал трех настоящих шпионов. Причем один из них был инопланетянином. Вдумайся: три шпиона, из них один — не человек. О таком «Русский репортер» почему‑то не пишет. Хотя это тебе не какое‑нибудь открытие памятника звездопроходцам на Ружене, а кое‑что поинтереснее, да?

— Да уж.

— Поэтому подполковник Курамшин видит в тебе и твоих поде... э‑э‑э... спутниках кого? Группу опасных типов, предположительно — инопланетян. Согласись, его версия имеет право на существование, ведь один из задержанных на борту «Казарки» и впрямь инопланетянин! Поэтому программа Курамшина: трясти и колоть. И колоть он будет грубо, уж поверь. А единственный человек во Вселенной, который сейчас стоит между тобой и Курамшиным — это я.

— Но почему? Почему?! Что за паранойя? Неужели поиски останков экспедиции, погибшей в двадцать втором веке — это такое тяжелое преступление? Столь серьезная угроза безопасности России?

— Это ты говоришь, что ищешь останки какой‑то там экспедиции. А вот, например, Курамшин считает, что ты используешь «басни про Четвертую Межзвездную» как прикрытие. И что на самом деле твой интерес — терраформирующий лазер HOPAL на геостационаре Беллоны.

— Ой, можно подумать! Неужели, работай я на альдебаранскую разведку, меня бы интересовал какой‑то там лазер?

— Интересовал бы. Потому что это самый мощный из всех лазеров, когда‑либо созданных Великорасой. И он, само собой, двухцелевой. С его помощью можно проводить терраформирующие операции, а можно и сжигать сверхзащищенные цели.

— Да чушь всё равно.

— Чушь, конечно, — легко согласился Ревизор. — Но то, что вы раскопали зонд с борта «Восхода» — реальность. Найденная вами «Казарка» — реальность. И инопланетянин — тоже реальность! И вот что я думаю: инопланетянин знает, где «Звезда». И где d‑компонент, он же так называемая «четвертая планета системы Вольф 359», он же его родная планета Сильвана, ваш инопланетянин тоже знает. Вы первым делом спросили у него про «Звезду» и про Сильвану, а он рассказал вам. А теперь ты расскажешь мне...

Ха‑ха. Да если бы! Ни черта содержательного командор Эр нам не поведал! Можно сказать: не успел. А можно сказать по‑военному: плохо кололи.

Как ни скажи — суть не изменится: мы слишком мало времени провели вместе. Потому что коварная группа захвата, которую мы ждали лишь через сутки, свалилась нам как снег на голову ровно на двадцать три часа быстрее!

Другой вопрос: а почему, собственно, я должен этому Ревизору вот так непрерывно рубить правду‑матку? А может, выгоднее с ним поиграть? Авось и выиграю чего‑нибудь.

Я соорудил по возможности двусмысленное выражение лица и осведомился:

— Знаете, чего я не понимаю? Насчет «Звезды» и четвертой планеты?

Ревизор жестом поощрил меня продолжать.

— Если четвертая планета и впрямь была, то куда же она делась? Ведь даже если она, положим, взорвалась, что‑то от нее должно было остаться! Пояс обломков вокруг Вольфа 359, кольцо пыли... А если она, скажем, упала на Вольф 359, то разве не должна была такая маленькая звезда взорваться от столкновения?

Ревизор нахмурился.

— Все‑таки не хочешь ты идти на сотрудничество, Костя. Не готов пока...

Сказав это, он огляделся по углам допросной с таким видом, точно искал предмет потяжелее, чтобы как следует навернуть меня по башке. Я, конечно, понимал, что такой оборот дел невозможен, совершенно невозможен между двумя русскими людьми, но непроизвольно вжал голову плечи.

Не знаю, до чего бы мы договорились, но в этот момент командирские часы на руке Ревизора тихонько пискнули. Я успел заметить, что стрелки показывают ровно шесть часов.

— Что ж, в отличие от Курамшина я не вижу причин нарушать законодательство Российской Директории о формах и длительности бесед в ходе предварительного дознания, — сказал Ревизор, не выказав ни малейших признаков досады. — А кроме того, мой рабочий день закончен. Продолжим завтра.

Он направился к двери, но остановился, не дойдя одного шага, и обернулся.

— И вот что. Хотя ты пока не идешь на сотрудничество, я сделаю жест доброй воли. Тебя переведут в более комфортные апартаменты. Давно заметил, что стоит человеку хорошо выспаться — и он преображается.

И Ревизор широко улыбнулся.

Глава 3

Глава 3. Слизняки‑убийцы

Май, 2614 год

Периметр Рубрука

Планета Беллона, система Вольф 359

«Комфортные апартаменты...»

Почище и поаккуратней — это да. В остальном — такой же тесный узкий гроб, как и предыдущая камера.

Вообще, мне больше по натуре узилища, оборудованные по всем канонам тюремного романтизма: чтобы стены в плесени, баланда в окошко и сырость с потолка капала на обритую макушку.

Все‑таки какая‑никакая, но жизнь, и ее броуновское движение налицо. А в камере‑купе, сплошь из пластика и кожзама, куда меня перевели с санкции Ревизора, я враз почувствовал себя мотыльком, которого взяли да и прикололи очередным экземпляром в коллекцию, предварительно усыпив эфиром.

Эфирная метафора усиливалась тем, что сознание мое пребывало в сумерках, и даже после лошадиных доз антидота им владели хорошо если две тусклых эмоции: досада по поводу скудости обеда да сожаление в связи с упущенной — никак не меньше! — Государственной Премией в области естествознания. Теперь‑то уж точно Курамшин с Ревизором всё повернут так, что лавры первооткрывателей неизвестного земной науке разумного вида инопланетян в лице «ледяного короля» достанутся им, а не нам!

Ну, а из чувственных восприятий доминировала химическая горечь во рту. Этой хиной я был обязан всё тому же «Бризу‑8».

До сих пор не знаю, как и когда осназ сумел подобраться к нашему «Сому» и через какое отверстие проник внутрь. Об этом, надо думать, знал коварный Бирман, судя по видеозаписи моего планшета. У него ведь точно по волшебству откуда‑то взялась кислородная маска, которую он и не преминул нацепить, едва лишь «Казарку» начал заполнять бесцветный тошнотворный газ!

Причем, надо отдать трапперу должное, вторую маску он захватил для меня. Но — тщетно, тщетно...

Оставалось изучить мое новое узилище.

Как и в прежнем — ни намека на окно. В качестве санузла переносные биотуалет и умывальник какого‑то умопомрачительно военно‑космического дизайна.

Зато имелась кое‑какая мебель: хлипкий столик и еще более хлипкий стульчик. Оба — не прикручены к полу.

Я не специалист, но, по‑моему, оба эти обстоятельства серьезно нарушали правила содержания арестантов. Какие выводы надлежало сделать? Что я с юридической точки зрения не арестован?

Разумеется, перед заключением нас лишили всех средств связи и носителей информации вплоть до наручных часов. Романтические перестукивания — и те полностью исключались: стены были обшиты всё теми же пластиковыми панелями, при одном лишь взгляде на которые мне, хоть и некурящему, становилось не по себе. Достаточно малейшего возгорания, и я не дам ломаного гроша даже за две минуты дальнейшей жизни в этой душегубке, какими бы совершенными противопожарными системами не были нашпигованы здешние потолки!

— Вообще‑то здесь у нас была кладовка, — буркнул на удивление разговорчивый (для своего рода деятельности) конвоир с орлиным носом, ходячая гора рельефных мускулов. — Лекарства, пищевые концентраты, иногда всякая там бытовая химия. Но обычно всё герметично упаковано, а как же...

Кладовка тут у них была...

То ли из‑за мыслей о возможном пожаре, то ли еще от чего, но сон ко мне решительно не шел. Вместо этого фрагментами возвращалась память о последних минутах на борту «Казарки». По всему выходило, что от этого загадочного «Бриза‑8» я все‑таки не терял сознание или, так сказать, потерял не до конца, раз кое‑что увидел и запомнил...

В итоге, провалявшись на узкой лежанке два часа и нехотя шевеля извилинами, я начал подозревать, что это летучее химическое соединение адресовалось в первую очередь «королю» — судя по тому, как командор тогда стремительно обмяк и осел на пол в своем излюбленном обличии груды старой мешковины. (Я увидел это в краешке зеркала у себя за спиной — по крайней мере, мне так вспомнилось.) Как‑то вот подозрительно быстро инопланетянин вырубился без всяких попыток к сопротивлению!

В первые секунды еще можно было думать, что здоровяк просто дурака валяет, при его‑то способности реанимироваться после сотен лет отключки! Но бравые бойцы наших сил особого назначения сноровисто спеленали «короля» широкими пластиковыми лентами — поистине у органов госбезопасности какое‑то болезненное увлечение полимерами! — и тем самым в два счета похоронили наши надежды на спасение и побег куда‑нибудь подальше с местной орбиты.

Вместо этого вся наша компания, включая «короля», была препровождена в камеры Периметра Рубрука.

Что такое Периметр Рубрука? Спросите еще, кто такой Рубрук! Лично я — без понятия.

Единственное, что знаю: «Периметр Рубрука» — кодовое наименование оперативной базы ГАБ на Беллоне. Сердцем базы, как обычно, служит космодром со всеми причитающимися службами. Помимо космодрома имеются склады, секретные лаборатории (то ли законсервированные, то ли действующие), казармы, мощный узел связи, учебно‑тренировочный городок для осназа.

Ну а расположен Периметр Рубрука у южного края Афанасьевского кряжа. То есть, по большому счету, не так уж и далеко от места злосчастной зимовки «восходовцев». И, что забавно, совсем близко от искусственного озера, так сказать, «малого Байкала», которое образовалось вследствие испытаний терраформирующего лазера HOPAL.

Обо всем этом мне еще до визита осназа успел поведать Бирман.

Наш траппер, как я в очередной раз убедился, обладал самыми разнообразными и зачастую неожиданными знаниями о Беллоне, в том числе и достаточно конфиденциальными. Но даже Бирман вряд ли знал, где сейчас находится ракетоплан. У «Казарки», на мой взгляд, были равные шансы как остаться под арестом на орбите в карантине, так и попасть на Беллону — скорее всего, сюда же, в Периметр Рубрука — во чреве какого‑либо военного или условно гражданского корабля, принадлежащего ГАБ.

Но даже случись чудо и сумей наш «ледяной король» тем или иным способом нейтрализовать весь гарнизон базы (лично я твердо уверен: от инопланетян можно ожидать чего угодно!), вряд ли мы сумели бы покинуть Беллону на «Казарке». Лично я не могу себе представить земную технику, способную нормально функционировать, а уж тем более взлетать с поверхности планеты в космос после 450 лет вынужденного простоя в безвоздушном пространстве.

Признаться, я ожидал от «короля» какой‑либо активности. Проще скажем — бунта, попытки к бегству. И при подобных мыслях я испытывал смешанные чувства. Только еще человеческих жертв нам не хватало!

Но, судя по всему, инопланетянина крепко взяли в оборот...

Подполковник госбезопасности Курамшин подозрительно хорошо осведомлен, какими средствами можно вырубить инопланетянина, которого ему, я уверен, как и всем нам в прежней жизни видеть не доводилось... Видеть — скорее всего. Но что‑то такое о «короле» Курамшин бесспорно знал, и его тактика пленения мосластого гиганта с телеэкраном на мезоподе ни в чем не дала сбоя.

* * *

Судьба с рождения даровала мне обостренное чувство опасности. Поэтому я проснулся в своем пластиковом купе ровно за минуту до старта роковых событий...

Из коридора доносилось негромкое потрескивание.

Я приподнялся на локте. Среагировав на движение, под потолком автоматически зажегся тусклый червячок ночника. (В дневное время лампа загорелась бы в полную силу, но сейчас в подсобных помещениях базы работал ночной режим освещения.)

Что за треск? Электричество искрит, короткое замыкание? Но если это действительно так, надо звать на помощь — ведь в любую секунду может вспыхнуть пожар!

— То‑то посмеется Ревизор, — сказал я вслух, — когда выяснится, что у меня слуховые галлюцинации, остаточные эффекты этой их штурмовой химической дряни.

В ту же секунду потрескивания прекратились. Зато послышался звук шагов, сдавленный крик и... грохот падения чего‑то тяжелого. Большого мешка?

Мой лоб покрылся холодной испариной.

«Что за чертовщина?!»

Я встал, обулся в безразмерные резиновые тапочки арестанта и, стараясь не дышать, на цыпочках подошел к двери.

Несколько секунд тишины — и моего слуха достиг нехороший, методичный какой‑то шелест.

Причем этот шелест доносился одновременно с разных сторон: слева, справа, снизу двери, сверху... Словно некая протяженная, шершавая субстанция медленно ползла или проворачивалась вокруг своей оси.

Но долго мучиться догадками мне не пришлось. Уже в следующий миг дверь (материалом ее служил всё тот же вездесущий гнусный пластик) рывком прогнулась внутрь моей камеры, больно хлопнув меня по уху!

Ошеломленный, я отскочил назад. Грудная клетка ходила ходуном, кровь кипела от адреналина.

— Кто там?! — Выкрикнул я. — Осторожно! Внутри человек!

Да, глупо. Но посмотрел бы я на вас!

Невидимый источник шелеста в коридоре словно только того и ждал. Дверь камеры треснула по всей высоте и в зловещем свете ночника показался... ночной гость.

Я отступил вглубь комнаты.

Смысл выражения «окаменеть от ужаса» дошел до меня во всей полноте.

Густо покрытое иглами существо темным массивным шаром ворочалось в дверном проеме — то ли намереваясь познакомиться со мной поближе, то ли просто красуясь: «Вот какой я молодец, запросто взламываю камеры узников госбезопасности!» Колючий шар был весьма и весьма внушительным, метра полтора в диаметре.

В такой пиковой ситуации человеческий мозг нередко анализирует с невероятной быстротой десятки параметров опасного объекта.

Мне сразу стало ясно, что это не млекопитающее, не теплокровное и вообще не позвоночное существо.

А что же? То ли своеобразная улитка без панциря, то ли какой‑то другой моллюск... Или, возможно, иглокожее — морской еж, голотурия, морская звезда?

Также я разглядел торчащий из «ежа» обрывок толстого жгута — толщиной где‑то в палец. Обрывок то яростно хлестал, мочалясь об острые края рваного пластика двери, то безвольно поникал, напоминая обрывок пуповины.

Но кем бы ни был этот ночной кошмар с точки зрения биологической классификации, я мог поклясться, что никогда раньше ничего подобного не видел.

Любой иглокожий обитатель земных океанов на фоне этого исполина показался бы жалким червячком!

«Как знать? Может на Беллоне такие водятся? Но что он делает здесь, внутри Периметра Рубрука, вместо того, чтобы жевать водоросли на шельфе?!»

Я огляделся в поисках хоть какого‑то оружия. Но легкая пластмассовая табуретка без единого острого угла вряд ли могла всерьез угрожать этому колючему не‑пойми‑кому. А предметы репортерского вооружения, включая любимый шокер, у меня, само собой, изъяли осназовцы.

Между тем, не только я интересовался существом, но и существо, кажется, собиралось заинтересоваться мною. Откуда‑то из густого леса колючек поднялись пять полосатых стебельков, увенчанных подвижными розовыми лопастями. Эти лопасти, что твои радары, поворачивались влево‑вправо, сканируя пространство.

У нас на Фиджи я немало времени провел в обществе пловцов‑подводников, да и сам аквалангом не брезговал. Про облик и повадки морских тварей знаю немало. У меня не было сомнений, что эти органы чувств в виде розовых лопастей реагируют либо на тепло, либо на электрический потенциал.

По каким‑то причинам существо пока не видело меня, вжавшегося в дальнюю стену камеры, но что‑то мне подсказывало, что это ненадолго... Что будет, когда увидит — проверять не хотелось.

Если бы у меня было что‑то теплое! Кружка горячего чаю, например. Или вот планшет — чтобы электричество, значит... Я бы бросил предмет на койку, отвлек существо, а сам...

Эрудиция спасла мне жизнь.

Я вдруг вспомнил, что в моем биотуалете есть аккумулятор и электрический моторчик. А поскольку условия в камере были поистине спартанскими, то биотуалет стоял тут же, сбоку от пластмассового стола, рядом с которым вжался в стену ваш покорный слуга.

Я немедленно сложился втрое. Скользнул под стол. Нажал на слив биотуалета. И, не дожидаясь реакции существа, прянул назад.

О, я не ошибся! Вдруг превратившись из колючего колобка в трехметрового уродливого слизняка, существо бросилось к зашумевшему биотуалету.

Я же, выиграв темп, скакнул на койку и, обойдя таким образом текущую по полу склизкую плоть непрошеного гостя, грозящую мне тысячами игл, выскочил в коридор...

Где же, черт возьми, здешняя охрана?! Как нас вязать — желающих целый полк, а защитить — некому!

Боже, помоги!

Журналистская версия, которая созрела у меня к тому моменту, была такова: в Периметре Рубрука есть лаборатория, которая занимается биологическим оружием. Или, скажем мягче, без газетной жарёхи: биологическими исследованиями в интересах военного ведомства. И вот один подопытный образец, представитель местной океанической фауны, из лаборатории сбежал...

Звучит безумно? О, всё было куда хуже и значительно, значительно безумней.

В коридоре я сразу же наткнулся на труп. Это был мой давешний конвоир с орлиным носом.

Причину смерти визуально установить было нелегко, но летальный исход был очевиден: конвоир лежал не шевелясь и глядел остановившимся взором в потолок, а всё его лицо было противоестественного густо‑синего цвета.

Первым моим импульсом было, естественно, бежать куда глаза глядят. Выбор был лишь — направо или налево по коридору? В обоих случаях он упирался в другие коридоры, то есть я находился как бы посередине перекладины буквы Н.

От страха мысли путались. Как сподручнее добраться до выхода, я не помнил. Но решение всё равно оказалось принято без лишних рефлексий: в левом проходе с фирменным шуршанием показался еще один «ёж».

«У них из лаборатории сбежали две твари! Две!!!»

Я бросился направо.

Мне открылся ряд одинаковых дверей. В отличие от двери моей камеры, пластиковой и относительно хрупкой, эти были основательными, бронированными. Именно за такой я провел первые сутки в Периметре Рубрука.

Легко было предположить, что в этих камерах сейчас томятся мои друзья: Тайна, Смагин, Бирман... И — пусть он мне и не друг вовсе, но все‑таки «командор второго ранга»! — инопланетянин Эр.

«Если только этого Эра не держат в какой‑то специальной колбе для инопланетян», — мелькнула мысль.

«Но что я могу сделать для них? Двери‑то заперты! Ключей у меня нет!!!»

В самом деле: близ каждой двери на панели мигал зеленым огоньком электронный замок.

На первый взгляд, разумнее всего было смириться со своим бессилием и бежать дальше, призывая на помощь осназ. Но... Но я тут же обнаружил, что нахожусь в тупике: коридор с камерами тянулся влево и вправо еще на тридцать метров, после чего заканчивался глухими торцевыми стенами. Там, в тупиках, висели черные полусферы камер наблюдения.

Получалось, что бежать я могу только назад — но где‑то там сейчас хозяйничали две огромных колючих твари! Справиться с ними в одиночку у меня шансов точно не было.

Ситуация просто обрекала меня на геройство.

«Что ж, значит я спасу своих друзей или умру, пытаясь».

Я вернулся назад и снял пачку электронных ключей с пояса мертвого конвоира. Уже распрямился, чтобы уходить, но тут мне на глаза попался универсальный переводчик «Сигурд» в наручном исполнении. Захватил и его, небось, в хозяйстве пригодится.

Затем я подбежал к ближайшей бронированной двери.

Приложил ключ к панели.

Безрезультатно!

Тогда я стал лихорадочно перебирать ключи в надежде, что один из них подойдет.

Тщетно.

Я повернул голову к черной полусфере видеонаблюдения в тупике коридора.

— Ребята, поймите меня правильно, — зачем‑то сказал я. — Тут ситуация такая, что иначе нельзя. А вы что‑то не спешите...

Наконец панель пискнула. Есть! Дверь распахнулась!

Навстречу мне выступил «ледяной король».

— Благодарю тебя, человек, — кивнул он поистине с королевским достоинством.

Ни «откуда ты здесь?», ни «ого! что за пожар?!» Будто бы мое явление было абсолютно предсказуемым!

— Всегда пожалуйста, командор, — ответил я. — Тут какие‑то твари на нас напали. Так что позволь...

Инопланетянин не удостоил меня ответом. Он сделал пару гигантских шагов и сразу же скрылся за поворотом коридора.

Я думал было последовать за командором, но тут же вспомнил, что первейшая моя задача — вызволение Тайны, Смагина и Бирмана.

А потому подступился к следующему электронному замку.

Полминуты возни — и дело сделано! Дверь открылась. Свет в камере вообще не зажегся, но мне показалось, что в ней кто‑то есть. Я шагнул внутрь.

Нет, все‑таки показалось...

Вдруг уже знакомый шорох заставил меня резко обернуться.

Так и есть! Огромный «ёж»!

Кто же породил этого исполинского небритого колобка?! Откуда он взялся и чего хочет?!

К счастью, с интеллектом существо испытывало явные проблемы. Вместо того, чтобы ввалиться в камеру, оно продолжало ворочаться в дверном проеме.

В мозгу шевельнулась безумная идейка: перепрыгнуть через него!

«Боже, помоги!»

Я был услышан — и, к моему огромному облегчению, прыгать мне не пришлось.

Иглы на загривке «ежа» вдруг вспыхнули, и из места термического поражения повалил дым такого амбре, что хоть святых выноси. Адская сера, наверное, была бы жалким подобием тех раскаленных миазмов тухлого болота, которыми густо потянуло от подпалины колючего пришельца.

Я ожидал рева, визга, стона, любой другой реакции, но тот лишь беззвучно ввалился ко мне в камеру, и тут вновь начались сюрпризы. По колючей поверхности шара в разные стороны побежали разноцветные волны. Подобно осьминогу, «ёж» разом покрылся бурыми, алыми, синими крапинками, пятнами, кольцами, сложившимися в замысловатые узоры.

Затем монстр претерпел уже виденную мной метаморфозу, стремительно вытянувшись чуть ли не на три влажных, склизких метра. Теперь он выглядел как исполинский слизень — собственно слизнем он, похоже, и был изначально, только свернутым в клубок, благо иглы‑то его никуда не делись!

Внезапно слизень изогнулся дугой и... вспыхнул оранжевым чадящим пламенем, разом охватившим иглы и морщинистую кожу под ними.

Он горел и коптил, мерзко дымя, как огромный ком спрессованной застарелой тины.

Потом за пеленой дыма мелькнуло что‑то темное, расплывчатое, точно махнули широким опахалом, и на пороге камеры материализовался... «ледяной король»!

Он внимательно оглядел дело верхних конечностей своих и издал тихий задумчивый звук, словно присвистнул. Вот только его серые тонкие губы остались при этом неподвижны.

В трех глазах «короля» мерно поблескивало отраженное пламя. Так мы и стояли, молча глядя друг на друга. Он — на пороге камеры, я — на пороге истерики, застрявшей в горле давящим шершавым комом.

Сглотнули мы тоже одновременно. Но если командор и имел в арсенале переносной огнемет — чем‑то ведь он поджег непрошеного гостя! — то мне не показал.

Затем цельным семантическим блоком прошелестели слова инопланетянина.

— Ничто и никто не заставить меня вернуться на Биль‑лёну. Я оттуда бежать. Очень давно. Теперь Биль‑лёна — нет! Здесь — конец жизненных начал. Смерть по‑вашему. Зачем опять я здесь? Не хотеть.

— Это ты его укокошил?! — Выпалил я, совсем забыв, что «король» может не понять специфику земной экстремальной лексики, пусть даже и в изложении моего трофейного переводчика «Сигурд».

— Нужно уходить, — изрек инопланетянин. — Разведчик. За ним прийти другие.

Я с готовностью протиснулся мимо догоравшей кучи черт те чего и с опаской выглянул наружу.

Коридор был пуст. Но теперь из его дальнего конца доносился негромкий, какой‑то нерешительный стук.

Похоже, стучала Тайна. Ведь Смагин или Бирман ни в коем случае не стали бы колотить в дверь, даже заслышав на базе подозрительный шум. Никогда не знаешь, кто тебе откроет, коль скоро очутился в эпицентре неведомых пертурбаций.

— Чем это ты его подпалил? — По возможности невинным тоном осведомился я, силясь восстановить дыхание — сердце стучало в груди чуть ли не отбойным молотком.

— Идти, — раздраженно произнес «король», проигнорировав мой вопрос. — Пользоваться моментом. Малый отрезок времени, и он нас не выпускать.

— Охотно, — кивнул я. — Но сначала спасать наших.

От пережитого стресса я невольно перешел на ломаный язык моего спасителя.

— Нужен транспорт, — проскрипел инопланетянин, и лишь теперь я заметил, что свечение фосфоресцирующих точек на экране его средней конечности стало особенно ярким. Точно в мезоподе шел какой‑то интенсивный процесс. — Ты вести транспорт. Я закладывать путь. За‑клады‑вать? — Уточнил он.

— Прокладывать... — машинально поправил я. — Но это неважно. Я буду открывать двери, а ты защищай меня. Обороняй. Понял? — С этими словами я придал своей физиономии максимально мужественное выражение.

Это было нелегко, потому что где‑то неподалеку вдруг гулко бухнуло, так что подо мной вздрогнул пол. Следом раздались несколько очередей из неизвестного мне стрелкового оружия. По звуку было похоже на флуггерную пушку — будто над головой с треском рвут затянутое пересохшей холстиной небо. Ого!

Я попытался открыть камеру, из которой доносились постукивания. Перебрал все ключи. Потом перебрал еще два раза.

Ну же! Открывайся, гадина!

Я поглядел в сторону черной полусферы видеонаблюдения.

— Ребята, откройте ее! Пожалуйста! Там девушка! Она ни в чем не виновата!

Уж не знаю, наблюдали ли за мной в ту секунду «ребята», а если наблюдали, то что они думали и какой приказ исполняли — но дверь не шевельнулась ни на миллиметр.

К чести «короля», в экстремальных ситуациях думал он недолго, а решения принимал еще быстрей.

Я не успел и рта раскрыть как он бесшумно, точно огромный сутулый нетопырь, переместился в мой конец коридора.

— Отойти туда, — он властно махнул рукой. — Стоять. Появится враг — кричать.

Дальше всё произошло быстро и непонятно из‑за того, что «король» заслонил спиной процесс вскрытия бронированных дверей. Но я готов был биться об заклад, что в складках своей кожистой мезоподы «король» умудрился утаить от тюремщиков портативный сварочный аппарат! Во всяком случае вонь и дым были как от сварки.

Каков же был мой восторг, когда Тайна, отчаянно прокашлявшись, осторожно выглянула из белесой сварочной дымки!

— Двое могут пройти. Из четыре персона, — инопланетянин продемонстрировал мне прижатый палец на длиннющей суставчатой пятерне, — он легче поймать. Один‑два, — пробормотал «король», оглянувшись с явным сожалением.

Это был тот случай, когда я его мысль не понял. Но, откровенно скажу, мне было плевать: ведь вот же она, моя Тайна! Также известная как Анна Надежина!

— Тайна!

— Костя!

Мы обнялись. И, как мне показалось (или я выдавал желаемое за действительное?!) — не вполне платонически.

Федор Смагин тем временем тоже выбрался из камеры и, проигнорировав нас с Тайной, теперь озадаченно разглядывал дымящийся ком почерневшей органики, вывалившийся в коридор из пустующих тюремных апартаментов, которые я открыл первыми.

— Поразительно огромная куча навоза, — наконец резюмировал он.

Глава 4

Глава 4. Плавт: первое знакомство

Май, 2614 год

Периметр Рубрука

Планета Беллона, система Вольф 359

Как показал краткий обмен мнениями, местонахождение старины Бирмана им обоим — Тайне и Федору — неизвестно.

— В общем так, — я решил взять инициативу в свои руки. — На базу совершено нападение. Вот этими... существами, — я гадливо шевельнул носком резинового тапка обугленную кучу. — «Король» это существо как‑то сжег.

Само собой, друзья не удержались от вопросов.

— Как? — Вскинул брови Смагин.

— Они... враждебны? — Поинтересовалась Тайна.

Вопрос Смагина я проигнорировал, Тайне же ответил.

— Враждебны. А лучше бы нам иметь таких в союзниках. Глядишь, под шумок и сумели бы выбраться за периметр. Но ничего еще не потеряно: судя по всему, этих колючих слизняков здесь не два и даже не десять. Слышите как гремит?

К характерному треску теперь добавились короткие тяжелые удары и низкое, басовитое гудение.

Голосов охраны, ведущей бой на территории базы, слышно не было, и вовсе не из‑за толщины стен. Как и подобает профессионалам, бойцы осназ облачились в маски дыхательных приборов и вели переговоры через встроенные рации. Так что даже самые их экспрессивные выкрики полностью поглощались герметичными масками.

Неожиданно подал голос «ледяной король»:

— Когда мы выйти наружу, надо остерегаться таких «союзников», — произнес он. — Это — смерть.

И не дожидаясь расспросов, одним движением расправил свою широченную перепонку на мезоподе. Та была необычного, интенсивно розового цвета. Пылала, можно сказать, красками земного рассвета. К чему бы это?!

Еще на «Казарке» я узнал, что «король» способен транслировать на свою перепонку визуальную информацию. Собственно, именно из‑за этой особенности экипаж «Звезды» и назвал «королей» рефлексорами...

А, вы еще не знаете? Ну да, я сильно забегаю вперед...

Ладно, объясню сразу. «Ледяные короли» при первой встрече с человеком считают то ли вежливым, то ли необходимым закрыть перепонкой мезоподы собственное лицо и как можно более точно изобразить на ней за счет хемолюминисценции и прочих свето‑цветовых штучек физиономию этого человека. Так и возникло их первое научное название — рефлексоры, от латинского слова reflexio, отражение.

Название это было присвоено им членами экипажа «Звезды». Я в день нападения на базу таинственных монстров термина «рефлексор» еще не знал, так что я и впредь при описании событий в Периметре Рубрука буду называть нашего инопланетянина «ледяным королем».

Также наш «король» обладал способностями, которые я назвал бы «обратными телепатическими». Может ли инопланетянин прочесть мысли человека — вопрос мутный, но ему то и дело как‑то удавалось внушить собеседнику последовательность достаточно внятных мыслеобразов.

Позднее выяснилось, что «короли» способны это делать, лишь находясь в особенном психофизическом состоянии, которое можно определить как «пролонгированный стресс». Но достаточно сказать, что в состоянии такого стресса они могут пребывать неделями, а то и месяцами, чтобы вы поняли, насколько это странные, иначе организованные природой существа нежели мы.

В то же время, при встрече с Тайной и Смагиным «король» действовал как человек. А именно, будучи более осведомленной персоной, он первым делом ознакомил нас с критически важной информацией о нашем враге.

Если угодно — устроил нам демонстрацию слайдов под атомной бомбежкой...

В течение одной минуты «король» при помощи своей мезоподы прогнал перед нами серию образов весьма неприятного существа, которого и существом‑то назвать язык не поворачивался. Потому что имело оно размеры — в это не верилось, я лично решил, что налицо какая‑то путаница в понятиях! — с целую планету... Родную планету «ледяного короля».

Как бы вы назвали животное, равное по площади Тихому, Атлантическому и Индийскому океанам, вместе взятым, и живущее на их дне? Ну вот я бы лично назвал этот кошмар Биосферой, наверное. Или, точнее, Глобальной Криптобиосферой — то есть такой хитрой ерундовиной, которая вообще‑то живая и всеобъемлющая, но скрыта от сухопутных жителей огромной толщей воды, потому что находится на дне мирового океана.

«Короли» же называли его странным словцом, которое переводчик «Сигурд», снятый мною с убитого охранника, транслировал в громоздкую конструкцию «Тот, кто плавает и ползает глубоко».

— Плывун? — Криво ухмыльнулся Смагин. — Ползун?

— Плавунец‑ползунец? — Пожала плечами Тайна.

— Предлагаю: Плавт, — сказал я.

Если вы не знаете: в земной энтомологии «плавт» — это такой водяной клоп. Который, кстати, пребольно кусается. И вообще — хищная, агрессивная бестия.

Мне, выпускнику гуманитарного университета и с детства заядлому коллекционеру водяных насекомых, поименование Плавт применительно к грандиозной всепланетной туше показалось забавным. Впрочем, на этом все забавы и заканчивались.

И начиналась весьма неприятная биология.

Плавт представлял собой чудовищных размеров симбиотическое существо. Где‑то на восемьдесят процентов существо являло собой протяженные... м‑м‑м... бактериальные маты — огромное количество отдельных бактерий, приспособленных к хемосинтезу в условиях вечной ночи океанического дна и соединенных друг с другом в этакую «живую кожу».

В нашем научном мудроречии такая организация живой материи именуется «зоодермой». Я этого термина, конечно, не знал, но в «Сигурде» Смагиным был предусмотрительно включен научный ассистент, так что переводчик эту самую «зоодерму» в числе прочего торжественно пролаял — что твой средневековый глашатай на площади.

Ну а еще где‑то двадцать процентов живой массы Плавта было сформировано в разнообразные многоклеточные полуавтономные существа. Тоже включенные в общую структуру Глобальной Криптобиосферы и предназначенные для выполнения разных специальных функций. Их можно было бы назвать органами, но лучше подходит термин «органоиды».

И вот этот самый Плавт с незапамятных времен обитал на дне мирового океана родной планеты «ледяного короля», покрывая собой огромные пространства. Различные участки Плавта обладали разной плотностью, структурой и окраской, но в общем и целом это была в тех или иных формах всё равно та же зоодерма, покрытая на всем своем протяжении тонкими прозрачными ресничками‑сосудиками.

В итоге Плавт демонстрировал одновременно и свойства примитивной сидячей колонии бактерий, и подвижного хищника. Его охотничьи методы как сидячего существа более всего напомнили мне земную росянку, захлопывающую вокруг жертвы полости пахучего псевдоцветка.

Таким микроскопическим «псевдоцветком» служила каждая ресничка Плавта. Ясное дело, что подобным образом он мог ловить только либо бактерий, либо самых маленьких многоклеточных существ не крупнее нашего земного рачка дафнии, например. Но, честное слово, не хотел бы я оказаться той дафнией!

Однако явную животность Плавта отстаивали пусть и не длинные, зато очень подвижные ловчие щупальца, которые хватали зазевавшихся жертв и методично отправляли их внутрь этого грандиозного донного Молоха через питающие или, если угодно, охотничьи органоиды в виде студенистых многометровых столбов.

Таким путем Плавт мог потребить уже очень и очень многих обитателей мирового океана: рыб, всяческих моллюсков и особых существ, не имеющих прямой аналогии в земной фауне — неких «краснобрюхов».

Как второпях пояснил командор Эр, именно с этими охотничьими столбами мы и имели дело в лице ежей‑слизняков — точнее сказать, с несколько модифицированной их формой, приспособленной к наземным перемещениям.

А вот где у этого донного монстра размещались сколько‑нибудь крупные нервные узлы, грубо говоря, мозги, я даже не брался предположить.

— Церебры, — ответил на мой вопрос одним‑единственным словом командор Эр. Слова я не понял.

Увы, командор Эр не имел времени прочесть нам пространную лекцию обо всех особенностях этой поразительной и отталкивающей твари. Но он донес до нас главную мысль: в настоящее время мы имеем дело с некоторой относительно небольшой частью Плавта. Каковая часть, оперируя десятками охотничьих органоидов, в настоящее время стремится выжрать все питательные вещества в пределах Периметра Рубрука.

Откуда последовали уже практические выводы:

(а) все необычные существа, которых мы можем встретить на базе — скорее всего, порождения Плавта, его органоиды;

(б) все органоиды смертельно опасны;

(в) все органоиды должны быть связаны с Плавтом особыми живыми нитями, по которым они обмениваются информацией с хозяином и получают от него приказы;

(г) органоид, связанный с Плавтом, очень сообразителен и за счет этого опасен втройне;

(д) разумнее всего убежать от органоидов как можно дальше;

(е) если не получается убежать — надо применить против органоида огнемет или, на худой конец, ведро подходящего химического реагента (ассистент‑знайка «Сигурда» конкретизировал: «плавиковую кислоту»; но у меня отчего‑то не было уверенности, что по коридорам Периметра Рубрука расставлены ведра с этой самой плавиковой кислотой);

(ж) если не получается убежать или решить проблему радикально — в качестве последнего шанса надо попробовать перерубить нить, тянущуюся за органоидом; монстр резко поглупеет и тогда шансы увернуться от него значительно возрастут.

Информацию, полученную от командора Эра, мы переваривали уже на бегу.

Но для начала мы разжились кое‑какой верхней одеждой в разгромленной «ежами» караулке. Мне, например, досталась теплая куртка с широким меховым воротником.

Очень хотелось стать счастливым обладателем хоть какого оружия, но, как назло, не попадалось ничего — даже лома, даже топора!

Что же до инопланетянина, он отлучился куда‑то на пару минут, твердо приказав нам его обязательно дождаться.

В отдалении раздались глухие взрывы, а вслед за ними — грохот рушащихся конструкций.

Эр вернулся обсыпанным с ног до головы мелким строительным мусором и с целым ворохом трофеев.

Во‑первых, он катил тележку с различными техническими жидкостями. Похоже, вскрыл такую же точно кладовку, которую мне давеча определили как камеру повышенной комфортности, но — используемую по назначению.

Во‑вторых, «король» помахивал... красным планшетом с золотым орлом! Тем самым, который я видел в руках Ревизора!

И, в‑третьих, при командоре был его «живой мешочек».

С техническими жидкостями командор расправился сразу. Открывая бутыли одну за другой, он погружал в каждую свой удивительный мизинец‑химанализатор (которым на борту «Казарки» взял у каждого из нас анализ крови). Часть жидкостей он забраковал, содержимое двух огромных бутылей — попросту выпил! При этом по его мезоподе бежали интенсивные разноцветные волны.

— Подкрепление. Огня, — пояснил он. Речь шла о заправке для его биохимического огнемета, но я в тот миг был так возбужден, что его мысль не понял.

Еще три бутыли Эр слил в ведро. Дождавшись окончания химической реакции, опрокинул в себя и содержимое ведра.

Отчего‑то мне вспомнился сказочный Кащей, выпивающий три ведра воды и легко рвущий после этого свои оковы...

Планшет Ревизора «король» почему‑то без единого слова отдал Тайне. А та — отнеслась к этому как к должному! Молча взяла! Без «спасибо»! Во дает!

Ну а про «живой мешочек» надо сказать особо.

В себе — и это вовсе не фигура речи! — командор Эр в буквальном смысле хранил одну вещицу. Ту самую, что так озадачила нас всех еще на «Казарке», когда неожиданно ожила следом за своим хозяином, зашуршала в контейнере, заелозила, перепугав до ужаса Тайну, решившую, что это уже прорывается на борт прилетевший по ее душу злостной галактической преступницы осназ подполковника Курамшина. (И, чего уж там греха таить, меня — только я подумал о неведомом инопланетном монстре, который сейчас вырвется из контейнера и всех нас съест.)

Так вот: у командора была своя тайна. И судя по тому, как бережно он обращался с ней, как тщательно опекал от посторонних взглядов, тайна эта для него была тоже с Большой Буквы. Впрочем, от наших любопытных глаз она не укрылась. То был странный предмет, отчасти напоминавший кожаный мешочек, но этим всё сравнение и исчерпывается.

Я бы назвал его живой реликвией. «Мешочек» и вправду был живым: двигался или просто пульсировал в руках «короля», видимо, в зависимости от внутреннего состояния самого Эра.

Иногда он светился, порой переливался, но чаще сохранял один тон: что‑то среднее между темно‑синим и мутно‑зеленым, я не слишком разбираюсь в названиях оттенков.

Эр берег свою реликвию как зеницу ока, и я полагал, что он связан с чем‑то или кем‑то, безмерно дорогим его инопланетному сердцу. Отчего «мешочек» шевелился и каким образом сохранял жизненную силу никто из нас, землян, не знал, а спросить было неудобно.

Я не задумывался, обладает ли живая реликвия Эра какими‑то другими свойствами, скрытыми от посторонних глаз. В будущем мне довелось не раз убедиться, что подобные реликвии «ледяных королей» — не просто дань памяти, но нечто большее. А насколько большее, никто из нас даже не подозревал.

Миновав два относительно просторных коридора, мы свернули в узкий, извилистый аппендикс. Оказалось, что он упирается в склады и выводит в переход между залом предварительной сортировки и дебаркадером для грузовых машин.

Внушительный замок на тонких входных решетках нас, полных адреналина по самые уши, выдержал, а вот сами решетки — нет. И мы с разбегу посыпались с высоченного дебаркадера прямо... в порожний кузов дебелого армейского грузовика, еще не отогнанного после разгрузки!

Другого транспорта во дворике хозблока не оказалось. Но широченные колеса‑снегодавы и огромная шестиместная кабина этого стального снабженца нас вполне устраивали.

Федор с неожиданной грацией скользнул из кузова на подножку кабины и спустя пару секунд уже вцепился в органы управления этого дивного детища Минского Автозавода.

То ли водитель отлучился куда‑то аккурат перед атакой ежей‑слизней, то ли нам благосклонно улыбнулась в этот раз богиня извечной армейской расхлябанности Бардакиня, но грузовик был вполне исправен, заправлен гидролеумом и значит — в нашем полном распоряжении.

Как тут бедным узникам военно‑космической бюрократии не пойти на прорыв?!

— Едем же! — Нетерпеливо воскликнул я.

Однако...

— Не торопись — порвешь галоши, — в манере скорее могучего беллонского аборигена Шадрина, нежели в своей собственной, проворчал Смагин.

— Надо знать, — поддержал его командор Эр. — Можно испортить не одну только обувь. Можно порвать жизненные начала.

В общем, мои спутники намекали на то, что теперь надо выглянуть из каменного мешка и убедиться, что путь до ближайшего выезда из Периметра Рубрука — а я представлял себе эту траекторию крайне смутно — свободен.

Кто‑то должен, ага. Поэтому я, кряхтя, слез с грузовика и бегом помчался к запертым воротам.

Что меня там ждало? Стеклянная будка постового и калитка из гофрированного металла сбоку от ворот.

Правда, и будка, и калитка были раздавлены всмятку. Мне, само собой, это очень не понравилось, ведь недвусмысленно указывало на работу охотничьих органоидов.

С головой тоже творилось неладное: мозг только что закончил анализ образов Плавта, продемонстрированных «королем», и прямо поверх картинки жгутиков и присосок застыла и присохла раздавленной мухой мысль о том, как мне не хочется быть дафнией.

Я, между прочим, еще ни разу не наблюдал собственных мыслей со стороны и потому чувствовал себя очень некомфортно. Для верности даже пару раз тряхнул головой, чтобы эта дурацкая мысль соскочила с какой‑то прищепки в моем сознании и не мешала другим...

Что ж, получилось! Новые мысли хлынули в мою голову как в пустой и отверстый бак. На сей раз мысли были вполне здоровые: «кто‑то должен», «времени нет», «лучше умереть стоя».

Собрав всю волю в кулак, я заставил себя протиснуться мимо смятой калитки и шагнул в ледяную стужу, под злые беллонские звезды — что твоя крыса Чучундра на середину комнаты.

У ежа‑слизняка, развалившего будку часового, явно были нелады с программой действий. Вместо того, чтобы обследовать дебаркадер, а затем и сам склад, он, судя по широкому следу в снегу, покатил дальше, в обход здания.

Именно оттуда и доносились сейчас характерные звуки трескавшегося неба.

Я сунулся было туда, чтобы разведать маршрут. Но, едва завернув за угол, замер как вкопанный.

В нескольких метрах от меня, широко расставив показавшиеся мне чрезвычайно длинными ноги, высилось странное существо снежной белизны, с головы до ног усеянное тусклыми льдистыми крапинами.

Просто Снежный Король какой‑то, по аналогии с нашим, Ледяным!

Меня кольнула догадка: это наш инопланетянин каким‑то образом умудрился послать весточку своим! И теперь братья по мезоподе заявились на Беллону его выручать!

При всей абсурдности такого предположения оно сейчас не казалось мне таким уж невероятным...

Но в следующий миг я уже понял: камуфляж. Камуфляж на бойце, закованном в доспехи экзоскелета. Скорее всего — космодесант.

Десантник, конечно, давно заметил меня. Он поднял левую руку в массивной, почти квадратной стальной перчатке и приложил палец к губам, а точнее, к тому месту на непрозрачном бронестекле шлема, за которым подразумевались его губы. Предупреждение было излишним: при виде этой страхолюдины я и без того едва не лишился дара речи.

Дальнейшие события случились столь стремительно, что практически наложились друг на друга.

Фигура в камуфляже повела правой рукой, взятой в манжету из пулеметных стволов, и выстрелила, как мне показалось, аккурат в мой лоб. Но мгновением раньше чьи‑то крепкие пальцы ухватили меня за ворот меховой куртки и втащили внутрь хозблока, под защиту обледенелой стены. Ну а там, где только что стоял я, вздымался трескучий столб черного с проседью дыма, источавшего вонь горелого ежа‑слизняка — или, если угодно, органоида, — явственно ощутимую даже в разреженном воздухе Беллоны.

Никогда бы не подумал, что у нашего столь хрупкого телосложением и изящного манерами Смагина такая крепкая, цепкая рука!

Из дверей грузовика на меня с тревогой смотрела Тайна, а за ее спиной в недрах кабины темнела фигура «короля». Командор второго ранга Объединенных Флотов Отчизны, первый капитан великого флагмана «Звезднорожденная Ута Ю», как титуловал себя инопланетянин, в своей излюбленной позе со скрещенными на груди руками философски взирал, как меня только что чуть не поджарили зажигательными пулями.

— Кто? — Кратко уточнил Смагин.

— Десант. Похоже, в тяжелой броне, — я с трудом перевел дух.

— Это я давно уже понял по стрельбе, — довольно‑таки невежливо перебил меня Смагин. — А где полипы?

Полипы? Гм, что ж, пусть полипы... Тоже вариант!

Я уже раскрыл рот, чтобы высказать всё, что думаю о полипах заодно с «королем» и его ментальной кинохроникой (ага, нужно будет запомнить этот термин, пригодится, когда буду держать ответное слово перед Комитетом Госпремии), — тоже мне друг, мог бы и прикрыть спину! — и тут перед моими глазами точно включился экран телесуфлера: ничего кроме него не вижу, и весь сказ!

Похоже, это была последняя раскадровка информационного пакета инопланетянина в моей голове, которую только теперь «распаковал» мой перетруженный мозг...

Я похолодел: на цинковом столе внутри какой‑то специальной двухметровой... кюветы, что ли?.. лежало тело человека, вмороженное в глыбу льда. Оно и само было льдом, лицо этого человека, более похожее на маску из мутного темного стекла — я даже разглядел возле губ и ноздрей вмороженные пузырьки воздуха.

Самое страшное, что глаза мертвеца или то, что осталось от них, были открыты и сейчас смотрели прямо на меня. Рядом стоял человек в белом халате, видимо, паталогоанатом, сжимая в руке некое подобие лазерного скальпеля, который я однажды видел в Центральном Госпитале ВКС.

Было нечто тягостное, гнетущее в атмосфере, царившей в этой комнате. Может быть, оттого, что позади стола угадывались очертания еще нескольких кювет в специальном морозильном шкафу?

А поодаль, у самых дверей, стояли двое военных и один в гражданском с пугающе одинаковым выражением лиц — смесь надутой важности, сознания собственного начальственного величия и тщательно скрываемого, глубоко запрятанного в самые потемки души ужаса.

Я, конечно, не мог всего этого ощущать и понимать в таких нюансах, с такой вот нечеловеческой проницательностью. Но словно кто‑то невидимый подсказывал мне, разъяснял и втолковывал, оставляя в тени лишь самый главный вопрос: кто этот несчастный, чье тело сейчас застыло перед моими глазами?

Я созерцал это достаточно долго, секунд пятнадцать по моему внутреннему хронометру — для Федора же сотоварищи, подозреваю, не прошло и секунды. Затем картинка вдруг качнулась, подернулась рябью, точно вода в лужице под ветром, но вместо того, чтобы погаснуть, сменилась другой.

Двое людей, с виду охотники, усердно рубили топорами на вытоптанной снежной площадке массивную закоченевшую тушу здоровенного животного, смутно напоминавшего исполинского белого медведя... Ага, это был хлад, точно! Местный, беллонский хлад, собрат которого, помнится, едва не сцапал наш вертолет.

На куске полиэтилена, обложенные со всех сторон химическими разогревателями, лежали внутренности зверя. Среди прочей требухи выделялся уже оттаявший огромный желудок. Он был рассечен вдоль, а рядом с ним — аккуратно выложено его содержимое. Оно было не сказать чтобы шибко интересным: из месива всяческих комьев, сгустков и других малоприятных останков полупереваренной трапезы монстра выглядывали края двух консервных банок, полностью разжеванных его крепкими зубищами в жестяные диски.

А отдельно от кучи, тщательно вычищенный и просушенный, лежал странный предмет: с виду, я бы сказал, какой‑то диковинный глиняный горшок... Но цвет этот горшок имел непривычный, известковый какой‑то. Да и со стенками у него были серьезные проблемы: их покрывали десятки отверстий круглой и продолговатой формы, размером от спичечной головки до монеты. По всему было видно, что в этом «горшке» воду носить никто больше не будет. А может быть, никогда и не носил...

— Костя! Ты что, оглох? Бежать надо!

Я встрепенулся, выходя из этого визионерского оцепенения.

Мы с Федором еле успели залезть в просторную кабину грузовика, когда мимо ворот хозблока... повалила целая армада ежей‑слизней! Один за другим катились зловещие шары, на миг появляясь в отворе сломанной калитки, катились куда‑то туда, где трещал пулемет одинокого десантника.

Трещал‑трещал, надсаживался и вдруг смолк...

Я приготовился к самому худшему. Такая масса хищной дряни в мгновение ока затопила бы весь дворик и обглодала нас до костей. Но удивительное дело: ни один слизняк даже не попытался проникнуть внутрь, точно мы этих монстров вовсе не интересовали!

— Или же нас оставили на десерт, — вслух предположил я. И тут же получил тычок в бок.

Оглянулся. Тайна! Ее лицо выражало неподдельный ужас. Очевидно, тут работал первобытный страх, который в силу каких‑то выкрутасов генетики непременно испытывает всякая симпатичная девица в отношении слизней, червяков и прочих улиток.

— Спокойно, — покачал головой «король». — Там где я — они не ходить.

— Боятся тебя, что ли? — Недоверчиво проворчал я, пока Смагин сноровисто примеривался к рулю и педалям грузовика.

— Не боятся. Знать, — уточнил инопланетянин.

— Так вы с Плавтом старые знакомые, да?

Глаза командора вмиг застыли в орбитах, приобретя холодный стальной оттенок. Физиономия «короля», и без того не слишком подвижная, сейчас словно одеревенела. По всему видать, эта тема была для него болезненной.

И я в очередной раз понял, что рядом со мной сейчас находится существо, о котором я по большому счету совсем ничего не знаю. И это меня порядком нервировало, несмотря на то, что он был спасителем всей нашей маленькой и дружной команды. В расположенность или симпатию «короля» к нам я не верил. Тут было что‑то другое.

Но думать на эту щекотливую тему времени уже не оставалось. Армейский грузовик взревел как застоявшийся бизон и рванул к выходу из этого обледенелого каменного мешка. Что‑то ждало нас снаружи?

Главы 5-6

Глава 5. Монстр Хаоса

Май, 2614 год

Периметр Рубрука

Планета Беллона, система Вольф 359

Интересно, что ключ к драматическим событиям в Периметре Рубрука у нас с Тайной и Смагиным имелся. Надо было просто пошевелить мозгами.

Ключ этот нам сперва показал еще старина Шадрин, когда мы пользовались гостеприимством Пятого Отдельного инженерно‑строительного полка войск связи. А потом и Минералов — из космоса, с борта орбитальной станции «Дромадер».

Да‑да, всему виной тут была работа сверхмощного терраформирующего лазера!

Когда пять тераджоулей зажгли небеса планеты, вскипятив ледяной покров и вечную мерзлоту, сотни тысяч тонн плазмы, еще недавно бывшей грунтом, снегом и базальтом, прожгли протяженную и глубокую ложбину. Ложбина эта — своеобразный «малый Байкал» — протянулась вдоль Афанасьевского кряжа и быстро заполнилась горячей водой.

Получилось искусственное озеро длиной семьдесят два километра и глубиной до сорока метров. Чтобы оно не замерзло слишком быстро, — а руководство «Геостроя» просто жаждало продемонстрировать это свинцово‑серое детище человеческого гения высшим чинам Директории — тяжелые вертолеты распылили над озером специальный химикат, который образовал на поверхности воды термоизолирующую пленку.

Таким образом люди собственными руками не только разбудили Плавта, но и создали для него инкубатор, а вдобавок еще и защитили монстра от стремительного охлаждения суровыми беллонскими ветрами.

Но откуда вообще на Беллоне появился Плавт?!

Это вы узнаете позднее, ведь не ведали того и мы.

* * *

Картинка на экране кабинного визора с военного спутника, ползущего где‑то над Беллоной, дала нам некоторое представление о том, что происходит в Периметре Рубрука.

Ничего хорошего не происходило. Продвигаться вперед, к ближайшему КПП, у нашего грузовика не было пока никакой возможности — мы уже рисковали угодить под яростный огонь осназа.

Пришлось загнать могучую машину под защиту железобетонной трансформаторной будки с оскаленным черепом высокого напряжения. После чего мы принялись на все лады анализировать перспективы создавшегося положения. Командор Эр, однако, принять участие в обсуждении не пожелал.

— Ждать. Двигаться только по моей команде, — мрачно сказал «король». — Меня тоже ждать.

С этими словами инопланетянин покинул кабину грузовика и исчез в ночи.

— Всё? Слинял? — Смагин иронически заломил бровь.

— Да и слава Богу. У меня от него до сих пор мурашки по коже, — скривилась Тайна.

— А мне он скорее симпатичен, — признался я.

Он много знал про этих исполинских слизняков, наш «ледяной король»... А ведь факт их присутствия на снежной Беллоне был не меньшим чудом, нежели сам инопланетянин!

Впрочем, у каждого чуда — свои законы физики.

Пока Смагин и Тайна спорили о возможных стратегиях бегства, я меланхолично наблюдал группу ежей‑слизняков, которые на изумление быстро катились куда‑то мимо двух столкнувшихся мобилей метрах в ста от нашего укрытия.

Эти были особенно матерыми. Двухметровые покрытые инеем клубки — или клубни? — подводной органики, вдруг вздумавшие вести сухопутный образ жизни, воинственно топорщили во все стороны длинные иглы. Многие из них имели участки студенистой прозрачности, но что там внутри, какие потроха скрываются в недрах этих существ и где размещаются их органы чувств, разглядеть было невозможно.

Среди личного состава этого странного экспедиционного корпуса примерно половина выпускала из себя и стремительно разматывала тонкие нити — как и обещал «король».

Впечатление было странным: некий гибрид армейского полевого связиста шестивековой давности с катушкой телефонного провода за плечами и фольклорного клубочка, на ходу сучившего волшебную коммуникацию. А ведь на том конце еще бог весть какие дьявольские силы клубились, коль скоро они смогли перекинуть к Периметру Рубрука через снеговые барханы целую армию своих злющих посланцев!

Те из ежей, что успели лишиться в схватке с осназом своих нитей или целых кусков плоти с, так сказать, коммуникативными блоками, на ходу выбрасывали щупы‑отростки и на манер земных улиток в период спаривания вонзали их стреловидные окончания прямо в тело ежа‑соседа. Но если улитки — гермафродиты, и ими руководит могучий эффект продолжения рода, то ежами руководил совсем другой механизм, напоминавший скорее аварийную программу подключения к источнику энергии... Ну, а если и не энергии, то информации уж точно.

После такого подключения ёж, прежде вихлявший туда‑сюда как пьяный, тут же обретал прыть и даже определенное изящество, начиная ловко огибать препятствия и помехи движению.

А препятствия были, будьте уверены!

Вот, например, куча бетонных обломков из развороченной стены рефрижераторного блока, выглядевшего забавным в здешней стуже.

Или...

...Ба‑бах!..

На месте легкого эллинга из профилированного металла полыхнуло пламя и взметнулись какие‑то блестящие ошметки. А когда усиливающийся ветер сдернул завесу из пыли и искристого снега, я увидел, что метрах в восьмидесяти от нас, загораживая проезжую часть между казармой и продскладом, в темном подтаявшем пятне лежит «боксер».

Поодаль, словно его в сердцах отшвырнули в сторону, валялся то ли автомат с подствольником, то ли цельный гранатомет — определить из кабины нашего грузовика не было возможности, потому что оружие заросло мохнатым ледяным инеем. И это — по соседству с метровой проталиной!

Тут необходимо сделать краткое пояснение.

В цветистом списке моих производственных практик числится, на минуточку, месяц дежурств со следственной бригадой в качестве репортера криминальной хроники. Причем дежурств не где‑нибудь, а в Кастель Рохас на Цандере — злачном местечке Тремезианского пояса, гнездовье трапперов, контрабандистов и даже самых настоящих пиратов!

Тридцати ночей мне вполне хватило, чтобы в корне изменить отношение к смерти и усвоить жаргонные формулировки для покойников, которых в бригаде квалифицировали по самым характерным физиологическим признакам способа убиения. В высшей степени, увы, отталкивающим.

Висельники в моем лексиконе отныне значились «синяками» и, не к столу будь сказано, «сфинктерами». Сверзившиеся черт‑те откуда — «бурдюками», утопленники — «перчаточниками». Ну а в «боксеров» людей превращал огонь, придавая обугленному телу характерную позу...

Этот же явно был боец осназа, и оставалось лишь гадать об обстоятельствах, в каких он угодил под струю самого удивительного природного огнемета, — после «короля», конечно! — действие которого мне довелось наблюдать воочию. Потому что в следующую минуту из продсклада выскочила собака, здоровенный лохматый кавказец, и опрометью кинулась к трупу.

На шее пса болтались обрывки поводка. Овчарка подбежала к обугленному телу, более похожему на черную крючковатую корягу, нежели на человеческие останки, и тревожно принюхалась к тому, что осталось от хозяина.

Три ежа‑слизняка стремительно выкатились из‑за угла казармы огромными колючими шарами. Очевидно, они увидели собаку, потому что остановились и тесно сгрудились, видимо, нуждаясь в тактильном контакте. А затем центральный слизняк вдруг выплюнул бесформенный темный сгусток — размером с порядочного речного сома!

— Что за чертовщина? — Прошипел я, покосившись на «короля», который с полминуты назад вернулся в грузовик и с видом тихони‑троечника молча уселся в дальнем углу кабины.

Не слишком‑то приятно наблюдать, как здоровенный пес на твоих глазах превращается в огненный шар! Спасибо хоть кабина звукоизолирована...

Кроме того, у меня уже выработалась привычка по всем вопросам местной фауны обращаться к нашему инопланетному собрату по злоключениям. Ведь, судя по его ламентациям про ненависть к «Биль‑лёне», он уже бывал здесь, верно? Ну а значит, теперь всегда ходить ему в специалистах по всем тварям этой щедрой на сюрпризы ледяной планетки!

В качестве ответа «король» швырнул на мезоподу картинку с наглядной демонстрацией в изометрии. Вслед за чем глухо проворчал:

— Органоид. Боевой.

Вот шельма! Когда речь заходила о сугубо военных и профессиональных штучках, наш «король» всякий раз изъяснялся на удивление внятно. Быть может, у всех военных во Вселенной общие, если и не слова, то во всяком случае понятия для своих убийственных вещичек?

— Угу. Они у этих ежей как у тебя — прямо из тела растут?

Инопланетянин, видимо, решил, что проще объяснить наглядно и, точно раскладным веером, махнул передо мной своей мезоподой. Получилось и впрямь — проще.

Судя по схематичному анимированному ролику — экономят эти «короли» калории на загрузках графики что ли? — у Плавта в арсенале имелись два вида особых боевых органоидов.

В ролике Эра они были снабжены подписями на его тарабарском языке, которые «Сигурд» превратил в «фригидофоры» и «пирофоры». Первые мне как мужчине сразу представились антипатичными, а вот вторые не вызвали никаких ассоциаций вообще.

Оба типа органоидов играли роль мощной гранаты. Живой гранаты, которая в особых случаях могла стремительно отделиться от плоти своего хозяина. Не исключу, что они и в воде способны проплыть — или проползти, как сам этот чертов еж‑слизняк! — до цели вполне приличное расстояние.

Глядя на огненную агонию собаки, я представил себе стаю этих летающих органоидов в воздухе и невольно поежился. Не приведи судьба повстречаться с таким созвездием смерти! Судя по тому, что я только что видел, эти органоиды способны пролететь по баллистической траектории десяток‑другой метров.

Уже позже, расспрашивая «короля» подробней о дьявольских секретах Плавта, я узнал, что в клетках антипода пирофора — фригидофора, происходит бурная эндотермическая реакция. Получив приказ от нервного узла управления, фригидофор может отобрать тепло из окружающей среды так быстро и радикально, что насмерть замораживает человека, не одетого в гермокостюм.

Ну а в пирофоре происходило обратное. Экзотермическая реакция воспламеняла пирофор в мгновение ока, а заодно нагревала и все ближайшие слои воздуха до нескольких сотен градусов. Таким образом, свойства окружающей среды для него не играли особой роли: как и термитный заряд, пирофор с легкостью проявлял себя и в толще воды, вызывая эффект извержения подводного гейзера.

И при всей их губительной и разрушительной силе оба вида термических органоидов оставались все‑таки живыми частями живого существа под названием Плавт! Подобно тому как земные осьминоги‑аргонавты от себя отрывают и отправляют в самостоятельное плавание на поиски самки щупальца с семенной жидкостью, чтобы внедриться в нее и взорваться в нужный момент!

Хорошо хоть были они одноразовыми. И неприятный мне фонетически фригидофор, и пирофор, выполнив свои функции, погибали безо всякой возможности к регенерации.

Чем больше я узнавал о Плавте, тем большее изумление он вызывал во мне.

Это было и в первые минуты нашего неожиданного освобождения в Периметре Рубрука, и много позже, когда цепь событий странных, парадоксальных и драматичных захлестнула нас с головой. Потому что в их подоплеке — и вот самый главный парадокс всей этой истории с тремя капитанами! — какую ситуацию ни возьми, почему‑то неизменно оказывался этот инопланетный монстр Плавт со своими инстинктами. А инстинкты у монстров известно какие: жрать, самосохраняться и преумножаться!

Каким образом столь невероятное существо, этот монстр хаоса, оказался на Беллоне, для всех нас долгое время представлялось загадкой.

Командор упорно отмалчивался на этот счет, из чего я сразу сделал вывод: знает, причем даже слишком много. И вот из‑за этого «слишком», пожалуй, и предпочитает держать язык за зубами.

Я думаю, изначально Плавт больше любил, конечно, теплую воду. И потому его пребывание на студеной Беллоне должно было заставить его как‑то адаптироваться к холоду, запустить какие‑то защитные теплоизоляционные механизмы.

Скорее всего, заявившись сюда, Плавт сразу забрался в какую‑нибудь систему подземных озер, о которых мне как знатному беллонскому палеогляциологу было кое‑что известно — не зря же по дороге сюда на борту «Михаила Гросвальда» пришлось выслушивать целую лекцию Сереги Федотова, милейшего начальника группы геологоразведчиков.

Но судя по тому, что никаких контактов с Плавтом ни госкомиссия в 2165–2169 годах, ни последующие поколения ученых на Беллоне не имели, полноценно адаптироваться к морозу он все‑таки не смог и со временем впал в спячку. Попросту вмерз в лед и постепенно, год за годом, накрылся многослойным снеговым покровом. Сладко спал, глядя свои непостижимые анабиозные сны...

И кто же мог предполагать, что когда рядом с ним шарахнет терраформирующий лазер, Плавт начнет стремительно оттаивать и проснется к новой жизни?!

А что бы вы сделали, пробудись вы на дне свежеотрытого лазером озера с пустым желудком и полным отсутствием сносной протеиновой пищи?

Я бы первым делом организовал вылазку за продуктами или на худой конец — в соседний лес, на охоту. Вот для Плавта вся Беллона и была лесом, где, увы, чаще всех встречаются — хлады не в счет! — вкусные хомо сапиенсы. А Периметр Рубрука, волею судеб оказавшийся на расстоянии кратчайшего охотничьего броска — прямо‑таки их заповедником.

Но осторожный Плавт не стал наваливаться на Периметр Рубрука сразу всей зоодермой, а предусмотрительно отправил вначале экспедиционные органоиды в виде всех этих ежей‑слизняков...

Тогда я еще не знал, что Плавт напал на Периметр Рубрука не только от голода. Не знал, что Плавт жаждал взойти на новые ступени разума. Ступени, которых он был способен достичь, отрастив специальные органоиды‑церебры при помощи нейронных биологических материалов, поглощенных из высокоорганизованных существ. Пока же интеллект Плавта по уровню разумности примерно соответствовал умственным способностям какого‑нибудь земного шимпанзе, и к тому же он катастрофически быстро остывал.

Оставив основную часть своего существа на дне озера, Плавт отправил на захват оперативного космодрома ГАБ примерно пятую часть тела в виде ежей‑слизняков, что составило около сотни тонн живой массы. Они, разумеется, остро нуждались в оперативной координации непосредственно на месте охоты, и Плавт был вынужден отправить со слизняками и часть ресурсов своего разума, тут же автоматически опустившись на еще более низкий интеллектуальный уровень.

Глава 6. Чужими глазами

Май, 2614 год

Периметр Рубрука

Планета Беллона, система Вольф 359

Командор второго ранга Эр

Чтобы не строить домыслов и предположений, я нуждался в точных, надежных сведениях. И я решил действовать так, как подобает командору Отчизны.

Для этого мне требовалось немногое: отвага, окситоциновый допинг и хорошее копье‑трезубец, с каким мои предки ходили в море на гигантского краснобрюха.

После того как я потерся мезоподой о ближайший источник электричества, из перечисленных компонент успеха мне не хватало только трезубца... Увы, взяться ему на базе землян было неоткуда, поэтому пришлось удовольствоваться жалким подобием обычного копья, причем — тупым. Для этого я сломал некую радиотехническую конструкцию (хрупкую — как и всё человеческое) и стал обладателем длинной металлической палки.

Я подстерег охотничий органоид, проткнул его трезубцем и приколол к земле. Тут необходима была особая удача: чтобы органоид в общем остался невредим (иначе обмен информацией с Плавтом прервется), и в то же время чтобы он хотя бы несколько секунд не разматывал и не дергал нить.

Именно нить должна была послужить источником интересующих меня сведений. Я накрыл ее мезоподой и замер. Спустя мгновение мне удалось настроиться на ее электрические частоты, и я смог прикоснуться к сознанию Плавта.

Так вот оно что!

Холодный разум, присущий Плавту, пусть и не вошел здесь и сейчас в свою полную силу, несомненно понимает, что данный военный объект с обитающими в нем крупными прямоходящими существами — его последний шанс. Главным образом потому, что для выживания Плавту необходимо поумнеть хотя бы до уровня единичного рефлексора. А чтобы поумнеть до этого уровня, ему требуется поглотить нейронный материал двенадцати‑пятнадцати человеческих особей.

Помимо этой базы землян Плавт не ощущает поблизости ни одного источника подходящих биоматериалов. Источником питательного протеина можно считать мохнатых хищных существ, обитателей здешних снежных пустынь, но они не обладают разумом, а значит, неспособны обеспечить его нейроматериалами надлежащего качества.

Кроме того — в процессе контакта с разумом Плавта я прочувствовал это с особенной силой — мохнатые хищники вызывают в гиганте ощущение куда большей опасности, нежели прямоходящие. С последними Плавт прежде уже имел удачный опыт контакта. Разумеется, контакта в его сугубо физиологическом измерении.

Плавту очень не хочется выбираться на холодную поверхность планеты. Кроме того, он не жалует ультрафиолет. Дневной свет здесь хотя и не столь ярок, как на Отчизне, но всё равно ранит и разрушает клетки Плавта.

Поэтому для охоты ему было необходимо выделить участки собственного тела с модифицированной зоодермой и вдобавок целые органоиды, способные перемещаться как можно быстрее. Спасибо былым экспериментам САР — Союза Аграрных Республик: Плавт уже был в достаточной мере насыщен генетическим материалом разумных существ вида «рефлексор»! А заодно и прочих представителей фауны Отчизны, всех типов и классов, которых ему щедро скармливали ученые аграриев в рамках своих причудливых экспериментальных программ.

Это добавило целый спектр новых способностей к и без того разнообразным умениям монстра. Именно поэтому поддерживать постоянную связь с десятками своих слизняков‑охотников через постоянно наращиваемые, прочные нити‑коммуникации для него не составляло труда. И именно благодаря им охотники, не способные самостоятельно выдерживать направление движения, преодолели расстояние от озера до космодрома и к середине ночи охватили Периметр Рубрука полукольцом, изготовившись к атаке.

Да, зрелище было внушительное! Зарывшись в снег, охотники каждый до тонны весом, всей армадой нацелились на восточные ворота базы.

На охоту за пропитанием Плавт отрядил не более двадцати процентов себя, потому что в озере полностью оттаяли и притом сохранили функциональность лишь один эрарий и четыре церебры. Сейчас ему была жизненно необходима хотя бы еще одна, пятая церебра, чтобы полностью восстановить свой темный, многослойный разум.

Ну а надежно хранящий генетическую библиотеку эрарий гарантировал ему возрождение в случае неуспеха. Лишись Плавт всех своих церебр, он бы затем вел сонное растительное существование, как обычная водяная губка, покуда эрарий не отрастил бы новую церебру по хранящимся в нем генетическим образцам. При том условии, конечно, что температура воды в озере не приблизилась бы к точке замерзания...

Конечно, разум с трудом поддается исчислению в цифрах, и тем не менее, полноценная умственная деятельность Плавта начинается лишь при наличии у него хотя бы пяти церебр при одном необходимом и достаточном эрарии.

Даже в Университете Трех Столиц, который я курировал со стороны военного ведомства, вразумительного объяснения «5+1» — формуле разума Плавта — не нашли. Сама же Ута, как я понял давным‑давно, еще с первых минут беседы со своей новой подчиненной, придерживалась в этом отношении воззрений ученых с экватора. Те полагали, что три церебры обеспечивают Плавту постоянное осознание им трехмерности окружающего пространства. Четвертая давала ему понимание процессов гравитации, а пятая — времени.

Я лично считал гипотезу красивой, но начисто лишенной опытных доказательств. А стало быть — представляющей чисто эстетический интерес.

Что думал об этом сам Плавт, оставалось загадкой и для меня, и, как я полагал, для Уты Ю.

Так или иначе — вот она, информация, столь мне необходимая! — Плавт был вынужден рискнуть и выдвинуть вместе с охотничьими органоидами к человеческой базе две своих церебры.

Они, как обычно, были заключены в выращенные Плавтом известковые раковины — своеобразные черепа. Внешне они походят на крупные раковины морских моллюсков, однако, в отличие от последних, снабжены множеством отверстий. Археологические находки их известковых останков еще задолго до открытия Плавта всегда повергали ученых Отчизны в изумление и давали почву десяткам гипотез самого экстравагантного свойства...

Обе церебры находились внутри обычных охотничьих органоидов. Отличить их владельцев визуально не представлялось возможным.

Лишь эти два органоида даже в случае разрыва коммутационных нитей с Плавтом, пребывающим в озере, были способны действовать полностью самостоятельно. И, главное, при необходимости к ним мог подключиться любой другой органоид, утративший нить дистанционного управления.

Таким образом, единственным из всех на базе, кто знал о существовании двух слабых мест в охотничьей армаде Плавта, в эти напряженные минуты был я — уроженец планеты Отчизна, командор Эр.

Майор госбезопасности А. М. Илютин

Поскольку Беллона находится за тысячу с лишком парсеков от ближайшей границы Объединенных Наций, но притом, в отличие от Солнечной, Альфы Центавра или Барнарда, не подлежит Первому Режиму, то есть не входит в число особо охраняемых систем Метрополии, оперативный космодром ГАБ на этой планете по праву считается глухоманью, если не сказать обиднее — захолустьем.

Не удивительно поэтому, что охрану космодрома и всего Периметра Рубрука нес ровно один взвод осназа. Моим личным упущением я готов признать тот факт, что после захвата «группы Бекетова‑Смагина» прибывший со мной на Беллону взвод оперативников не был включен в систему постоянного дежурства.

В тот момент, когда охрана Периметра Рубрука приняла сигнал тревоги от системы внешнего наблюдения, осветила равнину и открыла огонь, НЖО — неопознанные живые объекты — устремились к воротам базы, выказав внушительную скорость перемещения, порядка 27–32 км/ч.

В то же время несколько НЖО уже действовали внутри помещений базы, проникнув в них, как показало позднейшее расследование, через систему подземных озер и карстовых пещер.

Как понятно теперь, мне следовало бы проявить инициативу и, не считаясь с мнением подполковника Курамшина, нарушить служебную субординацию, немедленно взять «группу Бекетова‑Смагина» под свою личную охрану, вывести ее на летное поле космодрома и переправить на орбиту посредством одного из двух имеющихся «Гекконов».

Однако я, проснувшись по тревоге, для выработки решений — в том числе и относительно «группы Бекетова‑Смагина» — нуждался в личной оценке ситуации. Для этого мне пришлось подняться с ноктовизором на крышу первого офицерского корпуса.

Оттуда я увидел, что атакующая стая НЖО уже преодолела пояс противопехотных заграждений, сломала восточные ворота, разрушила часть полибетонной стены и теперь распространяется по территории базы.

Поскольку всё происходящее сопровождалось беглой, если не сказать остервенелой стрельбой взвода охраны, я сделал два вывода:

— нападающие не поражаются надежно наличной номенклатурой боеприпасов к автоматам «Алтай» и «Нарвал»;

— тяжелым оружием взвод охраны не располагает.

Последнее меня не удивило, поскольку оно и не полагается подобным взводам по штатному расписанию.

Поскольку неопознанные живые объекты со всей очевидностью не были людьми, я предположил, что произошло нападение по сценарию «Фактор К». В силу этого я несколько преувеличил масштаб угрозы, что сказалось на моих дальнейших действиях.

В любом случае было ясно, что первым делом надо отразить нападение. Выручить космодром и его немногочисленных защитников мог подчиненный мне взвод старлея Быховского, состоящий из бывалых оперативников.

Оперативники были и вооружены, и экипированы намного лучше охраны космодрома. В том числе они располагали парой станковых плазмометов, весьма эффективных при обороне от неприятеля любых физических кондиций. При необходимости оперативники могли вести и успешные наступательные действия, используя несколько тяжелых боевых экзоскелетов.

Помимо высокой боевой устойчивости и сопротивляемости любым агрессивным внешним воздействиям экзоскелет служит превосходной самоходной платформой для многоствольного пулемета «Вал‑9». А последний, хотя и использует ту же номенклатуру боеприпасов, что и автоматы, за счет принципиально более высокой огневой производительности может распылить любой небронированный объект характеристическим размером 2–3 метра.

Я собирался уже спуститься вниз, когда наконец включились все батареи прожекторов.

В их свете я разглядел то, что ускользнуло от меня при обзоре через ноктовизор. Шквальным огнем охране удалось вывести из строя два десятка «нарушителей‑негуманоидов», как определил цели в спешном радиорапорте командир взвода охраны капитан Пучков.

Половина целей была уничтожена гранатами. Оставшиеся бессмысленно крутились вокруг первого же встреченного ими препятствия либо стояли на месте, раскачиваясь из стороны в сторону. Виной тому были оборванные пулями и осколками управляющие нити, но тогда я этого не знал.

Я поднял по тревоге взвод оперативников Быховского. Понимая, что в данном случае «подъем по тревоге» — пустая формальность и что они наверняка уже надели боевую экипировку и готовы действовать, я сразу же поставил им боевые задачи через голову старлея Быховского.

Четыре боевых звена получили от меня приказ взять под контроль бетонные полосы космодрома. Еще двум звеньям я приказал охранять первый офицерский корпус и подполковника Курамшина лично, а сам возглавил седьмое звено, которое отправилось за «группой Бекетова‑Смагина».

Опытные бойцы, несмотря на то, что пребывали в Периметре Рубрука в качестве гостей и совершенно не ожидали нападения, моментально оценили обстановку. Стрелки первых четырех звеньев заняли наивысшие точки для обзора и ведения огня, наладили связь с Пучковым и отрядили в боевые порядки взвода охраны двух пулеметчиков в экзоскелетах — для качественного усиления. Последнее было сделано уже по приказу Быховского.

Один из этих пулеметчиков повстречал журналиста Бекетова на задворках складских территорий. Повстречал — и почти сразу потерял из виду. К сожалению, он не доложил о встрече мне и продолжил движение к позициям взвода охраны, выполняя ранее полученный приказ Быховского.

Затем наш неопознанный противник применил зажигательное оружие.

Периметр Рубрука неожиданно вспыхнул сразу в нескольких местах, причем горели, кажется, даже полибетонные стены.

Проходы между зданиями в мгновение ока заволокло серым дымом, сквозь который то тут, то там прорывались языки пламени...

Командор второго ранга Эр

Охотничьи органоиды дали второй залп пирофорами.

Первый залп был слабым, во многом пристрелочным, сродни выпуску газов из встряхнутой бутыли с шипучкой — примерно в таком же состоянии взболтанных сосудов пребывали и органоиды‑охотники, до того ползком преодолевшие несколько километров по ледяным торосам и жесткому насту.

Во втором залпе пирофоры охотников представляли собой уже мощные органические бомбы весом в четверть центнера.

Высоко взметнулись клубы огня. После чего охотники пошли на прорыв, окружая немногочисленных защитников базы.

А те пока еще не понимали, что агрессия этих неведомо откуда свалившихся на Периметр Рубрука чудовищных существ направлена вовсе не на захват стратегического военного объекта.

Объектом были сами люди. Большая Охота Плавта началась.

Часть 2. Глава 1

Часть вторая. Карлик

Глава 1. «Завтра — мир!»

Пять лет до Сингулярности

Строительный Альянс, Соленое Взморье

Система Кэан, планета Отчизна

Сезон зимних ветров в этом году стал еще короче, и волны уже к утру распрощались с грязно‑белыми шапками пены. Она осталась лишь в полосе прибоя, нахлобученная на берега неспокойным свинцовым морем.

Но даже в бухте, в пределах видимости базового лагеря, вода по‑прежнему упруго билась о массивные поплавки самоходной платформы, крутила буруны вокруг опор, шумно плескалась вдоль бортов. Из‑за этого Ута и не расслышала того единственного, легкого плеска, ради которого ее команда вторые сутки бороздила море от дымящихся циклопических развалин завода‑инкубатора механотермитов до топливных складов, за которыми простиралась обширная санитарная зона.

Ута примерно представляла себе, сколько туда стянуто охраны теперь, после диверсии на «термитнике». Санитарная зона отделяла хранилища горючего и минеральных смазок от Четверки — подземного города, вырытого термитами в числе первых двадцатимиллионников, оплотов спасения и выживания хозяев этой несчастной планеты.

«Двадцать по двадцать равняется Жизнь!» — заветная формула, которая уже пять лет слетала с уст каждого здешнего уроженца на утреннем Мотивирующем Построении.

Ута, оставшись наедине с собой, нередко твердила ее как заклинание, словно эта лишенная формального смысла фраза могла служить замком, прочно замкнувшим путь, по которому из глубин ее души нет‑нет да и норовил вырваться на свободу леденящий страх.

Страх обессиливающий, граничащий с безумием... И это несмотря на регулярные, раз в двенадцатидневку, визиты Уты к психокорректору, предписанные Уставом, и тонкую узду постоянного аутотренинга, монотонно ползущего нескончаемой змеей по самой границе сознания.

— Водяной! Он там, чтоб я сдох! — Нервно облизнувшись, прошипел рядовой, который вел наблюдение по корме слева. Рослый детина с нашивками третьего года службы на рукаве напряженно вглядывался в глубину.

— Скоро всем конец, — привычно процедила сквозь зубы Ута, покосившись на подчиненного.

Здоровяк, а впечатлительный!

В следующую минуту вода бешено забурлила, и тонкая суставчатая конечность метнулась к солдату. Длинные пальцы с острыми зазубринами на стыках фаланг ловко ухватили рядового за щиколотку и потянули в море.

Рядовой от неожиданности издал сдавленный хрюкающий звук, однако его руки, ведомые древними пещерными инстинктами, действовали автоматически. Двумя экономными очередями рядовой раздробил нижний сустав нападающего, и заскорузлые пальцы моментально ослабили хватку. Солдат решительно высвободил заднюю ногу и теперь костяная клешня безвольно покачивалась в воздухе, тщетно сжимая и разжимая опасную хватку.

В два прыжка Ута пересекла платформу, моля Создателя, чтобы простреленная мезопода «водяного» удержалась хотя бы на сухожилиях. Ута крутым бедром оттолкнула солдата и с размаха, выбив дыхание из легких напрочь, грянулась на жесткий палубный настил.

До пояса свесившись с края платформы, она, рыбка такая, нашарила‑таки в воде обмякшее, уходящее в глубину тело. Ей удалось ухватить пловца за мезоподу, — да, держится! — а затем две пары крепких солдатских рук вытянули тонущего на палубу.

— Место! — Гаркнула Ута, жадно хватая ртом воздух.

На платформе уже был расстелен брезент, и солдаты осторожно уложили на него пловца.

Врач по прозвищу Дух уже приладил универсальный зонд к гнезду чемоданчика военно‑полевой аптечки и теперь готовился подключить пойманного диверсанта к шприцу системы жизнеобеспечения и трубке легочного вентилирования.

Ута изучала добычу. Всего‑то оружия у этого диверсанта и было, что водонепроницаемый чехол универсального ножа. Такой входит в обязательный арсенал боевых пловцов любого из враждующих лагерей обреченной планеты.

На боку и правом бедре диверсанта зияли глубокие, рваные раны. Дух заткнул их тампонами, но кровопотеря не оставляла раненому никаких шансов, а заваривать сосуды и ткани было нецелесообразно: пловец мог умереть от болевого шока, не успев выдать ни крупицы информации.

— Может, рыба‑зубан, — бормотал Дух, колдуя над раненым. — А может, и краснобрюх поймал бедолагу, с них станется...

Помимо аппарата для подводного дыхания южанин был оснащен неизвестным Уте прибором. На поясе плавательного костюма диверсанта краснела коробочка, соединенная эластичной трубкой с миниатюрным плоским динамиком. Но в отличие от своего акустического собрата этот телефон был не головным, а, скорее, грудным.

Поначалу Ута сочла эту штуку той самой главной целью, ради которой ее группа болталась в заливе на платформе‑самоходке. Но, разрезав гладкую, пружинящую ткань плавкостюма, она обнаружила, что «наушник» вживлен под кожу и, вероятно, имплантирован в грудную клетку пловца. Выше основания мезоподы, достаточно широкой для южанина.

Мезоподы, у которой не было даже намека на перепонку, не говоря уже о биовизоре.

Значит, низшая каста, да к тому же еще и мутант. Хм...

Ута закрыла лицо мезоподой, и та стремительно почернела, что означало крайнюю степень недовольства хозяйки.

Она предпочитала не иметь дел с мутантами, всякий раз решая проблему по‑уставному радикально — прицельный выстрел в голову, мозги наружу. Спустя два года после ее перевода в Службу Контроля первый лейтенант Поисковой Службы Ута Ю всё еще не избавилась от давней привычки при виде мутанта первым делом стрелять, а уж потом анализировать обстановку. Может, поэтому она и мотается уже второй месяц вдоль заваленных гниющими отбросами побережий в поисках лазутчиков.

Пальцы левой руки пловца были сжаты в заскорузлый, ощетинившийся шипами кулак.

Ута быстро осмотрела уродливую клешню. Пожалуй¸ если быстро полоснуть лезвием во‑он то сухожилие, тонким жгутом проступающее под тонкой грязно‑серой кожей, тогда спазматически сжатые пальцы можно попробовать разжать без вреда для содержимого. Ведь если там опять взрывчатка, как уже не раз случалось при поимке агента‑агра, первым делом необходимо устранить возможность подобных сюрпризов...

Средний глаз южанина распахнулся за мгновение до того, как Ута, обнажив лезвие, примерилась покрепче ухватить его запястье. Темный, бездонный зрачок пловца был устремлен на Уту, после чего агр отрывисто произнес:

— Имею сведения для Эра. Всё очень точно для Эра. Передайте это... Эру. Он офицер вашего... центрального...

— Штаба? — Догадалась Ута. Только сумасшедшего агра не хватало на ее голову!

Южанин уже не в силах был промолвить ни слова, лишь тяжело опустил голову.

— Ну хорошо, братишка, — кивнула она. — Что передать?

Вместо ответа агр просто разжал пальцы. Похоже, на это ушли его последние силы, и он потерял сознание, если не хуже.

Если ради этой штуки и стоило умирать, то только не Уте. Прозрачный цилиндрик, поделенный на несколько частей‑секторов. Большинство выглядело пустыми, лишь в трех слабо колыхалась ноздреватая серая пена, слишком густая, чтобы быть обычным мусорным варевом океана.

Гудение винтокрыла, шедшего с северо‑востока, Ута услышала непозволительно поздно, когда машина уже вынырнула из‑за унылого, ломкого горизонта и пошла над равниной, курсом на побережье. Пошла с невероятной скоростью и непостижимо, невозможно тихо.

Моторы лениво урчали, винты вращались над изящно загнутым кверху корпусом, и лишь крепкие волны, вспенившие море вокруг платформы, красноречиво свидетельствовали: могучая летающая машина повисла сейчас в двух десятках метров прямо над головой Уты Ю.

То была знаменитая «Игла», оперативный воздушный транспорт офицеров по особым поручениям. Таких винтокрылов на всю страну наберется от силы десяток, и гоняли их лишь по личному приказанию главы Центроштаба, а то и какой‑нибудь важной птицы рангом повыше, из числа гражданских.

На палубу с глухим стуком упали четыре линя, а затем прямо перед носом Уты на платформу спустилось необычное существо. Оно походило на двуного паука в полной десантной выправке — штатный боекомплект с запасными обоймами на поясе, обмундирование с элементами экзомускулатуры категории «Ультра», каждый из рукавов которого способен в одночасье обернуться крупнокалиберным многозарядным огнестрельным оружием, короткоствольные автоматические компакт‑пулеметы по бокам и необычно широкая, разлапистая мезопода, плотно прижатая к груди.

По числу веерных складок мезоподы пришельца Ута вычислила в нем огнепоклонника. А именно — бойца элитной Охраны Зодчества, куда набирали исключительно членов клана Огненных Братьев. В клан попадают не за какие‑либо особые заслуги; врожденная редчайшая пирохимия мезоподы — единственный пропуск в это братство воинов, равных которым нет на планете.

Несколько секунд — и «огненные» расчетливо распределились по платформе, настороженно поглядывая на Уту из‑под забрал шлемов.

Дюжий трехгодичник, пытавшийся выразить недовольство, успел лишь шевельнуться, и в следующий миг в его узколобую, беличью физиономию уперся полураскрытый веер мезоподы, в мгновение ока озарившийся зловещим темно‑багровым свечением кожистых складок.

Ута за всю свою жизнь считанное число раз видела боевое применение биологического огнемета.

В свое время инструкторы Школы Десанта в Сегеме, а позднее — учитель И Пу, лучший специалист в стране по борьбе с диверсантами, немалую часть времени уделили тактике обороны от существ, снабженных по какой‑то загадочной прихоти природы этим физиологическим чудом. А вот практических занятий были считаные часы, ведь заполучить Огненного Брата хотя бы на сутки тренировочного процесса не мог даже И Пу, при виде которого высшие офицеры Центроштаба непроизвольно втягивали животы и расправляли плечи.

Но и шапочного знакомства с биологическим огнеметом Уте было достаточно, чтобы знать: против его обладателя в открытом бою у нее нет шансов. И времени тоже.

Знал это и здоровяк‑трехгодичник, поэтому лишь молча смотрел, часто моргая ресницами, как следом за своими охранниками на платформу по веревочной лестнице спустился еще один военный. Это, безусловно, была очень важная птица.

Высокий, идеально сложенный рефлексор, стати которого не скрывал, но даже подчеркивал форменный плащ‑комбинезон полевого обмундирования штабных офицеров, но без знаков различия. Холодные глаза, волевой подбородок, в меру удлиненные ментолокаторы на темени, и мезопода уложена так плотно, что сойдет за складку плаща.

— Прошу предъявить ваши полномочия, — казенным тоном произнесла Ута, перебирая в уме возможные ранги и должности особого порученца. И тут незнакомец явил первый сюрприз. А за ним — щедрой горстью и остальные.

Он шевельнул мезоподой, всего лишь шевельнул, а на ее тыльной стороне тускло засветился зеленоватый прямоугольник. А внутри поля, четко контрастируя с границами графического идентификационного жетона, значились имя и должность офицера. Впрочем, одного имени Уте хватило сполна.

— Не двигаться! Одно движение — стреляю. Ваши люди не успеют.

Дуло автоматического крупнокалиберного пистолета, верного товарища и наперсника, замерло на уровне груди офицера‑рефлексора, вперив самонаводящийся световой маячок точно в центр жетона. Утины ребята тоже сработали четко: каждый уже фиксировал на мушке одного из «огненных», и, активируй те свое страшное оружие, двоих из них Поиск унес бы с собой, прямо адскому Карлику‑Убийце в пасть. С учетом того, что Отчизне и без того скоро придут кранты, несколько тавтологическое окончание жизненных путей.

— Что‑то не так, бригадир? — Одними губами произнес порученец. Со стороны могло показаться, что он говорит: «Не правда ли, хорошая погодка разыгралась нынче на взморье, сударыня?»

— Имя, — в тон ему ответила Ута. — Твое имя — Эр, и ты в чине командора первого ранга состоишь офицером по особым поручениям при Центральном Штабе?

— С сегодняшнего дня — уже генерал‑командор, — отмахнулся мезоподой Эр, точно актер провинциального театра, только что получивший долгожданную роль трагического глашатая.

— Агровский шпион должен был передать нечто вроде бомбы какому‑то изменнику, служащему как раз в Центральном Штабе. По странной случайности, — Ута позволила себе саркастическую нотку, — он назвал изменника по имени: Эр.

— Ну, изменник — это сильно сказано, — заметил генерал‑командор. — Агр добыл для меня вовсе не бомбу, а данные исследований, которые надлежит держать в секрете. Лучшее же место для секретов — карман моего плаща. А вовсе не твоей куртки, бригадир, — и он взглядом указал на пояс Уты.

— Так вы за этой штукой примчались сюда прямиком из столицы, господин Эр?

— Бактериологический контейнер цилиндрической формы, — ответил порученец. — В каждом его секторе — особая культура бактерий в питательном бульоне.

— Не в каждом, — кивнула Ута. — В остальном же описание точное. Что лишь подтверждает вашу измену. У меня на подобные случаи есть особые полномочия, генерал‑командор.

— А у меня — вот незадача! — нет времени на долгие объяснения, — отрезал высокопоставленный порученец.

«Однако „всяким нижним чинам“ он все‑таки не сказал», — подумала Ута со странным удовлетворением:

— Тем не менее, я не сторонник нашей консервативной доктрины о том, что всякий боец обязан знать только свой маневр. Знать — безусловно...

Глаза рефлексора вдруг потеплели.

— ...Но если вдобавок понимать его назначение — тогда можно получить и очередное назначение.

— Шутите?

— Уже нет, бригадир.

Теперь Эр смотрел мимо Уты, туда, где врач уже застыл в позе почтительного ожидания. Верный знак, что делать военмедику здесь больше нечего, его подопечный только что испустил дух.

— Он отчетливо назвал ваше имя, — покачала головой Ута. — Я и мои люди подтвердят это в трибунале.

— И ты, конечно, уже отправила кому надо сигнал? — Осведомился порученец. — Тогда можешь смело отдать мне образцы, добытые несчастным Аном. Запрошенных тобой стражей не будет. Ты неправильно понимаешь ситуацию. Поэтому, конфиденциально...

Ута ощутила чувствительной мембраной флюиды душевной горечи, исходящие от этого сильного, привлекательного мужчины‑рефлексора.

— В пути я навел справки о тебе, Ута Ю. Интересная картина открылась мне... Ты, подающий надежды бакалавр Университета Трех Столиц, будущий агроботаник, капитан факультетской команды по прикладному сканированию, ушла с последнего цикла обучения добровольцем в армию, конкретнее, в войска выживания. Четыре года службы, и ты уже командир взвода. На пятый — бригадир особого подразделения ловцов, на счету которого — десятки выявленных, разоблаченных или уничтоженных шпионов, лазутчиков, диверсантов. В основном — агров. Ты совсем не скучаешь по кафедре?

Если бы в словах порученца Ута услышала хоть нотку издевки, она не задумываясь хлестнула бы его по губам тыльной стороной тренированной, жилистой мезоподы. Ударом обманчиво хрупкой средней конечности она была способна сбить с ног мужчину‑рефлексора выше себя ростом. Но Эр задумчиво смотрел на нее без тени иронии, и в его глазах читался лишь искренний интерес.

— Скоро прилетит Карлик, и наши ботаника с агрономией навсегда исчезнут из Вселенной, — тихо сказала Ута. — Только военные еще способны что‑то изменить. Спасти если не планету, то хотя бы кого‑то из нас. Когда я это поняла, решение было принято.

— Понимаю, — проговорил Эр. — У тебя, кажется, вызов?

Ута тоже почувствовала вызов. Это был канал связи с капитаном Стином, ее непосредственным начальством. Но она не могла и на миг поверить, что столичная птица, этот Эр, сумел настроиться на ее личный канал и поймать запрос капитана!

— Ручаюсь, он не оставит тебе выбора, — вздохнул Эр. — У него ведь тоже есть начальство, у твоего... э‑э‑э... Стина, кажется?

Ута нахмурилась. Мыслеграмма была категоричной и не допускала вариантов толкования. Поступить в полное распоряжение высшего офицера для особых поручений Центроштаба, генерал‑командора Эра. Командование группой сдать первому сержанту.

— Кажется, на университетской кафедре океанологии ты занималась колониями донных бактерий и динамикой их сезонных метаморфоз, госпожа бакалавр Ю?

Она пожала плечами. Если этот штабной чародей способен подключаться к личным мыслеканалам своих собеседников, наверное, просканировать медленную память ему тоже не составит особого труда.

— Просто я внимательно изучил твое личное дело, — улыбнулся рефлексор. И теперь его улыбка показалась Уте даже приятной. Вот ведь хитрый койот!

— Причина твоего ухода из университета Трех Столиц, ассистент Ута Ю — запрет на исследования по двадцати трем темам, признанным вредными, льющими воду на мельницы врага и в конечном счете пораженческими. Ты, специалист по донным формам океанической жизни, лишилась главного в своей жизни — мечты.

Эр мягко отстранил ее руку с контейнером погибшего агра.

— Я вполне могу доверить специалисту твоего уровня эту вещь. Потому что есть нечто гораздо сильнее мечты, бригадир Ю.

Он кивнул на волны, с тупой методичностью продолжавшие злобно бить в борта платформы.

— Надежда. И для нас — для всех нас! — она заключена там.

Эр кивнул морю как старому ершистому приятелю.

— Океан — вечное движение. Все мы, бригадир Ю, нуждаемся в этом движении. А для тебя оно начнется сей же миг. Ты отправляешься со мной в столичный университет закрытого типа и будешь заниматься тем же, чем и прежде.

Он кивнул на контейнер с образцами донных культур.

— Если бы не досадная случайность, достойный Ан стал бы твоим коллегой. То, из‑за чего ты вынуждена была завербоваться в армию, что разбило твою судьбу пополам, а жизнь Ана — вдребезги, отныне — наше общее дело. И нас, и агров, и прочих народов планеты. Хочешь о чем‑то спросить?

— Да, — сухо кивнула Ута. — Почему? Что изменилось? Ты больше не шпион?

Некоторое время Эр смотрел на нее задумчиво, даже с грустью. А потом осторожно коснулся карманчика на плече ее форменной куртки.

— Изменилось. Ты больше не бригадир Поиска, а снова ассистент кафедры, госпожа Ю. В твоей группе больше нет необходимости. Война закончится сегодня в полночь согласно тройственному соглашению сторон. Это уже ни для кого в высших кругах не секрет, госпожа Ю. Завтра — мир. Понимаешь? Мир.

Глава 2

Глава 2. Дамоклов меч

Четыре года до Сингулярности

Строительный Альянс, Три Столицы

Система Кэан, планета Отчизна

Спустя десять минут Ута уже смотрела на море через толстое стекло иллюминатора.

Винтокрыл уносил ее в одну из Трех Столиц. Напротив сидел порученец Эр, устало смежив веки, а в руке бригадир осторожно сжимала прозрачный цилиндрик контейнера. В трех его отделениях зыбким киселем стыла ноздреватая серая пена, слишком густая, чтобы быть обычным мусорным варевом древнего океана.

В кои‑то веки можно было отпустить мысли, позволить им литься самотеком хотя бы до приземления. Ута прислушивалась к мерному гудению моторов и вспоминала свой первый год в Поиске. Тогда они тоже летели в винтокрыле, не таком скоростном и шикарном, но с той же особенностью конструкции, присущей всем машинам этого типа и крайне неприятной в случае вынужденного приводнения: центр тяжести винтокрыла — блок двигателей — всегда над твоей головой...

...В тот день всё складывалось на редкость неудачно.

Винтокрыл потерял управление задолго до береговой полосы, вдобавок не сработали надувные баллоны‑поплавки, и вода наполнила пассажирский отсек невероятно быстро. У сидевшего напротив рядового первого года службы первым не выдержали нервы, и он отстегнул страховочный ремень сиденья.

Ута не успела его перехватить. Кроме того, необходимо было набрать воздуха, в том числе напитать кислородом кровеносные сосуды мезоподы — вода уже подбиралась к горлу. Она расслабилась и мысленно пролистала в голове порядок действий, предусмотренных инструкцией по нештатным ситуациям.

Самое трудное в жизни всегда заложено в психологию. Нужно было всего лишь дождаться, когда заполненный водой салон перевернет машину и кастетом на рукояти штык‑кинжала вышибить стекло иллюминатора...

...Ута осторожно провела пальцем по стеклу вдоль стального обода рамы. Оно было холодным и чуть влажным от испарины дыхания дремлющего Эра, впрочем, паров алкоголя Ута не уловила...

...Когда они перевернулись, ей пришлось призвать на помощь всю свою выдержку.

Едва оставшиеся члены группы вынырнули через освобожденные проемы, Ута в свою очередь вышибла стекло, ухватила за ногу незадачливого первогодка, полностью утратившего ориентировку в заполненном водой салоне, и потянула за собой, к спасительному отверстию иллюминатора. Как ни странно, больше всего трудностей возникло при попытке Уты высунуть в проем собственную голову, потом уже пошло легче.

На поверхность, до которой было всего метра четыре, они выскочили как пробки, на последних граммах воздуха в мантии мезоподы и с легкими, горящими холодным огнем...

С тех пор Ута запомнила на всю жизнь нехитрое правило выживания. Порой нужно просто сидеть, затаив дыхание, и терпеливо ждать, когда мир вокруг тебя перевернется.

Ждать до последнего. И если выдержишь, не запаникуешь — есть шанс вынырнуть на поверхность жизни.

Если при желании и должных навыках можно иной раз выйти сухим из воды, то от судьбы уйти нелегко, а от призвания труднее вдвойне. Еще вчера бригадир поисковой группы Ута Ю не могла и предположить, что возвратится в Три Столицы как кафедральный ассистент ведущего университета. И не бывший, а вновь действующий!

И всё благодаря Эру. Эр оказался военным куратором университета, имевшим вес в правительстве — судя по тому, как энергично он начал переброску сюда научных кадров и прежде всего из Союза Аграрных Республик.

По‑военному быстро ориентируясь в смене обстановки и динамике сопутствующих событий, Ута в течение суток уяснила себе главную суть работы этого объекта министерства обороны — по поводу названия «университет» она иллюзий не строила.

Уяснила — и внутренне ужаснулась. Ее уход с кафедры, сокрушение будущей карьеры, насколько вообще можно было говорить о будущих карьерах жителей их несчастной планеты — всё это оказалось никому не нужным. Огромной ошибкой, ложным маневром, лишней тратой калорий, как уже не раз выразился этот загадочный Эр, хотя и не в ее адрес.

Отчизна была подобна утлому челну, случайно оказавшемуся на пути невесть откуда идущего бронекатера — безлюдного, но сохранившего ход и всё так же уверенно и равнодушно держащего свой, никому не ведомый курс. Точно так же, меж звезд и туманностей, уже миллионы долгих лет шел коричневый карлик — водородный пузырь размером больше любой планеты, но меньше самой маленькой звезды.

Это означало, что в нем не могут разгореться полноценные термоядерные реакции (в звездах, являющихся изначально такими же сгустками водорода, термоядерные реакции возникают благодаря достаточной массе, которая приводит к чудовищному гравитационному сжатию ядра звезды, а последнее — к росту температуры до пределов, потребных для термоядерного поджига).

Это, в свою очередь, означало, что если нормальную — пусть и самую крошечную — звезду благодаря испускаемому ею свету видно с расстояния хотя бы в парсеки, то коричневый карлик подчас не разглядишь и с мизерной по астрономическим меркам дистанции в триллион километров!

Если бы землянин оказался на Отчизне в те драматические годы, он, конечно же, первым делом озаботился бы поиском путей скорейшей эвакуации из этого радиоактивного ада. Столь нелестной характеристикой Отчизна была бы обязана в первую очередь жесткому рентгеновскому излучению своей центральной голубой звезды. В то время как средняя температура на экваторе Отчизны составляла вполне умеренные +20 градусов по Цельсию, естественный радиоактивный фон превышал земной в тысячу раз!

Но землянину — земное, большинство же существ, населявших Отчизну, было типичными радиофилами. Судьба готовила им смерть примитивную и бесхитростную в своей простоте и неотвратимости: в пекле родной звезды, куда планету столкнет коричневый карлик. Ни государство, ни мифический Создатель, прародитель всего и вся на планете, ни древние лупоглазые духи гор, от которых согласно официальной доктрине Отчизны пошли рефлексоры, высшие носители разума и порядка во Вселенной, не могли уберечь от гибели никого.

Чувства в страхе плохие советчики, оставался лишь разум и его производная — наука.

У науки всегда есть что сказать по любому поводу, даже если повод — ее собственная гибель. Уте была уготована роль если не одного из ее глашатаев, то, во всяком случае, выразителей воли госпожи Науки. Вот только векторов этой воли было минимум три. И бывший командир группы поиска, а сегодня старший кафедральный ассистент Ута Ю вовсе не была уверена, что ее вектор — верный.

О Карлике заговорили после того, как в астрономическом корпусе Трех Столиц однажды решили прогнать через свежепостроенный Надмозг данные наблюдений за последнюю сотню лет.

Путем поточечного сличения миллионов фотографических снимков небесной сферы Надмозг открыл несколько сотен новых объектов, ранее ускользавших от глаз астрономов. Это были в основном небольшие астероиды, кометы, пара третьестепенных спутников дальних планет. Но помимо всего этого рефлексоры обнаружили и одинокий субзвёздный объект. Масса его по различным оценкам колебалась в диапазоне 0,018–0,056 массы их родного светила. Объект не испускал излучения в видимом спектре, стало быть, являлся коричневым карликом.

Судьба благоволила к Отчизне, потому что столь труднообнаружимый с астрономической точки зрения объект ее астрономы засекли сравнительно рано. Блуждающий карлик способен подобраться к звездной системе на очень близкое расстояние, исчисляемое всего лишь световыми днями, и при этом остаться незамеченным самой мощной оптикой!

В появлении самого карлика не было ничего экстраординарного. Но когда астрономы определили маршрут звездного скитальца...

Расчеты его дальнейшего движения повергли ученых Отчизны даже не в смятение — в шок.

Коричневый карлик летел наперерез их собственному солнцу, которое на языке рефлексоров Строительного Альянса именовалось Кэан — Голубой Свет. Нет, карлик не должен был врезаться в Кэан. Однако через двести с небольшим лет водородный пузырь обещал пройти весьма недалеко, а по астрономическим меркам устрашающе близко — на расстоянии порядка десятков миллионов километров.

Это сулило Отчизне самое страшное — дестабилизацию орбиты. Да‑да, могучая гравитация проходящего мимо посланца злой судьбы должна была сорвать Отчизну с ее привычного эллиптического маршрута. После чего рок сулил катастрофу, имевшую три различных обличья из‑за неопределенности в расчетах.

В первом из представленных аналитиками вариантов — «Разрушение» — под воздействием приливных сил Отчизна превращалась в гигантское облако обломков.

Вариант «Сирота» предполагал Похищение — злосчастный карлик должен был увлечь Отчизну в безжизненные пустоши открытого космоса с последующей для цивилизации рефлексоров гибелью, которая в отсутствии притока лучистой энергии родного солнца обещала стать весьма мучительной.

Самый же быстрый вариант — «Испепеление» — обещал падение планеты в огнедышащие недра центрального светила системы.

Какой именно из вариантов катаклизма случится в действительности, с абсолютной точностью никто из ученых Астрокорпуса не знал. Расчеты подобной задачи с прогнозом на двести лет вперед были невозможны из‑за серьезных погрешностей измерения точных размеров Карлика и его массы. А между тем от выбора варианта Разрушение, Сирота или Испепеление напрямую зависела вся стратегия общества рефлексоров на ближайшие сотни лет!

А значит — судьба нескольких поколений.

К тому времени средняя продолжительность жизни рефлексора достигла порядка ста двадцати лет по местному времяисчислению, что приблизительно равнялось тридцати пяти — сорока земным годам. (Планета Отчизна обращалась вокруг своей центральной звезды более чем втрое быстрее, чем Земля вокруг Солнца.)

Цивилизация оказалась перед жесткой дилеммой: поддаться унынию и утопить себя в хаосе и развале всего и вся, либо начать срочный поиск путей спасения планеты.

* * *

Коль скоро опасность пришла из космоса, к нему первым делом и обратились лучшие умы всех государств Отчизны. Самым привлекательным представлялось создание огромного флота межзвездных кораблей, на котором можно было бы улететь прочь, на поиски свободных планет.

Но цивилизация рефлексоров, увы, и близко не подошла к технологиям межзвездных перелетов! Чего не скажешь о перелетах межпланетных: многоместные корабли, влекомые мощью термоядерных двигателей и солнечными парусами, уже несколько десятилетий бороздили окрестности Кэана.

Поэтому наиболее реалистично мыслящие ученые и военные прагматики предложили массово переселиться на Периферию — одну из дальних планет их звездной системы. Ее орбита даже по самым пессимистичным оценкам не должна была существенно измениться из‑за прохождения злополучного карлика. Это было связано с тем, что расчеты обещали в роковые месяцы противостояние Периферии с Карликом, в то время как Отчизна оказывалась в несчастливом соединении с пришлым массивным объектом.

Однако необходимых технических и сырьевых ресурсов для эвакуации на Периферию населения целой планеты на тот момент не хватило бы и у десятка Отчизн!

Тем не менее, в высших кругах идею встретили с пониманием. Было выделено финансирование на закладку космического флота, способного де факто эвакуировать с обреченной планеты нескольких тысяч избранных. Разумеется, все секретные планы властей, способные просочиться в прессу, немедленно оказались на ее страницах. Начались социальные взрывы, акции гражданского неповиновения, и общество вплотную приблизилось к расколу — который, впрочем, давно уже был неизбежен.

На фоне этой напряженности практически незамеченным прозвучало остроумное предложение молодого ученого Оптона Раку: вместо бессмысленного клепания очередного десятка космических громадин, неспособных принять на борт даже население одного города, превратить в один большой межзвездный корабль всю планету.

«Мы улетим на нашей Отчизне верхом, как блохи‑пауки на шерсти пралемура, — высказался молодой прожектёр на страницах авторитетного научного издания „Логика‑Практика“. — В принципе я не исключаю создания из Отчизны и управляемого космического корабля. Мы лишь слегка отлетим в сторону, уступив дорогу субзвездному объекту. Отлетим на тщательно отмеренное расстояние, необходимое, чтобы наша планета не была разрушена приливными силами. А затем попросту возвратимся на родную орбиту и спокойно продолжим свое существование!»

Как и следовало ожидать, именно слово «попросту» вызвало шквал критики и откровенных насмешек со стороны его ученых коллег. Идея Оптона Раку была признана несостоятельной «из‑за отсутствия реальных путей ее воплощения» и надолго пребывала в забвении. В отличие от планов наиболее консервативного крыла политиков, предложивших всему населению Отчизны дружно переселиться в недра планеты и пережидать катастрофу там.

В подведомственной властям прессе немедля развернулась кампания «умиротворения». Суть ее заключалась в тотальном внушении населению надежды, что пролет смертоносного коричневого карлика хоть и способен вызвать ужасные катаклизмы, но затронет лишь поверхность Отчизны и не приведет к разрушению или сгоранию планеты. Смерть не доберется до ее потаенных недр.

Военные же в полном соответствии с канонами своей профессии собирались уничтожить коричневый карлик на подлете любыми доступными им средствами. Правда, о характере этих средств и их наличии в арсеналах они предпочитали отмалчиваться.

Последнее из внесенных предложений о путях спасения цивилизации было наиболее реалистичным, благо исходило от Геологического Общества, объединявшего в своих рядах наиболее трезвомыслящих инженеров и строителей. Общество советовало изыскать любые возможности к тому, чтобы, пока еще не поздно, сбросить в космос часть собственной массы Отчизны!

Доводы инженеров, хотя на первый взгляд и были абсурдны, при ближайшем рассмотрении выглядели вполне разумно.

Во‑первых, это должно было перестроить текущую орбиту планеты.

Во‑вторых, таким способом ослаблялось потенциальное гравитационное взаимодействие с коричневым карликом. Что при благоприятных обстоятельствах оставляло планету на прежней орбите у родного светила.

Однако эффективных и, самое главное, быстрых путей облегчения планеты геологи не знали. Этот вариант, как и все прочие заявленные пути спасения Отчизны, требовал принципиально новых технологий, огромных средств, квалифицированных кадров и в конечном итоге — полной мобилизации всех сил населения.

После чего, как обычное следствие всех глобальных миропотрясений, наступил период относительной стагнации, растянувшийся на целых 25 земных лет. Это было сумбурное время параллельных исследований, сложнейших расчетов, ревизий и пересчетов теоретических данных.

Потом начались войны. Каждая сверхдержава Отчизны занимала особую позицию по поводу собственного спасения прежде всего, и судеб планеты в целом. После распада двух слабейших сверхдержав и поглощения их останков тремя сильнейшими, выкристаллизовались магистральные воззрения на грядущий апокалипсис. Их представляли так называемые «зодчие», «космисты» и «аграрии».

Строительный Альянс, объединивший всех, кто на спешно организованных плебисцитах поддержал Созидательную Доктрину, занимал жесткие позиции.

По мнению «зодчих», эффективно взорвать летящий из ледяной бездны космоса коричневый карлик было невозможно.

— Как управиться с громадным пузырем водорода, достигающим размеров десяти Боолов?! — Вещал с трибуны Старший Зодчий. (Боолом звался газовый гигант вроде Юпитера, седьмая планета системы рефлексоров.) — Как? «Зажечь термоядерным пламенем», — отвечают нам романтики из Космической Унии. «Как зажечь?» — спрашиваем мы. И что мы слышим в ответ?

При этих словах Старший Зодчий воздел над головой свою громадную мезоподу, пылающую ораторским пурпуром.

Десять тысяч высокопоставленных рефлексоров, выстроенных рядами перед трибуной вождя, дружно подняли мезоподы, готовясь принять Мотивирующую Волну.

— В ответ мы слышим: «Так же, как мы запускаем термоядерные реакции в наших ракетных двигателях! Лазерным обжимом!» — Рявкнул Старший Зодчий. — Ха, ха, ха, ха, ха, дорогие друзья. Ха‑ха и ха.

Он покрутился на трибуне влево‑вправо, источая мезоподой волну эйфорического веселья. После чего тут же зашелся в выверенной истерике, возвышая голос до непереносимого визга.

— Сколько нужно лазеров?!! Какой мощности?!! Сколько обслуживающих станций?!! Сколько носителей для отправки лазеров навстречу Карлику?!!.. Необозримые ресурсы! Невероятные!! Неподвластные разуму!!!

Глава 3

Глава 3. Дамоклов меч (окончание)

Четыре года до Сингулярности

Строительный Альянс, Три Столицы

Система Кэан, планета Отчизна

Далее Старший Зодчий в своем семичасовом выступлении всесторонне рассмотрел и отверг и другие предложения «аграриев» с «космистами». Постройка сколько‑нибудь массового межзвездного пассажирского флота — невозможна. Превращение в управляемый межзвездный корабль самой планеты — невозможно. Существенное изменение массы планеты — архиневозможно без катастрофических последствий для всего живого, после которых и прилета Карлика не потребуется.

Наконец Старший Зодчий сложил мезоподу как веер и, доверительно прижав к груди, спросил мягким, отеческим тоном:

— Что же нам остается, друзья? Работать. Трудиться. Строить. Мы должны возвести огромные подземные города, должны переселиться в недра Отчизны. Там мы сможем пережить катаклизм. Так и только так. Потому что это реально и вполне достижимо.

У Старшего Зодчего имелся еще один весомый аргумент. Даже если из‑за прохождения карлика их планета улетит в межзвездное пространство, в ледяные космические тартарары, в этих подземных городах можно будет жить, не выходя на поверхность Отчизны сколь угодно долго, во всяком случае, нескольким поколениям уцелевших рефлексоров уж точно.

Кроме того, Отчизне с огромной долей вероятности предстояло испытать на себе целый ряд непредсказуемых катастроф вроде бурной вулканической активности, разломов коры и гигантских приливных волн. И в этом случае именно подземные цитадели давали весомый шанс хоть кому‑то уцелеть и выжить.

— Если отныне у нас нет будущего, необходимо построить его своими руками! — закончил лидер «зодчих», и десять тысяч мезопод слушателей расцвели радугами, что означало бурные, продолжительные аплодисменты, переходящие в овации.

Программа «зодчих» привлекла на свою сторону не только население Строительного Альянса, но и миллионы наиболее реалистично настроенных рефлексоров со всех уголков планеты.

В дело были брошены огромные армии искусственно выращиваемых на специальных заводах механотермитов — социальных существ, внешне отдаленно напоминавших их земных собратьев, однако превосходивших их размерами, а главное — возможностями.

Эти армии провели все основные виды земляных работ нулевого цикла. Осуществили первичную выемку огромных массивов грунта и породы, предварительно обработанных магнитными жидкостями. Во всем прочем технологии и горнодобывающая техника рефлексоров не имела принципиальных отличий от аналогичных реалий XXI века на Земле.

В итоге Строительный Альянс возвел более сотни Очагов и Ульев — годных к сносному проживанию подземных городов численностью 20 миллионов жителей каждый. Очаги и Ульи питала ядерная и геотермальная энергетика. Также в подземных городах было устроено то, что на земных языках именовалось бы «локализированными очагами‑источниками радиоактивного заражения», поскольку, в отличие от землян, рефлексоры были урожденными радиофилами!

Однако Отчизна существенно отличалась от Земли резко выраженной специализацией глобального труда.

Именно это было причиной того, что помимо Строительного Альянса тут существовали и иные воззрения на спасение от Карлика.

Узкоспециализированные аэрокосмические державы — компактно расположенные на маленьком субконтиненте величиной с земной Индостан и объединенные в Космическую Унию, — вообще не производили почти ничего кроме самолетов, ракет и космических кораблей. Они были лидерами в освоении системы Кэан и даже пытались привлечь внимание к бедственному положению Отчизны любых возможных инопланетных соседей. Для этого они выстраивали в пространстве символы и фигуры из космических кораблей, строгие геометрические формы которых должны были привлечь любую технически развитую цивилизацию, и включали на полную мощность то радиопередатчики, то лазеры.

Кормил же Отчизну по большей части САР — Союз Аграрных Республик, в который вошли страны, исторически специализировавшиеся на производстве продовольствия и сопутствующих биотехнологиях. Этому способствовал климат их экваториального континента, во многом сходный с условиями земной Юго‑Восточной Азии.

Понятно, что технари‑"космисты" видели спасение исключительно в эвакуации населения планеты либо в крайнем случае — в попытке изменить ее орбиту.

«Аграрии» имели более широкий спектр представлений о путях выхода из кризиса. В частности, они надеялись изменить саму природу рефлексоров. Причем сделать это таким образом, чтобы повысить переносимость организмом экстремальных условий, а в идеале — обеспечить ему длительную гибернацию с минимальным внешним обслуживанием или даже вовсе без обслуживания (как это происходит в дикой природе у способных к анабиозу живых существ).

Некоторые из направлений их работ, например, морские изыскания и исследования океанического дна, были строжайше засекречены и потому вызывали пристальный интерес спецслужб Строительного Альянса. В принципе «аграрии» были не прочь использовать подземные Очаги и Ульи «зодчих», однако идеальным считали постройку в дальнейшем более надежных и безопасных, но вместе с тем дешевых убежищ (фактически складов для гибернированных рефлексоров, подвергшихся генетическим изменениям), и потому обращали свои взоры именно к океану.

Обострившееся противостояние разведок, идейные, а вслед за тем и предсказуемые экономические противоречия, разрушавшие прежде эффективную систему производственного разделения труда на Отчизне, скоро привело к открытому конфликту. «Космисты» и «аграрии» попытались спешно объединиться в коалицию, однако маленький субконтинент не сумел противостоять превосходящим силам Альянса и уже в первых битвах разгоревшейся войны был раздавлен «зодчими».

Победа же над Союзом Аграрных Республик далась Строительному Альянсу ценой огромного напряжения всех сил, поскольку экваториальные соседи были весьма многочисленны, а природные условия их континента затрудняли ведение эффективной войны.

Так или иначе, конфедерация «аграриев» была вынуждена признать свое поражение, и Строительный Альянс воцарился на Отчизне абсолютным гегемоном на ближайшие 100 лет...

Война — неизменный спутник прогресса, пусть и однорукий. Суммарный вектор достижений всех трех некогда противоборствующих сторон дал ощутимый импульс и к дальнейшему развитию космоплавания, и к совершенствованию астрономических методов.

За семьдесят пять лет до близящегося космического катаклизма корабли рефлексоров не просто достигли планеты Периферии, но и смогли основать там базу. В числе прочего, на орбите Периферии была размещена первоклассная обсерватория.

Благодаря последнему обстоятельству, астрономы рефлексоров сумели значительно уточнить элементы движения коричневого карлика, подошедшего уже сравнительно близко.

Результаты свежих расчетов повергли астрономов Отчизны даже не в уныние — в ужас.

При сохранении тенденций — а все обстоятельства говорили в пользу этого! — коричневый карлик должен был изменить орбиту Отчизны таким образом, что планета начнет по спиралевидной траектории приближаться к своему центральному светилу, покуда не сгорит полностью.

Предстоящий катаклизм окончательно представился неминуемой и неотвратимой катастрофой. Отчизне грозило Испепеление — именно таков был наиболее реальный вариант будущего планеты!

Вся хваленая доктрина «зодчих» вместе с уже выстроенными подземными Очагами и Ульями отныне не стоила и одной несчастной альфа‑частицы!

Обнародовать эту жестокую правду в любом виде означало тут же ввергнуть планету в хаос. Для лидеров Альянса оставалось одно: скрывать всё по мере сил и отчаянно искать любые пути к спасению. Любые — какими бы невероятными они ни казались.

По этой причине началось негласное поощрение временно преданных забвению программ «аграриев» и «космистов».

«Космисты», подогретые финансовыми потоками, которые теперь с особой силой направлялись на строительство планетолетов, благо экономия уже не имела никакого смысла, отправили к Периферии сразу пять особо крупных кораблей. Один из них погиб, четыре других благополучно доставили на Периферию новых жителей и огромное количество припасов.

Далее, проведя текущий ремонт, корабли разделились на пары и отправились к двум «планетам‑призракам» — так именовались скопления пыли и мелкого космического мусора, заполнявшие четвертую и пятую точки Лагранжа системы Периферия — Кэан. Эти скопления в мощные телескопы с Отчизны и, особенно, Периферии наблюдались как пепельно‑серебристые диски, подобные небольшим планетам, но полупрозрачные, как бы призрачные, откуда и происходило их название.

То ли у «космистов» были свои тайные резоны навестить именно эти точки системы, то ли они обладали особым чутьем в силу своей извечной специализации, но внутри одной из «планет‑призраков» их звездопроходцы неожиданно обнаружили... Корабль Чужаков!

Корабль из неведомого мира, очевидно, был покинут экипажем невесть когда и почему.

Загадку усугубляло то счастливое обстоятельство, что он был вполне исправный, с сохранным и рабочим двигателем, использующим удивительный принцип сжимания пространства перед кораблем и растягивания его за кормой, благодаря чему возникает возможность существенно превысить скорость света. На Земле теоретическую возможность создания аналогичного двигателя исследовал мексиканский ученый Мигель Алькубьерре еще в конце XX века, но создан он так и не был.

Инженеры Космической Унии продвинулись в создании подобного «метрического» двигателя дальше землян, но довести до ума хотя бы опытный экземпляр изделия никак не удавалось. Рефлексоры называли его Т‑двигатель — от названия острова Тот, где находился экспериментальный завод, занятый его конструированием.

Ответов на множество загадок, поставленных этой неожиданной и будоражащей воображение находкой, у «космистов» не было. Тем не менее, Т‑двигатель красноречиво свидетельствовал: звездную систему Кэан некогда посещала высокоразвитая цивилизация, неведомая раса, пока условно названная лаконичными рефлексорами литерой «Т».

Разумеется, были приняты все меры предосторожности. Проведено множество тестов. И Корабль Чужаков, и экипаж рефлексоров, обнаруживший его, выдержали в трехмесячном карантине в ожидании возможной активации очага неведомой инфекции.

Но корабль был чист, по крайней мере, с точки зрения здоровья и безопасности рефлексора. А мотивы, побудившие неведомый экипаж оставить корабль, так и остались для «космистов» неизвестными.

Столь эпохальное открытие, которое случилось впервые в истории прежде не встречавшейся с инопланетянами цивилизации рефлексоров, было расценено на Отчизне как добрый знак высочайшей степени важности.

Эта степень повысилась стократно, когда вслед за брошенным кораблем пришельцев пытливые «космисты» обнаружили еще и несколько линий, провешенных приводными Алькубьерре‑станциями (в терминах рефлексоров, соответственно — Т‑станциями). Т‑станции позволяли перемещаться по некоторым направлениям нашей Галактики существенно быстрее скорости света.

«Космисты» уже потирали руки от возбуждения. Еще бы, перед ними отчетливо замаячил призрак спасения! Вдобавок он безусловно подтверждал эффективность именно космического пути спасения с Отчизны, и «космисты» преисполнились несказанного энтузиазма.

Однако для оперативной эвакуации при помощи межзвездных линий, обслуживаемых Т‑станциями, были необходимы и Т‑корабли соответственно.

А вот постройка Т‑кораблей, увы, представляла собой весьма нетривиальную задачу.

«Любой имеющийся на сегодня в нашем распоряжении космический корабль, — писал на страницах „Логики‑Практики“ один из ведущих экспертов отрасли, инженер А Дер, — не обладает защитой от сверхсветовой скорости и потому обречен на гибель вместе с экипажем. Подобно тому как винтокрыл, даже марки „Игла“, с двигателем космофлаера на борту неизбежно разрушится еще во время взлета по причине деформирующих перегрузок на ключевых элементах конструкции.

Соответственно, в Т‑корабле главным является даже не Т‑двигатель, потому что большинство его компонент вынесены за пределы корабля и размещены на приводных станциях межзвездных транспортных линий, а защита от сверхсветовой скорости. Именно она, сочетающая исключительно дорогие материалы с генераторами особых полей, делает межзвездный Т‑транспорт возможным. И именно серийное воспроизводство ее, этой защиты, должна наша цивилизация отныне поставить во главу угла».

Одновременно с «космистами» и «аграрии», даже в самую лихую военную годину не прекращавшие тайком исследовать океан, снарядили ряд тщательно подготовленных глубоководных экспедиций.

Это было нелегко. Темные и загадочные морские глубины на Отчизне местами достигают семнадцати земных километров. В мировом океане Отчизны резкий скачок плотности воды (пикноклин) на глубине в триста метров и скопление масс морских животных в нем дают настолько выраженный эффект «жидкого грунта», что аппараты многих акванавтов‑первопроходцев претерпели на нем серьезные аварии, что некогда затормозило развитие наблюдательной глубоководной океанологии на многие десятилетия. Наконец, скоростные подводные течения вдоль скачка температуры (термоклина) достигают такой силы, что обычные спускаемые аппараты вроде батисфер кладет на бок и даже переворачивает, а потом тащит прочь от расчетной точки на многие километры.

Но «аграрии», поднаторев в постройке огромных многокорпусных субмарин‑катамаранов и тримаранов, создали целые подводные поезда. Субмарины пробивали пикноклин и термоклин, вывешиваясь на глубинах порядка 1300 метров. И уже с субмарин в пучину уходили флотилии базирующихся на их борту глубоководных аппаратов. Некоторые из них были столь велики, что, разместившись на океанском дне, могли неделями вести автономное существование, занимаясь исследованиями и отрабатывая технологии подводного строительства.

Первоначально «аграрии» декларировали эти экспедиции как поиск новых потенциальных стройплощадок под будущие подводные города в дополнение к уже построенным подземным Очагам и Ульям. Затем упор начал делаться на выработке дейтерия и трития, столь необходимых для заправки межпланетных кораблей.

На деле же экспедиции Последней Надежды, как они были пафосно объявлены в прессе, преследовали совсем иную, давно разрабатываемую конфедератами цель.

Имя цели было — Плавт.

* * *

Ута Ю много раз возвращалась мыслями к тому судьбоносному заседанию.

— Итак, судари и сударыни, имя нашей цели — Плавт, — сказал генерал‑командор Эр, обводя взглядом персонал кафедры океанологии. — Вам, конечно же, официально сей термин неведом. Потому что вы помните: Строительная Доктрина при Старшем Зодчем Арте отрицала гипотезу о донной колониальной мегафауне как едином живом массиве. Доктрина учила, что «так называемый массив» есть вредная выдумка наших врагов, призванная подорвать веру рефлексоров в силу рефлексивного разума. И что изучение любой донной мегафауны есть бессовестная трата общественных средств и ресурсов перед лицом близящейся всесветной угрозы.

Присутствующие обменялись понимающими взглядами. Научную прессу Союза Аграрных Республик кое‑кто, знакомый с языком соседа, почитывал, конечно... Так, урывками. Ведь запрещено все‑таки! Поэтому в основном довольствовались слухами.

Эр продолжал.

— Но на недавнем Совещательном Построении мы подняли к Старшему Зодчему Бату инициативу снизу. Мы напомнили, что сила Строительной Доктрины — в гибкости. Мы сказали, что у логики не два, а три конца. И что путь на ту сторону мудрости лежит через знание.

Вслед за этими словами Эр сделал паузу, дабы все вместе они могли предаться благоговейной медитации.

Затем продолжил.

— Теперь к делу. Плавт существует. Он огромен. Он — повсюду. В каждой глубоководной долине. У подножия каждого подводного вулкана. Это самое большое и вне всякого сомнения самое опасное существо на нашей планете. «Аграрии» изучают его уже более пятнадцати лет. Теперь им займетесь вы. Два добрых рефлексора, Ан и Морих, смогли раздобыть для меня новейшие образцы бактериальных культур Плавта. Из них мы вырастим в новом университетском Океанариуме своего собственного монстра. Собственную копию Плавта.

Наконец‑то он зацепил их! На лицах гаснущих светил океанологии Строительного Альянса проступило нечто отдаленно похожее на радость.

Лишь Ута Ю сосредоточенно хмурилась...

— Когда Плавт достигнет минимально необходимых размеров и отрастит себе пять церебр — что это такое вы узнаете позже — мы приступим к поиску ответа на два главных вопроса. Вопрос первый: как коммуницировать с Плавтом. Вопрос второй: как предельно эффективно и без серьезных последствий для окружающей среды уничтожить Плавта. Лично я считаю первый вопрос более важным. Но Старший Зодчий Бат интересуется вторым вопросом. И только им.