Звездолет "Иосиф Сталин"

Глава 1

Владимир Перемолотов

«Звездолет «Иосиф Сталин» (1)

11,3 авторских листа.

СССР. Ленинград.

Октябрь 1927 года.

…Выключатель звонко щелкнул, добавляя к тусклому осеннему Ленинградскому полусвету яркость электрических ламп. Тени, что до этого мгновения лежали притаившись в сгустившимся сумраке, проявились четкими линиями и прямыми углами и потянулись друг к другу. Спустя несколько секунд к теням лабораторного оборудования добавились тени людей. Эти, вместо того, чтоб спокойно лежать, двигались, на несколько секунд замирая перед тенями приборов и срывались с места – сегодняшний день требовал действий! Он был особенный - лаборатория профессора Иоффе готовилась к проведению эксперимента. Ключевого эксперимента!

Середину лабораторного зала занимала толстая, даже на первый взгляд тяжелая чугунная плита. На ней, как на постаменте, высилась гора приборов со всех сторон облепивших стальную, блестящую как зеркало трубу, в свою очередь опутанную проводами, словно бабочка, залетевшая в паутину. Профессор смотрел на все это сверху, из застекленной кабины, слегка нервничая.

"Как хорошо, что в науке не бывает поражений, - не справляясь с волнением, и оттого постукивая костяшками пальцев по столу, подумал он, - а есть только отступления и перегруппировки сил. Военным куда как сложнее…"

Старший лаборант внизу взмахнул рукой, привлекая внимание. Профессор наклонился к микрофону.

- Готовность?

По залу ответной волной прокатились отклики: «Готов! Готов! Готов….». Все. Теперь без нервов. Один на один. Ум ученого против скрытности Природы.

Она и сегодня оставалась серьёзным противником, не желающим расставаться со своими тайнами, но исследователи постепенно подбирали ключи к её запорам... Один за другим срывались покровы тайн, открывались кладовые… Атомное ядро, ракеты, химия. Может быть, и этот эксперимент даст возможность сделать еще один шаг вперед, к власти Человека над ней?

- Всем отойти от установки! Приступаем!

Эхо умолкло, и с последним его откликом ученый бросил свою маленькую армию вперёд.

Рубильник, словно палец римского кесаря, предрекая очередной тайне скорый и бесславный конец, упал вниз и, заполняя тишину лаборатории звуком, тихонько загудели моторы, солидно взвыли трансформаторы, защелкали пакеты переключателей. По залу поплыл свежий грозовой аромат, маскируя собой запах масла и креозота.

Стрелка амперметра медленно отклонялась вправо, к красному сектору, показывая растущую силу тока. Тусклый свет ламп становился ярче.

- Напряжение?

- Выходим на позавчерашний уровень… - донеслось из-за спины. Не сводя взгляда с установки, Абрам Федорович поморщился. Позавчера они отступили – сгорел трансформатор. Но сегодня – сегодня нет! Сегодня они пройдут дальше!

Электрический шторм, бившийся в толстых кабелях, действовал и на людей. Слова стали отрывистыми, жесты - резкими.

Своими руками ученые и техники Страны Советов делали доселе неизвестное достоянием всех людей на Земле, точнее вырывали его из тайников Природы. Это грозило опасностью, смертельной опасностью, но никто тут отступать не собирался. Отработанные на модели 37-бис технические решения для этого монстра не годились. Тут требовалось что-то иное, что еще не забредало ни в одну голову.

Профессор щурясь, наклонился над пультом. Сверкающие огоньки вспыхивали, словно угли костра под порывами ветра.

- Полную мощность, - прогремел усиленный жестяным мегафоном голос.- Затычки в уши…

Из общего механического шума постепенно вырастала одна частота. Пилящий звук пробирал до костей и словно царапал мозг изнутри.

Визг становился все нестерпимее и нестерпимее. Не спасали затычки. Там, внизу, люди срывали шлемофоны, зажимали уши ладонями, кто-то, не выдержав напора, упал на колени, а там и вовсе рухнул набок. Тут, за толстым стеклом, было не на много легче.

Защиты от звука не существовало. Его нужно было просто перетерпеть, а вот потом... Что будет "потом" никто ещё не знал.

Профессор стиснул зубы. Трижды они подходили к этому рубежу и трижды отступали. Сегодня они зайдут за него, чем бы это все не закончилось!

Чугунная плита, основание установки с весом килограммов триста, затряслась мелкой дрожью. Её края расплывались в воздухе, становясь мутными тенями. Так вот что бывает, когда перетерпишь это мерзкое царапанье мозга.

- Резонанс! Правый край входит в резонанс!

Абрам Фёдорович не обратил внимания на крик. Природа сдавалась, махала белым флагом.

Из опутанной проводами трубы потянулся тонкий луч. Пока слабый, едва видимый... А звук все неистовствовал, неистовствовал, и казалось, что это он превратился в луч света, на глазах наливающийся цитронной желтизной.

- Левый край входит в резонанс!

Борясь с желанием сорвать шлем и зажать уши руками, Абрам Федорович на секунду закрыл глаза, и этой малости хватило, чтоб все полетело к черту.

Вибрация плиты потихоньку сталкивала трубу излучателя со станины, и в какой-то момент луч, став ослепительно-белым, плавно поехал в сторону, коснулся стены и неторопливо пополз вверх по ней, оставляя за собой светящуюся алым полоску.

Кто-то из техников бросился вперед и попытался плечом остановить излучатель, но человека отбросило в сторону. Кирпичная стена стонала и трещала.

Когда светящаяся полоска дошла до самого верха, кусок метр на два с треском вывалился наружу.

Из разрезанных труб фонтаном била вода, превращаясь с одной стороны в пар на раскаленном срезе, а с другой – потоком несшаяся вниз. Клубы пара рвались на улицу и за ними, то пропадал, то проявлялся, косо срезанный огрызок кирпичной трубы институтской котельной.

Это теперь казалось пустяками, страшными, но пустяками в сравнении с главным.

Установка работала! Работала!

«Какая физика! – подумал профессор. – Какая славная физика!»

СССР. Москва.

Октябрь 1927 года.

… Стук в дверь застал Федосея Малюкова в тот момент, когда он, стащив один сапог, раздумывал что лучше сделать - прямо сейчас закрыть глаза и уснуть, нахлобучив на голову старый летный шлем, или все же перед этим снять второй сапог.

Размышляя над этим, он несколько секунд балансировал на грани между сном и бодрствованием, безучастно слушая, как кто-то колотит кулаком в дубовые, царских еще времен, створки.

Спать хотелось неимоверно, и под мысли о том, что все-таки надо встать и открыть, он уже даже начал задремывать, но тут незваный гость, видно потеряв надежду достучаться до хозяина руками, пустил в ход ноги.

Федосей заскрипел зубами. Захотелось, накрыть голову подушкой и кануть в ласковую глубину сна… Но вместо этого придется встать и идти открывать. Гости ведь могли быть и с работы.

На всякий случай сунув в карман наган, Федосей побрел по коридору растирая на ходу глаза и ловя носом запахи еды. Пахло щами и жареной на хлопковом масле картошкой. Есть тоже хотелось, но спать - куда больше. А еще больше хотелось спустить незваного гостя с лестницы. Федосей уже начал догадываться, кого к нему принесло.

Оставшаяся ее от прежних времен добротная дубовая дверь, ставленая еще прежним хозяином квартиры каким-то камергером двора и пережившая все смуты, налеты и перевороты этого века уже не дрожала, а содрогалась под ударами каблуков. Протершийся за это время дерматин – когда-то благородно-черный, а теперь местами протертый до белесости не мог заглушить настойчивости неизвестного гостя, лупившего ногами в полированный дуб.

- Кто? - сквозь зевок спросил Малюков.

- Свои…

Федосей воздохнул и отодвинул засов. Угадал. Дядя пришел. Поликарп Матвеевич Малюков. Этого не прогонишь.

- Здравствуйте, Поликарп Матвеевич…

Гость прямо в дверях троекратно, по-родственному, облобызал племянника и немножко потряс за плечи.

- И тебе не хворать. Чего ты сонный такой?

Он отодвинул племянника и по-хозяйски отправился в Федосееву комнату.

Федосей зевнул еще раз, с подвыванием, с хрустом в челюстях.

- Работа… - сказал он дядиной спине.

В семи комнатах бывшей камергерской квартиры жили пять семей, и у Федосея тут имелась своя комната. Хоть и тесная как готовальня или пенал, но - своя. Сам он уселся на кровать, кивнув дяде на табуретку. Тот основательно расселся, задвинув ноги в начищенных сапогах под койку. Одним взглядом обежав комнату, дядя понял, что племянник со времени их последней встречи так и не разбогател – то же солдатское одеяло на железной кровати, ситцевые занавески на окне, полуувядшая герань да полка с книгами, да стол.

- А я тебе жаловаться пришел, - бодро сказал родственник.

- Дал бы ты мне лучше поспать, дядя Поликарп, - угрюмо отозвался племянник, поглаживая мягкую кожу шлема.

- Ага! Ты тут спишь, а у нас во дворе контрреволюция завелась.

Федосей служил в ОГПУ, но хорошо зная дядину склонность к преувеличениям, никак не отреагировал.

- Какой-то контрик недобитый рабочим людям жить не даёт. В сарае у себя так чем-то ревет, что стекла лопаются…

- И что?

- Так спать же невозможно! Так ревет! Каждую ночь ревет… Как же спать-то?

Лучше б он про сон не говорил. Федосеева голова упала на грудь, но дядя был начеку - тряхнул племяша за плечо.

- Эй, племянничек! Ты чего?

- Ну, а в милицию не пробовал? - устало спросил Малюков. –Это ж милицейское дело…

От возмущения Поликарп Матвеевич привстал.

- Плевал он на милицию. Участковый, товарищ Фирсов, трижды приходил, только тот ему бумаги какие-то показывал.

- Ну вот видишь - бумаги… - довольный, что нашелся повод отвязаться от родственника, сказал Федосей. - Раз бумага есть, значит все правильно. Работает твой сосед над чем-нибудь нужным для Мировой Революции…

Он почувствовал, что его уносит в сон, и не стал противиться этому. Все-таки два дня в засаде неспамши и нежрамши... Хорошо хоть не без толку. Взяли субчиков…

- Да какие бумаги, Федосей? - гость стукнул ладонью по столу, заставив племянника вынырнуть из дремы. - Такими вещами надо на работе заниматься. Неужели у советского ученого места нет, чтоб на Мировую Революцию работать? Есть же лаборатории… Институты… А он - дома. В сарае. Знаешь, что это значит? – внезапно понизив голос, спросил он.

- Что? – тоже машинально перейдя на шепот, переспросил племянник.

- Что это - не советский ученый! Я вот вовсе не исключаю, что он на Польскую разведку работает!

Малюков вздохнул. Спорить бесполезно. Характер у дяди, честно говоря, был сволочной. Это признавала вся родня. Так что проще что-нибудь сделать, чтоб успокоить родственника, чем препираться. А потом спать. Сутки…

- Ладно. Чего ты от меня хочешь?

- Не от тебя. Я хочу, спать нормально. Если он работу на дом берет, то я отчего страдать-то должен? У меня смена полседьмого. Я на паровом молоте работаю!

Тут его осенило новым аргументом.

- А вот если б я домой паровой молот принес…

- Что. Ты. От. Меня. Хочешь? - раздраженно повторил вопрос Федосей.

- Приструни гада… - неожиданно мирно сформулировал дядя. - Поможешь?

Федосей вздохнул еще глубже, словно хотел донырнуть до того места, где лежит сон и выбросить его из головы. Задавив раздражение он медленно кивнул, поймав себя на мысли, что кивнув в следующий раз он просто пожжет не поднять голову. Уснет… Нет. Надо вставать, надо двигаться.

Экономя трудовую копейку, прижимистый Поликарп Матвеевич хотел уж отправить племянника до квартиры пешком, но Федосей возмутился и заставил дядю сесть в трамвай. Платить за проезд, правда, пришлось племяннику. Зато те пять остановок, что отделяли их от дядиного дома он продремал прижавшись к родственному плечу, а не разглядывая позолоченные поздней осенью клены на бульваре. Деревья провожали октябрьское тепло и готовились встретить ноябрьские дожди.

Старинный четырехэтажный дом, построенный в начале века, смотрелся крепко, но обшарпано. Обычное для столицы дело - вместо стекол в подъездной двери - фанера, на лестничных площадках искуренные до крайности папиросные гильзы. Федосей потянул носом. Хорошо хоть пахло не кошками, а сырым деревом.

На втором этаже дядя ткнул пальцем в дверь. Проверяя на месте ли удостоверение, Федосей коснулся кармана гимнастерки и требовательно застучал. Ответили не сразу, но неожиданно.

- Кто там?

Никаких дыр в двери не виднелось, но Федосей мог поклясться, что их внимательно разглядывают.

- ОГПУ. Откройте.

Федосей подмигнул дяде, что ухмыляясь в предвкушении торжества справедливости, стоял рядом.

Хоть и без ордера на обыск и без сопровождающих ничего кроме как просто поговорить с жильцом он не мог, но ведь не где-нибудь работал, и удостоверение имел и знал, как обыватель к этим четырем буквам относится... А вот у жильца реакция оказалась отнюдь не обывательской.

Дверь к счастью оказалась не толстой, так что щелчок взводимого револьвера Федосей успел услышать и оттолкнул мстительно скалившегося дядю в сторону.

Бах! Бах! Бах!

Брызнули щепки. Дырки в двери легли наискось. Стрелок там оказался с опытом. Бил так, чтоб наверняка кого-нибудь зацепить. И зацепил бы, если б не острый слух Федосея.

Грохнувшись спиной на ступени, дядя взвыл от боли.

Уходя в сторону, Федосей потянул наган из кармана, но стрелок не стал ждать. Ударом ноги распахнув створку, шумный сосед прямо по упавшему навзничь дяде пробежал наверх. Дядя снова взвыл, но уже от обиды.

- Стой!

Двумя прыжками сосед взвился вверх и ушел в мертвую зону, прикрывшись лестничным маршем. Мелькнул - и пропал. Сон с Федосея как бритвой срезало. Он наклонился над дядей.

- Чердак есть?

Хлопавший глазами дядя только кивнул. Не ожидал он такой прыти от соседа.

- Ранен?

- Нет…

- Тогда бегом вниз, милицейских зови …

Шаги летели вверх по лестничным пролетам, и Федосей бросился следом.

Он пробежал два этажа - выше некуда. Украшенная лепниной в виде виноградных листьев и гроздьев площадка четвертого этажа пустовала, только деревянная лестница в десяток ступеней рывками вползала наверх, в темноту чердака. Беглец обрубал концы. Если ему удастся втащить наверх лестницу, то чекисту останется скакать обезьяной, да руками махать - три метра в высоту человеку никак не перепрыгнуть.

Вполне понимая, что может схватить пулю, Федосей ухватился за нижнюю ступеньку, но не стал тянуть лестницу к себе, а рывком толкнул её еще выше. Из темноты сыпанули ругательства. Не ругательства даже, а так… Интеллигентное чертыханье. Выпустив лестницу, беглец упал и чекист, сдернув трофей вниз, отпрянул в бок. Вовремя.

В чердачном проеме сверкнуло. Пустой подъезд откликнулся громом эха. Визг отрекошетировавшей пули превратился в стеклянный звон и улетел в окно.

Выстрел ответил на выстрел и тут же над головой сквозь какое-то шуршание послышался топот убегающих ног. Нервы у вражины сдали. На всякий случай Федосей бросил вверх кепку, проверяя нервы врага, потом приставил лестницу, взлетел наверх.

Сквозь далекое чердачное окно лился сероватый свет, в котором чердак казался заполненным плотным туманом.

От стены до стены чердак перегораживали веревки, увешанные сохнущим бельем. Сероватые простыни колыхались от сквозняка, словно заросли водорослей под приливным течением.

Отодвигая стволом нагана сырые полотнища, чекист, осторожно ступая по сухим дубовым листьям, пошел вдоль стены, ловя звук чужих шагов.

Бах!

Федосей прыгнул в сторону. Грохот выстрела в пространстве чердака походил на гром, но от него преследователю больше пользы, чем стрелку. Стреляли издалека, не прицельно. Не раз попадавший под пули Федосей ощущал разницу - когда стреляют чтоб попасть, а когда - чтоб отпугнуть. Тут – пугали.

Враг уходил. Бежал.

За простынями что-то скрипнуло, задребезжало железо, и тут же удар. Глухой, словно… Ну конечно! Враг спрыгнул на землю, надеясь уйти...

Федосей обрывая веревки, рванул следом. Никуда теперь ему не деться. С двумя патронами в барабане не воевать, а только застрелиться.

Сразу за окном уступами вниз уходили крыши каких-то сараев.

На глазах Федосея беглец припустил к выходу со двора. Четыре дома тут сходились друг с другом, огораживаядвор в котором все должно было случиться. В этот момент туда вбежал милицейский с наганом и державшийся за его спиной дядя. Другого пути со двора не вело. Федосей радостно оскалился. На улицу стрелку теперь не выскочить – под аркой прохода, выходящего на улицу, стояли двое – милиционер и дядя.

«И в город ему не уйти, - подумал Федосей, прыгая по крышам. Железо под ногами прогибалось, грозя не удержать на себе. - Приплыл дядя….»

Только беглеца не интересовал город и выход на улицу.

Шуганутой мышью он юркнул в сарай. Не спуская взгляда с двери, Федосей быстро на ощупь дозарядил барабан своего нагана. Не успел он порадоваться нежданной передышке, как в слепых окошках вспыхнул оранжевый свет, внутри что-то взревело, и деревянная хибара словно взорвалась изнутри. Федосей видел это с десяти шагов. Неслышно, за затопившим дворик ревом, вылетели стекла, крыша дрогнула и, разваливаясь на куски, отлетела в сторону. Через секунду по двору прокатилась волна жара, от которого занялись доски, и на столбе пламени в небо унесся какой-то неразличимый за ярким пламенем кусок темноты.

Откатившись в сторону Федосей ведя за огненным пятном стволом нагана, пускал в небо пулю за пулей. Когда патроны кончились - обернулся.

Обалдевший от происходящего дядя сидел на земле, не решаясь подняться, а милицейский с дрожащими губами, за его спиной крестился, зажав в кулаке свой так ни разу и не выстреливший табельный ствол, словно наперсный крест…

Федосей смотрел на него с удивлением, силясь понять, что все-таки произошло. Что все это было? То, что только что случилось на его глазах настолько выбивалось из обыденности, что он вобщем-то спокойно и ласково даже остановил милицейского.

- Эй, товарищ! Кончай религиозную пропаганду. Лучше сбегай, наряд вызови…

Федосей произнес это и вспомнил, как дядя рассказывал о местном участковом. И тут же уточнил.

- С Лубянки наряд…

По всему выходило, что не милицейское это дело, а по линии его родного ведомства. Все тут не просто так.

Получасом спустя в оцепленном дворе работали чекисты, и окна соседних домов светились желтым электрическим светом.

А сам Федосей еще через двадцать минут сидел перед своим начальником Болеславом Витольдовичем и дописывал рапорт, стараясь вложить все еще переполнявшие его эмоции в казенные обороты.

Карандаш от такого старания сломался и он, без спроса выхватив из стаканчика с принадлежностями другой, закончил.

- Вот. Там…

Ему хотелось рассказать об увиденном своими словами, но начальник остановил его жестом.

- Погоди, погоди товарищ Малюков. Дай ознакомиться…

Старший майор читал рапорт, профессионально выделяя самое главное. Федосей знал такой взгляд у начальника. Сам он так еще не умел. Тот вроде бы смотрел сквозь документ, как-то умудряясь видеть его не частями, а целиком. Это позволяло не упускать мелочей и видеть картину в подробностях. В какой-то момент взгляд шефа стал другим. На секунду оторвавшись от рапорта, Болеслав Витольдович поднял голову, что-то припоминая. Посмотрел на Федосея, потом на шкаф с папками.

-Тут точно?

Лист с рапортом очутился перед Федосеем. Палец начальника указывал на одну из строк.

- Что? – спросил Малюков, прочитав указанный начальствующим пальцем абзац.

- Цвет. Не ошибся? Оранжево-лиловый?

Для верности проверяя самого себя, Малюков прижмурил глаза, вспоминая.

-Точно! – уверенно подтвердил чекист. –Яркий-яркий… И грохот…

Шеф отвернулся, отыскивая нужную папку за спиной. Нашел. Положил перед собой. Краем глаза, деликатно отвернувшись, Федосей увидел название «Происшествия». Болеслав Витольдович, полистав, вытянул из недр какой-то лист и, положив рядом с рапортом, поднял взгляд на подчиненного. Пару секунд он смотрел на Малюкова, словно сомневался – стоит ли доверять его словам, но все-таки, видно решил, что стоит попробовать и стал читать, попеременно водя пальцем то по одному листу, то по другому. Через минуту он снова поднял взгляд на гостя.

- Спасибо… Вот где, оказывается, гнездо то у них…

Взгляд у шефа стал просветленно-загадочным. Федосей, ничего не понимавший, только кивнул. В ответ – мол, пожалуйста, ничего особенного…

- Дядя, говоришь, привел?

- Дядя…

- Молодец твой дядя. Какого матерого вражину зацепил! Мы не смогли, а он… Вот оно классовое-то чутье!

Федосей пожал плечами. Понимал он во всем происходящем не больше половины.. Мгновение поколебавшись, шеф протянул младшему товарищу папку.

- Первый лист. Дальше не заглядывай…

Федосей сделал правильное лицо. Мол, и в мыслях не было ничего такого, чтоб заглянуть, и напоминать-то не стоило, не первый день в органах.

В папке оказался рапорт одного из постов наружной охраны кремля. Из него явствовало, что неделю назад постами отмечено перемещение какого-то неизвестного летательного аппарата над периметром стен вдоль Москвы-реки. Сам аппарат ввиду ночного времени разглядеть не удалось, но кое-какая информация там присутствовала – полет сопровождался оглушительным грохотом и оранжево-лиловыми вспышками. Под словами «оранжево-лиловые» темнела вдавленная полоска, где шеф ногтем подчеркнул самое главное. Задержать аппарат не удалось. После предупредительных выстрелов часовых скорость неизвестного аппарата существенно увеличилась, и он исчез из контролируемой постами зоны, улетев вдоль реки к окраинам Москвы. Окончив чтение, Федосей поднял взгляд на начальника. Тот, сцепив пальцы, о чем-то думал.

- Прочитал?

- Да.

- Мнение?

- Если это враг…

- Если! – усмехнулся шеф. – Вариант «Друг» даже не рассматривай!

- Почему?

Федосей ощутил, как именно сейчас он переходит какую-то грань в отношениях со своим прямым начальником и такой наивный вообще-то вопрос вполне уместен.

- Потому что друзья не по нашей с тобой части.

Физиономия Федосея не то чтоб выразила несогласие с этим словами, но что-то такое там шеф углядел и добавил, разъясняя ситуацию.

- Да даже если и так, это ведь Кремль, а не молочная лавка. Представляешь, если такие друзья под окнами у товарищей Сталина и Калинина летать повадятся. Сперва просто так, как в тот раз, а потом, может быть и с бомбой…

Став серьёзным добавил

- Судя по маневренности, если это действительно аппарат, созданный руками человека, а не какая-нибудь шаровая молния, получается настоящая террор-машина. Подлетел, выстрелил, скрылся… И не догонишь!

- Самолет…– начал Малюков, но шеф перебил его, поняв главную мысль.

- Самолет его может и догонит, а может быть и нет. Да и когда он от Тушино или с Ходынки до Кремля долетит? А тут…

Его ладонь покрыла рапорт

- А тут за полминуты его включил и удрал. Ты-то ему времени, думаю, больше не дал?

Малюков отрицательно покачал головой. Действительно у беглеца после его прыжка с крыши на землю оставалось на все по все не более двух минут. А ведь еще добежать нужно, замок отомкнуть… Болеслав Витольдович неожиданно перешел к иным личностям.

- А твой дядя – молодец! Хоть и на паровом молоте стучит. Кремлевцы его упустили, а дядя твой…

Болеслав Витольдович покивал со значением.

- По первому рапорту…

Он тряхнул папкой «Происшествия».

-…у нас создана группа, которая занимается этим случаем. Сам видишь, какие возможности этот аппарат может врагам предоставить. Так что подключу тебя к ним.

- Меня? – удивился Федосей. – Так ведь у меня…

Он хотел напомнить, что дел и без этого по горло, но шеф не дал договорить.

-Тебя, тебя…твой дядя хоть и хорош, но не его же подключать?

ССCP. Москва.

Декабрь 1927 года.

Фотография оказалась какой-то зыбкой, неясной. Скорее всего, над снимком, прежде чем он попал в журнал, изрядно поработал фотограф-ретушер, и теперь приходилось гадать, что на том изображении отражает реальную жизнь, а что - фантазию ретушера. Но даже стакими успокоительными мыслями американские ракеты смотрелись куда серьезнее, чем то, что стояло у них в углу. Там, на снимке, чтоб пора­зить читателей буржуазной, падкой на всяческие сенсации прессы, для сравнения корреспондент подпирал рукой раскрашенный в белые и черные клетки бок ракеты. Каким бы коротышкой он ни был, в любом случае корреспондент вряд ли сбежал из цирка лилипутов, и пусть даже это бушмен из Бельгийского Конго, но и в этом случае все равно ракета превышала его размером минимум вчетверо. Только вряд ли это бушмен. Нет у американских газетчиков привычки брать в корреспонденты бушменов или и иных карликов. Так что, скорее всего это обыкновенный американец среднего роста, а это значило, что мистер Годдард делает ракеты размером, самое малое в семь-восемь метров, то есть втрое больше, чем они.

Фридрих Артурович вздохнул не без зависти. Под фотографией лаконичная подпись "Озеро Окичоби. Флорида. Испытательный полигон лаборатории мистера Годдарта". У них тут все скромнее. Ну, ко­нечно там деньги. Тысячи долларов. Там финансирование, там лабо­ратория. А тут - группа. Не лаборатория даже, а группа общественников. Группа изучения реактивного движения. Несколько соединенных в общем интересе ученых, в шутку нашедшие для аббревиатуры ГИРД совеем другую расшифровку - группа инженеров, работающих даром.

Но ведь работающих! Пусть и результаты не такие значимые, но все-таки…

А с клеточками этот американец здорово придумал. Если ракету так раскрасить, то любое осевое вращение видно будет куда как лучше. Только рановато пока об этом говорить. Их ОP-1 пока с земли не поднимается. Только готовится.

Двигатель лежал перед ним на станине, прикрученный толстыми металлическими обручами. Чтоб не прожечь дверь факелом выхлопа его отнесли в самый дальний конец сарая.

На сегодня они назначили третьи по счету испытания прямоточного реактивного двигателя его конструкции. Оба прошлых раза его сиятельство закапризничал, и запускаться не захотел. Кто знает, что будет сегодня? Может быть ничего. Вообще ничего. Хотя нет. Должно получиться! Он сам, инженер Тихомиров, да два техника уже проверили все, до чего могли дотянуться руки.

- Видели?- Цандер перебросил журнал коллегам.

- Видели. С размахом работает мистер Годдарт.

- Ничего. И у нас все будет.

- Обязательно… - с нескрываемым пессимизмом отозвался инженер. -Нач­нем, благословясь?

Техник Малыгин перекрестился, и Тихомиров одобрительно посмотрел на это.

- Зажигание!

Зажужжало магнето, и тут же этот звук заглушил басовитый рев. У двигателя вырос яркий хвост, а сарай вздрогнул, затрясся мелкой дрожью. Заработал! Заработал!!

Фридрих Артурович с довольным видом обернулся к Тихомирову и увидел как тот, неслышный за ревом тычет пальцем в станину. Соломенно-желтый факел выхлопа толкал ее вперед и двигатель, словно от нетерпения, ерзал по ней туда-сюда. От этого выхлоп, словно собачий хвост, болтался вправо-влево. И не легким было это движение. От этого ерзания трясся не только сарай, но и тяжеленный стенд.

Дзинь, дзинь, двинь...

Гонкое пиканье рвущихся скреп прорвалось сквозь рев пламени. Откуда-то сбоку подлетел неслышно разевающий рот техник и сбил инженеров на землю. Тут грохнуло так, что на какое-то время Цандер вообще перестал слышать. Казалось еще чуть-чуть и голова треснет от грохота, но обошлось. Двигатель, словно огромная лягушка спрыгнул со станины, порвав оставшиеся железные скрепы и выбив стену, выпрыгнул наружу.

Лежа на спине Цандер видел, как тот мгновенно растопил ледяной сугроб, превратив его в лужу талой воды, взревел, как верно взревел бы человек, прыгнувший из раскаленной бани в ледяную воду, и затих.

Это было плохо, но одновременно и очень хорошо! Диалектика!

В голове Фридриха Артуровича билась единственная мысль - «Работает». То, что никого не убило, стало только добавочным поводом для радости, но главное все-таки то, что двигатель работает!

Этот вариант конструкции сказался удачным. А вот над креплением придется крепко подумать. ...

СССР. Москва.

Декабрь 1927 года.

… Отложив в сторону Ленинградские бумаги, товарищ Сталин смотрел в окно, задумчиво постукивая пальцами по коробке папирос. За стеклом маячили потемневшие от холодных дождей купола кремлевских соборов, в которых когда русские цари просили процветания и милости у Бога! Надо же.. Нашли у кого просить! Прошло то время. Ушли в прошлое ладан и молитвы. Теперь все иначе. Все по-другому. Человек сам стал хозяином своей судьбы!

Какое время катится!

Жизнь человечества ломают не только социальные революции, но и революции технические. Все бегут вперед, стараясь опередить друг друга, прекрасно понимая, что отставшего обязательно затопчут или низведут до положения полуколонии, сырьевого придатка. Сто лет назад британцы изобрели паровую машину - и началось. Сперва пар, потом - электричество… Теперь замахнулись на атом. Кончится ли это когда-нибудь?

Пальцы покрутили папиросу и бросили её назад, в коробку.

Вряд ли… Когда еще Ленин написал о неисчерпаемости атома и угадал... Точнее не угадал, а научно предвидел. Учение Маркса всесильно, потому что верно! Наука из игрушки для интеллигентов постепенно становилась частью политики. Это понимали на Западе, это понимал и он.

В стране трудились на оборону, а на самом деле на Мировую Революцию все кто только мог - и рабочие и крестьяне и ученые.

Он покосился на папку.

Может быт, за тонким картоном лежал еще один шанс для Мировой Революции?

Мир не просто менялся, он бурлил.

С очевидной для марксиста неизбежностью Западная цивилизация потихоньку сползала к предсказанному еще великим Лениным кризису мировой капиталистической системы. Национал-социалисты в Германии, фашисты в Италии… И победители и побежденные не испытывали радости от устройства послевоенного мира - все хотели перемен, и только Советский Союз оставался островком стабильности и предсказуемости. Обстановка в Европе накалялась. Классовая борьба стала фактом даже для тех, кто не верил в неё - стачки, забастовки, локауты. Все - газеты, радио, профсоюзные лидеры и даже писатели дамских романов - все предрекали миру и цивилизации что-то ужасное.

Поводов ощущать это именно сейчас имелось немало.

Сотни тысяч, миллионы безработных в Старом и Новом свете бродили, представляя собой отличную почву для разжигания Мировой революции. Казалось - брось туда спичку и…. В голове всплыла строчка пролетарского поэта:

«Мы на горе всем буржуям, мировой пожар раздуем».

«Не так-то все просто, - подумал Иосиф Виссарионович. - Нет, ошибался поэт…. Пробовали- не вышло. Обожглись только. Тут нужна недюжинная ловкость, хладнокровие, умение предвидеть и кое-что еще… Не просто раздуть мировой пожар и не сгореть самому.….»

Пока недовольные оставались всего лишь пресным тестом. Они еще не стали силой. Чтоб это произошло, туда нужно будет бросить хорошую закваску, чтоб тесто расперло старые, прогнившие бочки общественных отношений и разорвали обручи, скрепляющие их в государство, и он имел эту закваску. Имел! Коминтерн не сидел без дела.

Может быть лет пять назад он и рискнул бы еще раз, бросил бы в Европу профессиональных революционеров, мастеров бунтов и провокаций, стачек и восстаний… Но не сегодня. Уроки Рурского восстания он усвоил хорошо.

Вождь поднялся и тяжёлой походкой подошел к окну. Под ногами заскрипели паркетины, и этот звук отчего-то напомнил ему звук фанфар.

Как все начиналось!

Части Рурской Красной Армии ударами из Эссена иДюссельдорфа взяли Мюльгейм, Дуйсбург и Хамборн, форсировали Рейн-Херне-канал… Капп бежал в Швецию… А сколько средств ушло в Германию! Сколько сил! И все зря… Хотя нет.. Почему зря? Не зря. Поражения оттачивают тактику революций! Зато теперь ясно, что одних профессиональных революционеров недостаточно, чтоб восстание стало победоносным. Сколько не бросай туда людей этого окажется недостаточно, если…. Вот именно «если»!

Все-таки что бы там Келлог не говорил в Локарно, а ничего не изменится, пока мир не станет целиком коммунистическим. А все, что говориться – пустые словеса. Так, дипломатическая завеса для дураков….

Война грядет, приближается. И это будет Большая Война, побольше той, что случилась в 14-м году. И деваться некуда – СССР в неё втянут помимо его воли.

А что бы выжить и победить в этой войне, уже мало только умело махать клинком. Нужно иметь что-нибудь еще…

Может быть то, что написано в этой папке и есть то самое «еще»? Может быть…

Он все же закурил и после первой затяжки стал смотреть на алый кончик папиросы.

То, что может дать Мировой Революции профессор Иоффе стоит дорогого. Это сила! Только уж очень неповоротливая сила.

А ведь Революция должна не только защищаться, она должна вперед идти! А может быть даже не идти, а лететь?

Постояв у открытой форточки, он вернулся к столу и снова взял в руки Ленинградскую папку. Та раскрылась на отчете и взгляд, остановился на вчера еще прочитанном и очерченном абзаце. «Проведение эксперимента показывает возможность передачи, лучами профессора Иоффе энергии без рассеивания ее в окружающем пространстве и мировом эфире на значительные расстояния».

Там же лежали фотографии с места эксперимента: отрезанный кусок; стены, косо срезанная кирпичная труба, на которой отчетливо виднелись капли стекшего вниз и застывшего камня. А вот эту он вчера просмотрел. На кусочке картона изобразилась какая-то металлическая труба с путаницей тросов. Сталин перевернул фото. На оборотное стороне четким писарским почерком было выведено "Часть мачты парохода "Пингвин», случайно оказавшегося в створе действия луча установки на расстоянии 22 километров от места проведения эксперимента. Вот откуда мачта тут. Все ясно. 22 километра. Это ведь не предел? Если и вправду "без рассеивания"... Кто знает, что такого там натворил этот луч в Швеции... Генеральный вспомнил о шарообразности Земли и остановил бег фантазии. Нда-а-а-а-а как удобно было бы, окажись Земля плоской. Ну, раз Магеллан оказался прав, то достать до всего остального мира прямо из Ленинграда не поручится. Хотя зарекаться, определенно не стоит…

Генеральный убрал фотографию и вернулся к отчету. "Установка ЛС, является развитием идеи и конструкции, уже воплощенной в изделии 37-бис и ставшей новой ступенью в практике применения технологии беспроводной передачи энергии на расстояние.

Может быть, одни советские ученые помогут другим? Сталин улыбнулся. Хорошо, что их много в СССР.

Соединить одно с другим! Четверть века назад они соединили марксизм с рабочим движением и вот он результат – первое государство рабочих и крестьян – СССР!

Постояв у приоткрытой форточки, Генеральный вернулся к столу. Так что же? Ленинградцы или москвичи? Иофе или ГИРД?

Отодвинул папку Ленинградской лаборатории, посмотрел на пакет с надписью ГИРД. Тоже ведь вопрос…

Немцы, американцы, австрийцы – все вдруг озаботились ракетами. Ну, с немцами понятно - нет у них другого выхода. Если по мирному соглашению Германия может иметь не более трехсот пушек, то поневоле задумаешься о новых видах вооружения, но американцы… Практичные и не привыкшие бросать свои доллары на ветер американцы, вбухивают в свой полигон «Окичоби» десятки тысяч долларов. Что они наши в ракетах?

«Обо всем самому приходится думать, заботится…» - подумал Сталин, бросая недокуренную папиросу. - «Самому принимать решения. Легко царям - обо всем думали министры и целая армия чиновников, а мне вот приходится самому…»

Звонком вызвав Поскрёбышева, приказал:

- Пригласите, товарища Цандера…

… Этот кабинет ученый уже видел на фотографии в «Правде».

И этот стол, и лампу с зеленым абажуром и даже это самое кресло, в котором сидел. Видел, но никак не предполагал, что оно настолько неудобно.

Широкое и мягкое, оно, правда, имело один неоспоримый недостаток – быстро встать из него становилось большой проблемой. Фридрих Артурович догадывался, для чего тут стояло именно оно, а не что-то другое, и чуть улыбнулся. Трудно сказать, как это расценивать. Вряд ли как недоверие - иначе не сидел бы он тут. Скорее как напоминание, чтоб помнил постоянно, с кем говорит, да и на всякий случай - мало ли что может прийти в голову гостю Вождя.

Хозяин сел напротив и жестом пододвинул ему пепельницу.

- Разговор наш, товарищ Цандер хоть и будет сугубо научным, но при этом конечно о бдительности и конфиденциальности забывать не следует. Говорить мы будем о серьезных вещах.

Сталин кончиком трубки постучал по зеленой материи стола и этот едва слышный звук подчеркнул слова. В кремлевских кабинетах об иных вещах не говорили. Фридрих Артурович кивнул, хотя этого и не требовалось. Все и так было понятно.

- Слушаю вас, товарищ Сталин.

- Мне нужно составить собственное мнение о ряде научных вопросов, связанных с…

Он замешкался, подбирая слова. Мундштук выписал в воздухе плавную плоскую восьмерку.

- …с возможностью исследования пространства реактивными приборами. Вы, конечно, читали Циолковского…

Что-то в голосе товарища Сталина не давало гостю возможности оценить эти слова как вопрос… Однако и за утверждение это принять было трудно. Гостю показалось, что Сталин, словно проверяя себя, заглянул в невидимые для Фридриха Артуровича списки, где поименно проставлены все книги, что лежали у ученого дома и на службе. Ученый не успел ответить. Вождь улыбнулся и сам себя перебил.

- Конечно, читали. Не могли не читать… Мы тут затеваем большое дело… Я хотел бы знать ваше компетентное мнение о возможных сложностях в его реализации. Что вы скажите?

- Я, товарищ Сталин, не совсем понимаю ваш вопрос… - несколько озадачено, с запинкой ответил ученый.

- Выражусь точнее. Я бы хотел знать, что думает сегодня мировая и советская наука о возможности освоения человеком околоземного космического пространства.

Ученый не замешкался с ответом ни на секунду.

- Наука считает это дело крайне перспективным! - осторожно ответил он, - И настойчиво ищет возможность сделать это.

Он замолчал, решая, нужны ли хозяину кабинета подробности. Сталин по-своему понял его заминку.

- Ищет и находит?

- Старается найти…

- Я вижу, что советская наука в вашем лице испытывает в этом плане некоторые затруднения? - проницательно заметил хозяин кабинета, и, не дожидаясь ответа, продолжил.

- Что, по-вашему, нужно советской науке, чтоб преодолеть трудности? Давайте прямо. По-большевистски!

Вождь улыбнулся, а Фридрих Артурович отчего-то вспомнил виденный пару лет назад фильм - «Аэлиту». Там вопросы завоевания околоземного пространства решались легко, в каком-то сарае. До того просто, что даже завидно становилось. Красноармеец этот еще с гармошкой…

- Много чего, товарищ Сталин. Например, те ракеты, что я знаю нельзя запустить просто из сарая…

Подумав, что и сам Сталин, раз уж интересуется этим делом, мог посмотреть фильм, добавил.

- Наши кинохудожники несколько приуменьшают трудности связанные с запуском ракеты…

- Да, конечно, у некоторых писателей есть желание упростить…

Вождь вдохнул ароматный дым.

- ..но и у некоторых ученых есть свойство…

Сталин улыбнулся, показывая, что имеет ввиду именно этих абстрактных «некоторых», а не конкретного присутствующего в кабинете ученого.

- … немного преувеличивать трудности связанные с этим.

Мягкий грузинский акцент просто не позволял принять эти слова как упрек. Скорее это походило на начало хорошего тоста. Ученый прижал руку к груди, словно они сидели за праздничным столом, и ему предстояло говорить ответное слово.

- Поверьте, товарищ Сталин. Я не преувеличиваю и не приуменьшаю. Я говорю о том, что мне известно, и опираюсь при этом на работы такого признанного авторитета как Циолковский… Собственно главное - сама ракета. Нужны лучшие двигатели, более эффективное горючее. Средства для опытов.

- А что самое главное?

Сталин одобрительно улыбнулся, махнул рукой, показывая ученому, чтоб продолжал.

- По моему мнению, завоевание околоземного пространства невозможно без хороших ракет.

Сталин осторожно качнул трубкой. Завиток дыма закрутился расплывающейся кривой, расплылся, словно акварель в воде.

- А что бывают и плохие ракеты?

- К сожалению да.

- А что такое по вашему «хорошая» ракета?

- Хорошая ракета -это устройство, которое способно поднять на высоту 100-150 километров полезную массу в три-четыре раза больше собственной.

- А сейчас?

- Сейчас в лучшем случае половину, а чаще всего не больше трети. Да и высота полета…

Он пожал плечами, словно извинялся за плохие ракеты.

- А это в принципе возможно? - продолжил разговор Сталин. - Построить ракету, которая сможет поднять над землей груз, скажем, в тысячу пудов?

- Теоретически да. Насколько я знаю американцы в Окичоби…

Уверенности в его голосе не нашлось. Сталин слегка нахмурился.

- Если я правильно вас понял, речь может идти только о будущем? А сегодня, сейчас, эта проблема для советской науки неразрешима?

- Впрямую - нет, но существуют обходные пути… Несколько лет назад товарищ Циолковский предложил идею ракетного поезда. К сегодняшнему дню теоретически верное решение можно воплотить на практике, даже с не очень хорошими ракетами.

- Что вы имеете в виду, товарищ Цандер?

Нет ничего слаще, чем разъяснять другим очевидные для себя вещи. Положив руки на колени, Фридрих Артурович попытался наклониться вперед.

- Главная проблема - вес ракеты. Получается заколдованный круг - чем больше её вес, тем больше надо горючего, чтоб запустить её в космос. Чем больше горючего - тем больше вес… Он сейчас составляет до трех четвертей веса ракеты! Отсутствие хороших двигателей заставляет нас использовать те несовершенные модели, которыми мы располагаем на сегодняшний день. Чтоб облегчить ракету Циолковский предложил…

Ему все-таки удалось немного сползти с кресла. Не спросясь, он подхватил чистый лист бумаги из папки на столе перед собой и зеленым карандашом, тоже без спросу позаимствованным из стаканчика, несколькими линиями набросал эстакаду, устремленную вверх, под углом градусов в сорок пять. У основания он нарисовал прямоугольник на маленьких колесах.

- Ракета ставится на тележку с электромотором и разгоняется до наиболее возможной скорости, после чего она отрывается и летит далее самостоятельно!

Сталин смотрел на рисунок, потом положил на него ладонь.

- Чем длиннее и выше эстакада…

- Совершенно верно. Тем больше полезного груза унесет ракета.

- Длиннее и выше, - повторил Сталин, глядя на ученого. Ум политика и здравый смысл уже подсказали решение. - Наверное, самое разумное строить это устройство в горах?

- Да, товарищ Сталин.

Сталин обернулся, посмотрел на карту.

- А это ваше приспособление возможно построить в любом месте или есть ограничения?

- В принципе да, в любом. Но и ограничения есть.

Вождь нахмурился, потом улыбнулся.

- Теперь я вас не понимаю товарищ Цандер…

Фридрих Артурович чуть виновато улыбнулся.

- Это вопрос эффективности системы, а не возможности - не возможности. Чтоб все сработало с наибольшей эффективностью нужно, чтоб сошлись три условия.

На листе с чертежом он поставил три цифры - один, два, три. Сталин смотрел за ним с доброжелательным вниманием. Он уважал специалистов, знающих свое дело.

- Гора должна быть достаточно высокой, находиться как можно ближе к экватору и хорошо бы недалеко от уже освоенных человеком территорий.

- А это еще зачем?

- Дороги, жилища, снабжение…. Слишком дорого это все обойдется, если начинать на совершенно пустом месте.

Возле цифр появились слова «Высота», «Экватор», «Цивилизация». Сталин молчал минуту, что-то прикидывая. Потом поднялся, подошел к карте мира, что висела на одной из стен кабинета, и жестом пригласил к себе гостя.

- Ну так что, товарищ Цандер, вы можете предложить Советскому правительству? Какое, на ваш взгляд, место, с учетом всех условий, должно быть самым подходящим, если скажем, через год мы соберемся запустить ракету товарища Циолковского?

Ответ у ученого уже имелся.

- Только Кавказ, товарищ Сталин.

- Кавказ? - переспросил вождь с сомнением. О Кавказе Сталин знал поболее многих.

О чеченских восстаниях там центральные газеты не писали, но Менжинский регулярно докладывал - стреляют на Кавказе.…

Цандер тоже знал - на Кавказе неспокойно. Если жизнь в Советском Союзе уже можно сказать вошла в колею, то там, да еще в среднеазиатских республиках еще постреливали… Но откуда в России другие горы? Не Уральские же…

- Уральские горы к сожалению…

Сталин кивнул.

- Понимаю... Низковаты. Ну, а за рубежом?

Ученый слегка наклонился, стараясь уловить мысль вождя.

- Вы не стесняйтесь, - улыбнулся Иосиф Виссарионович. - Считайте, что наш разговор теоретический. Так сказать из области чистой науки. Вы, как ученый, решайте научные вопросы, а политические аспекты проблемы предоставьте решать политикам и военным.

Фридрих Артурович не мог не улыбнуться в ответ. Правда улыбка у него вышла озадаченная. Из этого кабинета открывались такие горизонты, что дух захватывало. Тут видно было не только колокольню Ивана Великого и половину Москвы. Кавказ видно, Тибет, Пиренеи, Гималаи… А почему бы и нет? Если разговор теоретический, а поступь Мировой Революции тверда и её победа неизбежна? Он слегка кивнул, принимая условия игры, и посмотрел на карту другими глазами.

- Альпы и Пиренеи это удобно, но это ведь самое логово - работать спокойно не дадут. А кроме этого в плане близости к экватору наш Эльбрус все-таки предпочтительнее. Далее…

Карандаш в его руке зигзагом спускался сверху вниз, на секунду задерживаясь там, где бумага окрашивалась в коричневый цвет.

- Кордильеры и Анды - слишком далеко. Неудобно. Килиманджаро в Африке - почти то, что нужно. Гора стоит почти прямо на экваторе и высота приличная, но места уж больно дикие….

Карандаш ушел вправо, в Азию. Стремительно словно Буденовская конница прокатился по Афганистану, по Персии, по равнинам Индостана и остановился.

- Вот разве что Тибет….

Он широко улыбнулся, радуясь, что вовремя вспомнил нечто важное.

- Джомолунгма, товарищ Сталин.

Сталин до того пристально рассматривавший Европу, повернулся.

- Это где?

- Тибет, Гималаи, Иосиф Виссарионович. Не так давно в массиве Тибетских гор англичане обнаружили гигантскую вершину. Возможно самую высокую гору мира. Они там давно хозяйничают, а значит места вокруг более-менее цивилизованные. Сама же гора имеет форму пирамиды…

Сталин на глаз попытался определить расстояние от Владивостока до огромного коричневого пятна в самом центре Азии.

- Как её назвали колонизаторы?

- Англичане зовут её Эверестом, а местные жители дали ей несколько имен. Джомолунгма, Сагарматка.

Сталин покачал головой, словно вслушивался в то, что эхом мелькнуло в голове.

- Что значит последнее слово?

- Мать Богов.

- Мать богов, - повторил Сталин. Он замолчал, глядя на карту, и Цандер не решился оторвать его от размышления. Генеральный стоял долго, только изредка сообразно посещавшим его мыслям наклонял голову то вправо, то влево. Несообразно моменту товарищ Цандер вспомнил дачного петуха, что так же вот примеривался к зерну, прежде чем склевать его.

- Мы, конечно люди неверующие, - наконец сказал он, -но в этом есть символ. Не так ли, товарищ Цандер?

Ученый вздрогнул, застигнутый на вздорной мысли.

- Может она родить нам бога Революции?

Фридрих Артурович несмело кивнул.

О чем размышлял вождь он не понял, но...

- Её высота более восьми километров, - торопливо продолжил ученый.- Если на ней построить наземную разгонную систему, то можно будет запускать на околоземную орбиту гораздо более тяжелые грузы. Сотни, а может быть и тысячи пудов!

Голова Сталина несколько раз повернулась туда-сюда. Цандер понял, что вождь смотрит то на Тибет, то на Кавказ. Вот он наклонился над Индостаном, словно хотел рассмотреть поближе что-то увиденное сквозь бумагу.

Несколько мгновений вождь походил на ученого, застывшего перед микроскопом, постучал трубкой по Тибетским горам, потом повернулся и сделал тоже самое с Кавказом.

- Товарищ Сталин…

Иосиф Виссарионович поднял брови, выныривая из своих мыслей.

- Я хотел бы все же обратить внимание на сложности технические… В прошлом году мы с товарищами из ГИРДА вели работы по созданию реактивных двигателей на бензо-воздушной смеси и на металлическом топливе, однако мощность изделия...

Сталин улыбнулся, словно разделял беспокойство ученого, но знал что-то такое, что делало сомнения ничтожными.

Когда за Цандером закрылась дубовая дверь, Генеральный вернулся к карте.

- Что ж… Если нет ничего другого, подумаем о ракетных поездах.

Отчего-то ему представилась пачка папирос «Казбек» - черный силуэт всадника на фоне горы и воображение тут же дорисовало бегущий по склону поезд, фонтаны огня, клубы дыма и ракета, лежащая на крыше одного из вагонов. Это было красиво! По-большевитски! Конечно, всё будет совсем не так, но обязательно будет! Он знал, что время технических чудес еще не прошло. Оно только-только наступает!

Через месяц пленум ЦК. Там все и надо решить.

Главное видеть будущее!

Глава 2

CCСP. Москва.

Декабрь 1927 года.

Как ни старались они, работая с жильцами дядиного дома, а ничего у них не получалось. Отчего-то всегда выходило так, что каждый помнил жильца (чекисты в своих разговорах называли его изобретателем) не так как другой и то, на чем настаивал один, категорически отрицали все остальные. Такой малости как имя жильца никто не вспомнил и даже хваленый дядя не стал исключением.

Разговоры о нем вязли, как вязнет пуля в мешке с шерстью терялись, как теряется человек в тумане… Начиналось все вроде бы как полагалось, но... Через минуту- другую общего разговора все увязало в «не помню», «не знаю», «не заметит», «так откуда же». Тогда они начали работать с семьями, жившими в одной коммуналке, рассчитывая, что родственникам все проще договориться между собой. Эта семья стала третьей по счету, но обе предыдущие ничего нового не добавили к протоколам.

Супруги Дегтяревы сидели аккуратно, понимая где сидят, и важность происходящего. Видно, что женщина, Марфа Петровна водит глазами по сторонам, высматривает, запоминает, что рассказать подругам что видела. Такие глазастые как раз много замечают, и можно было бы ждать приятных неожиданностей, но и тут ничего не вышло. А муж её, Ерофей Кузьмич сидит довольно спокойно, отвечает бодро, но несколько растерянно. Видно и сам не понимает как такое может быть - жил бок о бок с человеком, а тот раз и врагом оказался, и сказать про него нечего.

- Может, ходил к нему кто?- устало спросил Федосей, двигая по столу бланк протокола допроса.

- Да вот как, раз недавно...

- Ну

Федосей поймал себя на мысли, что хочет взять мужика и тряхнуть, чтоб побыстрее добраться до правды.

- Собралось чуть не полтора десятка.

- Собрание?- насторожился Милюков - Что за люди?

- Да нет,- махнул рукой гость. - Именины справляли...

Произнес это и задумался.

- Вот чудо то, - удивился он. – Как - зовут не помню, а про именины не забыл. Как это?

- Так, как же ты забудешь, - вклинилась в разговор женщина. - Он тебе тогда стакан мадеры налил. Вот и запомнил...

И уже обращаясь к чекистам, объяснила.

- Мой-то Ерофей, грех жаловаться, мало выпивает, но до редких вин большой охотник.

Ерофей Кузьмич кивнул, соглашаясь с супругой, и губы облизал.

- Не мадерой. Ромом угостил.

Женщина хотела возразить, но Федосей ее перебил.

- Так когда что было?

Это могло оказаться важным. Если враг их человек в возрасте, то нарекался родителями по святцам, а скорее всего так оно и было, так что может статься, что хотя бы с именем они определяться.

- Так ...

Ерофей Кузьмич заскреб в затылке, глядя на жену вопросительно.

- Так на позапрошлой неделе.

Чекисты переглянулись.

- Heт, - твердо сказал Ерофей Кузьмич неправильно поняв чекистов. - Там все как у людей сделали. Пили, пели, плясали. Песни пели хорошие. Про Стеньку Разина, про "Как ныне сбирается..."

Он тяжело задумался.

- Ну и... -подбодрил его Федосей. - Дальше-то что?

Малюков ждал подробностей, но Ерофей Кузьмич только руками развел.

- Ничего... Не помню. Словно отшибло…

Федосей уже готовый к чему-то такому вздохнул и подтолкнул к ним протокол допроса.

- Спасибо. Подпишите и - свободны. Вы нам очень помогли.

Глядя в закрывшуюся дверь, Федосей пробормотал.

- Это не изобретатель. Это просто волшебник какой-то...

СССР. Москва.

Январь 1928 год.

Опыта водителю оперативной машины хватало. Так что мотор он выключил метров за 300 от нужного дома и дальше машина катилась под уклон. У нужного подъезда авто совершенно бесшумно остановилось выпустив на обледенелый тротуар группу в кожанках. Коротко сверкнув фонариком, Федосей сверился с номером подъезда. К счастью табличка хоть ржавая и гнутая оказалась на месте, а то бывали казусы. Третий подъезд. Тот, что нужен. Взгляд перепорхнул на далекую крышу дома. Там, блестя под лунным светом, висели длинные сосульки. Но это на самом верху. Им - ниже.

- Второй этаж. Дверь справа…

Один за другим чекисты бесшумно скрывались в темноте подъезда, но уже через несколько секунд тишина рассыпалась грохотом шагов, сыпанувших верх по лестничным маршам - враги не спали и вовремя обнаружили группу захвата.

- Бегом. Наверх! - скомандовал Федосей - Стучилин и Грошек внизу.

Во дворе грохнули выстрелы и, перекликаясь, закричали люди. Этого от врагов можно было ждать, и они ждали. Ничего. Там им не вырваться.

Грохот от ног за спиной. У кого-то стальные подковки высекают искры, и от этих вспышек темнота становится все мрачнее. Грохот ног над головой стих. Все. Седьмой этаж. Выше только крыша, Федосей потряс головой, дежавю какое-то. Хотя нет. Похоже, но не идентично. Тутошняя лестница оказалась. железной, вделанной в стену и утащить ее беглецам наверх никак не возможно. Они предпочли искать спасения в бегстве. В ту же секунду, когда чекисты выбежали на площадку в люке как- раз исчезали чьи-то ноги. Из-за Федосеевой спины выстрелили. Ноги беглеца подогнулись. С коротким криком подстреленный соскользнул с лестницы, попытался удержаться, но ослабевшие руки подвели. Он слетел вниз, не удержался, ударился спиной о перила и канул в пролет между лест­ничными маршами. Федосей наклонился над семиэтажной бездной.

- Врача ему! Быстро!

Но уже через мгновение стало не до милосердия. Рядом, в темноте что-то щелкнуло, словно металл ударился о камень.

- Граната!

Уже не боясь выдать себя, Федосей включил фонарик. Луч мазнул по полу. Тяжелое рубчатое яйцо катилось под ногами, словно выбирая жертву. Не задумываясь, он ударом ноги отбросил его вниз, вслед упавшему – тому уже все равно. Внизу ахнул взрыв. С визгом в потолок впились осколки. За шумом Федосей подтянулся, выбросив тело за обрез люка, откатился в сторону. Поведя револьверным стволом, увидел распахнутую оконную створку. Она еще дёргалась от прикосновения чужой руки. Не ветра, а именно руки.

- На крышу!

Команда несла людей, словно крылья. Враги бежали, а значит, их чекистское дело было верным, правильным, народным делом!

На скользкой крыше они сбавили скорость. Увиденные с тротуара сосульки оказались частью заледеневшего ручья недавно бежавшего тут и – замерзшего.

- Под ноги смотреть!- крикнул Малюков и тут же грохнул выстрел.

- За трубой!

Косой, наклонный край крыши стек к решетчатым перильцам из кривого железа и на этом склоне, словно обрубки каменных деревьев стояли трубы высотой в половину человеческого роста. Как раз удобно присесть и ждать, кто выскочит, чтоб снять первым же выстрелом.

Прижавшись к крыше, Малюков крикнул:

- Предлагаю сдаться!

- В чеке своей предлагай, - крайне нелюбезно ответили из-за трубы.

К удивлению своему Федосей не уловил в голосе обреченности. Там за трубой, определенно на что-то надеялись. Только вот на что?

Федосей повертел головой. На крыше чужих не имелось. Враг за трубой, да трое федосеевых товарищей. Оптимист вражина… На что только надеется при таком раскладе?

Он скомандовал "вперед", но его никто не услышал. Неземной силы грохот накрыл их словно удар грома, растянувшийся во времени. Звук обрушился, навалился, подмял под себя, залил все вокруг оранжевым светом. Федосей хотел оглянуться, но сгорбившаяся за трубой фигурка неожиданно выскочила вперед и бросилась к краю крыши.

Из-за спин чекистов наперерез ему вылетел сноп оранжево-лилового пламени, на верхушке которого чернела фигурка человека. Фонтаны огня буровили воздух, удерживая тело над крышей. Перекошенные человеческие тени приникли к мокрой крыше и скользили там вместе с талыми ручейками. Пока Малюков раскрыв рот наблюдал это вознесение и сравнивал с тем, что видел совсем недавно, кто-то легонько хлопнул его по спине. Он невольно обернулся и тут же отшатнулся в сторону. Что-то гибкое как змея задело щеку и унеслось вперед, волочась по талой воде и льду. Рёв усилился, стало плохо видно - воздух заволокло паром. Федосей уже понял, что сейчас будет. Не в силах проорать так чтоб его в этомгрохоте услышали, он примером показал, что следует делать.

Взять живыми им никого не удалось, значит теперь одна задача - никого не упустить.

Беляк тем временем уже зацепился за веревку и все это - и беляк, и оранжевый грохот поползло вверх. Там решили не рисковать. И правильно решили. Внизу их ждала вторая группа.

Федосей вскинул ствол вверх. Рука вздрагивала от выстрелов, но он не слышал их. Рядом, по уносящемуся в небо врагу палили еще три револьвера, только казалось тем все нипочем, аппарат поднимался, а под ним раскачивался беглец. Неразличимо за грохотом двигателя хлопал в ответ его револьвер, добавляя лунному сиянию ночи редкие огненные вспышки. Враги уносились в небо, словно обгоняя пули, или были заговорены от них.

Всем существом Федосей чувствовал так: истончается удача, как бессильно опускаются руки, как становится тише только что нестерпимо громкий звук... И в одно мгновение все переменилось.

Уже превратившийся в яркую точку аппарат вспыхнул так ярко, что тени людей прижались к их ногам. У аппарата словно бы добавилось сил и рев, уже ставший затухающим обрушился на них с новой силой. Уже не дергаясь из стороны в сторону, эта летающая странность рванула в зенит, словно пришпоренная лошадь. Свет и рев уходили вертикально вверх, пока безоблачное небо не смешало их со звездами.

- Тормоза отказали... - Федосей по голосу узнал водителя. -Теперь лететь будет, пока в Луну не врежется.

- Или горючее не кончится...

- Ага.

- И куда это он?

- Сказано же - на Луну.

- Я серьезно спрашиваю.

- И я серьезно. Вот если б он вниз летел- то наверняка бы в Америку с такой высоты угодил бы. Ну, а что там наверху я не знаю. Не Царствие же Небесное, в самом деле…

- Вот он и будет номер первый, кто узнает.

На крыше стало тихо. Аппарат уже взлетел так высоко, что его шум терялся на фоне обычных городских шумов.

Федосей стоял, опустив руки. Горячей волной прокатилось ощущение обиды и несправедливости. И себя жалел и упущенный аппарат. Хотелось задрать голову и взвыть по-собачьи от обиды на жизнь,

Он вздернул голову, не для того чтоб завыть, разумеется, а чтоб посмотреть что там сейчас творится в небе и успел увидеть самое интересное. Небо, в котором среди звезд уже и не различить никак незваного гостя, вдруг беззвучия вспыхнуло в том месте, где потерялась эта летающая штука. Машинально Федосей начал считать секунды, но напрасно. Целую минуту он ждал грохота, но тот так и не долетел до земли. Все, кто стоял на крыше поняли, что это значит. Вспышка- взрыв аппарата. Причем взрыв на такой высоте, что даже если люди там и смогли чудом уцелеть после него, то высота с которой они должны будут упасть на землю не оставляла им ни одного шанса. Ни для пилота, ни для болтавшегося на веревке пассажира- беглеца.

- Первый номер взял да помер …

Снова этот остряк водитель.

- В нашем советском небе всякой белогвардейщине места быть не должно. Так ведь товарищи?

СССР. Ленинград.

Январь 1928 года.

…Набережная Мойки в начале зимы не лучшее место для беседы - холодно, ветрено, дождливо, но если встретиться надо не привлекая чужого внимания, то трудно придумать что-нибудь лучше. Мало найдется желающих пройтись удовольствия ради по набережной в такое время. Поэтому двое мужчин неторопливо шли вдоль ограждения, перебрасываясь короткими фразами и глядя на лед в проталинах, почти в полной уверенности, что никому их разговор не интересен.

Одеты по-простому, не нэпманы. Один в старомодном габардиновом пальто и дореволюционной еще шляпе с широкими полями - явный никчемный интеллигент «из бывших». Второй - в щегольской бекеше и простоватом черном полушубке и валенках с калошами. Это выглядел бы пролетарием, если б не пенсне на носу.

Пряча лицо в воротник пальто, тот, что в бекеше сказал:

- У меня новости…

- ОГПУ? - быстро спросил габардиновый интеллигент.

- Ну, не такие плохие, слава Богу…- блеснул стеклами пенсне его товарищ. - А пожалуй даже наоборот.

Он остановился и облокотился на ограждение. По еще незамерзшей воде бежали круги, словно там где-то ходила рыба, но это был обман. Просто холодный мокрый ветер касался воды.

- Позавчера мне стало известно, что у профессора Иоффе все получилось. Ну, помните, я говорил об этом на именинах у нашего изгнанника?

Голос прост и обыден, но первый вздрогнул, словно от удара и ухватил товарища за руку.

- Что вы говорите, князь?

- Спокойнее, Семен Николаевич. Спокойнее… - оглядываясь по сторонам, сказал тот, кого титуловали князем. - Не ровен час, меня за карманника примут. Мы ведь и так знали, что это рано или поздно произойдет. Ну, так раньше произошло, а не позже.

Князь осторожно разжал чужие пальцы на своем запястье. Его визави собрался и уже спокойнее попросил:

- Подробности, пожалуйста…

Понизив голос и отвернувшись к реке, князь спокойно сказал:

- Особая лаборатория товарища Иоффе за успехи в социалистическом соревновании выдвинута на награждение переходящим Красным Знаменем.

Как насмешка над его словами в холодной осенней воде дрожало отражение пушкинского дома. Семен Николаевич поморщился, и князь добавил серьезно.

- Зря морщитесь. Мои люди в институте видели установку в действии. Это- что-то… Думаю, что месяца через три-четыре краснопузые доведут её до нужных кондиций и задумаются, что с ней делать дальше, как употреблять.… К этому времени мы должны быть готовы.

- Вам известно, что они собираются делать дальше?

- Это очевидно. Испытания. Доводка до оптимальных показателей по весу, габаритам, мощности. Судя по завесе секретности, испытывать станут в каком-то очень серьёзном месте. Где-нибудь вроде «Троцкого». А случится это, похоже, не раньше чем через три месяца.

- Три месяца?- Семен Николаевич что-то прикинул и покачал головой.- Нет. Нам не успеть… Против нас и география и психология.

- Большевики не любят ждать. У них все как-то с опережением получается. Надо и нам успевать за ними.

- Нет, - спокойно возразил Семен Николаевич. – Это невозможно. Знаете, есть такое слово «невозможно»?

Князь помолчал. Он знал это слово.

- А сколько нужно?

- По крайней мере, полгода.

- Тогда нужно сделать так, чтоб три месяца превратились в шесть. Наше предложение должно быть очень своевременным. Вы же помните «Кто дает вовремя, тот дает вдвойне»…

Князь снял пенсне и задумчиво протер его шарфом.

- Нда-а-а-а… Задаёте вы задачи, друг мой.

- Не я задаю – жизнь задаёт.

Князь потеребил пальцами подбородок.

- В принципе возможно. Это, конечно, риск… Расследования начнут… Но если по другому никак … Ладно. Попробуем сделать это все тут, в Питере… Хотя, а если они и впрямь решатся доводить аппарат на «Троцком», то все возможно и упростится. Нашего человека там наверняка привлекут к работе, ну а уж он-то…

- А мы можем подтолкнуть их к этому?

Князь пожал плечами.

- Попробуем. Ладно. С этим понятно.

Он хлопнул ладонями по парапету, подводя итог одной части разговора.

- А как у нас с…

Он остановился, подбирая нужное слово. Хоть и не было рядом чужих, а лишнего говорить не хотелось. - М-м-м-м… Как у нас с международной поддержкой наших усилий?

- Как уговорено. Начнем, разумеется, с Германии, а там…

Он махнул рукой и князь понял, что та часть хорошо продумана и там все идет как нужно, а не иначе.

- И вот еще что.

Князь полез в боковой карман и достал оттуда небольшую коробочку, кокетливо перевязанную розовой лентой.

- Это еще что? – поинтересовался Семен Николаевич, убирая подарок в карман, подальше от чужих глаз и пальцев.

- Это как я и обещал пресловутое «изделие 37-бис». Интересная штучка, между прочим. Вы с ней поосторожнее…

СССР. Балашиха.

Январь 1928 года.

… Броневичок скатывался по склону, плавно покачивая стволами обеих «максимов». Холодный ветер, качавший ветки редких, высоких колючек и еще более редкие метёлки сухой травы соскальзывал с толстых ребристых кожухов на промерзшую от утреннего мороза броню и попадал под колеса.

Литой резины ободья на стальных дисках наворачивали его на себя, перемешивали с подтаявшим снегом, глиной и обломками веток в холодную грязь.

На все это смотрел военный с большими красными звездами на петлицах.

Зима в этом году в Подмосковье выдалась холодная, и начальник штаба Рабоче-Крестьянской Красной Армии Михаил Николаевич Тухачевский подумал каково сейчас красноармейцам внутри, за броней и передернул плечами. Длинная кавалерийская шинель пошла складками, и он поглубже надвинул на лоб буденовку. Холодно. Ветрено. Хорошо, хоть не шумно…

Рядом, позади, на бруствере укрепленной траншеи, лежала каска, но он не стал её надевать - артиллерийских стрельб сегодня не обещали, а к пулеметному треску он привык еще с Империалистической, когда командовал бронедевизионом таких же вот как этот красавцев.

Он поднял к глазам бинокль и броневичок превратился в броневик - стали видны заклепки и щербины от когда-то пробовавших на крепость броню пуль и осколков. Да нет... Пожалуй, не таких. Те, пожалуй, попроще ... В груди маршала поднялось теплое чувство благодарности народу и Партии, что не жалели денег, чтоб вооружить Красную Армию самой современной техникой. Там, за Западной границей, пожалуй, ни у кого не было лучше. Ни у поляков, ни у французов, ни у бедных немцев…

Хотя по нынешним временам, когда наука идет вперед семимильными шагами и даже эти красавцы уже не Бог весть что.

Пора начинать. Не оборачиваясь, знал, что ждут его слова, спросил:

- Что ж, Владимир Иванович, готовы?

- Я, как советский пионер, Михаил Николаевич…

- Ну, тогда удивляйте меня, как обещали.

За спиной краскома, над изогнувшейся углом траншеей поднялся сложный, суставчатый контур антенны, напоминавшей те кусты, что сейчас крушил броневик.

- Ветер?

Кто-то невидимый, скрытый в тран-шее бодро, радостно даже, отрапортовал.

- Девять метров в секунду, профессор. Направление - строго на северо-восток!

- Отлично… Огонь!

Началось то, зачем он приехал.

В хорошую германскую оптику он увидел, как броневичок вздрогнул, чуть повернул башню, словно что-то в нем расслабилось, и сквозь холодный воздух до траншеи донесся частый грохот двух пулеметов. Маршал смотрел спокойно, ничего удивительного в этом для себя не видя. Навидался уже…

«Даже мишень не поставили, - внутренне улыбнулся он, - штатские… Куда палят?»

Глядя, как бесцельно броневик ворочает башней, поливая горизонт свинцовыми струями, он выпустил улыбку наружу.

- Не удивил, Владимир Иванович… В белый свет, как в копеечку они у тебя садят? Это многие могут… - пошутил маршал, так и не оторвав бинокля от глаз. - Эдак у нас первогодки палят. Глаза зажмурят - и палят!

Ученый не ответил.

- Сейчас к нему с гранатой подползти и все. Конец вашему чуду, Владимир Иванович, - поддел ученого маршал. - Без поддержки пехоты ему на поле боя не выстоять. Так?

- Нет. Не так, уважаемый Михаил Николаевич. Не так!

- Смотрите, - прошептал кто-то за спиной.

Маршал оглянулся и натолкнулся на хитрый профессорский взгляд.

- Смотрите! Смотрите! - подтвердил с усмешкой профессор. В голосе его сквозило обещание неожиданностей и приятных сюрпризов. - И представьте, что вокруг него собралась вражеская пехота, чтоб гранату кинуть. Окружает его, окружает…

Застывший броневичок в один миг окутался дымом, словно враг-невидимка добрался-таки до него и сунул гранату в мотор.

Только не дым это оказался и не пар… Облако отсюда выглядело зеленоватым. Оно расплывалось в воздухе, словно капля краски в воде и, прижимаясь к земле, текло вширь, поднимаясь выше колес.

- Что это? - уже догадываясь об ответе, спросил Тухачевский. Навидался он таких облаков, когда Антоновщину выводил в тамбовских лесах.

- Мотоброневагон «Ураган». Помните, восемь месяцев назад я на совещании у товарища Ворошилова обещал? Так вот он!

Газ растекался. Он оказался тяжелее воздуха и ник к земле, оплетая щупальцами кусты и травы. Кольцо вокруг броневика стремительно расширялось и отсюда казалось, что оно движется вширь быстрее, чем мог бы бежать человек.

Взревев мотором, газовый монстр развернулся и, словно катер, выставляющий дымовую завесу, прокатился несколько десятков метров вдоль горизонта, поливая полигон свинцовыми струями.

- Экипаж в противогазах?

- В том-то и штука, что нет, - весело ответил профессор. Ветер рвал волосы из-под шляпы. - В том-то и штука…

- Как это «нет»? - ахнул военный. - Как это «нет»?

Он спрыгнул с бруствера вниз, встал перед улыбающимся профессором и, перекрывая грохот пулеметов, скомандовал:

- Немедленно прекратить! Кто вам дал право так людьми рисковать?

Он хотел сказать что-то еще, но сдержался, сообразив, что что-то не так.

Ученый с усмешкой поднял руку, останавливая поток грозных слов, и закончил начатую фразу.

- То-то и оно, что нет там никакого экипажа, Михаил Николаевич!

Тухачевский замолчал. Потом бросил взгляд на стальные стержни, что торчали над траншей за спиной профессора, и слегка кивнул, запоздало подумав, что ждать чего-то другого от Отдела Волнового Управления не стоило. Конечно, нет экипажа… Владимир Иванович, поняв, что маршал догадался и сам, соглашаясь, качнул головой.

- Так точно, товарищ маршал. Он на дистанционном радиоуправлении.

Тухачевский не успел ответить. Ассистент профессора, наблюдавший за испытаниями в стереотрубу, негромко сказал.

- Профессор! Ветер меняется.

Словно не доверяя коллеге, профессор лизнул палец и поднял его над головой. Пару секунд стоял, рассчитывая что-то в уме, потом отдал короткую команду.

- Приготовить противогазы…

По траншее прошелестело короткое движение. Каждый, кто тут сидел, знал, что такое боевой газ. В два длинных шага профессор дошел до блиндажа и крикнул в полураскрытую дверь:

- «Смерч» выводи, «Смерч»!

В глубине траншеи залязгало, словно кто-то там перекидывал вверх-вниз пакетные переключатели коммутатора. Несколько секунд спустя за бруствером взвыл на форсаже мотор, и десятком метров левее траншеи навстречу облаку покатилась низкая танкетка, вместо орудия украшенная каким-то огромным, ступенчатым жерлом. Она в несколько секунд достигла облака, точнее облако наплыло на стальной корпус и в туже секунду из трубы извергся фонтан пламени.

Вал огня упал на землю, танкетка круто и стремительно развернувшись, покатилась вдоль фронта зеленоватого тумана, обрабатывая его волнами огня. Не выдержав термической атаки, газовое облако втягивало ядовитые щупальца и таяло.

- А это что такое?

Смотреть в огонь сквозь оптику Тухачевский не мог и бинокль опустил.

- Телемотодрезина «Смерч». Дистанционно действующий подвижный огнемет для поддержки пехоты при штурме укрепленных районов, - отрапортовал профессор. - Особо эффективна при отражении газовых атак противника.

В голосе его слышалась гордость человека сделавшего то, что никто до него не делал.

Газ, укрощенный огнем, опустился на землю.

- Если б на Ипре у французов нашелся бы с десяток таких машин, то слова «иприт» в военном лексиконе возможно и не образовалось бы. Вот, пожалуй, и все… Мы закончили. Ничего другого не покажу. Давайте-ка в блиндаж, Михаил Николаевич.

Под ногами заскрипели деревянные ступени, они спустились под землю. Точнее под перекрытие из двух накатов бревен. Тут топилась печка, и следа не было холода и ветра. Над простым деревянным столом висела керосиновая лампа. Теплый, желтый свет на струганных досках, после холодной резкости утра создавал ощущение уюта. Гость зябко потер рука об руку.

- Что ж, Владимир Иванович. Удивил…

Он смахнул рукой со скамьи и уселся, снизу вверх глядя на профессора.

- Ну, что… Работу одобряю. Не зря народные денежки тратишь… Ты, помнится, обещал еще и сухопутную торпеду... Успеешь к концу года?

- Успеем, товарищ Тухачевский… Должны успеть. А Абрам Федорович?

- Что Абрам Федорович? - не понял Тухачевский.

- Он-то успел?

- Что успел?

- То, что обещал, - уклончиво ответил Бекаури.

- А что он обещал?- также шепотом поинтересовался Тухачевский, оглядываясь на дверь. Рука машинально сжала в кармане рукоять шашки, а точнее того, что в секретных документах проходило под названием «изделие 37 бис». - Он много чего обещал…

- Ну то, что обещал к годовщине…

Владимир Иванович наклонился к самому уху, чтоб ни один, даже самый искусный шпион не смог услышать то, что ему знать не полагалось, и прошептал.

- Лучи Смерти….

Секунд десять Тухачевский оторопело рассматривал лицо ученого. Нужно же как-то реагировать на то, что вот так вот, в рядовом разговоре, кто-то сообщат тебе сведения, которые ты сам совершенно искренне считал, знают в стране не больше десятка человек и по своей сути считаются настолько секретными, что дальше некуда. С другой стороны и сам Владимир Иванович кладезь секретов. Одним больше - одним меньше… Маршал вздохнул от нелепости ситуации.

- А откуда вы про них вообще знаете, Владимир Иванович? Вам что своих секретов не хватает, раз чужие собираете?

Владимир Иванович, явно смутившись, затряс перед собой указательным пальцем, словно злого духа отгонял.

- Нет, нет. Вы меня не так поняли... Я ведь не просто так… Я с целью развития социалистического соревнования…

Тухачевский ничего не сказал. Не арестовывать же его? Знает и знает…

- Ладно, Владимир Иванович… Только, сами понимаете, вы своей осведомленностью не щеголяйте.

Он встал, показывая, что больше не собирается говорить на эту тему.

- Через три дня Пленум. Там и поговорим о ваших,- он выделил голосом «ваших» - делах.

СССР. Москва.

Январь 1928 года.

… Пленуму ЦК ВКП (б) предстояло решить много важных вопросов.

В первый день Сталин выступил там с речью об индустриализации и хлебной программе. Его противники, живущие за розовыми стеклами пенсне и не желающие понимать того, что происходит в мире, дали ему бой и сшибка получилась серьёзной. Бухарин, Томский и Рыков пытались переломить ситуацию, заученными в гимназии на уроках риторики движениями воздевали на трибуне руки, жалели крестьянство, пели осанну мелкобуржуазной стихии…

Он слушал их и презрительно улыбался. Дураки! Кто, интересно, их пожалеет и защитит, если придут интервенты? Крестьяне? Кулаки? Те их первыми на вилы…

Не понимают бывшие товарищи, что если ничего не делать, то так и будет. Так и будет! И спасение одно - стать сильнее. Надо не смотря на этот собачий лай ставить тяжелую промышленность, вооружаться готовиться к войне…

После заседания он пригласил к себе нескольких старых товарищей. Мысль, что уже несколько месяцев не давала ему покоя требовала проверки критикой.

В конце концов идея, захватившая его после разговора с Цандером могла бы стать идеальным решением. Если, конечно, товарищи поддержат и если найдутся средства на это… Мысль о деньгах отозвалась горьким сожалением.

«Деньги, деньги.. Всегда деньги… - подумал Генеральный. - Революцию делали - без них никуда, а сделали - итого пуще нуждаемся…»

Они встретились, после того как рабочий день Пленума завершился.

Их собралось тут около полутора десятков, тех, кому он верил, кто мог повернуть это дело в ту или другую сторону и доверие которых ему было необходимо, чтоб двинуть дело дальше. Сталин прошелся перед окном, дожидаясь пока соратники рассядутся и сразу, без заходов начал, словно продолжал прерванный недавно разговор.

- Так вот товарищи! Я думаю, что никого из вас не надо убеждать, что друзей у СССР нет. Нет ни на Западе, ни на Востоке. Конечно, речь идет о правительствах, а не о народах. А значит мы волей-неволей должны рассчитывать только на свои силы. Сам факт существования государства рабочих и крестьян является для врагов поводом для нападения, а накатывающийся кризис без сомнения усугубит существующие противоречия, и они вполне могут обернуться еще одной мировой бойней. Только там будут драться не все против всех, а все против нас. Сама жизнь толкает нас к мысли готовиться к неизбежному! Наши теоретики...

Сталин выговорил это слово с презрением, словно выругался.

- Наши теоретики считают, что это не главное… Что же тогда главное, если не это? К счастью наши советские ученые не сидят, сложа руки, и у Красной Армии имеется кое-какое современное вооружение….

- Мало!- подал голос Тухачевский и тут же извинился. - Извините, товарищ Сталин. Есть, но мало…

Генеральный кивнул и продолжил.

- Раз уж товарищ Тухачевский высказался так резко, добавлю. Да. Мало. И к тому же оружие подобного типа есть и у наших врагов, что позволяет им надеяться на победу.

Сталин повернулся и пошел в обратную сторону.

- Тем не менее, сегодня у нас есть возможность обрести то, что чего пока нет у лакеев Мирового Империализма.

- Что это? О чем говоришь, Коба? - спросил Буденный.

Генеральный уселся.

- А вот сейчас нам товарищ Менжинский объяснит, что к чему.

Вячеслав Рудольфович вышел вперед и, привычно засунув большие пальцы под ремень, охватывавший гимнастерку, заговорил.

- Товарищи! В настоящее время советскими учёными считается возможным создание ракеты, способной не просто подняться над землей, но и самодостаточно существовать в заатмосферном пространстве довольно долгое время.

Мы, как могли, проверили эту информацию. Западные ученые также подтверждают такую возможность…

Взмахнув рукой, словно рубанув шашкой, Семен Михайлович остановил товарища по партии.

- Погоди, погоди… Не части Вячеслав Рудольфович. Это-то нам зачем? Оружие - понятно. Броневики там, аэропланы... Шашки новые. Ну, а в небеса-то зачем? Бога за бороду ухватить хотим? Зачем все это? Пусть нам даже удастся забросить на 400 верст в небо кусок железа. На чем он там держаться будет, не знаю, ученым виднее. Ладно, пусть… Чем это может грозить нашим врагам? Оттуда до земли и из морской пушки недострелить!

Сталин улыбнулся.

- Ну не четыреста, а всего лишь на двести. А грозить будем шашками, Семен. Твоими знаменитыми кавалерийскими шашками. Только новой конструкции.

Товарищи засмеялись. О любви Семена Михайловича к кавалерии тут знали все.

- Да я серьёзно, Коба, - обиделся Буденный.

- И я серьезно, Семен.

Глядя поверх голов, Сталин обратился сразу ко всем.

- Советские ученые уже изобрели такое оружие, которое может попросту предотвратить войну, доказав империалистам нашу силу! Это должно охладить горячие головы, как на Западе, так и на Востоке. Есть теперь у нас такая шашка, которой и сто верст не помеха!…

По комнате пролетел шум - скрипнули стулья, кто-то выдохнул. Генеральный знал, что тут сидели прагматики - люди двумя ногами стоящие на земле. Мысли их связывали с насущными задачами, стоящими перед страной - с коллективизацией, с индустриализацией, с борьбой с неграмотностью… Но эти же люди своими руками ломали, раздвигали рамки возможного выстраивая на земле то, чего тут еще никогда не существовало - первое государство Пролетарской диктатуры.

- Значит «шашка» у нас уже есть. Мы её над Землей подвесим и…

Буденный посмотрел на Сталина, предлагая тому продолжить. Тут могли быть варианты.

- И тогда мы сможем спокойно строить социализм в отдельно взятой стране... Если захотим.

Недосказанное поняли все. Ворошилов покряхтел, сильно потер затылок.

- Нда-а-а-а-а. А мы все «кавалерия, кавалерия»…

Сталин хмыкнул, словно соглашался со старым товарищем, но все-таки возразил.

- А ты её, Клим, тоже со счетов не сбрасывай… Новые Советские республики они ведь не только на Луне, а и на земле образовываться будут. А туда еще доскакать надо.

Бравый кавалерист поскреб подбородок, ничего не сказал. Молчание висело несколько секунд.

- Первыми в мире над Землей подняться….. - Протянул Молотов. - Это ж, сколько денег потребуется?

- Кто не желает кормить свою армию, будет кормить чужую, - напомнил Тухачевский.

- Коллективизация, индустриализация, борьба с неграмотностью… - продолжил Вячеслав Михайлович, словно и не слышал ничего.- Где деньги возьмем, Коба? Как я понимаю это все по-настоящему… Тут копеечной свечкой не обойдемся?

Сталин сидевший боком дернул щекой, из трубки полетели сухие искры. У этой идеи имелись два слабых места. Одного из них и коснулся старый товарищ. Утрируя грузинский акцент и так заметный в его речи, он ответил:

- Вай! Всэм дэньги нужны! Всэ приходят ко мнэ и говорят «Вот, Коба, хорошее дэло есть. Большая польза от него будэт Мыровой Рэволюции! Дай нам нэмножко дэнег, пожалуйста…»

И тут же нормальным голосом, показывая, что шутки кончились, добавил.

- Кто бы пришел и сказал «На. На деньги Коба. Бери! Для хорошего дела ничего не жалко!..»

Возразить никто не решился. Прав Генеральный. Страна из разрухи поднималась. Не то что рубль - каждая копейка на счету. Сколько новостроек заложено! Сколько заводов и фабрик!

- Сам знаю, что деньги нужны, - тоном ниже сказал Сталин. - Вот и думайте, где их взять… Ведь если все получится - будем старый мир в кулаке держать. Для такого дела ничего не жалко.

Он повернулся к Молотову.

- Скажи Вячеслав, когда мы в подполье были, откуда у нас деньги появлялись?

- Много откуда, - отозвался Вячеслав Михайлович, отлично знавший, откуда у подпольщиков могут появляться деньги. Банков хватало, богатеев, что по глупости своей себе спокойное будущее себе купить хотели, казначейства… - Только как тогда, сейчас не получится. Мы теперь сами государство. Самих себя не экспроприируешь. А Запад нам не даст ни копейки без политических уступок… Налоги, если только новые…

Голос прозвучал неожиданно.

- На тебе, Коба, деньги… Бери.

Тот, кто произнес эти слова, слава Богу, не стал копировать грузинского акцента. Сталин медленно повернул голову, отыскивая говорившего. Луначарский смотрел на него спокойно, без тени усмешки в глазах. Вряд ли это шутка. В такой момент шутить мог только дурак, а сюда дураку не забраться. Не так уж, конечно он близок был, чтоб так вот запросто Кобой назвать, но тут, наверное, что-то стояло за его словами…

- Есть у нас деньги, Иосиф Виссарионович, - поправился нарком культуры. - Точнее будут.

Сталину странно было смотреть на человека придумавшего что-то, чего ему самому не пришло в голову. И ведь наверняка какое-то очевидное решение нашел, раз так быстро сообразил.

- Продадим на Запад часть царских да церковных сокровищ. Для новой, пролетарской культуры этот золотой хлам не нужен. Придет время, все одно придется его плавить и на унитазы переливать, а капиталисты сейчас за золото, из которого они сделаны, дадут нам все, что нужно.

Нарком культуры усмехнулся.

- Мы на их деньги построим, что нам нужно, а потом с помощью того, что выстроим, вернем себе все, что раньше отдали…

Только нужно будет сообщить через газеты, что у нас неурожай или наводнение где-нибудь. Тогда дадут. Еще и позлорадствуют, но нам не впервой.

Два часа спустя товарищ Менжинский, нарком, руководитель одной из самых эффективных спецслужб мира, сидя у телефона, переводил формулировки пленума на сухой язык приказов.

- Да. Да. Конечно… Есть решение пленума Политбюро… Ну, разумеется секретное… Ты же представляешь о чем идет речь. Нет. Нет. Решение принято и наше дело выполнять его. Формулировка? Что значит «формулировка»? А, ты в этом смысле… Ну хорошо. Записывай… Работать придется в следующих направлениях. Первое - исследовать все потенциальные объекты по списку два на предмет наличия условий и использования в Проекте. Группы посылай небольшие по три-пять человек.

Второе. Обеспечить работу исследовательских республиканских лабораторий по списку три.

Третье. Силами отдела идеологической работы ЦК создать условия для пропаганды в массах идей освоения космического пространства.

Четвертое. Связаться с Коминтерном и через их людей в Европе обеспечить материально-техническое снабжение по спискам шесть и девять...

Пятое….

СССР. Москва.

Январь 1928 года.

-.. .так вот, товарищи... Полчаса назад все мы стали свидетелями того, как закладывался первый кирпич

нового здания. Казалось бы, что тут удивительного? Мало сейчас в СССР строится домов? Немало! Но это не просто дом! Может быть это завод или фабрика?

Первый секретарь Московского горкома партии Николай Александрович Угланов покачал головой.

- Может быть, новый театр или научная лаборатория? Нет, товарищи и не театр и не лаборатория, хотя имеет он прямое отношение и к науке и к культуре. Сегодня мы стали свидетелями нового шага нашего народа по пути культуры.

Сжатая в кулак ладонь взметнулась над головой.

- Сегодня мы заложили первый камень в фундамент первого советского планетария!

Зал вскипел аплодисментами. Рабочая молодежь била в ладоши от души. Человек на трибуне несколько

секунд хлопал вместе со всеми, но потом поднял руку, останавливая аплодисменты.

- Товарищ Ленин учил нас «Учиться, учиться и еще раз учиться». Большевик, да и любой советский человек, не должен стоять на месте. Пусть учение Маркса-Ленина-Сталина и может объяснить все на свете, но и астрономия в нашей жизни вещь не последняя. Конечно, на земле дел у нас, коммунистов и комсомольцев много, но так уж устроен человек, что он не только в землю сморит, но и на небо поглядывает.

Наше поколение дерзнуло поднять руку на вековую несправедливость в отношениях классов, когда один класс беспощадно эксплуатировал другой. И где она, эта несправедливость? Где помещики и фабриканты, где городовые, что защищали их власть?

На каждый вопрос зал откликался одобрительным шумом.

- Нет их, растаяли в прошлом... Мы штурмовали Зимний дворец, смели с престола царизм, а вам выпадет доля штурмовать...

- Небесный престол! - выкрикнул из зала молодой, полный нерастраченного задора голос. Зал грохнул молодым смехом. Улыбнувшись, товарищ Угланов продолжил:

- Что ж, верно говорит товарищ! Надо нам привыкать, что интерес у пролетариата к небесам самый практический. К небесам, к Луне и Марсу, где, возможно, ждут избавления от удавки своих правящих классов наши угнетенные товарищи.

С трибуны секретарь видел молодые лица, веселые от сознания простоты, полноты и понятности жизни. У них имелось все, что нужно - цель, ощущение справедливости мира и собственной силы, которую нужно было куда-то применить.

- Нам надо привыкать, что нет границ у пролетарского государства. Его территория - весь мир!

…Они шли с субботника, но Федосеевы мысли крутились не вокруг того, что они только что делали, а просто так. Уж больно хорош вечер…

Хорошо в конце недели пройтись по вечерней Москве. Впереди выходной, люди кругом веселые. Где-то кино закончилось, идет молодежь, смеётся. Совсем рядом - каток. Там веселый визг, девушки стайками на коньках лед режут так, что хруст стоит. Цветные фонарики вдоль улицы. Воздух чистый, морозный, как живая вода из старинных сказок.

Народная власть вокруг! Власть Советская!

Таким вечером хорошо со своей девушкой пройтись. Из кино или так. Вместе со всеми.

Без девушки тоже неплохо. Вон впереди три пивных ларька. С ними рядом больше взрослых - рабочие отдыхают, да вон несколько внесезонных интеллигентских шляп. Не отстаёт прослойка от гегемона.

Федосей непроизвольно глотнул.

Взять кружку-другую «Венского», сдуть пену и не торопясь, прислушиваясь к разговорам вокруг, выхлебать их. Или присоединиться к какому-нибудь кружку спорщиков и поговорить о международном положении, о борьбе индийских и китайских товарищей с их кровавыми кликами… Душевно!

Только сегодня ни девушки, ни пиво Федосею не светили. Не один он прогулкой наслаждался - с начальником. Так что это вроде бы и не прогулка получалась, а какое-то совещание на ходу.

А с другой стороны и это не повод для грусти, кстати, не каждый день так вот выпадает с начальником пройтись. Ради такого случая девушек можно и на завтра отложить. Тем более, действительно выходной надвигается…

Шеф только-только вернулся из командировки в Петрозаводск и торопливо входил в курс накопившихся дел и изменившихся за две недели отсутствия обстоятельств.

Федосею-то хорошо. Он сейчас прогуляется - и домой, а Болеславу Витольдовичу опять на службу, потому как накопилось дел-то, нако­пилось, потому и приходилось кое-что обсуждать кое-что так вот, на ходу, совмещая проветривание головы с производственным совещанием. Конечно, о делах не впрямую говорили, но обмолвками, понят­ными для посвященных...

- Как дядя поживает? Новости есть?

Федосей вздохнул.

- Нет.

- Понятно. А сараюшка его? Не разобрались?

Федосей снова вздохнул.

С сарайчиком, из которого стартовал неведомый летун вообще все получалось так запутанно, что в пору открывать по нему отдельное делопроизводство. По документам, разумеется, никакого сарайчика во дворе дядиного дома не стояло, но это еще полбеды. Для такого огромного города как Москва в этом не нашлось ничего удивительного - горожане всегда были людьми предприимчи­выми и трудолюбивыми. В сарайчике, половину которого разделили на клетушки держали всякую малонужную домашнюю утварь, что в коридоре на стену не повесишь, а на чердак тащить тяжело. Во второй же половине: обосновался НЕКТО. Самым скверным оказалось то, что никто так и не смог вспомнить и описать хозяина той половины. Опро­сили всех жильцов и - ничего. Никто нечего не помнил... Федосей вспомнил эти бестолковые допросы и передернул плечами. Никто и ничего...

Можно было бы подозревать в соседях сообщников, но даже местные бабки, которых в сообщники к контрреволюционерам ну никак не запишешь, оказались в неведенье. Да. Кто-то туда заходил. Кто-то ревел. Сверкало иногда. И все.

- И с сараюшкой никак. Тупик, какой-то…

- А с квартирой? Так и не выяснили? В жилконторе же должно все …

- По документам в той квартире проживал некто Краснсуфимцев. Сапожник, прописался полгода назад. Где работал - неизвестно. Ночевал тем не часто, но последние две недели жил там постоянно. Даже говорят, именины справил.

- Фотография? Описание?

Федосей отрицательно покачал головой.

- Вся штука в том, что его мало кто видел.

- А соседи?

Федосей припомнил, как, в конце концов, он собрал сразу всех жильцов этой коммуналки, всех восьмерых мужчин и женщин и попытался с их помощью составит хотя бы описание человека, которого каждый из них на протяжении последних недель видел неоднократно, но из этого ничего не поручилось.

Сперва ему показалось, что эти люди издеваются над ним, а потом он сообразил, что те, кто стоял за пилотом этого странного аппарата что-то сделали с соседями, заметая следы. Он видел, что те честно стараются но ничего у них не выходило: одни запомнили его рыжим, другие - лысым. У одних он оказался среднего роста, у других – коротышкой.

Сошлись они только в одном, когда старый дед Бахтаров объявил, что в той квартире уж лет пять никто как не живет, и он уже начал присматриваться к ней, потому как младшему сыну Ильясу, пришло время жениться и молодым будет нужно свое жилье. На него дружно зашикали, но дед твердо стоял на своем.

Ну, дед. С такого ничего не возьмешь.

- А соседи его не помнят.

- Как это возможно? Их проверяли?

- Проверили. Обычные люди. Трудящиеся.

Болеслав Витольдович только хмыкнул.

- А участковый? Товарищ Фирсов, кажется?...

- А вот тут самое интересное. Он вообще не помнит, что бывал по тому адресу. Дядины обращения в милицию есть и ответы участкового на заявления дядины есть, а никто ничего не помнит.

Шеф только плечами пожал, и пожатие это трактовалось только как «поглядим, поглядим, чего вы тут без меня наворотили», но уж никак не как, «ну что тут поделаешь»…

- Протоколы допросов, отчеты…

- Да, все это есть… Подшито.

Болеслав Витольдович остановился около витрины ГУМа. За стеклом, на фоне черного с блестками бархата, висела на тонких нитях модель космического корабля. Не яйца, как в «Аэлите», а какого-то футуристического механизма – с усами-антеннами и даже тонкими, словно у кузнечика, ногами.

Болеслав Витольдович спросил не оборачиваясь.

- Это ты сегодня там про небесный престол вспомнил?

- Ну я… А что?

- Да так…. Ты «Аэлиту» смотрел?

- Смотрел... А что?

Начальник не ответил, точнее, ответил вопросом на вопрос.

- А слышал, что Межрабпромфильм планирует еще два фильма снять о покорении космоса?

«В кино он меня что ли хочет пригласить? - подумал Малюков. - Как девушку…»

- Нет…

- А Циолковского читал?

- Ну…

- Обязательно почитай. Вот в командировку поедешь – возьми с собой.

- Какую командировку? - удивился Федосей. - Когда?

- Я бы на твоем месте спросил «куда». Тем, что послезавтра, я тебя, наверное, не удивлю?

Этому Федосей и впрямь не удивился. В ОГПУ полагалось так – «сказано – сделано».

- А вот тем, что в Африку, наверное, озадачу… Командир спецгруппы ОГПУ – звучит? Считай, что премия тебе обломилась за ударную работу.

Федосей улыбнулся. Не то чтоб не поверил, а как-то не увязал себя с Африкой. Где он и где Африка!

- Все шутите….

Тот ответил, но иначе, чем хотел Федосей. Став серьезным, начальник сказал:

- Все всерьез, Федосей Петрович. Ты ведь до нас, вроде, в авиации служил?

Морозный парок окутал голову Болеслава Витольдовича.

- Служил…

Федосееву подноготную его начальник знал не хуже собственной. Ошибиться не мог. Ну, а если что и подзабудет и это не беда. На каждого из них своё дело есть. Серая такая папочка с завязками. Федосей её и сам недавно видел. Издали.

- Где у самолета хвост, а где винт не забыл?

- Пропеллер, - машинально поправил начальника Федосей. - Не забыл.

- Вот и славно! Тогда завтра идешь на Лубянку. В распоряжение товарища Сиднева.

- А почему именно меня?

- А потому…

Федосей почувствовал, что начальник слегка рассердился на него и вполне мог ограничиться одним словом, но передумал.

- Потому что не так много в аппарате сотрудников с реальным летным прошлым.

Он покачал головой со скрытым недовольством – все-таки человека забирают, а работы меньше не делается – но что поделаешь? Надо – так надо…

- Настоящий летун им понадобился, а точную задачу тебе поставят на месте. Понятно?

Малюков молча кивнул, прощаясь с выходным, а заодно с девушками и с пивом.

- Смотри там. Покажи московскую школу…

Пользуясь временной расслабленностью начальника, Федосей спросил:

- Где это «там»?

Ну не в Африке же в самом деле… Болеслав Витольдович улыбнулся, как показалось Федосею с долей зависти.

- А вот завтра и узнаешь…

Глава 3

Французская республика. Париж.

Январь 1928 года.

…Агент Коминтерна Владимир Иванович Дёготь нервничал.

Человек, которого он ждал, опаздывал. Точнее, если уж придерживаться бытовавших тут норм морали - задерживался. Отчего-то априори предполагалось, что у народного избранника, депутата парламента, столько важных забот, что они его задерживают, а уж удел всех остальных бездельников, вроде него, тратящих свою жизнь неизвестно на что - опаздывать.

«Не торопится господин социалист!» - подумал агент Коминтерна. - «Дьявол! И почему-то никто не хочет учитывать то обстоятельство, что ты находишься тут на нелегальном положении и во вчерашнем «Русском слове» о тебе напечатана целая статья, хорошо еще, что без портрета. Сволочь, этот Бурцев! Белая шкура!»

Он аккуратно оглянулся.

Обычное парижское кафе, каких в городе тысячи, его и выбрали-то из-за неприметности. Десяток столиков, старые стулья, облезлая стойка, разросшийся фикус, запах кофе и анисовой водки в воздухе. За большими, в половину стены окнами – странный зимний дождь, расплывчатые силуэты прохожих. Народу тут с его приходом не прибавилось. Хвост, или то, что показалось хвостом, он благополучно стряхнул в универмаге «Самаритен». Правда, прятался тут один подозрительный тип за фикусом, но, скорее всего на счет него Владимир Иванович ошибался - тип сидел там еще до его прихода и столик перед ним густо покрывали пустые рюмки.

Чтоб не привлекать к себе внимания он и сам заказал кофе с круассанами. Теперь кофе остыл, и коминтерновец без удовольствия прикладывался к чуть теплой чашке.

Входной колокольчик тихо звякнул.

Ага! Вот и он! Наконец-то…

Хорошо одетый мужчина с лицом честным и открытым, которые так нравятся старым девами и провинциальным журналистам, остановился в дверях, стряхнул с зонта капли Парижской погоды и обвел взглядом зал. Дёготь поймал взгляд, призывно взмахнул рукой. Солидно, словно океанский лайнер, случайно забредший в речной порт, новый гость пошел к столу. Сразу видно, что человек привык совсем к другой обстановке.

Коминтерновец привстал и слегка поклонился. Обошлось без паролей. Лидер парламентской фракции социалистов был личностью достаточно известной, чтоб Дёготь узнал его без всяких условных знаков.

- У меня для вас посылка, мсье. От ваших друзей…

Из бокового кармана посланец Коминтерна достал небольшой, толщиной с указательный палец замшевый мешочек и положил на стол перед собой, прикрыв его краем блюдца. Француз осторожно коснулся мешочка, словно боялся, что тот растает.

- Что там?

- Бриллианты. Пять камней. Четыреста двадцать шесть карат, - ответил агент Коминтерна, продолжая поглядывать по сторонам. Мало ли что. Хоть Бога теперь нет, а бережет он по-прежнему только береженых.

- Откройте…

- Вы считаете это уместным? - на всякий случай спросил Дёготь. Француз промолчал и коминтерновец выдавил на клетчатую скатерть пять блестящих горошин. Грани алмазов вспыхнули, запалив огоньки в глазах француза.

- Почему камни, а не деньги, как обычно?

- С драгоценностями обращаться проще, чем с купюрами. Меньше хлопот с перевозкой.

Положив на стол шляпу, француз подгреб мешочек и камни поближе

- Я все-таки предпочел бы деньги.

Дёготь вопросительно поднял брови. Француз пояснил.

- У купюр не бывает истории, как у камней. Это ведь из царских сокровищ?

«Так вот ты какой, французский социалист!» - почти с удовольствием подумал Дёготь - «Ты не товарищ. Ты - попутчик!» и отрицательно качнул головой.

- Нет. Это из народных сокровищ. Откуда у царей сокровища? Вы когда-нибудь видели царя с кайлом или с лопатой?

Француз не ответил. Хмыкнул только.

Звякнул входной колокольчик. Дёготь вновь рефлекторно посмотрел на дверь. Долгую секунду он вглядывался, надеясь, что огляделся. Черт! Вот оказывается к чему попы сняться!

- Уходите, - сказал он негромко, - немедленно уходите…

Француз, не переспрашивая, поднялся и пошел к стойке. Вовремя!!! Новый гость остановил свой взгляд на столике у камина. По тому, как тот улыбнулся, чекист понял, что его узнали. Новый посетитель снял шляпу, рукавом плаща смахнув брызги с лица.

- Здравствуйте, товарищ Дёготь!- сказал он по-русски. - Чертовски рад вас видеть в наших палестинах!

В голосе плескалось такое облегчение, что тот, кто понимал по-русски, порадовался за него. Догнал! - звучало там, -Загнал!! Настиг!!!

Притворяться и тянуть время не имело смысла.. Тем более, что преследователь вроде бы один. Пока один.

- Господин Бурцев! Какая радость!

Агент Коминтерна оттолкнулся ногами и вместе со стулом упал навзничь. Падая, он выхватил браунинг и дважды выстрелил.

Он, кажется, задел беляка, но даже обрадоваться этому не успел. Стекло витрины разлетелось, впустив в кафе еще двоих. Они еще не видели противника, и стволы револьверов угрожающе исследовали внутренности кафе. На счастье Дёгтя парижане, только что безучастно потреблявшие кофе и аперитивы, повскакивали с мест и заметались по залу.

Дёготь успел увидеть, как его депутат, перепрыгнув через беляков, выбежал на улицу и сердцу стало полегче. Теперь беспокоиться приходилось только о себе.

Стрелять Дёготь не спешил. Выстрелить, значило обозначить себя, а три револьвера против его браунинга все-таки слишком несправедливо. Ухлопают и довольно быстро.

В его планы это не входило. Гораздо больше пользы будет, если он не падет смертью храбрых, а тихонечко отступит.

Только тихонечко не получилось.

Те, у входа, наконец, разобрались, где враг. Над головой коминтерновца звякнуло и с грохотом обрушилось зеркало. Осколки фейерверком разлетелись по стойке, сметая бутылки. Там забулькало, и к ароматам кофе и аниса добавился запах дешевого коньяка. Кто-то рядом горестно взвыл. Под причитания Дёготь перескочил за стойку. Сметая осколки, он упал на толстенького француза, осторожно выглядывающего из-за стойки и тихонько бормочущего «Полиция, полиция…».

Над головой свистели пули, орал господин Бурцев. Не тратя на него время, чекист ужом ввинтился в дверь за портьерой, что вела на кухню. Должен был быть там выход на улицу… Должен!

Он почти добрался до него, когда пуля, словно разыгравшаяся собака, рванула руку. Через мгновение пришла боль, но она только подстегнула беглеца. Опустошая обойму в дверной проём, Дёготь пятился, не обращая внимания на набухающий кровью рукав.

Спиной вломился в пирамиду ящиков и, опрокинувшись, обрушил их на себя. Боль вылетела из горла звериным рыком. Он уперся во что-то стеклянное и толкнул назад, преграждая путь погоне. От этого усилия мир пришел в движение и рассыпался жалобным звоном и бульканьем. Обгоняя запах разлившегося вина, Дёготь добежал до двери. По случаю дневного времени её закрыли только на засов. За оббитой железом дверью изливалось дождем Парижское небо. Дёготь несколько раз вздохнул и, стараясь держаться спокойно, поднялся по ступеням наверх. Слева, рядом с входом в кафе уже собралась толпа, в которой виднелись блестящие плащи полицейских. Стараясь не тревожить раненую руку, Дёготь повернул направо.

Через четверть часа он уже сидел в аптеке мсье Жака и, стискивая зубы, получал первую медицинскую помощь.

Бинт на руку ложился аккуратно и туго. После каждого витка жар из руки уходил, и закрывшему глаза Дёгтю казалось, что, что не бинт ложится на раненую руку, а змея окольцовывает её. Не злая, конечно, не ядовитая, а та, что изображена на эмблеме медиков. Иногда движение месье Жака причиняло боль, но Дёготь терпел, только шипел сквозь зубы.

- Что, обязательно было стрелять? - спросил француз, отвлекая пациента от боли.

- Обязательно…

Мсье Жак нахмурился и покачал головой неодобрительно.

- И все-таки неосторожно…

- У нас так говориться - «Сам погибай, а товарища выручай».

- Вы прямо-таки образец христианской морали.

- Отнюдь.

Француз затянул последний узел и провел по повязке рукой, словно портной, положивший последний стежок.

- Не жмет? - он даже, кажется, иронизировал.

Дёготь шевельнул плечом.

- Спасибо, нет… Наша мораль различна. Вот вы, мсье Жак, оказали бы медицинскую помощь врагу?

- Разумеется! Я же давал клятву Гиппократа!

- То-то и оно… - В голосе чекиста доктор уловил нотки горького превосходства. - А для меня враг моего класса находится вне моральных норм!

Деготь скомкал окровавленную рубашку и отбросил её в сторону. Кривя лицо в ожидании боли, он начал натягивать чистую сорочку.

- Общество разделено на классы… Вы согласны с этим?

- Разумеется. Я - марксист.

- В таком случае будьте последовательным марксистом. Признайте, что в обществе, где один класс эксплуатирует другой, не может быть одной, общей для всех классов морали.

- Ну почему же, - возразил месье Жак. – Христианство…

Дёготь попробовал застегнуться, но у него не получилось. На помощь пришел француз. Ловкие пальцы врача занялись пуговицами.

- Буржуазия и христианство придумали множество норм, которые помогают им держать мой класс в повиновении. «Не убий», «не укради»…

- Вполне здравые мысли. Если б не они, то неизвестно что стало бы с человечеством.

- Согласен. Мысли верные. Только почему-то сама буржуазия их не соблюдает и крадет прибавочную стоимость и убивает нас непосильной работой.

Коминтерновец неудачно шевельнулся. Боль ударила в плечо острой иглой. Он зашипел и уже сердито сказал:

- Неужели вы не видите двуличия? Эти нормы принимают неколебимость только там, где кто-то покушается на собственность сильных мира сего! А во всех других случаях…

Дёготь осторожно опустил раненую руку в рукав пиджака, попробовал пошевелить её. Больно! Только терпеть боль куда как лучше, чем лежать во французском морге. Эта мысль добавила ему оптимизма.

- Так что, мсье Жак мой вам совет - пересмотрите свои нравственные нормы. Если выгодно вашему классу - убейте, если выгодно - украдите. И пусть замороченная буржуями совесть не терзает вас. Объясните ей - у трудящегося человека и буржуя, сосущего из него кровь, не может быть одной морали.

Он хотел добавить о классовом чутье, но понял, что увлекся и скомкал разговор.

- Извините мсье Жак… Заговорил я вас.

Француз проворчал что-то неопределенное, но с явным намерением еще подискутировать на эту тему, но Деготь прекратил бесполезную дискуссию

-У вас писем для меня нет?

Хозяин на секунду застыл, припоминая, и хлопнул себя по лбу.

- Вот хорошо напомнили… Есть! Есть письмо!

Владимир Иванович сунул конверт в боковой карман. Сидя в такси, он поискал метки на нем, улыбнулся, после чего сунул обратно. В этой бумаге за ничего не значащими строчками, и шифром ожидало его новое задание.

Уже дома прочитав послание, он только головой покачал. Задачу ему поставили не то чтоб сложную, но странную. Эта странность и настораживала… Предписывалось агенту Коминтерна встретить и сопровождать перемещения спецгруппы ОГПУ по Европе, конкретнее по Швейцарии и Испании.

Раскуривая папиросу, он попробовал догадаться, что это может означать, но так ничего и не придумал.

Что-то странное происходило на Родине….

Швейцарская республика. Монблан.

Январь 1928 года.

Неделей спустя, он, и еще трое товарищей уже разъезжали в Швейцарии, и только тут Владимир Иванович понял мудрость московских руководителей!

Ни один из прибывших товарищей за границей не бывал, а, кроме того, не знал ни языков, ни правил поведения.

Началось со смешного – они ему не поверили! Он не представляли, что никакой маскировки, чтоб подобраться к Монблану, не нужно, а достаточно приличной одежды, чтоб не выделяться. К их огромному удивлению Деготь оказался прав.

Кругом бродило столько буржуев, что четверо прилично одетых чекистов затерялись в них совершено без проблем.

Дегтю, уже привыкшему к фальшивому изобилию послевоенной Европы, это было знакомо, а вот прикомандированные к нему товарищи смотрели на все это со сдерживаемым пролетарским гневом.

У них перед глазами мелькали переполненные людьми добротные рестораны, автомобили и фуникулеры. На них, первый раз попавших за границу, впечатление это произвело ошеломляющее.

Они долго стояли около витрины шоколадной лавки, не в силах уйти и не решаясь войти вовнутрь, опасаясь не сдержаться.

- Вот живут, капиталисты проклятые, - наконец сумел отвернуться от витрины боец Евстухов. – Пролетарию хлебушка не досыта, а у него, у падлы, все стекло в шоколаде… Натуральный нэпман!

- Ничего. Поправим, - бодро отозвался руководитель группы товарищ Варейкис, искоса поглядывая на Дёгтя, словно прикидывал чего ждать от нового человека. – Для того мы с вами, товарищи, сюда и прибыли. Придет время - восстановим и тут пролетарскую справедливость!

Коротким движением он расправил усы.

- Задача наша простая, - пояснил он для Дёгтя, - все ж не здешний Зимний брать. Нужно только по горам походить, осмотреться… Прикинуть что к чему. И пусть вам эта мишура глаза не застит.

Он повернул голову и оба чекиста посмотрели вместе с ним на чистенькие улицы городка, на витрины магазинов, на упитанных людей, выходящих из вращающихся стеклянных дверей.

- Шоколад у них и, правда сказать, хороший. Может быть, даже и лучший на всем земном шаре. Только благородная горечь это все пот и слезы нашего брата – пролетария…

Он говорил, и глаза товарищей твердели в предчувствии классовых битв.

Вместе с группой Владимир Иванович облазил окрестности. Ему ничего не говорили ни о сроках, ни о задаче группы и он слегка тяготился своей никчемной ролью гувернера. Через пару дней прогулок – по другому не скажешь – вокруг Монблана, он вроде бы догадался, что нужно гостям и словно невзначай обратил внимание товарища Варейкиса на туристические проспекты, что лежали рядом с портье в их шале.

Тот, сперва отнесся к ним с подозрением, но там оказались карты. Вот в них-то он вцепился, словно в секретную документацию. Весь следующий день он проверял, измеряя шагами расстояние до приметных пунктов, сверяясь картой. Карта не врала ни в одной цифре. Гости повеселели настолько, что купили-таки шоколада.

После этого они еще пару раз заезжали в маленькие городки, точнее деревеньки, что стояли вокруг Монблана и перебрались в Испанию.

Швейцария промелькнула и сгинула. Товарищ Варейкис, довольный тем как пошла работа, кое чего рассказал оправдавшему доверие коминтерновцу. Теперь их ждала Испания и Дегтю стало понятно, что им предстоит делать, правда, неясно для чего.

Глядя на проносящиеся мимо окна испанские красоты, товарищ Деготь сожалением думал, что курорты в тех местах вряд ли есть, а значит, красивых бумажек с описанием окрестностей для них никто не приготовил. Все придется самим…

Королевство Испания. Гора Муласен.

Январь 1928 года.

…У камня, похожего на скособоченный крест их ждали два маленьких ослика. На одном невозмутимо сидел дочерна загорелый проводник, на другом – целая гора поклажи: связки веревок, мешки и даже маленькая бочка.

Позади, на дороге, остался грузовичок, доставивший их сюда, и остался Пабло, утирающий кровь из разбитого носа. Оглянувшись, Дёготь засопел. Сопляк, мальчишка… Анархист. Нервы никуда… Не революционер, а институтка! Хотя какой он революционер? Анархист! Помнил Владимир Иванович анархистов. Не князя Кропоткина, конечно, а матросиков российских во время Гражданской насмотрелся. Тоже не дисциплины, ни порядка. Один гонор…

Он скрипнул зубами. Окажись на его месте свой – не задумываясь расстрелял бы неврастеника.

Сволочь!

А может быть провокатор?

Коминтерновец посмотрел на испанца. Кровь засохла, но под глазом уже голубел синяк. Синячище…

Нет, все-таки сопляк.

Ну не нравятся священники. Ну и что? Разве это повод орать «инквизитор» и расстреливать старика? Чекист повернулся и зашагал вверх за товарищами, стараясь попасть след в след, чтоб не зачерпнуть в ботинки жидкого снега.

Чуть задание не сорвал, гнида…

Группе поручили обследовать две вершины. Муласен и Ането. Группа начала с Муласена. По всем параметрам та больше подходила для дела: гора была выше и находилась ближе к экватору, да и железнодорожная сеть вокруг неё оказалась погуще, но приказ есть приказ и спецгруппа ОГПУ покинув Сьера-Неваду перебралась в Пиренеи, чтоб посмотреть на вторую кандидатку. Та была всего на пятьдесят метров ниже, так что все могло быть…

СССР. Москва.

Январь 1928 года.

- Поздравляю вас, Абрам Федорович, с награждением преходящим Красным знаменем... Хорошо про вас сегодня Нарком сказал! - с несколько кисловатой улыбкой поздравил товарища профессор Бекаури.- Так понимаю, создали вы таки свой «фонарь Плутона»?

Невозмутимо пережевывая бутерброд с балтийской килькой, профессор Иоффе отозвался.

- Что ж это вы, Владимир Иванович, чужими-то тайнами интересуетесь? Не иначе как боитесь в социалистическом соревновании проиграть?

Его визави откинулся на скрипучем стуле и несколько нервно ударил по столу пальцами.

- Ничуть. Думаю, что первый квартал за мной будет! Мои-то изделия уже в полной боевой готовности. Хоть сейчас на полигон.

- И у меня все в полном порядке, дорогой Владимир Иванович. Можете совершенно за меня не беспокоиться.

- Что и комиссия уже приняла? - забеспокоился Владимир Иванович.

- Да нет еще. Жду.

Профессора забавляло смотреть, как его коллега совершенно по-детски переживает неудачу. Тот с явным облегчением вздохнул, но любитель килек расчетливо добавил:

- Пока только опытный образец есть.

- И...? - вновь напрягся Владимир Иванович.

- Линейный корабль за четверть часа располосовал, - скромно сказал Абрам Федорович, отрывая кильке голову. - От борта до борта.

Владимир Иванович дожевав бутерброд, возразил с изрядной долей показного сарказма в голосе.

- Подумаешь... Архимед, как вам известно, вообще зеркалами обходился, когда корабли жег.

- Так то Архимед, - согласился его оппонент. - Куда уж нам грешным до него... Да вы не расстраивайтесь, Владимир Иванович. Второе место тоже почетно. Работайте над своей дрезиной. Может быть, даже вымпел получите за второе место.

- Нет уж, Абрам Федорович! Первый квартал за мной! Не отдам и не просите. Штука эта ваша, наверное, хороша, но у Красной Армии другие планы! Вы доклад Тухачевского читали? Война моторов! Танки! Вот как! А у вас...

- А что у меня?

- Тяжело, верно ваш фонарик-то с место на место передвигать? Махина, поди?

- А у меня разные образцы есть. И побольше, и поменьше... На все случаи жизни. Про «изделие 37-бис» слышали?

- Что бы вы не говорили, а для маневренной войны ваш аппарат не годится!

Абрам Федорович недоуменно пожал плечами.

- Нет, конечно. Да ведь и задачу четко поставили: оборонительное оружие прямой видимости. Если такой «фонарик», как вы выражаетесь, поставить на хорошую гору, то в радиусе прямой видимости, а это думаю километров тридцать- сорок, врагов у нашего государства не окажется. Целых, разумеется. Я ведь две половинки за одного врага не считаю…

Стул под Владимиром Ивановичем скрипнул. Профессор, довольный тем, что услышал, откинулся назад.

- Вот-вот... С вашими масштабами только какой-нибудь Ватикан или Андорру оборонять. Мировая Революция наступать должна, а не на горах отсиживаться...

- Вот для этого вы свою дрезину и изобретайте,- отправляя в рот очередную рыбку, ответил Иоффе. - Вы дрезиной всякую мелочь истреблять станете, а я уж тем займусь, что вам не под силу окажется...

Германия. Геттинген.

Февраль 1928 года.

Сон сгинул. Мир вокруг стал четче, резче, словно кто-то смахнул пыль со стекла, сквозь которое он смотрел на него. Такие сны приходили к нему редко, и казались напоминанием о чьей-то чужой, случайно прожитой жизни. Господи! Присниться же такое…. Вместо нормального сна, полагающегося каждому лютеранину…

Хотя, что нормального теперь в Германии? Ничего! Чего уж тогда удивляться таким снам?

После Черного Вторника двадцать третьего года, когда за доллар давали четыре миллиарда двести миллионов марок Германия так и не оправилась… Деньги стали мусором, бумагой не стоившей ничего. А в прошлом году, подгадав как раз под 13 число, и второй раз фатерлянд на ногах не удержался и в туже грязь со всего маху….

Он закряхтел, расправляя затекшие ноги.

Все тут не слава Богу. Нет денег. Ни на что нет денег. Ни на науку, ни на опыты…

А в России сейчас все по-другому…

Хотя где ж та Россия - теперь на территории расчихвощенной старой Империи растет новая - Союз Советских Социалистических Республик. И царь новый - Иосиф Первый…

Мысли о России посещали профессора почти месяц. Он думал о ней не как о недавнем враге его Империи, а как о стране, в которой происходит что-то необычное.

Память вернула ему воспоминания двадцатилетней давности, когда он учился в Санкт-Петербурге.

Там тоже зима… Только другая. Здешняя, похабная, какая-то, не похожая на русскую, немецкая зима - сырость, промозглый холод и темнота, ветер треплет ветки лип на Фридлендверг.

Хоть и холодно, а другой тут холод, фальшивый…

Русский холод он как соленый огурчик из дубовой бочки, с хрустом, с льдинкой на зубах… А тут.. Хотелось сплюнуть отчаянно, но он только вздохнул. А тут кисель какой-то. Ни снег, ни дождь…

Слякоть и бедность….

Что делать? Что?

Не поднимаясь с кресла, профессор Вохербрум протянул руку к серебряному подстаканнику, отхлебнул жидкого, цвета соломы, чайку, поднял старое серебро на уровень глаз и с удовольствием прочитал: «Его превосходительству профессору Санкт-петербургского университета господину В.В. Кравченко от сослуживцев». Подстаканник попал к нему давным-давно какими-то неведомыми путями. Попал и остался, словно и впрямь что-то значил для него.

«Теперь там, наверное, таких не дарят», - подумал хозяин кабинета. - «Красные знамена, вымпелы…. Да не людям. Не личностям, а трудовым коллективам… Как это во вчерашней «Правде»? «Время одиночек прошло»…. Что ж.. Может быть в этом они не так уж и не правы…. Интересы личности - ничто! Интересы коллектива - все!

За прозрачным изогнутым стеклом чайного стакана виднелся желтоватый лист позавчерашней газеты. С тех пор как в Германии стало можно купить «Правду», он старался не упускать возможности почитать новости с края света.

Как к ним не относись, а в одном они правы. Большое дело в одиночку не поднять. Коллективы, звенья, бригады… В одиночку трудно, а без денег просто невозможно. Он вспомнил, сколько ушло на экспериментальный образец его установки, и с досадой тряхнул головой. Пожалуй, этот подстаканник и впрямь последняя ценность, оставшаяся в доме.

Взгляд пробежал по полосе и наткнулся на знакомое имя. В набранной мелким шрифтом небольшой заметке говорилось о награждении. «...Наградить лабораторию товарища Иоффе А.Ф. переходящим красным Знаменем за успехи в деле укрепления обороноспособности СССР». Что-то крутилось в голове, связанное с этим именем, но что? Ведь вчера то же самое. Учились они вместе, что ли? Нет… С памятью надо что-то делать. Что вчера случилось-то? Встречался ведь с кем-то... А с кем? Он поморщил лоб.

Напрасно.

Вчерашний вечер ускользал, не давая поймать себя… Так и не вспомнив, досадливо махнул головой и перевел взгляд ниже.

Там имелась большая фотография. Не секретной лаборатории, конечно, а передовиков - шахтеров.

На фотографии из шахты вылезали герои-ударники. Шахтеры несколько вымученно улыбались. Зубы у них сверкали как у обожаемых большевистскими политическими пропагандистами негров, плечи ширились нерастраченной силой. При всем при том были они чистыми, словно работали не с углем, а со снегом или же где-то в недрах земных прятали хорошую баню.

Он улыбнулся детскому простодушию пропагандистов.

Ниже заметки про шахтеров колонкой из девяти абзацев мир стремился поделиться с ним своими бедами.

В Эфиопии итальянцы резали негров. На Дальнем востоке китайцы и японцы делили что-то между собой и в делёжке отчего-то принимали участие американские канонерки. На КВЖД опять провокации…

Что в русских, что в своих, немецких, газетах одно и тоже…

Взгляд сквозь окно улетел к качающимся на ветру ветвям.

Мысли его были просты - о будущем.

Тут и не поймешь уже, что лучше- то ли безрадостная бедность европейского захолустья, а Германия, чего уж там скрывать, и стала таким вот захолустьем, или строительство новой Империи. По здравому рассуждению следовало уехать в САСШ, там-то уж… Но отчего-то душа не принимала такого решения. Ах, Россия, Россия... Приворожила она его что ли?

Конечно, чем рано или поздно заканчивается строительство Империй, он знал. Империя развивается, ей становится тесно в отведенных Всевышним границах и те начинают потрескивать. Сперва тихо, потом погромче, а потом получается то, после чего все хватаются за головы - «Как же это мы все просмотрели?».

А с другой стороны все и так идет к одному и от него не зависит. Когда это получалось, чтоб от умных людей в этом мире что-то зависело бы? Мир сам по себе безо всякого его участия все больше и больше становился похожим на пороховую бочку.

Вот в 1914 году такого никто и не слышал. Тогда в газетах печатали новости, а не неприятности со всего мира. Хотя возможно этих неприятностей в те времена вовсе не случалось?

Он вдохнул.

Если так, то совсем все плохо… А чем все кончилось? Мировой бойней… Что будет с миром, если предвоенные новости нельзя сравнить с тем, что печатают нынешние газеты? Да что было, то и будет.

Как и во все времена, вожди рвали мир на части. Пока они только пробовали силы, выбирали куски пожирнее, но рано или поздно они решатся откусить своё. Или то, что считают своим… А потом разинут рот и на чужое. Отчего-то так всегда и получалось…

Надо что-то делать…. Надо… Иначе будет поздно.

Он пододвинул поближе лист бумаги и, несколько секунд подумав, решительно опустил перо в чернильницу.

«Дорогой господин Сталин!...»

Германия. Берлин.

Февраль 1928 года.

… Всякий умный знает, что любая сложная вещь состоит из того, что ограничивает и того, что наполняет.

Не важно, что это за вещь - кувшин пива, бригада рабочих, полицейский отряд, аэроплан или даже Генеральный Штаб. Обязательно должно быть и первое и второе.

Но даже если вместо двух условий соблюдено только одно - и это не беда. Нужно только немного подождать и, если есть что-то одно, то рано или поздно обязательно появится и другое - в кувшин нальют новое пиво, бригаду или отряд доукомплектуют до полного штата и пошлют в бой. Это- закон жизни, который выполняется неукоснительно.

Применительно к тому, что видел герр Мюллер, полицайпрезидент города Берлина, это означало надежду.

Старого Генерального Штаба у проигравшей войну Германии не было, но это вовсе не значило, что его у неё никогда не будет. Время уже начало работать на несчастную Германию и у неё появилось Управление Сухопутных сил Рейхсвера, которое и находилось в здании прежнего Генштаба.

В стенах, что помнили победы германского оружия, оставались какие-то люди, пусть и не чета гениальным предшественникам, трясшим Европу, словно старую грушу, но все-таки, как немцы, причастные к подвигам гениев.

Герр Мюллер шел старыми коридорами, кожей чувствуя, что в этих стенах уже витает дух новой Германии. Поражение еще не забыли, но страна его уже пережила.

Перед дверью генеральского кабинета его ждал полковник Рейхсвера. Жгуты аксельбантов, погоны, пробор через центр головы, тонкие усики, запах бриолина. Адъютанта командующего герр Мюллер знал, и тот, на правах старого знакомого, подхватив под руку полицейского, повел к двери.

- Не больше двадцати минут, герр Мюллер, - шепнул он. - Очень вас прошу. У генерала масса дел на сегодня.

Полицайпрезидент не стал отвечать. Только плечами пожал. В его папке тоже не пустяки лежали.

Адъютант сообразил, что значит молчание гостя, прищелкнул каблуками, приглашающее отодвинулся и полицайпрезидент вошел в кабинет того, кто в настоящий момент олицетворял то ли силу, то ли, напротив, бессилие униженной Версальскими соглашениями страны.

Ганс фон Сект, генерал Рейхсвера, поднялся навстречу.

- Здравствуй, Густав!

Мужчины обменялись рукопожатием.

- Ты в каком качестве? Как старый друг или как полицайпрезидент?

- А вот это ты сам и решишь…

Генерал пожал плечами и показал на сервированный около окна столик. Полицайпрезидент довольно хмыкнул.

Столик полированного дуба, с инкрустацией в виде Прусского орла, спиртовка и исходящий паром кофейник, бутылка орехового ликера и пачка печенья. Это были хорошие советчики.

Пока генерал на правах хозяина разливал кофе по крохотным чашкам саксонского фарфора, а ликер по таким же крохотным рюмкам, гость достал из бювара лист бумаги и положил его перед генералом текстом вниз.

Хозяин улыбнулся, показывая, что официальная часть разговора закончилась.

- Густав, ты загадочен как барышня. Может быть, тебя пощекотать и ты сдуешься? И чем же ты меня хочешь поразить?

- Чужим письмом.

Генерал с удовольствием развалился в мягком кресле.

- Вот как? У тебя есть время читать чужие письма? Видно наши уголовники стали пай-мальчиками и у тебя появилось свободное время…

- Читай, Ганс, читай… И помни. Мне нужен совет.

Прочитав имя адресата, генерал остро взглянул на гостя, но тот только кивнул. Мол, все верно. Ошибок нет… Генерал не стал переспрашивать. Только брови его взлетели вверх.

Минут пять они сидели молча. Гость осторожно прихлебывал кофе и похрустывал овсяным печеньем, а хозяин снова и снова строчку за строчкой, пробегал глазами.

- Фантастика какая-то, - пробормотал, наконец, фон Сект, откладывая лист в сторону. – Бред. Если б я был врач…

От кофе поднимался ароматный пар, и прежде чем ответить герр Мюллер быстро втянул в себя запах доброго напитка. Редкий, надо признать в нынешние времена запах… Настоящая «Арабика»!

- Даже если б ты оказался самим Зигмундом Фрейдом, тебе вряд ли удалось определить, правда там написана, или нет. Если дело касается науки или техники, то в наше время никто с уверенность не может сказать бред это или предвидение гения. Скажи лучше, что мне делать с этим….

Генерал вернул письмо в лапы орла.

- Почему ты выбрал в советчики меня?

- Ты видишь, кому адресовано?

- И что? - ответил вопросом на вопрос генерал.

- Все знают, что мы сотрудничаем с Россией, а ты, вроде бы, лично курируешь военное сотрудничество с ними.

Вместо ответа генерал долил кофе. Гость кивком поблагодарил.

- Даже я что-то такое слышал о ваших тайных проектах, о летных школах… Кроме того, я всего лишь полицейский, а ты – политик.

Генерал нахмурился.

- Ты всего лишь полицейский, а я всего лишь военный.

Гость напоказ покачал головой, словно разоблачил детскую хитрость.

- Ты теперь не только военный. Ты теперь политик - вхож и к Президенту и к Канцлеру.

Оба знали, что это не комплиментом, а самая настоящая правда, и хотя генерал тоже понимал это, он упрямо сказал.

- Это ничего не значит.

Полицейский не стал возражать, только хмыкнул. Фон Сект вновь посмотрел на опасную бумагу.

- Я твой первый советчик? - спросил он, наконец.

- Так вот впрямую - да. Мои ребята поговорили в частном порядке с несколькими учеными…

- И что?

Гость поставил пустую чашку на блюдце, промокнул уголок рта белейшей салфеткой и несколько смущенно сказал:

- Нормальные ученые считают, что это бред. А сумасшедшие…

- У нас есть сумасшедшие ученые? - Фон Сект облегченно засмеялся. - Вот это новость!

- Чему тут удивляться? Если они есть в романах и голливудских фильмах, то отчего им не быть в реальной жизни? Ты же знаешь, что художники черпают сюжеты из нашей жизни…

- Ты бы тогда добавил «так называемые», чтоб не смущать собеседника.

- Хорошо. Так называемые сумасшедшие…

Не отреагировав на смех хозяина, герр Мюллер закончил:

- А так называемые сумасшедшие ученые говорят, что это бред только на первый взгляд. Там есть рациональное зерно…

Генерал взял рюмку. Ликер мягко обжег горло, добавляя вкусу кофе особые оттенки.

- А сам ты что думаешь?

- Я человек не военный и даже не представляю, как можно использовать эту штуку, если её можно построить, в военных целях. Только, разве для разведки, для наблюдения как с аэроплана? С такой высоты и стрелять-то бессмысленно.

Он пожал плечами, ничуть не стыдясь своего незнания.

- Но даже если я и не прав, то, думаю, как бы дело не повернулось, Германии от этого хуже не будет. Нам так досталось в прошлую войну, что чтобы из этого не вышло, это нас минует. Мы незавидная добыча, - горько сказал полицайпрезидент. - А вот спесивым лимонникам и лягушатникам…. У большевиков свои претензии к нашим врагам. Послевоенная жизнь для них и для нас повернулась так, что до определенного периода они у нас будут общие.

Фон Сект покачал головой. Это было правдой, но правдой сегодняшнего дня. Все-таки старый товарищ прав. Теперь он стал больше политиком, чем военным и смотрел дальше.

- А ты можешь сказать, когда этот период закончится?

Гость пожал плечами.

- Это дело политиков. Твое дело…

Генерал кивнул.

- Ты прав… Но, открою тебе секрет, об этом не знает никто: ни я, ни Гинденбург и даже Мерке… Что касается России, то ты и тут прав. Мы сотрудничаем с ними, но!

Он поднял палец и повторил со значением

- Но! Мы сотрудничаем так, чтоб не упустить свою выгоду. Ни один из наших совместных проектов не выгоден только им или только нам. Даже та секретная летная школа в Липецке о которой ты упомянул. Только ведь это...

Генерал снова взял в руки бумагу и бегло просмотрел, освежая в памяти трижды прочитанный текст.

- Если они это получат, то выгодно будет только им. Не так ли?

- Только в том случае если это правда и если они придумают, как сделать из этого оружие. Если же нет…

- При желании человек сделает оружие из всего… Если речь идет об оружии, то тут не может быть никаких «если». Не забывай, что первые воздушные шары строились для увеселения публики, а теперь мы загружаем их бомбами…

Полицайпрезидент согласился. Человек принужденный ежедневно читать сводки всех Берлинских преступлений знал, на что бывает способен человек.

- Так что посоветуешь?

Упругим шагом генерал прошел от стола к двери и обратно.

В документах, сопровождавших позорный мир, враги Германии предусмотрели и тщательно прописали все, чтоб страна не смогла обрести своей былой мощи. Бедной разоренной Германии оставили несколько сотен орудий и мизерную стотысячную армию! Мало того, победители еще и следили, чтоб все соглашения неукоснительно выполнялись…. К счастью в слепоте, которой без сомнения их наказал Господь, они не посчитали ракеты серьёзным оружием и никак не ограничили работу военных с ними. Под это дело военные возрождающейся Германии активно работали в этом направлении и все хоть что-то представляющиеся из себя ученые, были на заметке у Рейхсвера. А этот…

Генерал остановился, посмотрел на фамилию. Вохербрум… Машинально пожал плечами.

Никто…

Скорее всего, это глупость, очередная химера, рожденная в мозгу возомнившего себя гением никому неизвестного профессоришки. Пустышка, скрывающая за громкими фразами злобу и зависть к другим, более успешным, более хватким, захватившим теплые места в его неблагополучной нынче, униженной Родине.

Самым важным для него все-таки оставался грядущий политический кризис, а это письмо…

Дни канцлера Мерке сочтены, да и в любом случае это не его дело. Идти с этим к Гинденбургу?

Несколько недель, может быть месяц и все может поменяться. У нового канцлера появятся свои заботы и вряд ли это будут заботы о глупых мыслях сумасшедшего ученого.

Ну, а если все-таки, в письме есть смысл, то большевики доведут дело до конца. У них есть, и люди, и деньги, и нет того контроля, который установили тут члены Сердечного Согласия. В этом случае их сотрудничество пойдет на пользу Германии. А если у русских что-то получится, то он, немец, узнает об этом и воспользуется их удачей.

Он уселся на место, уже имея решение. В конце-то концов, это справедливо! Ведь это изобретение немецкого ученого!

- Я бы на твоем месте послушался нормальных ученых…. А чепухой пусть занимаются русские. Что, кстати, случилось с письмом?

- Как водится, перлюстрировано и задержано. Пока задержано…

Генерал глотнул кофе, глянул на старого товарища поверх чашки.

- А тебя не настораживает тот факт, что все это делается столь явно…

- Признаться да… Но я думаю, что это от чудаковатости ученого. Они же как дети. Только и разбираются, что в своих приборах, а в жизни…

- Меня смущает и другое. Если о письме узнали мы, то вполне мог бы узнать и кто-нибудь еще…

- Враги?

- Конечно. Неужели ты еще не привык к мысли, что у Германии сегодня нет друзей?

Восточная Африка.

Февраль 1928 года.

…Хоть и считалось что вокруг зима, а на зимний лес это никак не походило. Все-таки восточная Африка, а не Херсонская губерния.

С какой стороны не смотри. Ни на лес не походило, ни на степь. Уж этого-то добра Гриша Бунзен, когда служил в Частях Особого Назначения, навидался.

Деревья тут, конечно имелись, но лес не мог быть таким редким, а степь – такой заросшей. Потому и называлось это место и не так и не эдак, а совсем иначе – саванна.

Чем-то пряным пахло от этого слова, чем-то необычным…

Кучки то ли кустов, то ли деревьев негусто стояли посреди заросшей высокой – кое-где по пояс – жухловатой, тронутой зноем травой, покрывавшей землю до самого горизонта.

И уж совсем редко посреди этого зелено-желтого великолепия, поднимались настоящие деревья – баобабы. Гриша как ни считал кубические сажени всегда сбивался - такое срубить – и всю родную деревню можно на зиму дровами обеспечить!

У одного из них они и выбрали место отдыха.

Солнце поднялось так высоко, что уже не грело - жгло.

Для Гриши, сотрудника ОГПУ с пятилетним стажем это была первая настоящая загранкомандировка. Формально, конечно, он уже покидал пределы СССР, когда в составе спецгрупп громил лагеря душманов в Иране и Афганистане, но то все как-то не по настоящему – верхом, а то и пёхом…

А теперь все иначе – пароход, паспорта, почти три недели плавания….

Может быть это и нескромно с его стороны, но он считал свою командировку вполне заслуженной, так как был уверен, что лучше других подходит для этого дела. Во-первых, он читал Майн Рида и Жокколио, а во-вторых, ему искренне хотелось освободить негров, угнетенных всяческими Себастьянами Перейрами и Альвецами. Прочитанные в гимназической юности книги прорастали радикальными мыслями.

Правда сразу, еще в Москве ему сказали, что в этот раз освобождать никого не придется, что это только рекогносцировка, но это конечно надо считать безусловным намеком на будущее. Мировая революция потому и называется мировой, что ареной классовых битв станет весь мир, а значит и этот кусок саванны. Будет! Будет у негров своя советская республика, только вот когда…

Товарищ Гриши, боец Федор Угольник на деревянных ногах дошел до огромного ствола и присел прислонившись. Гриша проводил его взглядом. Тяжело товарищу…

Да не только ему – всем тяжело.

Их маленький отряд без особенного шума и без дипломатических околичностей (ну какая, скажите, в Африке дипломатия?!) высадился на африканский берег с парохода «Спартак» месяц назад.

Готовили экспедицию умные люди, поэтому вместе с людьми сгрузили и легкий самолет. В аэропланах Гриша не разбирался – понял только, что называется такая штука «биплан» и для взлета-посадки такому вот чуду природы нужно метров двести-триста ровной земли. Так, во всяком случае, объяснил командир товарищ Малюков.

Замысел был прост.

Чем топать на своих двоих через всю Африку они могли преодолеть, по крайней мере, половину пути атмосферой, вдалеке от ядовитых змей, ягуаров, крокодилов и британских шпионов. Недостатка ни в тех, ни в других, похоже, испытывать они не должны.

А вот вторую половину им предстояло преодолеть-таки своими ногами, для чего в самолет погрузили все, что могло понадобиться при пешем переходе – провизию, оружие, медикаменты.

Вместе с моряками корабельной команды они за полдня расчистили на берегу площадку и – вперед. Взметя винтом песчаный вихрь, самолет оторвался от африканского берега и направился в глубину континента.

С посадкой сложностей возникнуть не должно. Места в африканской степи хватило бы, как сказал командир, для всей авиации республики.

Биплан оказался пусть не комфортабельной, но вместительно машиной. Несколько бочек бензина на обратный путь, четырех человек со всем необходимым, он занес сюда легко и быстро. Зато теперь вопрос как отсюда выбираться, после случившегося-то… Самолет есть, а пилота – нет.

Да… В самом начале их насчитывалось четверо….

Осталось – двое…

Командира и пилота, товарища Малюкова, пришлось оставить в подвернувшейся по пути деревне еще неделю назад. Заболел командир так, что безо всякого микроскопа видно – дальше везти – потерять товарища. Григорий, взявший командование на себя, оставил его в надежде, что то, что не смогла сделать их аптечка, сделает туземная медицина. Жили же тут негры спокон веку и не переводились.

А третьего товарища они своими руками похоронили вчера. Змея, гадина подколодная, и ведь не по земле, а откуда-то сверху, с ветки… Обвила горло, ужалила - и нет человека. Вечная память товарищу.

Смерть, конечно, никому не в радость, но что обиднее всего, так это то, что в целях секретности даже обелиск или фанерную звезду на могиле поставить нельзя. Раз тут они по секретному делу, то и следов не должно остаться ни при жизни, ни после смерти. Только камнем привалили, да начертил он, макнув пальцем в воду, пятиконечную звезду на камне. Поднялось солнце – и исчезла звезда, как и не было её.

Он вздохнул и посмотрел на товарища. Кто знает, что от них останется… Может и хоронить будет нечего…

А Федор был плох. В его желтых глазах зрачки смотрелись зернышками черного перца.

- У тебя лихорадка, товарищ. Хинин нужен… Или, на худой конец, джин…

- Джин? – слабо оживился Федор. – Да. Джин это хорошо. Только где ж тут его взять? Вот если только товарищ Малюков нагонит, может у него первачом и разживемся. Тогда и полечимся…

Знахарь за лечение командира денег не взял, ни английских, ни советских. Пришлось оставить ему три литра спирта, в котором чернокожий доктор как оказалось, хорошо разбирался. Кто ж знает, может и впрямь поможет?

- Ты вон лучше туда погляди - красота какая!

И марева, из дрожащей синевы невозможным образом появилась вершина. Та самая. Они уже второй день видели её. Каменная громада Килиманджаро словно безо всякой опоры висела в воздухе. Темная синева, служившая основанием, постепенно приобретала коричневые оттенки, а вершина сияла ослепительной белизной, словно кто-то там рассыпал сто вагонов рафинада.

- Недалеко уже… - сипло сказал Федор, - дня два три, как думаешь?

- Это как пойдет, - осторожно отозвался Григорий. – Какая дорога будет…. Если ничего не помешает, то возможно… Выполним приказ.

Он старался не думать о том, что если Малюков все-таки погиб, то от оставленного самолета толку не будет никакого. А это значит снова мерить Африку ногами.

Он уселся рядом с товарищем. Солнечный свет лился на саванну потоком расплавленного золота. От этого даже прохлада тени казалась горячей.

«Три дня пути», - подумал он, отгоняя от себя видение высыхающей на горячем камне звезды.- «Три дня жары…»

Ох, тяжко в Африке…