Звездный дождь

Глава 1

В этом мире раз в несколько десятков лет начинается звездный дождь. Он приносит с собой что-то новое. Теперь дети дождя встречаются. И узнают, как появился Орден и как жили маги раньше..

Звездный дождь.

Ступени лестницы были не из гранита, а из мореного дерева. Говорят, южный народ саюри к тому же натирает это дерево особыми смолами. Поэтому изделия из него не портятся жучком, не гниют и не выветриваются. Только древесные узоры со временем проступают ясней - будто под медвяным воском.

Редко, ох редко из такого материала делали лестницы. Разве что в очень богатых домах. Или здесь, в башне Опоры.

Мягко ступая, послушник Митрес прошел последний пролет драгоценной лестницы и вышел на обзорную площадку. Тот, кого он искал, был здесь.

Силуэт мужчины в зелено-коричневой, а теперь просто темной мантии почти сливался с чернотой небес, и сначала непривычный взгляд уловил лишь участок темноты на краю площадки. Темноты, словно проглотившей несколько звезд. Потом глаза Митреса уловили седые волосы, рассыпанные по плечам, и неясно белеющие в темноте кисти рук.

Опершись на камень башенной ограды, Михел, Верховный Провозвестник Ордена Опоры, любовался звездным небом.

Митрес помедлил с обращением, ожидая, когда его заметят. Да, его послали, причем не кто-нибудь, а Проводник Дисок, но вторгаться в размышления Верховного...

- Да, Митрес?

Заметил.

- Я...

- Потом. Иди сюда. Посмотришь звездопад...

Вот это да!

- Но разве... учитель, разве он сегодня?

- Да... Это мой последний.

Но предупреждения ведь не было. Говорят, что Орден всегда рассылает предупреждение по всем крепостям… Он ведь не мог пропустить такое сообщение?

- Но я...

- Все подождет. Смотри. Начинается...

Иссиня-черное небо прорезала первая золотистая полоска. Рассыпая нежные, еле заметные искры, она коснулась кромки черного леса и растаяла. Но в небе уже расцветали три новые. Серебряная, алая, белая... И еще, и еще. Сверкающие линии пересекались, расходились, вспыхивали целыми роями, кипели дождем разноцветных искр. Словно там, где-то наверху, порхала, отряхивала перья стая сказочных огонь-птиц...

Забыв обо всем, затаив дыхание, Митрес смотрел на это огненное действо. Красиво. Как же красиво...

Он знал, что такие дожди бывают не каждый год... кажется, раз в тридцать семь лет... или раз в пятьдесят семь... что в это время все нормальные люди стараются прятаться под крыши... но сейчас об этом не думал. Просто смотрел, как полыхают в небе огненные змеи и расцветают пламенные лилии.

Звездный дождь.

Он стоял и смотрел... смотрел...

Пока сзади не послышался топот.

- Провозвестник Михел! - яростно прошипел знакомый голос. - Почему? Вы знали! И вы...

Провозвестник не обернулся. Легко прошуршала зеленая мантия - Михел пожал плечами.

- Да, не сказал. Не захотел.

- Вы... выживший из ума старец! Вы понимаете, какой это риск?!

- Да, - темные глаза старика отражали поредевшие вспышки гаснущего звездопада. - Да... Мне бы только знать, правильно ли я поступил...

Год спустя. Лиддия. Селище Прудниково.

- Какого числа родился ваш ребенок?

- Дык, господин... кто ж такое отмечает? - Мужик комкал в руках шапку и смотрел на стол приезжему орденцу. Там почти ничего не было, только свиток, перо-трубочка и кувшин. Как раз кувшин притягивал внимание мужика с неодолимой силой. Селищанин сам видел, что посудину приезжему принесла не кто-нибудь, а тетка Китра. А уж у нее зерновуха... язык проглотишь. - Летом. Травы косили неделю. Вернулся - а он тута вот.

- Может, жена отметила?

- Не, господин. Звиняйте пожалуйста... - мужик адресовал кувшину виноватую улыбку. - Баба, известное дело... того она. Без понятия. Да и не по обычаю то. Сами знаете.

Кувшин остался безответным - наверное, не знал. А вот орденец почувствовал, как закипает от злости. Проклятые приметы - не отмечать дату рождения ребенка! В домах новорожденных даже календари сжигали, чтоб не дай Судьбина, не проболтаться. Считалось, что если злые духи узнают про нового человечка, то до наречения первого имени погубят и его, и родителей. Орденцы боролись с суеверием как могли, но в городах и то получалось плохо, а уж тут... попробуй втолкуй тут что-то, если впрямую говорить нельзя.

В городах, кстати, пытались объявить награду, но тоже без толку - желающие заработать орденскую денежку приволокли и своих младенцев, и чужих, и вовсе не младенцев. Бывали случаи, что даже пятилетних-семилетних притаскивали, жадобы.

Нет, без толку, все без толку. К тому же лишние слухи Ордену ни к чему. Да и хлопоты. Придется подождать.

- Ладно, иди.

- Прощевайте, - мужик старательно поклонился кувшину и осторожно закрыл дверь, не подозревая, что уже спустя пушинку тот с грохотом разобьется о стену. Орденцы тоже люди.

Шесть лет спустя. Лиддия. Селище Пригорки.

- Латка! Латка! Девчонка ты негодная, а ну поди сюда! Латка!

Молодая женщина сердито запахнула на груди рубаху и, осторожно ступая босыми ногами по росной траве, подошла к ближнему малиннику.

- Лата! Иди в дом, маленький плачет!

Девочка в старой, перешитой из материной, рубашке сжалась на ветке дальней груши редкостного сорта "златеника".

Маленький каждое утро плачет. И каждую ночь. Она уже замаялась и петь, и колыбельку качать. А груша ранняя, ее сегодня оберут, и все, попробовать даже не получится. Отец строго-настрого запрещает трогать - ведь в городе за каждую такую грушу одну резку дают. Целую медную монетку! Урожай продашь - богатым станешь. Вот тогда можно будет и поесть вволю, и новую рубашку справить, и даже, может, настоящую конфету съесть – леденец, городской, всамделишный!

Правда, пока богатство почему-то запаздывало - то маленький родился, то отец с кем-то об заклад побился - пришлось платить, то родичи на постройку избы одолжили, а сами "с дождиком смылись". Словом, ни денег, ни груш. Только паданцы зеленые. Но они ж невкусные.

А Лата уже неделю как присмотрела себе грушку - с румяным бочком, блестящую на солнце. Неужели не удастся попробовать?

- Ах вот ты где, негодница! - голос матери нежданно послышался совсем рядом, и девочка резко подалась назад, нечаянно сшибив локтем одну из груш.

- Ой...

- Что там у вас? - на крыльцо, зевая, вышел отец. - Ах ты, злодейка!

И тут хрустнула целая ветка...

Город Алта.

- Ваша милость! Тир! Проснитесь!

- М-ммммм...

- Ваша милость! Вы велели разбудить вас на рыбалку!

- Уже не велю. Уйди.

Слуга удалился, тихо прикрыв дверь, но сон не вернулся. Глупый какой сон. Про груши, про девчонку с облупленным носом. Во трусиха... Свалилась она с того дерева, что ли? И глупая. Почему она не потребует эту грушу? Надо требовать, тогда дадут. Не понимает, потому что девчонка.

Тир повернулся на постели, не удостоив взглядом резное блюдо, полное груш и орехов. И уплыл в другой сон, приятный и привычный - про то, что с границы вернулся папа...

Зартхэ. Город Сишша.

Утренний холодок чуть пощипывал босые ноги.

Смотритель над рабами зевнул - солнце только поднималось - и спешно сотворил над раскрытым ртом охранительный знак, чтоб не влетело порождение Злиша, третьего, лишнего божка, не внесло порчу. Жалко. Син бы хотел, чтоб с нехорошим человеком, который обижает маму, случилось что-то плохое. Хоть немножко. Он вздохнул. Пока ни одного порождения он не видел. Может, их надо приманивать, как рыбу или птичек? Он ковырнул пальцем ноги камушки на утоптанной площадке. Почему они так долго стоят?

- Твоему сыну шесть, Асанка?

- Да, смотритель.

Рука у мамы почему-то дрожала. Син сердито покосился на злого дядю. Ну почему он всегда командует? Мама умная, почему она его слушается?

- Что ж, пора ему поработать немного?

- Господин...

- Пора-пора. В помощники пойдет, покамест... - взгляд смотрителя неодобрительно скользнул по исцарапанным ногам мальчишки, по серым от пыли подошвам. Мальчишка зыркнул глазами и спрятался за мать. - К... - большие темные глаза Асанки с мольбой смотрели на смотрителя, и он довольно благодушно улыбнулся - нравилось ему ощущать свою власть в таких случаях. - Пожалуй, что к кладовщику.

Асанка только успела облегченно выдохнуть - место хорошее, перебирать зерна-травы-плоды под силу ее сыну - как смотритель зло зашипел и отшатнулся. Один из поддетых Сином камушков оказался вовсе не камнем, а затаившимся жибком, крупным прыгучим жуком. Жибок, который с ночи затаился здесь, прячась от летучей крысы, наверное, решил, что до него таки добрались. Он подскочил, с треском расправив крылья, и с жужжанием пронесся над смотрителем, оросив его рубаху и жилет пахучей черной жидкостью - слезовкой, как ее называли.

Смотритель проводил взглядом это злишево наказание, потом разглядел свой рукав, испакощенное шитье на жилете ( а главное - унюхал) и полоснул по мальчишке таким взглядом, что Асанка повалилась на колени.

- Господин смотритель!

Тот скрежетнул зубами, но сворачивать шею отродью Асанки не стал. Во-первых, не его имущество, во-вторых, Асанка мастерица по тканью и кружеплет отменный, такая любую вещь в драгоценность превращает. Кому надо, чтоб такая работать не смогла из-за переживаний по ребенку? Так что он просто рявкнул:

- Марш на работу! Госпожа ждет свою накидку. А этот... этот таки пойдет к кладовщику. Но сначала - выпороть.

Миридда. Город Златоград.

Взрослые так любят спать! И ночью спят, и даже днем иногда. Дан их не понимал. Ведь в жизни столько интересного!

Сколько яиц в гнезде синеперой птицы под окном? Что такого у лошадей на ногах и как им удалось надеть эти железки? Почему пушинка сгорает сразу, а нитянка - погорит, потом перестанет? И почему нельзя прогнать с неба противного Злиша, если Судьбиня и Дар, старшие боги, такие сильные?

Эх, папа и мама ничего не понимают.

Сняв сына с дерева (яйца он, правда, все-таки пересчитал - пять!), вытащив из-под копыт у коня, загасив небольшой пожарчик и заплатив Храму откуп за "невнушение отроку благих помышлений", родители решили, что сыну нужен присмотр, и попробовали нанять менторов.

Дану это не понравилось. Вредные дядьки ходили за ним по пятам, говорили глупости и пробовали даже поколачивать, когда родителей дома не было. Троих Дан выжил сразу - им хватило раков в постель и жуков в пиво. Еще трое ушли через некоторое время. Один, когда Дан полез ловить кота (кот, кажется, решил, что ментор - дерево, и вскарабкался ему на голову). Второй выдержал месяц и удрал после первой же выплаты денег. Дан тогда услышал его слова: мол, хорошо бы, чтоб на монетах вместо королевы был король (король ставился на десятках, а лицо королевы на одинарках). Мальчик решил помочь ментору, утащил на папином складе гвоздь и целую свечу нацарапывал лицам на монетах усы и бороды. Глянув на переправленную плату, ментор почему-то не обрадовался - спасибо даже не сказал! - а удрал в момент. И даже украшенные деньги не взял…

Третий сбежал после того, как Дан пропал. Вообще-то он не пропадал, а искал винную змею - тот ментор сам рассказывал, что они водятся в старом вине, и если постучать по бочке и сказать нужные слова, то из крана выползет алая змея. И желания выполнит. А у Дана было одно желание, очень нужное - чтобы папа никуда не уезжал. Но папа был купец, и по "торговым делам" уезжал часто. Так что у бочек мальчишка застрял надолго. Когда поднялся из подвала во двор, слуги, мама и стража успели обыскать полгорода, а ментор - удрать, чтоб не посадили за недогляд или похищение ребенка.

Больше ни один из златоградских менторов к ним не нанимался. А мама с папой сердились и говорили, что Дан загонит их в саван. Ну что он такого делает?

Интересно, а правда, что у летучих крысок есть королева?

Аранция. Город Улева.

- Клод! Кло-од! - госпожа Надин, супруга городского лекаря, растерянно оглядывала двор. Клод такой послушный мальчик. Куда он мог деваться? А если его украли? А если...

- Я здесь, мама, - послышался тихий голос, от которого в голову бедной женщины сами собой полезли нехорошие мысли о непокойных и подземных обманках - потому что голос шел прямо из-под ног. Через пушинки три Надин сообразила, что под ногами не земля, а деревянное крылечко... и еле спустилась на ослабевших ногах по просмоленным живицей доскам. Под крыльцом было полутемно, темноту прошивали только просочившиеся солнечные лучи - тонкие, в нитку. На белой рубашке сына чуть светились пятнышки от них - как звездочки

- Клод? О Дар, что это у тебя?

Глаза цвета темного янтаря нерешительно блеснули:

- Птичка... мам, смотри, какая красивая.

Красивой птичку назвать было трудно - взъерошенные перья ее не красили. Да и к тому же пташка была самым обычным уличным скворцом. Сереньким. Но Надин кивнула.

- Милая. Где ты ее взял?

- Купил, - пожал плечиком малыш. - У мальчишек на улице.

- Зачем?

Плечико снова шевельнулось:

- Лечить. Лапка сломана, видишь?

Женщина пригляделась. Лапка была сломана. А сейчас на ней красовалась аккуратная повязка с.. о, даже шины были.

- Это ты наложил повязку?!

- Ага. - сын мягко отвел в сторону птичье крыло, прощупывая косточки.

- А кто тебя научил?

Клод посмотрел на нее, как на маленькую.

- Я в папиной книге посмотрел. Там же все нарисовано. Мам, а у нас есть зернышки? Покормить.

Дижю. Город Льеш

- Дочь моя, как твой день? - Лижбет по-королевски склонила голову.

Девочка старательно присела, отводя в сторону расшитую кружевцами юбку.

- Все благополучно, матушка.

- Рада слышать. Как твои занятия с учителем лиддийского?

- Спасибо, матушка. А соор рет мист. - малышка благовоспитанно улыбнулась, - Биос а салти.

Дама благосклонно кивнула. Ее муж до сих пор злился, что она не принесла ему сына. Видите ли, так роду не будет продвижения к союзу с домами Вышней знати. Глупец до сих пор думал, что связь может обеспечить только сын. Вздор. Госпожа Лижбет прекрасно знала - мужчина рожден что-то делать. А женщина править.

- Хорошо, Марита. Ты можешь сегодня присутствовать на нашем ужине. - подумав, она уточнила. - На начале ужина.

Позже супруг обязательно напьется и поведет себя не самым достойным образом. А девочке нужна изысканность и утонченность.

- Спасибо, матушка.

Последние приседание, и девочка в сопровождении женщины-ментора покидает зал. Идет по галерее. Стрельчатые окна чередуются с портретами предков, окатывая то светом, то темнотой. Ментор невольно любуется малышкой.

Затянутая в парчу спинка прямая, как по линейке, узкие плечики развернуты. Юбочка плывет и шелестит размеренно, мягко. Нежное личико серьезно и горделиво-спокойно.

- Мама, мама! - пищит недалеко восторженный голосок, - Мама пришла!

Девочка на миг замедляет шаг и смотрит в окно, туда, где замурзанный ребенок обнимает служанку. Кажется, Исселу, ментор не уверена в имени. Но зато взгляд, брошенный малышкой-ученицей, она истолковала предельно уверенно - чистая, ясная, неприкрытая зависть.

Двенадцать лет после Звездного дождя.

Миридда. Город Златоград.

- Дан?

З-злиш побери! Неужели донесли? Взгляд мальчишки заметался по стенкам... но удрать было некуда. И прятать тоже. Ну ладно.

- Дан!

- Я тут, отец! - мальчишка торопливо пихнул в корзинку пищащий сверток, корзину сунул под кровать и дернул покров вместе с одеялом там, чтобы доставали до пола. А сам шустро метнулся к верхнему тазу, и пока дверь приоткрывалась, успел вымочить в воде голову и даже полотенце набросить...- Прости, я тут решил немного смыть дорожную пыль...

- Кхм...Вполне понятно. Я похоже, не вовремя? - почтенный Кристен по прозвищу Кошель покивал и как бы невзначай вдвинулся в комнату.

- Э-э... - глаза на намыленном лице стрельнули в сторону кровати и спешно закрылись, - Э-э...

- Благодарю, - отец, кажется, принял это за утвердительный ответ (или сделал вид?) и, улыбнувшись, направился к кровати.

Дан, забыв о мыле, шустрым зайчиком прыгнул вперед, и перед почтенным Кристеном внезапно материализовался стул, отрезая отцу путь к намеченной цели.

- Присаживайся.

Кристен вскинул бровь и посмотрел на стул - между прочим, даже с подушкой, - и, спрятав улыбку, присел.

- Как прошла поездка?

- Все отлично! - бодро отозвался мальчишка, уткнувшись носом в хрусткое полотенце. - Нет, правда хорошо! Я все сделал. Все уже отгружено и рассортировано. И деньги я вручил кому надо. И...

Купец слушал, одобрительно кивая на торопливую мальчишескую скороговорку. После выходки сына трехгодичной давности он почти усомнился в том, что из сына выйдет что-то путное. Подумать только... Что Дан подружится с девочкой, еще можно было догадаться. Что добрый мальчик выберет в подружки не кого-нибудь, а тощую Тринку - странно, конечно. Девчонка в собственной семье считалась обсевком - ее непутевый отец все собирался в Храм проверить, его ли дочка. Мать, мол, черноволосая, он - рыжий, а Тринка белобрысая. Это с чего бы? Вот и на квартале Тринку не брали ни в одну игру, частенько поколачивали, и что Дан в ней нашел, было неизвестно. Но вот нашел же... и придумал, как помочь подружке - краску у отца утащил (иноземную, льешскую, "Пламень в ночи", три королька склянка!). И, недолго думая, выкрасил подружке волосы. В рыжий, само собой. Нет, мысль неплохая. Волосы Тринка к тому времени уже года три носила под платком, чтоб отцу глаза не мозолить, а у детей цвет волос меняется - так почему б девчонке не стать рыжей? Только вот сначала Дан, проявив несвойственную ему обычно осторожность, сначала решил испытать краску на чем-нибудь другом. Точней, на ком-нибудь. На коте. Увы, белый кот на квартале был только один, и принадлежал он крайне боголюбивой вдове Мауре, которая молилась Дару по ночам, а Судьбине днем, и потому почти не вылезала из Храма. Что именно пыталась замолить вдова? Неясно... Но даже кот знал, где искать хозяйку, чтоб пожаловаться на юных негодяев, измазавших его чудную белую шкурку. Кот протестовал изо всех сил, но что он мог поделать, мяу?

Он только не учел, что "лишний бог", Злиш, по слухам, мог представать в облике красного кота... и что юные негодяи немножко перестарались с краской, так что интенсивно-рыжий цвет в полутьме Храма вполне мог сойти за красный.

Визг вдовы, узревшей явление злокозненного бога прямо у своих юбок, едва не снес крышу, а уж потом, когда остальные верующие рассмотрели нового посетителя Храма... Наверное, каждый решил, что лохматое воплощение лишнего божка пришло именно за его душой, поэтому вопли и визги совершенно заглушили и голоса пастырей, и мяв несчастного кота. Кто в суматохе свалил ящик молитвенными колокольцами, дело темное, но платить в итоге пришлось именно купцу.

Платить пришлось за многое: за упавший светильник, за лики богов, которые поцарапал перепуганный кот, и за предерзостное вмешательство в дела божьи (хотя каким боком покраска кота относится к божьим делам?), и за синяки верующих. Синяков, кстати, было подозрительно много, и купец мудро обратился к пастырям за проповедью о пагубности лжи во имя наживы...

Но, хвала Судьбине, его дела шли хорошо, и удалось даже откупить Дана от положенного покаяния. Кто знает, что стало бы с мальчишкой после трех месяцев в монастырских стенах?

Самое интересное, что после покраски у Тринки и впрямь стали расти рыжие волосы. Настоящие. И дела в семье отчего-то наладились.

Так что, оценив предприимчивость, упорство и благословение Дара у своего сына, купец предпочел не ругать Дана и не отсылать в глушь Пограничья к деду... а просто нагрузить делами так, чтоб на шалости времени не было. Заодно и смену подрастить.

И не прогадал. Дан был сообразителен, не ленив, памятлив на цены и курсы монет, умел чуять ложь и разбирался, кому и что говорить. И купец даже порой завидовал тому, как легко Дану верили незнакомые люди. Так что потихоньку-полегоньку Кристен давал мальчику все больше доверия. Вот, например, торги в Язычках. Язычки - крохотный городок при небольшом порте, где обитали те еще выжиги. Торговцы и дети торговцев, привыкшие обирать сходящих на берег матросов, как малину в огороде. Интересно, что такого привез оттуда сын и почему уводит глаза в сторону. Причем в сторону кровати.

Может... да нет, не может быть... Дану всего-то двенадцать.

- Сыры хорошо ушли, - отчитывался юный торговец, - Те, что могут храниться с полгода. По королевке каждая головка. Ягода сушеная в мешочках - тех, смоленых. Даже на пол-резки на каждую больше сторговали, чем думали. Моряки взяли, в плаванье собрались. Златоцвет... Шерсть ушла влет.

Ну да. Причем тоже немного подороже, чем намечали. Куда ж делась половина разницы?

- А с покупками как? - купец тоже глянул в сторону кровати. Вроде никого. Что ж он прячет?

- Купил все по списку.

- А сверх? - Кристен не помнил, чтоб Дан когда-то покупал все точно по списку. Всегда было что-то сверх - нарядные платки из пуха неизвестного зверя, незнакомое лакомство, семена душистой травы, которая глушила даже гадостный запах сточных канав. Пусть немного, но обычно с пользой.

- Э-э...

- Дан?

- Ох, ладно. - Дан вздохнул... и вдруг бухнулся на колени.

Не успел Кристен удивиться такому странному поведению сына, как мальчишка нырнул под кровать, и спустя пушинки две оттуда послышался негодующий крик.

- Чтоб тебя!

В следующую пушинку из-под кровати буквально брызнули какие-то белые комки, при виде которых купец почему-то опять вспомнил историю про крашеного кота. Мелкие, пушистые, шустрые, они заскакали по полу, нервно шарахаясь от Дана и друг от друга.

- Они корзину прогрызли! Лови их!

Но Кристену не слишком хотелось голыми руками ловить существ, способных прогрызть корзину. Тем более, существа могли быть и ядовитыми.

- Ну пап!

- Кто это вообще?

- Кролы!

- Кто?!

- Это те зверьки, из шерсти которых платки вяжут на севере... - объяснил сын, выволакивая из-под кровати... о боги, оба сразу! Ушастая красноглазая зверюга была размером в руку, а из пасти весьма отчетливо виднелись клыки.

- Дан! - отец рванулся на помощь.

Дижю. Город Льеш

Опять. Проснувшись, Марита долго лежала не шевелясь. Словно рассматривала лики богов, вышитые на пологе. Но ни печального взгляда Судьбины, ни доброго лица Дара девочка не видела. Перед глазами все еще стояла маленькая чистая комната без всякого полога и белые пушистики, скачущие по полу. И мальчишка со зверьком покрупнее.

Злишево наваждение!

Почему она опять видит эти странные сны? Ведь молилась...

Это была ее тайна. Маленькая стыдная тайна - то, что во сне она часто видит вовсе не то, что подобает даме высокого рода... совсем другие места и других людей. И если бы только юного рыцаря из Алты. Тоже недостойно, мальчик ведь, но он хоть ровня. Но сны показывали ей не только его. И не только Дана... Девчонку из низших земледельцев с кучей пискливых малышей, ученика лекаря с вечными пятнами на пальцах, раба из Зартхэ. Раньше, кажется, был еще кто-то, но их сны давно потухли. Не приходили больше.

Но хватало и этого. Против снов не помогали молитвы и усталость. Да и сонные травы.

Матушка удивляется ее успехам в лиддийском и миридде. Знала бы она, откуда берутся эти успехи...

Стыдно. Девушке высокого рода подобает знать о гусе только блюда, кои должно изготовить из этой птицы, и кого возможно оными блюдами угостить. Ей не должно знать, чем эту гогочущую гадость кормить, как выгонять хворостиной (ну и слова) на ставок да как потрошить. Как-то раз Марита не сдержалась, проговорила какое-то из услышанных слов и зареклась от этого на всю жизнь. Матушка пришла в ярость. Спать пришлось на животе целую неделю. Ментора выгнали...

Теперь каждое слово приходилось взвешивать. Обдумывать... Сидеть на уроке, слушать как ментор рассказывает про Зартхэ, путая харр с хасром и не поправлять, смотреть, как гость заявляет, что птиц невозможно лечить от переломов - и не вмешиваться. Слушать про Златоград и восхищаться, хотя сама можешь рассказать это куда лучше.

- Ваша милость, одеваться? - шепнула появившаяся служанка.

Сейчас? До того, как проснулась ментор? В последние пушинки тишины? С ума сошла. Кто ее спрашивает!

- Пошла вон, - прошелестела Марита, но глаза, кажется, сказали служанке все куда больше и темпераментнее. Она сжалась и исчезла за пологом. Почти неслышно прошуршала завесь у входа - служанка убежала в свою комнатушку.

Хорошо. Марита снова закрыла глаза. У нее есть еще несколько пушинок... может, даже полсвечки, пока не проснется ментор. И снова ледяное умывание, осмотр, повторение Правил, обязательные три молитвы, уроки, красиво сервированный стол с крохотными порциями еды - девица должна быть стройной, дородность пристойна лишь простолюдинкам! И снова уроки, уроки, уроки...

Нет, все-таки хорошо, что есть сны.

Без них мир был бы совсем серым...

Зартхэ. Город Сишша.

Солнце уже не жгло, выбеленное жаром небо потихоньку снова набирало синь. Все сильнее, перебивая остальное, пахли фиалки. Их посадили вовсе не по хозяйскому приказу. Посеяли сами рабыни, по вечерам вплетали в косы. Наверное, если б хозяева прознали, то велели бы вместо цветов посадить мыльнянку или сахарку. Жадные они, хозяева. Недавно на плантации сахарки двух рабов рыкун порвал, так чуть не померли, потому что владельцы денег на лекарство дорогое пожалели.

Син устало присел на корточки. И зачем его позвали? Кто за него воду на поле разнесет? Парни и так еле на ногах держатся. А если еще и без воды? Не сделает "гроздь" норму - побьют.

Мама все переживает, что на поле тяжело, волнуется. А ему лучше на поле. Там тяжело, правда... но зато все понятно. Сделал - хорошо, не сделал - прутья. А тут, на подворье, все время перепадает непонятно за что. И смотритель еще. До сих пор смотрел зло - все жука забыть не мог, а теперь - по-другому, пакостно как-то, будто секрет какой знает...

- Син, поди-ка сюда, - смотритель как будто из мыслей выскочил - даже улыбочка та же. А рядом с ним стоял незнакомый мужчина.

- Зачем? - но сердце уже гулко ухнуло. Потому что он уже знал, догадался, зачем...

Лет в четырнадцать, иногда немного раньше, подрастающих рабов "посвящали". Проводили обряд... такой... после него, если это не сказки, раб вообще не мог больше противиться хозяевам. Но ему-то всего двенадцать!

- Я.. я не хочу.

- Что ты сказал? Значит, точно пора.

В плечи больно вцепились чьи-то пальцы.

Лиддия. Город Алта.

Тир выдернулся из неприятного сна, как из хватки ментора по рукопашному бою. Вот гадость-то - видеть сны про рабскую жизнь! Посвящение, брррр...Хорошо хоть остальные почти все получше. Про кролов было интересно. Неужто правда эти зубастые звери едят не мясо, а зерно?

Хотя нет, все это неважно, чушь лисья!

Тир наконец-то вспомнил, почему так нетерпеливо ждал сегодняшнего дня. Так ждал, что уснул только под утро.

Сегодня его первый бой! Тренировочный, с невоинской, подручной справой, но бой же. И отец увидит его выучку.

Он приехал, приехал, приехал! Сердце пело, и Тир, соскочив с кровати, сам принялся одеваться.

Порты беленого полотна, по летнему времени совсем короткие и легкие, рубашка (Тир быстро приложил к губам медальончик с изображением бога Дара - пусть повезет сегодня!) и штаны. Штаны? Юный воин неодобрительно взвесил на руке панталоны, узкие и даже расшитые - кошмар какой! - узорчиками. Мама ничего не понимает в поединках и одежде для воинов. Ох уж эти женщины!..

Так всегда говорит отец, когда мама виноватой скороговоркой рассказывает о том, как управляла замком во время папиного отъезда: о пересохшем пруде для угрей, о разбежавшихся из псарни щенках или об этих... недоплатах с земледельцев. Отец только пожимает плечами - женщина! - и берется за все сам.

Тир по-отцовски пожал плечами, и... и засунул невоинскую одежду под кровать. Вот так. Где там подходящие шаровары? Ага, вот... Хорошо еще, не разрешил убирать дорожный ларь. Там была одежда попроще.

На плечи легла тонкая, почти прозрачная кольчуга, на талии (над мятыми штанами) сошелся широкий пояс ...и вид сразу стал строгий и очень даже воинский. Такой, как надо. Посмотревшись в зеркало, Тир примерил еще кольчужную шапочку. Хорошо... Вот сейчас бы с него портрет писать. А то на прошлогодней картине он не воином смотрится, а комнатным котеночком, Злиш его побери.

Тир мягко приоткрыл дверь - слуга, конечно, еще спал - и бесшумно скользнул к лесенке, двигаясь, как разведчик в болотном приграничье, тихо, осторожно...

До завтрака еще целых три часа. Он успеет потренироваться.

Лиддия. Селище Пригорки.

К Лате цветные сны приходили редко. Каменная усталость валила с ног, и сон наваливался, едва голова касалась сенника - тяжелый и беспросветно темный, будто вода в омуте...

Да и тот кончался слишком быстро - первые петухи кричали еще до света, а иногда приходилось вскакивать и по ночам - если в зыбке опять капризничал новый младенец. И Латка устало меняла ему пеленку, качала зыбку, тихонько напевала песенку-колыбельную. Про двух уточек на пруду, про белого зайку, который ищет домик, даже одну иноземную колыбельную, которую подслушала в каком-то сне...Только "Ой, веточка, ой грушечка", любимую селищанами Пригорья, никогда не пела.

И никогда больше не смотрела на груши.

Сломанная ветка словно перечеркнула ее имя в светлом свитке богини Судьбины. Отец не забывал попрекнуть дочку сначала в недоборе плодов - аж на два десятка резок меньше получили на торжище. Потом именно Латка оказалась виновата, что при уплате налогов, дара в Храм и уплаты всех долгов семья осталась без монетки, и богатство опять проплыло мимо носа. Из-за этого они опять не купили ни свиньи, ни доли в cелищанском грибовнике...

И через год. Неурожайный год выдался, дожди не дали пчелам слететь на цветки, и завязей не было. И через два... И через три. Семья все никак не могла выбраться из бедности, и отцу, конечно, нужно было найти виноватого в постоянных неудачах. И снова всплывала разговоре груша, которая должна была принести кучу денег, но из-за одной нерадивой девчонки...

Нерадивая сначала плакала. Потом думала, что если будет много работать, стараться, то может, папа перестанет смотреть на нее, как на порождение бога Злиша, а мама - ругать за каждую мелочь... Потом привыкла.

Латка безропотно ухаживала за огородом, смотрела за малышами, которые появлялись почти каждый год, убирала хатку, к которой все никак не могли пристроить еще одну горницу, готовила нехитрую снедь. Но была виновата всегда и во всем.

Постепенно она смирилась с этим. Притерпелась. Стала находить в жизни маленькие радости. Например, семена якобы какой-то особой репы, которые отцу всучили на торжище, проросли цветами, причем нежными и душистыми. Отец конечно, злился – пользы-то с цветов никаких, не то что репа, мать равнодушно проходила мимо... а Латка потихоньку снимала душистые лепестки и сушила на чердаке, собираясь потом подмешать в сено для подушек. А осенью на месте отцветших головок появились твердые блестящие шарики - семена. И она бережно собрала и ссыпала их в полотняный мешочек. Значит, и на будущий год можно будет высеять эту красоту. Настоящая радость!

Радостью было и то, что маленькие братики ее любили. И скоро научились подстраивать так, что разозленный отец, собираясь в очередной раз посчитаться с "нерадивой девчонкой", находил вместо нее кого-то другого с приготовленной фразой: "А Латка уже ушла в лес за..."

И еще радостью, пусть нечастой, были сны. Сны она очень любила. После каждого Латка ходила с праздничным настроением, часто пытаясь понять, какая жизнь у "Других". Почему девочка в блестящем платье так часто сидит голодная? Ведь еды на столе - тьма-тьмущая. Кого сегодня лечит мальчик из города, где вместо улиц - вода? У Сина опять болит спина... снова этот "смотритель" к нему придрался. Прямо как Латкин папа. А мальчик, который покрасил кота, опять на торжище? Большом торжище, в каменной хате... доме, то есть.

Это была другая жизнь и другие люди. Это было интересно.

Аранция. Город Улева.

"Иными признакамиболезни гиптас может являться пятна на лице и теле, сыпь на коже, особливо на животе, зуд и кашель. А такоже жар неунимаемый. Ежели на вторые сутки кашель кровавым становится, то врачу надлежит упредить болящего о смерти неминучей и уведомить гобернанте о заразе смертной..."

- Клод, ты где? Клод!

"Такоже надлежит испить микстуру противу заразы и вручить душу свою богине Судьбине..."

- Клод! Погоди, дорогая, он, верно, снова у книг...сейчас позову. Клод!

Мальчик с усилием вынырнул из вязи строк и растерянно глянул на цветную полоску посреди оконного стекла. Ох, уже желтое стеклышко! Зачитался... про ужин забыл.

- Здесь я! Пушинку погоди...- он торопливо сунул книгу на полку и соскочил на пол. Одернул курточку, пригладил волосы...- Прости, я сейчас.

-

- Опять изучал премудрого Доменну? - Эрнесто потянулся погладить сына по голове, но тут послышался грохот. Книжке, наверное, стало обидно, что ее так и не дочитали. И она тяжело хлопнулась на пол между хозяевами, вызывающе выставив напоказ кожаную обложку...

- "Болезни, бывшие и исчезнувшие"? - Эрнесто недоуменно поднял тонкий, но увесистый томик, творение своего наставника в лекарском ремесле. - Зачем тебе? Этих болезней уже нет.

- Я знаю. А если появятся?

Отец задумчиво смерил глазами свое талантливое чудо. Мальчик любознателен, как целая стая студентов. Но некоторые вопросы задавать опасно. Как объяснить все так, чтоб было понятно Клоду?

- Сынок...Орден официально объявил, что гиптас и еще три болезни из моровых более не существуют. Он отслеживает земли уже давно, с тех пор как мор выкосил имгиров и вилевсов.

В потолок постучали. Надин, потеряв терпение (не так-то просто удерживать за столом младших детей, не давая им раньше времени лезть в салат и хватать яблоки), схватилась за "напоминальник" рассеянному мужу - швабру.

Эрнесто спохватился.

- Пойдем ужинать, сынок. А Орден... Они знают, о чем говорят. И нам лучше сосредоточить усилия на реально существующих болезнях. Хочешь. после ужина мы с тобой посмотрим тот справочник, из лавки? Почтенный Вициан обещал дать нам его напрокат...

- Ура!

Глава 2

Шестнадцать лет спустя.

Зартхэ. Город Сишша.

Солнце словно разлилось по небу. Оно было светлым, точно выжженным, и воздух горячил кожу так, словно не вечер повис над рабочим двором, а жаркий полдень. Смотритель мрачно обозрел из-под малого навеса издевательски безоблачное небо и потянул из сумки кувшин с водой. В кувшине булькнуло, и парень рядом невольно облизнул губы, глядя, как пыль жадно впитала несколько упавших капель.

Помощники смотрителя наконец закончили подсчет знаковых табличек. Домашние рабы подхватили и понесли набитые ибликом мешки на крышу – на первую просушку. Под навес шагнул Имиф-кнутовщик.

- Ровней стоять! Ровней, полевые!

Хрипловатый голос смотрителя раскатился над двором.

- Сегодня не выполнили норму: гроздь Мусти… Понижение в довольствии, один человек для наказания!

Быстрый перешепот словно вытолкнул из «грозди» невысокого парня в выцветшем мархите.

Син обреченно опустил голову. Норма… какая норма? Поля уже месяц выжигает зноем, ни одного дождя с начала лета…Стебли иблика поднялись не до пояса сборщикам, а лишь по колено, коробочки маленькие, сморщенные. Пустые коробочки велено не собирать, а значит сборщик тратит время еще и на проверку. И жар постоянный, от которого сильные мужчины падают без сознания, несмотря на мокрые наголовные повязки.

- Гроздь Сарифо! Понижение в довольствии, один человек для наказания! Гроздь Байты! Гроздь Урфу! Гроздь Патпы! Два человека! Гроздь Вину!

Гроздь Вину? А они-то надеялись, что сегодня обойдется… Син вместе с северянином Микеем придумали, как собирать коробочки в особую подвесную сетку, чтоб не таскать каждый раз корзину. Времени меньше тратилось… И еще кое-что придумали. Да видать не хватило. Нормы снова нет.

- Син, иди. Твой черед.

Юноша только губу закусил. Чего уж тут. Все по-справедливому. Это в грозди Патпы для наказания выставляли вечно одних и тех же – мол, они и есть самые лентяи. Свои спины берегли. А тут все по справедливости – по череду. И сам Вину тоже, бывало, под плети ложился, если его очередь.

Только какая тут справедливость? Норму выполнить нельзя. Нельзя, и все тут.

Из вечернего воздуха постепенно вытаивала духота, от помелевшей речки наконец потянуло свежестью. Последние мухи улетели, и усталый паренек из его грозди перестал обмахивать спины наказанных.

- Син, ты как? Тебе еду оставили, будешь?

- Буду. Воды дай…

К губам прижимается край глиняной чашки. Син с усилием глотает тепловатую воду с привкусом трав. Голова кружится.

Боль потихоньку уплывает. Головокружение тоже. В белой каше становится заметен отчетливый привкус иблика. И тут эта дрянь.

Син ненавидел иблик. Он понимал, что растение, из которого делают легкие цветные ткани, ни в чем не виновато, что не оно отнимает у них еду и «учит» плетями. Не оно грузит рабов непосильными нормами. Виноваты хозяева… Но ни хозяев, ни смотрителей начарованный раб не может проклинать… Он связан послушанием, скован, навсегда, до смерти.

Остается ненавидеть иблик.

Будь он проклят!

В крышу дома вдруг с треском ударила молния…

- О пустыня! – тихо охает рядом парень из грозди Урфу. – О пустыня… Син, ты посмотри – гроза! Это же гроза!

Грррррррах! Новая молния, кажется, сейчас расколет дом пополам, над крышей взвивается белое пламя. Сухая гроза била ломкими стрелами по крышам, по ближнему полю…

- Спасайте сбор! – охнул смотритель, но тут грохнуло так, что он юркнул в канаву и затих. Небо кипело темными клочьями облаков, воздух стал ветром, несгоревшие коробочки летели и кружились, будто буря принесла с собой снег из сказки…

Буря. Молнии. Ветер. И сожженный иблик.

- Ох, уругу фыт хамар… - прошептал Син. – Что ж это?

И тут же с небес хлынул дождь.

Миридда. Город Златоград.

Хамбар - большой склад для товаров - был куплен семьей Дерешей сравнительно недавно. Всего-то года полтора, когда Дереш-старший по прозвищу Кошель, дотоле обычный купец, стал уверенно "набирать весу" в глазах Торговой палаты. Несколько удачных сделок, лавки с устойчивым доходом, корабль, нежданно вернувшийся из плаванья с драгоценным грузом редкого дерева. Корабль принес и иное сокровище - клад в обрывистом берегу, просыпавшийся прямо под ноги мореходам дождем золотых фигурок. Орден, правда, наложил руку на половину клада, объявив фигурки "нечестивыми идолами", но оставшееся добро позволило мореходам гулять с полгода. Спасибо Судьбине, кое-что досталось и Дерешам.

Свое дело сыграл и благосклонный взгляд супруги герцога на дивные шали, поднесенные в подарок Даном (вот паршивец, и тут успел!). Белоснежная узорчатая паутинка, украсившая плечи и подол платья герцогини, мгновенно вошла в моду. Немало дам готовы были переплачивать вчетверо, лишь бы на их платьяхоказалось пышное и модное украшение. А потом выяснилось, что зимой украшение еще и неплохо греет... Словом, Дановы кролы оказались бесценными зверями (быстро росли и плодились), наемные вязальщицы-кружевницы старались вовсю, в казну Дерешей градом сыпались "корольки". Все так удачно, будто Дар уронил на подворье Дерешей свое перо, дарующее везение.

Так что Кристен-Кошель сделал крупное подношение в храм (обоим богам), заказал молитву во избавление от происков Злиша и стал подумывать о расширении филиалов в Алте, Руде и Леште. А там, глядишь, и в Дижю можно удочку забросить. Вот если б Судьбиня благословила, чтоб младший сын пошел в старшего! Пошли, богиня. Чего только не достигнет род при таких сыновьях!

У дверей купца встретили лишь лошади, пустая лесенка-мостки и груда тюков со странным запахом. А положенного сторожа и счетника не было. Распахнутые ворота красноречиво намекали, куда в этот ранний час могли деваться люди, но как они туда попали без ключей?! По сваям влезли и пол пропилили? Глупости.

- Семь... восемь... - донеслось из хамбара. - Девять... Третий десяток! Выгружаем четвертый!

Дан вернулся? Что он там выгружает, интересно? Кристен покосился на неароматные тюки и посторонился - высокие мужчины в лохматых жилетах - рацейцы, что ли? - выскочили из ворот, сбежали по лесенке и, сноровисто уцепив мешки, быстро потащили их в глубину склада.

- Один, - начался счет заново. - Два...

- Дан? Дан!

- Здесь, отец! - Дан выскочил из полутьмы, будто крол из клетки.

- Дан! Вернулся... - купец стиснул сына в объятиях и охнул - на ребрах будто кольцо железное сомкнулось! Окреп сынок, окреп. - С возвращением, сын. Ох, наконец-то. Мать обрадуется... Долго ты в этот раз, она уж и храм ходила, волновалась...

- Да все хорошо, пап, я просто в Рацею заехал, перекупил кое-что... - Дан дал знак счетнику, чтобы закончил счетную запись сам и широко улыбнулся.

- Что? О Судьбина...

Весь угол хамбара занимали тюки, и запашок тут был куда покрепче.

- А я думал, что ты на остаток янтарю закупишь, девиц своих баловать.

- Сестер!

- Ну конечно... Так что что такое?

- Это санно - шерсть. Это она такая... пахучая. Я ее на границе перекупил, удачно подвернулась, дешево. А это рехье.

- Что? На кой Злиш эта дрянь?

- Ткать. Ты же ткацкую купил, а иблика запас на месяц остался, не больше. Или ошибаюсь?

- Не ошибаешься. Но ведь новый будет. Сейчас сбор идет, через месяц караван прибудет... А на рехье нужно и воды больше, чтоб промыть, и времени больше, и станки переоборудовать. И ткани из него не так цвет берут, краски нужны другие. Зачем он тебе сдался? Уф, давай выйдем отсюда. На воздух. Эти твои покупки весь склад прово... пропахнут. Счетник, как досчитаешь, перенесите этот... груз в малый амбар, где кожи. Пойдем, Дан.

- Подожди, я тебе остальное не показал!

- Вот на воздухе и покажешь. Пошли, пошли...

Янтарь Дан все-таки купил. И коробы смоленые с копченой рыбой. И особую белую смолу, которую у Кристена охотно брали лекари. И прочие товары, обычно выгодные, охотно раскупаемые. Словом, Дан, как всегда, съездил удачно. Один Злиш знает, что с этим рехье вышло...

- Про иблик думаешь? - Дан улыбнулся и подбросил на ладони янтарную подвеску. Кристен невольно залюбовался своим старшим. Умен, удачлив, крепок. Достойный наследник, гордиться можно. Уже кое в чем отца превосходит, и это в шестнадцать. Далеко пойдет, если не случится ничего. Сохрани, Судьбина, помоги, Дар...

- Думаю.

- Не про него думать надо, отец. Верней, про него тоже, он теперь на вес золота будет.

- Что так?

- В Зартхэ и дальше на юге - засуха. Иблик высох, урожая будет едва ли треть от обычного. И сортность будет низкая.

- Откуда ты знаешь?

- Пап... если я отвечу "приснилось", ты поверишь?

- Приснилось? Как это? Подожди... - Кристен потемнел. - Надеюсь, ты шутишь?

- Нет. - Дан, усмехнувшись, швырнул подвеску в речку - в жертву богам. Янтарь блеснул на утреннем солнце, перевернулся и канул в воду, еще прикрытую туманом. Дан упорно предпочитал именно этот способ умиротворить богов, навещая храм как можно реже. - О, а кто это там, у парома? Неужели Имир? Имири! Братик! Эй! - он свистнул, привлекая внимание братца.

Младший Дереш, который нетерпеливо вертелся у причальных тумб, мешая обслуге разгружать мешки, взвился в воздух, будто котенок за пролетающим листочком.

- Дааааааааан! Дан приехал!

Дальше все случилось очень быстро: мальчишка то ли споткнулся, то ли поскользнулся на досках причала... тонкая фигурка пошатнулась, послышался вскрик. И фотан брызг взлетел на месте упавшего тела.

- Имир! - закричал отец, бросаясь вниз.

Обслуга бестолково толкалась на причале, не зная, что делать - холодная вода, быстрое течение, водоворот... нырнешь и не вынырнешь. Здесь даже грузы доставали только баграми или сетями. В крайнем случае - обвязавшись веревкой. Риск. Риск...Имир не показывался.

- Веревку! Веревку тащите!

- У кого веревка?

И тут вода забурлила.

Серая волна рванула из реки, точно вспоров ее, поднялась вверх и рухнула на песок, оставив там... Имира. Как? Как?!

- Имир?.. - отец на миг оцепенел, не веря своим глазам.

С причала на берег бежал ментор, на ходу пытаясь развязать сумку. Мальчишка дернулся на песке, перевернулся. Кое-как приподнялся на дрожащих руках и закашлялся, отплевываясь водой.

- Братишка, Мири... - Дан бухнулся на колени прямо в мокрый песок с водорослями и ошалевшей рыбиной. - Как ты? Что ты нас так пугаешь, а?

- Сынок...

- Юр Дереш, позвольте, - ментор наконец добежал и, тяжело дыша, попытался стянуть с мальчика рубашку... - Надо одежду...

- Все будет хорошо, Имири...- Дан поднял голову, собираясь попросить кого-то принести полотно, и замер. Мужчины из грузовой обслуги не переговаривались и не двигались. Они молча смотрели на него. Все.

Дижю. Город Льеш.

- Милле Марита (милле - обращение к знатной незамужней девице, прим. автора), - зашуршал в ухо знакомый, предельно надоевший голос. Динне Клари, вдова. (динне - обращение к замужней знатной даме. Прим. автора) Конфидентка матери и первейшая наветчица. - Милле Марита, время заполдень. Изволите обедать?

- Изволю, - устало отозвалась девушка. - Давайте.

Вдова неодобрительно поджала губы. Марите показалось, что она буквально слышит невысказанные мысли сухопарой сопровождающей. Знатной девице, тем более невесте наследника герцога, приличествует изъясняться куда менее прямо и не выказывать такого явного интереса к еде. Вначале следует сказать что-либо на отвлеченные темы, затем отказаться от пищи, демонстрируя утонченность. И лишь потом согласиться, мотивируя это вежливостью по отношению к сотрапезникам.

Марита выучила этот ритуал (как и сонм остальных) в совершенстве и способна протанцевать все эти танцы любое время дня и ночи... Была способна. Воспитание знатной невесты в исполнении матушки удивительно напоминало дрессировку выездной лошади и дало прекрасные результаты, но... но после четырех дней пути, после выматывающей душу тряски, после бессонных ночей приверженность к этикету утратила бы, наверное, даже королева!

У Мариты болела голова, вся целиком с шеей и волосами, болела усталая спина, ныли ноги, и думать про отвлеченные темы было пыткой. Живот неприлично бурчал, требуя еды, лица конфиденток надоели еще в родном замке, ни матушки, ни жениха рядом не было, поэтому этикет мог подождать.

- Подайте яйца и колбасы, Клари, - приказала девушка, - И сыра с хлебом. И вина.

Конфидентка промолчала еще неодобрительней, но сделала знак служанке, и та развернула салфетку, ловко раскладывая на белой ткани приготовленные яства.

- Прошу, милле Марита.

Откусив сыр, девушка снова задумчиво всмотрелась в проплывающий за окном лес. Лес, лес, лес... Частые буки, разлапистые дубы, светлые ясени, грабы. Ничего необычного. Что ж ей не по себе? Какое-то нехорошее, томительное предчувствие. Что-то не так.

И не в женихе дело. Жениха она никогда не видела, он ее тоже - родители портретами обменялись, Орден благословил, и вот - через месяц свадьба. Все довольны. Отец наконец получит свои связи в Вышней Знати, мать - свою мечту, Орден - дар от обеих семей, родители жениха... тоже что-то получат. Про семью будущего мужа Марита знала немного. Старинный род, Вышняя Знать, обширный и богатый домен. И все... Зачем их наследнику невеста из Средних? Издалека... Может, с ним все-таки что-то не так?

Ну допустим, с женихом все прояснится нескоро, а что со свадебным поездом?

Почему так много груза и так мало людей? Нет, не воинов - тех предостаточно - а спутников? Всего шесть служанок, всего две конфидентки, причем не ее, а матери. Неприлично мало... Марите не позволили взять ее личных горничных, и конюший почему-то новый. Почему?

И что с матерью? С отцом понятно, его дочь интересовала, как породистый зверь. Но мать? Марита думала, что последний месяц, после заключения договора, динне Лижбет будет рядом с ней днем и ночью, инструктируя, поясняя, требуя, проверяя. Как перед выездом к соседям. Но что-то пошло не так. Лижбет, конечно, проявляла интерес, но в основном, к приданому, к оформлению свадебного поезда. А самой невесте доставалось сравнительно немного. Матушка даже позволила себе несколько раз уехать из замка - якобы навещать некую старинную подругу. Странно.

И отче Домит со свадебным поездом не поехал...

- Милле, воины просят разрешение отлучиться - там, слева...

- Пусть едут, - не дослушала девушка. Все равно ведь поедут, ее разрешение – чистая формальность.

Марита забыла о еде, задумчиво вглядываясь в зелень за окном.

Отче Домит, орденский наместник и душеспаситель, приехал в замок три месяца назад, весной. Он заменил отче Антана, весьма престарелого и удрученного недугами, а оттого тихого и совсем не властного. Отче Домит был совсем не стар. То есть он был немолод, но какие же у него были глаза. И какой голос... от него становилось тепло и легко на душе, словно сердце окуналось в теплую воду, и плыло, плыло безвесно...

Только отче Домиту рассказывала Марита о том, как мечтает уехать из дома. Именно ему призналась, что уже видела недостойное невесты - мужчину и женщину на одной постели. В снах. В последнее время Марита иногда просыпалась с горящими щеками - Дан и рыцарь из Алты уже встречались с девицами, и подробности этих встреч действительно не пристало видеть благовоспитанной девушке. Именно Домит помог ей советом и сонным порошком.

И вот теперь он с ней не поехал...

А впереди еще полдороги, и три замка, которые надо посетить, и... что это?

Тревога, потихоньку донимавшая с утра, вдруг взметнулась колючей вьюгой, разом облив кожу холодом.

...Конское ржание впереди, высохшая сосна, склоненная над дорогой. Свист стрел, падающий возница... Вскрик, мелькание теней, чей-то силуэт с затененным лицом. Крики, стрела в спине Клари.... ее удивленные глаза.

- Милле Марита, что с вами? - молоденькая служанка торопливо брызгала ей в лицо водой. - Вы меня слышите?

- Вам плохо, милле Марита? - в голосе Клари впервые послышались человеческие нотки.

Что это было? Что с ней было такое?

- Может, сыр испорчен? Выпейте...

- Да. Да... - Марита отхлебнула из кубка, стуча зубами по серебряному краю. - О Дар!

- Что? Что такое?

Но девушка не отвечала, расширенными глазами глядя на приметную высохшую сосну, склоненную к дороге. Совсем близко... О Дар, о Судьбина... И конское ржание за поворотом дороги.

- Милле Марита!

Воздух резал горло.

- Протрубите воинам... на нас нападут. Пусть вернутся, на нас нападут...

- Что вы говорите?

- Бежим!

Она распахнула дверцу возка, подобрала юбки, ловя момент, чтобы спрыгнуть... и услышала хлесткий удар и вскрик. Возница упал. Топот копыт на дороге. Фигуры без лиц. Облако пыли... Возок замирает, налетевшая ватага рубится с оставшимися воинами... Бежать сейчас, пока не поздно! Земля бьет по ногам, Марита оборачивается к возку:

- Бежим, бежим!

- Боги, кто это? - женщина с неожиданной быстротой выпрыгнула сама и потащила с собой служанку. - Скорей, туда! Ох...

Безжизненное тело оседает на землю, расширенные глаза прикипели взглядом к Марите, губы пытаются что-то сказать...

- Куда вы так торопитесь, дитя мое? - голос за спиной отчего-то показался очень знакомым. - Вы же не знаете вашей дороги.

Отче Домит? Здесь. На коне. В скрывающей лицо повязке.

Беги, - шепнул внутри кто-то, - Беги…

Но бежать было некуда.

Девушка медленно обернулась.

- Вы приехали проводить меня, отче… - она не спрашивала, она как-то сразу поняла все странности своего свадебного поезда. Но зачем?

Орденец довольно легко соскочил с коня, оправил длинную куртку-тунику.

- Да, дитя. Ибо ваш путь ведет в орден.

Сердце гулко стукнуло и замерло. В Орден... в прибежище? Быть не может… почему? За что?

- Простите? – ледяным голосом переспросила девушка. – Я, кажется, ошиблась и неверно расслышала. Неужели Орден действительно намерен отказаться от своего благословения, нарушить договор между семьями Знати и посеять недоверие? Что же скажет мой будущий муж? А динне Лижбет…

- Отчего же? – перебил ее орденец, - Отчего же посеять, дитя? Никто не будет искать ваш свадебный поезд. Потому что он никуда не пропадет. И динне Лижбет не будет задавать никаких вопросов. Ибо ваш путь определен с ее ведома и согласия.

Бой на дороге уже стих, люди с завязанными лицами ловили лошадей, за спиной молилась служанка… а Марита не могла оторвать глаз от лица орденского душеспасителя.

- Что вы хотите сказать? – голова почему-то закружилась. Мама все знала… знала…

Не верю.

- Я лучше покажу, - усмехнулся отче. – Милле Марита, извольте проследовать сюда.

Дорога дрогнула под ногами, небо покачнулось, а служанка сдавленно охнула, зажимая руками рот. Потому что из-за приметного сухого дерева выплыла… Марита. Еще одна Марита. Прямая спина, уверенная походка, словно девушка шла не по песку и хвое, а по бальной зале, пепельные волосы убраны в изящно-строгую прическу и платье! Ее платье, цвет «золотой песок». Богиня Судьбина, что же это…

- Вот так, - усмехнулся душеспаситель. - Девица Марита в положенный срок достигнет столицы и встанет перед статуями богов, прося семейного благополучия. Она будет доброй супругой мейру Ливону (между нами говоря, изрядному сластолюбцу и ветренику) и почтительной невесткой его родителям. Ведь динне Лижбет немало постаралась ради этого.

- Что?

- Она лично инструктировала вашу э-э… преемницу. Теперь она и ее супруг будут счастливы и удостоятся чести бывать в доменах высшей знати. Честь семьи не потерпит урона, все счастливы…

Марита молчала. Двойник тоже.

- Вы, наверное, хотите знать, что ждет вас и зачем все это?

Какие у него губы. Будто сплелись два садовых червя и дергаются, дергаются…

- Сделайте одолжение.

- Пушинку… - отче понизил голос, словно собираясь шепнуть судьбу на ухо девушке, совсем как раньше. Марита невольно шагнула вперед, вслушиваясь…. и тут за спиной послышалось два вскрика… и хрип. Хрип…Девушка дернулась обернуться, и точно железо сомкнулось на ее руках. Резко кольнуло руку над локтем. – Без капризов, дитя. Много знать вам отныне опасно.

Небо потемнело, резко перестало хватать воздуха. Лицо Домита точно отделилось от тела и заплясало, то увеличиваясь, то сжимаясь. Судьбина, что со мной…

Последнее, что она слышала, был голос:

- Эта поймана. Везите в прибежище, в обитель бессрочных.

Лиддия. Селище Пригорки.

Вскопанная земля прохладно льнула к пальцам. Готово. Латка мягко опустила в ямку последнее семечко, заровняла и потянулась за ведерком, братниным подарком. Долбленая посудина была маловата и чуток кособока, но зато приметна. И в ней Латка могла разводить любые смеси, не боясь, что батюшка снова сунется попить и отопьет водички с пеплом или еще чем похуже.

Вот так. Девушка довольно оглядела пока незаметную грядку. Через неделю покажутся ростки, а еще через три стену хатки укроют высокие, раскидистые стебли, и нежно-сиреневые цветки распустят лепестки. Как раз, когда отцветут маки.

Лата улыбнулась. Теперь даже отец почти не бранил ее за «цветочную блажь». Поначалу-то ругал, даже затрещины отвешивал. Мол, неча землю на глупости переводить. Порой даже посадки выдирал. Но когда зацвели розовые и голубые первоцветы, девчонки стали забегать к Латке попросить цветок в волосы, не забывая отдариться. Кто сушкой, кто рыбкой вяленой, а Настена, дочка богатея, и вовсе монетками. Отец примолк и ростки из земли дергать перестал.

Потом отполыхали розовые маки, и мелким серым семенем Латка присыпала пироги. Отец, отпробовав угощение, только нахмурился. Но позже неохотно дал разрешение возиться с этим «баловством» и дальше. Клочок земли перед избой выделил. Монетки, правда, забрал.

Осенью девчонка набрала семян и долгими зимними вечерами все шебуршала в своем углу, плела, клеила… А когда на посиделки пришла – народ ахнул. Из семян и ниток девушка умудрилась сплести-нанизать красивое ожерелье, да такое, что небалованные селищане глаз оторвать не могли. Латке понесли семена и в небольшую хатку зачастили подружки. Отец поневоле руки придержал – негоже, чтоб злые языки сплетничали, что он с детьми только кулаками и может управиться. Даже ленту к платью купил – небывалое дело!

Время шло, клочок земли перед хаткой с весны до осени полыхал ярким многоцветьем. Латка не жадничала, делилась и семенами, и рассадой, и полезная красота теперь была у многих… но селищане твердо знали – когда Дар что дает, то отдариться надо, иначе удача пропадет. Поэтому мужики, кто ездил в чужие края, повадились привозить девчонке какие-нито семечки. По деньгам ничего не стоит, а подарок.

Этимлетом, к примеру, зацвел громадный оранжевый цветок с черной сердцевиной… Интересно, что это такое? Лекарка увидала – ахнула и стала упрашивать отложить ей семечки, когда поспеют.

- Латка! Лата! – конопатая рожица братика Вироши высунулась из-за плетня.

Девушка чуть не уронила ведерко.

- Что такое?

- Ты тут еще? Они уже идут!

- Кто?

- Ты что, опять на грабли наступила? – всплеснул руками братик, - Отец с мельником и с сыном его! С тем, кто в женихи тебе метит!

- Радька?!

- Ну! Тебе что, матушка ж ничего не сказала?

- Нет! – ахнула Лата, в страхе глядя на свои черные руки и залатанное платье, годное только для огорода. – Ой, беда…

Не то чтоб за Радьку замуж хотелось, но ведь смотрины же! Первые смотрины! Увидят неряху – ославят так, что даже вдовец с пятью детьми в жены не возьмет.

- Латка, да очнись ты! Они вон уже у ворот.

Юная невеста бросила перепуганный взгляд на распахнувшуюся калитку – в проеме мелькнуло строгое лицо мельничихи Матроны - и в отчаянии полезла за кустики золотой руты. Бежать было некуда.

- Латка, не дури, там и собаке не укрыться. Сиди спокойно, я тебе платье сейчас прине… ой, мама.

- Пень болотный! – ахнул у калитки мельник.

- ****! – охнул в голос отец.

- Ползут! Ползут! Ползуууууууут! – завопил Радька.

- Ууууу! – охотно подвыла дворовая собака Тучка.

Спустя несколько пушинок к двору Листков сбежались селищане и оцепенело столпились на невиданное зрелище. Цветник… рос! Маки лезли из земли, будто надумав сравняться с яблонями, ромашки смело тянулись рядом, вьюнок сплетал их стебли, превращая взбесившийся цветник в дремучий лес...

Народ откликался на зрелище по-разному:

- Охти мне, чародейство зрю.

- Мама, мам, я хоцю вон тот цветоцик…

- Гляньте, вона там человечки махонькие летают.

- Тьфу на тя, пьянчуга!

- Во как! Ну до чего девка рукастая, а? Интересно, а с клубнями она так сумеет?

- Семян набрать бы…

- Сгинь, наваждение Злишево!

- Орден прознает…

- Помогите! – вопил Радька. – Помогите!

Криком он добился того, о чем вовсе не мечтал – один из вьюнков свесился с ближнего стебля и заинтересовался новой двуногой «опорой». Сын мельника отскочил и заверещал так, что Тучка с перепугу полезла в конуру…

- Я говорила! Я говорила, что тебе еще рано жениться! – перекрикивала всех будущая свекровь. – Вона как вышло!

Мак, рута, душистый горошек и мятные колокольцы тем временем доросли до крыши и угомонились. Теперь в нем запросто спрятался бы бык старосты или рыцарь на коне…

Лиддия. Город Алта.

За дверью снова прошелестели чьи-то шаги. Тир вскинул голову, но все стихло. В который раз...

Юноша полоснул по двери ненавидящим взглядом, хотя ничего особенного в ней не было.Еще две недели назад он бы на такую и внимания не обратил. Или похвалил бы мастера, изготовившего эту прочную защиту. Крепкая, окованная железом... только вот засовы - снаружи.

Злишевы козни, да как же до этого дошло!

Успокоиться, Тир. Ты - рыцарь Лиддии. Девиз на твоем гербе «Сквозь грозу». Твое дело - быть впереди. Даже если стране нужна твоя жизнь.

Даже если она тебя предала...

Еще месяц назад он бы в такое не поверил. Тир Соброн, наследник рода Собронов из Вышней Знати, в свои неполные шестнадцать успел многое. В двенадцать выиграл первый бой. В тринадцать вместе с отцом отбыл в Пограничье и больше года прожил там, то обучаясь, то сражаясь с наглыми шайками ледовиков и болотников. В пятнадцать Тер-Витар, глава рода Соброн, с гордостью представил Тира королю.

В честь победы на границе король устроил целую вереницу празднеств. Юный наследник был утвержден в рыцарском звании, награжден и приглашен на все торжества. И немало дам как бы ненароком отводили от губ вуаль, завидев Тира…

Жизнь напоминала золотую мечту каждого юноши. Утром Тир, не желая утратить воинскую стать и выучку, тренировался с отцовскими дружинниками. Выездка, бой на разном оружии, маневры. Днем – менторы и, если везло, уроки от отца – как править землями, как правильно обустроить собственное владение, как рассчитывать налог, как учитывать урожайность на своих землях… Отец готовил наследника на совесть, особенно после границы. А вечером Тира и его новых друзей ждали приглашения на приемы или иные развлечения. В столице Лиддии молодежи живется нескучно…

Но три недели назад отец позвал его к себе вечером, запер дверь и заговорил, на первый взгляд, о странном:

- Тир, что за девица Лилия?

Юноша мгновенно залился краской.

- Ну девица… То есть она не девица… она так… ну…

Юный рыцарь знал, что голос его в этот момент звучит вовсе не по-рыцарски. Но рассказать отцу про веселых девиц с улицы Роша язык не поворачивался. Зачем это ему? Посмеяться?

Но Тер-Витар был серьезен.

- Перечисли-ка мне своих девушек, Тир. Надеюсь, ты их помнишь.

Когда отец смотрел так… Тир и не заметил, как помянул даже госпожу Аллете, замужнюю.

- Это все?

- Да. – щеки юноши полыхали, как кострище. - Да в чем дело?

- Не знаю, - устало проговорил отец. Потер лицо руками и налил обоим вина из оплетенной лозой бутыли. – Что-то странное творится, сынок. Слухи про тебя нехорошие поползли. Не заметил? Девиц невинных бесчестишь якобы. Юношей-сотоварищей спаиваешь. Горяч во хмелю безмерно. Короля нашего помянул недобро.

- Я? Но отец…

- Да не верю я. Я-то тебя знаю. Но с чего бы эти слухи? Вчера Вышний Марк-Дольф попробовал меня утешить – мол, не беда, если первенец неудачный, есть ведь еще два сына.

- Что?! – кулаки Тира сами собой сжались.

- Успокойся… Ты лучше припомни: никому из Ордена дорожку не переходил? В храм ходил в срок, дары подносил как положено, словом недобрым не сердил?

- Нет! Ну… насколько я помню – нет.

- Взял себя в руки? Молодец, - устало похвалил отец, - Может, вместе поймем, с чего бы тогда Ордену тебя бесчестить… Понимаешь, не оставляет меня мысль, что все оттуда пошло. Вроде как именно в орден за душеспасением эта Лилия обращалась. Понимаешь? А у слуг Ордена длинные руки и доступ к любому королю. Будь очень осторожен, Тир.

Будь осторожен… Толку-то.

Несколько дней, пока отец разбирался с проблемой, Тир не выходил из дома. И к себе никого не звал. Приналег на книги, заучивал труды премудрого Мар-Бироша «О нраве и обычаях, в сопредельных государствах бытующих». Тренировался.

Но если Злиш в силе, то и Судьбина не убережет. На четвертый день Тир проснулся в чужом доме. Сильно болела голова, шумело в ушах… не слушался язык. Незнакомая комната плыла и качалась. А рядом, на залитом кровью полу лежали два тела. Незнакомая девица и младший сын рода Риже с ножом в груди. Ножом Тира…

Когда Тир наконец смог более-менее соображать и сумел отвечать на вопросы, за ним уже сомкнулись двери дворцового затвора – что-то вроде тюрьмы для Вышних и Средних, чья вина пока не определена.

Отец смог навестить его всего один раз. Вернее, два, но вторая встреча проходила под надзором высокого сухопарого орденца, а иносказаниями много не расскажешь. И вот уже три дня – ничего. Тишина и шлепанье веревочных сандалий за дверями. Орденцы…

Что же им от него надо?

Тир не позволял себе распускаться. Он делал упражнения, вспоминал прочитанные труды мудрецов. Думал о первых сражениях… Но тишина и полное однообразие чем дальше, тем больше выводили из равновесия. И еще – бессилие. Он, наследник Высшей знати, воин, рыцарь, мужчина – и ничего не может сделать против стайки безродных людишек в сине-белых сутанах! (сутана – сине-белое одеяние слуг Ордена. Прим. автора). Попался в тенета, словно летучий крыс в сеть лесовика! Опоили, вынесли из дома, а он проспал все на свете!

За дверью снова послышался шорох. И шелест нескольких пар веревочных туфель! Нескольких! Тир поднялся.

Да, это шли к нему.

Дверь распахнулась, в проеме замаячили синие сутаны. Отца с ними не было, зато орденцы зачем-то привели с собой мага, старика с каким-то выцветшим лицом. Тир никогда не видел молодых магов, только старых. Тихих, почти бессловесных, очень послушных…

- Дитя мое, мы к вам с вестями, - первый орденец, с полноватым лицом, приветливо улыбался, но от прищуренных глаз веяло не теплом, а темной стужей.

- Мое имя Тир Соброн, - медленно проговорил юноша, - И я не дитя.

Он знал, что орденцы имеют право называть по-своему даже короля, но признавать за ними это право не желал. Не сейчас.

- Ошибаетесь, дитя, - снова улыбнулся орденец. – Король Деруа (да будет на нем благословение обоих богов) рассмотрев сегодня ваши грехи и преступления…

- Сегодня? – не выдержал Тир.

Без него!

- Сегодня, - кивнул отче, - И выслушав сегодня перечень ваших прегрешений, а также ходатайства сторон, милует вас и отдает под опеку ордена. Дабы мы воспитали в вас подобающее уважение к закону и канонам веры. А посему мы прибыли препроводить вас в должное место в нашем прибежище ревнителей веры.

Тиру показалось, что он снова на поляне лесовиков. Под стрелами… Неужели так можно? Прибежище. Прибежище… как дикаря, как… А его отряд на границе, его семья, отец? Рука само собой потянулась к пустому поясу.

- Я не пойду.

Не дамся без боя. Рыцари не сдаются… Неужели отец ничего не смог сделать?

По группке синих прошло движение.

- Дитя, я позабыл сказать, - Ваш отец тяжело болен. Упал прямо во дворце, и вот, при смерти. Так что…

Пол ушел из под ног.

- Нет… - проговорил Тир. В висках тяжело заломило. – Нет!

- Мы можем послать к вашему отцу лекаря. Даже мага. Если вы проявите…

- Нет!

- Держите его!

Пламя возникло в комнате неожиданно, казалось, оно спрыгнуло со свеч. Прямо у ног Тира вспыхнули горячие желтые языки, мгновенно выросшие до пояса. Страх промелькнул и исчез, и вместо него пришла ярость.

- Не смейте… вы…не смейте!

Огненный вал рванулся в дверям, выплеснулся в коридор, к потолку рванулся дикий крик. В огне заметались фигуры, уже не синие…

- Хватай его!

Прямо из огненного облака вдруг выдвинулась темная фигура старого мага. На равнодушном лице не дрогнуло ни черточки, когда пламя внезапно дрогнуло... взвихрилось и погасло.

И вместе с ним погасло сознание Тира.

Глава 3

Зартхэ. Город Сишша.

Прощаясь, мать по обычаю поцеловала его в обе щеки - чтоб и бог, и богиня не оставили своей милостью - и накинула на запястье браслет-петельку. Чтобы помнил...

Асанка все никак не могла поверить в свое счастье - сына приобрели не хозяева плантаций и не владельцы "красных домов". Сина купили добрые люди из Ордена, сразу новую одежду справили, подлечили...

- Пора. Юноша, в повозку. Поехали.

Легкий скрип колес, легонькое облачко рыжеватой пыли. Син вцепился в борт повозки, глядя, как тает в пыли дом, где он прожил шестнадцать лет. Как мама крепится, прижимая ко рту натруженные руки, старается вытерпеть, а потом не выдерживает, шагает вслед повозке, и по смуглым щекам дождевыми капельками скатываются слезы...

Несколько шагов, и Асанка точно сламывается. Опускается в пыль.

Мама.

Увидятся ли они когда-нибудь.

Увидятся. Я вернусь. Я буду работать, работать изо всех сил, я заработаю выкуп и вернусь. Подожди меня...

Лиддия. Селище Пригорки.

Селище бесновалось.

- Гони колдовку!

- Вон пошла! Вон!

- Забудь сюда дорогу!

Латка шла по улице среди воплей и криков, глядя в землю. Старенькие постолы шаркали по пыли. На плечи давили веревки заплечного мешка. А вокруг орали, свистели, швырялись огурцами...

Ее родное селище.

- Вот что, девка... - сказал ей вчера староста, уводя глаза в сторону, - Мы супротив тебя ничего не имеем, я даже подумывал сыну своему... да что теперь. Словом, не место колдовкам в Пригорках.

- Да куда ж я, дядька Софрон? Я ж никогда никуда... - Латка с отчаянием посмотрела на старосту. Глаза у нее опухли и покраснели, голос подрагивал, будто она болотного газа надышалась. Отец и мать уже велели ей собираться, но Лата надеялась, что сможет хоть в селище у кого-то пожить. Немного монет у нее было, за хатку заплатить хватило бы, наверное.

Староста покачал головой:

- Нет уж. Мы того... этого. Словом, до утра тебе время на сборы. А на заре чтоб уже... поняла?

И вот... Она понимала отца - тот, наконец, понял, почему дочка неудачная такая... Она и старосту понимала. Но подружки, которые учились у нее ожерелья плести, но братики, но мама..

Плохо видя от слез, Латка наконец вышла за околицу. Сколько она прошла, девушка потом никогда не могла вспомнить. Остановилась, когда ее дернули за плечо.

- Ну ты быстрая, дева, - пропыхтел староста. - Куда торопишься так?

Латка молча смотрела на него. Староста неловко кашлянул:

- Я к тому, что вон там, на полсвечки пути, избушка больно хороша стоит в лесу. И тын при ней, и стены-двери крепкие. И запас топлива, и ествы немножко припасено. А самое главное, пустая она, смекай-ка.

- Что? - недоверчиво переспросила Лата. Она ничего не понимала. Пустая избушка… с запасом топлива и еды… смекай….

- Ты уж прости, дева... - сбавил тон Софрон, - Староста я, понимай-ка. О людях думать должон. Нам с Орденом не с руки ругаться. И тебя им отдавать тоже нехорошо – своя ты, наша. Так что пока Фотим сообщать про тебя ехал, я да пара доверенных тебе мешки с припасами в избушку везли. Живи пока. А там придумаем что-ничто.

Латка всхлипнула. Припасы… ей? «Наша»… «своя»…

Они же ее выгнали. Или...

- А Орден?

- А что Орден? Приедут, так мы сразу - так и так, свой долг сполнили, про колдовку сообщили, значит, куда следовает. А в селище держать побоялись. Прогнали. Страшно, дескать, стало. Мы и искать поможем, не сумлевайся. Медведя они точно найдут. И болото. А дале какой с нас спрос?

Аранция. Город Улева.

Улева была старинным городом. И довольно знаменитым. Правда, история возникновения "Града-на-воде" разнилась от книги к книге. В "Сказаниях о городах и странах" Улеву называли в числе тилосов, городов, якобы построенных народом афинов. Этот народ, древний, но мудрый, по утверждениям автора "Сказаний..", в старину широко расселился по многим землям, всюду строя города и торгуя с кем придется. А потом куда-то исчез. Куда? Неведомо. Но многие тилосы сохранились, хоть и сменили кто название, кто облик... Еще в одной книге, мудреца из Зартхэ, Улева названа беззаконным городом, построенным на костях гигантской рыбы. Мол, когда-то к огромной рыбе приплыли люди и попросили приюта на ее спине. А когда та позволила, они вместо нескольких домиков выстроили целый город и призвали магов, чтобы "остров" никуда не уплыл. Обманутая рыба якобы не смогла освободиться и в отчаянии погрузилась в воду. Поэтому и земли в Улеве почти не видно, и половина улиц - каналы. Ну, в эту сказку, понятное дело, никто не верил. Как и в "Предания" лидденца Супрона, который клялся, что Улеву на самом деле выстроили люди-рыбы, которые потом ушли под воду. И вроде как до сих пор живут в подводных этажах.

В орденской учебне для детей рассказывали историю посерьезнее: некий посланец богов принялся строить на архипелаге храмовый комплекс - по храму на каждом островке. А позже вокруг храмов стали лепиться дома. Люди надеялись, что тут, на "безгрешной" земле, их скорей осенит благословение Судьбины и Дара. Кроме того, считалось, что злишевы порождения не любят ходить по воде, и горожане предположительно должны были находиться в полной безопасности...

Может, так оно и было?

Улеву не трогали ни штормы, ни засухи, эпидемии навещали редко (спасибо Ордену), порты наполнялись торговыми кораблями, город богател. Сюда приезжали знаменитые зодчие, стекались мастера, художники и портные. Здания становились все роскошней и пышней. Затем мосты и свайные переправы окончательно соединили островки, превратив их в один большой остров...

Только потом что-то случилось с морем. Поднявшаяся вода в одну ночь затопила множество улиц, и теперь южная Улева и правда стала похожа на свое прозвище. Град-на-воде... Говорят, раньше здесь не было проблем ни с питьевой водой, ни с овощами, ни с отходами.

Но улевцы не были бы улевцами, если бы не нашли выхода из сложностей. Совет сограждан обратился к Ордену. Орден выставил магов, город - средства и мастеров. Чистую воду стали поставлять по специальным трубам, овощи привозить, для отходов постепенно выстроили систему отвода. Стало даже лучше - отец говорит, раньше от каналов несло, как от ночных горшков, а сейчас там спокойно плавают лодки и водятся пронырливые рыбешки.

Клод присел на подоконник, вдыхая прохладный вечерний воздух. Солнце садилось, тени густели, каналы наполнялись темнотой... и звездами.

Это было его любимое время.

Тихо шелестели волны, пересвистывались чивки, задорные синеватые птички, ворковали голуби. И слегка ноют пальцы, натруженные растиранием трав, отдыхают усталые ноги... а перед глазами, заслоняя огни города, проплывает чья-то благодарная улыбка. А-а... госпожа Атильта, жена колбасника, у которой они сегодня спасли дочку. Девчонка решила попробовать, почему из невкусного мяса получается вкусная колбаска, и наглоталась сперва мяса, а потом добавок. Пряностей и селитры! Пришлось промывать желудок и поить отцовым отваром.

А еще сегодня были две сломанные ноги, вывих кисти, четыре ожога, подозрение на отравление (не яд, просто готовка скверная), легкая простуда, три случая детской "пятнушки" и довольно интересный случай "сушницы", которая при более внимательном осмотре оказалась последствием укуса. Прятал мальчик в спальне заморского зверька, пушистого такого, на котенка смахивает, а тот возьми да укуси временного хозяина. Ранка воспалилась... но сейчас уже все хорошо.

Хорошо...

Вечер. Мама покормила всех ужином и ушла к соседке, прихватив малышню, отец скоро вернется (что-то случилось в гостином дворе у купца Саворраша, из Зартхэ), и впереди еще много времени, и глаза сами смотрят на балкон через улицу.

Там живет она.

Ивонетта, дочка писца Ванни. Ив... Нежная кожа, пышные волосы, улыбка, от которой на душе теплеет. Удивительная...

Ив с семи лет кидала ему с балкона то колокольцы из своих ящичков, то клочки писчих листов с нарисованными губками. Подружилась с его сестрой. Пристраивала по знакомым его "питомцев".

Но по-настоящему Клод увидел ее лишь этой весной.

Весной обычно многие болеют. Весной Улеву продувают стылые западные ветра, становится холодно, сыро, запасы еды кончаются. Работы у лекаря непочатый край. Зубная хворь, болезни живота, "горловая", сушница, простуды градом...

Усталый юноша брел домой, не видя цветных гирлянд, ни развешанных ветвей игольника. И только нарвавшись на веселый хоровод прямо на площади, вспомнил, что сегодня праздник. Осветительные подвески сияли, цветные витражи, подсвеченные изнутри, бросали в полутьму снопы разноцветных лучей... и в этом радужном вихре он вдруг увидел плывущую в танце фигуру...

Распущенные волосы светлым облаком окутывали ее плечи. Зеленое платье красиво и ловко охватило фигурку, как-то по-особому выделив грудь и бедра... и эта улыбка, озорная, веселая, дразнящая... у Клода пересохло во рту. Он стоял столбом, забыв про усталость, не в силах оторвать от нее глаз, пока Она не заметила его. И не втянула в хоровод. Клод никогда не был особо ловким на танцы, но в этот раз ноги сами понесли его по мощеной площади. Он не заметил, как хоровод сменился парным танцем, как площадь исчезла, и они оказались наедине. У нее были такие горячие губы... а волосы прохладные, шелковые.

Ивонетта.

В тот же вечер Клод поговорил с отцом. Конечно, шестнадцать - не слишком зрелый возраст, но люди женятся и раньше. Верно? К тому же они готовы подождать год... ну даже два. Они не передумают.

Не передумают.

Ивонетта даже продумала, где и что будет в их будущем жилище. Чтобы не ссориться, как вечно ссорились ее родители - высокий сутулый Ванни (ушиб спинного столба и недостаток движения) и красивая, полная, как дочь, госпожа Симона...

- Клод! Клод, где ты?

Юноша очнулся от своих мыслей и услышал, как отчаянно звенит колокольчик у входной двери.

- Госпожа Симона?! Добрый вечер...

Но матери его невесты было не до учтивых слов:

- Клод, что творится в Мощеном квартале? - Симона сжимала на груди шаль, не замечая, как мнутся дорогие кружева, - Ты уже пришел? Что там?

- В Мощеном? У гостиниц? Не знаю...

- Клод!

- Я правда не знаю, госпожа Симона. Я дома принимал, а туда отец пошел... что произошло?

Женщина бессильно прислонилась к стене.

- Не знаю. Ничего не знаю... Туда не пускают. И оттуда не выпускают. Стража... и орденцы... Что-то плохое там, говорят, Запрет повесить могут. А там Ивонетта. Я думала, ты пришел... ты знаешь...

- Запрет? Его не объявляли уже десять лет! С тех пор как... - Клод замер. - Ивонетта? Там? Что она там делала?

- Она пошла получать посылку. На пересылке. Мой брат прислал ей лиддийский гребень и свадебный убор. А сейчас оттуда никого не выпускают...

- Сидите здесь! - Клод схватил свою лекарскую сумку... Подумал, полез в чулан, снял с полки "большой набор" - сумку-укладку с расширенным набором снадобий и инструментов. Вытащил "мешки" - особые халаты с капюшонами. Такие есть у каждого лекаря, на случай эпидемий. Орден может говорить что угодно, но у хорошего лекаря в запасе всегда лежит одежда "на поветрие". Два себе. Два отцу...

И выбежал из дома.

Трубный, Парусный, Золоченый, Зеленный... кварталы словно пролетали мимо, оставляя в сознании лишь фигурные таблички с названиями над дверями домов...еще три квартала. Еще два. Еще...

На перекрестке Менял Клод остановился, точно с разбегу налетел на охранную решетку. Над Мощеным переливалось зарево. Запрет. Уже повесили. Злиш побери!

Клод еще никогда не видел его своими глазами, но по рассказам представлял. А теперь вот он, перед глазами.

Алые блики, плывущие над крышами. Запрет - непроницаемая граница, которую иногда, нечасто, устанавливали маги Ордена. Такими, по слухам, отгораживали разбойничьи логова… и заразные места. Из-под Запрета никто не мог выйти без дозволения мага... Ни зверь, ни птица, ни человек. Его нельзя было пробить или прожечь. И алая завеса могла висеть вечно - пока Орден не прикажет ее снять.

А теперь она висит над Мощеным кварталом. Там гостиница для приезжих, пересыльня, склады... И отец. И еще Ив...

Отец говорил, Мощеный квартал назвали так, потому что на нем первом появилась брусчатое каменное покрытие из одинаковых синеватых булыжников. А уже потом - на остальных улицах. Теперь, когда Улева вся в камне, жители Мощеного, говорят, хотели переименовать квартал в Гостиный. Но сейчас им не до этого...

Улица точно вымерла. Даже канал пустой, под светильниками-подвесками - ни одной лодки.

Только у завесы - четыре темных фигуры. Два стражника. Одна темно-синяя хламида - орденец. И... маг.

Если б не спешка, Клод не упустил бы случая подольше посмотреть на мага. И на его ошейник. Когда-то он слушал сказание о появлении магов - мол, решили боги сотворить людей. Дар замешал варево на мужчин, Судьбина - на женщин. Каждой земле по котлу. А когда они отвлеклись, Злиш подпортил часть варева, всыпав что-то свое, пакостное. И с тех пор среди людей рождаются маги - люди, порченные от рождения, беспокойные, грешные. И только Орден, забирая магов под контроль и обращая их дары на служение людям, сможет отмолить их порочные души у хозяина Злиша... Отец, правда, говорил, что это не совсем так... что на самом деле с магами все не так просто, но про Орден лучше вообще не говорить... Поговорят потом, когда Клод повзрослеет.

Но они так и не поговорили пока, а детские страшилки долго живут в памяти. И поэтому Клоду понадобилось определенное усилие, чтобы подойти к пожилому человеку в ошейнике:

- Пропустите меня.

Серые глаза мага остались неподвижными. Словно у старика Аватти, который второй месяц лежит без движения после упавшей на голову крышной пластины.

- Что тебе, дитя? - послышался голос со стороны. Орденец (полноватый, с короткой шеей, настоящий "тучник") вытер губы и постарался принять сочувственный вид.

- Я должен пройти.

Маг ничем не показал, что услышал его - в невыразительном лице не дрогнуло ни черточки. А вот синерясый уставился, будто впридачу еще и плохо видел:

- Ты не зришь Запрет, дитя? Или не ведаешь, что это?

- Я лекарь. Я должен быть там!

За спиной смыкается алая завеса, и сразу все вокруг становится другим. Клод еще слышит недовольное бурчание синерясого - тот все никак не мог решить, правильно ли было пропустить в зараженный квартал самозваного лекаря... Еще трясет обожженной рукой один из стражников - он попытался удержать глупого мальчишку, который сует голову петлю, и нечаянно коснулся завесы. Еще смотрит в спину маг... А Клод уже идет вперед по пустой, совсем пустой булыжной мостовой.

Завеса бросает на улицу красноватые отсветы, и все вокруг кажется чужим и странным. Будто Клод внезапно попал в другой город. Диковинный город из сказаний о Злишевых кознях и вымерших племенах.

В канале плещется черная вода с красноватыми бликами. Клод отводит глаза - на миг показалось, что канал полон вовсе не водой. С балконов то тут, то там свисают лоскуты серой ткани. Значит, не ошибка... Поветрие.

Что же это?

Синерясый говорил, все началось вчера вечером. К причалам встала "Звезда надежды", парусная галера из Зартхэ. Она попала в шторм, села на мель, едва не утонула, волны разбили часть груза и захлестнули трюмы... и поэтому сначала никого не удивило, что команда почти вся кашляет и дрожит в ознобе. Хозяин гостиницы просто пошутил над "неженками с юга" и велел потеплей натопить для них комнаты. Но сегодня утром, когда нескольких южан нашли мертвыми, все встревожились. Особенно когда выяснилось, что и сам хозяин, и команда, разгружавшая "Звезду надежды", и девушки-служанки, разносившие горячее вино с пряностями, и постояльцы гостиницы - все ощутили резкое ухудшение здоровья. Людей мучил жар, ломота в костях и кашель, кто-то ощутил приступы временной слепоты, кто-то не в силах был подняться с постели. Вызвали лекаря. Ему сразу не понравились симптомы, он стал расспрашивать. Пригласили Орден. И только тогда перепуганные мореходы признались, что те, умершие, позавчера, во время стоянки у какого-то безлюдного острова, плавали за водой...Это было как раз накануне шторма, и никто сразу не понял, что они заболели. Остров вблизи Улевы был только один - Ганти, где когда-то бушевала эпидемия гиптаса. Гиптаса, который давно объявлен "исчезнувшей болезнью"

А болезнь в Мощеном квартале тем временем ширилась.

Заболели уже не только служанки и грузчики, но и их семьи. И соседи.

И к вечеру Орден повесил запрет, отгородив зараженную местность.

Клод молча распаковал лекарский халат. Накинул капюшон, плеснул на ткань травную настойку, обвязал лицо, оставив открытыми только глаза. На руки перчатки. На запястья – плотные наручья. Хотя, если это гиптас, все равно может не помочь. Глаза-то открыты.

Почему орденцы не лечили заболевших? Почему даже не сразу опознали болезнь? Ведь, если смотреть по книгам, именно Орден остановил когда-то эпидемии. Непонятно...

А где же люди? Клод никого не видел. Люди здесь были - промельк свечи за наглухо закрытым окном-витражом, дымящая труба, брошенная на мостовой игрушка... Но нигде не видно ни лица, не слышно ни голоса. Все попрятались. Правильно... но если это действительно гиптас, то не поможет.

Глухо стукнула дверь. На мостовую почти выпала чья-то фигура, беспомощно качнулась... и повалилась на колени, на мостовую, заходясь в приступе кашля. Дверь нерешительно скрипнула за его спиной, и фигура - это был парень не старше самого Клода - яростно обернулся назад:

- Пошла вон!

- Но Мар...

- Вон!

За дверью всхлипнули. Парень на миг закрыл лицо руками:

- Иди, Риче... - уже мягче сказал он, - иди... иди, ну же! Я вернусь.

- Правда?

- Поправлюсь и вернусь. Иди к маме.

Вот и твой больной, Клод. Иди.

Парень не слышал его шагов - пытался встать, перебирая ладонями по стене. Только когда Клод подошел совсем близко, юноша настороженно повернул к нему голову:

- Кто здесь?

Он не видит?

- Я лекарь.

Темные глаза парня скользнули по Клоду невидящимвзглядом:

- А-а...значит, видишь. Проводишь?

Больных отводили (если было кому) и относили в гостиницу на площади - место, откуда пошла зараза. Некоторые, как Марко, новый знакомый Клода, пытались дойти туда сами, чтобы не заражать родных. Марко не слишком верил, что лекари вылечат его, но...

- Надо же куда-то уйти из дома. Там сестра и брат. И мачеха. Может, хоть они... - и он снова закашлялся, зажимая рот рукой.

Вряд ли - подумал Клод. Но огорчать Марко не стал. Тот и так едва держался на ногах, дрожал, несмотря на зелье, сбивающее жар, и порой беспомощно замирал, когда перед глазами разливалась темнота. Он был учеником ювелира, Марко, и в тот вечер зашел в гостиницу за камнями, заказанными мастером Инасьо. А сегодня не смог работать - предметы постоянно расплывались перед глазами, бил озноб. И слабость.

- Как сейчас?

- Примерно...

Путь до площади занял не десять нитяниц, а все сорок. Чем ближе к площади, тем чаще встречаются серые тряпицы - на балконах, на решетках окон, на дверях, уже распахнутых... И все горше запах дыма. И тела на мостовой. Марко все тяжелее наваливается на плечо...

Гостиница словно горела изнутри. Окна отливали красным, из-под дверей бил свет. За освещенными стеклами скользили тени и слышались голоса. А когда Клод открыл дверь, зал гостиницы напомнил "Сказание о карах грешным".

Люди лежали везде - между столами, на скамьях, на снесенных из комнат матрацах.

Кто-то плакал. Кто-то стонал, глухо и безнадежно. Чей-то голос умолял позвать душеспасителя. Кто-то молча лежал, вытянувшись на подстилке.

- Этого выносите.

Сильно пахнет заваренным копыльником. У очага на столе - тяжелый котел, из него по кружкам разливает отвар...

- Папа!

Сначала отец не узнает его. Он непонимающе щурит глаза... а потом у него начинают дрожать руки.

- Клод, мальчик! Как ты здесь... ох, малыш, что же ты...

Отец с десяти лет не называл его малышом.

Время к рассвету, и книги не врут о гиптасе - он выпивает жизнь из всех. Ему все равно, молодой человек или старый. Трезвый или пьяный, как та компания, что еще две нитяницы назад горланила песни на втором этаже. Мужчина или женщина... Ивонетта тоже здесь. И ей тоже не уйти отсюда - она уже кашляет. Как отец. Как Марко. Как маленькая девочка у очага, которая дрожит и не может согреться.

Никто не приходит к ним на помощь. И - он почему-то твердо в этом уверен - никто не придет. У Ордена не хватает магов? Или они разучились лечить? Здесь только отец и лекарь с улицы Пекарей. Они как-то смогли успокоить людей, уговорить их сидеть по домам, организовать прием больных, наладить раздачу горячего питья от жара и озноба. Они смогли... пока.

От усталости ломит все тело. Обвязка словно жжет лицо - кажется, он забыл ее смочить. Помогал Ивонетте и забыл. Дышать тяжело, хочется пить, а здесь нельзя.

И что-то случилось с глазами - люди виделись как-то странно, они словно выцветали на несколько мгновений, и тогда в груди у них виделось что-то вроде двух фасолин. Больших, в полгруди. У кого-то в красных точках. У кого-то в пятнах. А у Кларины, вдовы хлебника, сплошная краснота...

Что это? Он сходит с ума...

- Лекарь, помоги. Моя дочка...

- Лекарь, пить...

- Эй, кто там?

- Клод, я не вижу... - Ивонетта, только что бродившая среди больных с подносом кружек, замирает прямо на проходе, - Я не вижу...

Он помогает присесть, гладит волосы, шепчет что-то бессмысленно-ласковое. И закрывает глаза, потому что не может, не может, ничем не может помочь!

А у нее уже не точки - пятна. Что это? Они растут как живые... Что это такое?!

Что это, будь оно проклято? Убирайся! Уйди из нее!

И почему оно... тает... под моими... руками?

Ивонетта спит, когда Клод выносит ее воздух и укладывает в беседке у цветочного куста. Она спит и не кашляет. Нет озноба. Нет жара. Может быть, это случайное совпадение? Может, Ив и не болела?

Может...

Только вот те красные пятна в ее груди... они тоже пропали. Они пропали, когда он обнял Ивонетту, просто растаяли. И она перестала кашлять...

- Эй... - окликает тихий голос от дверей. Марко! - Слушай, мне как-то полегче стало. И вижу хорошо, и грудь не жжет больше. Помочь чем-то не надо? А то вы уже с ног сбились.

К полудню умерли еще пятеро - помогать им оказалось слишком поздно. А остальные спали. Спала девочка у очага. Спал лекарь с улицы Пекарей. Беспокойно ворочаясь, спала кружевница Анеела - она все тревожилась, как там без нее дети.

Сон был тяжелый (может, Марко и зря насыпал в отвар сонного порошка), но их больше не бил грудной кашель, от которого темнело в глазах...

Они просто спали...

Сам ученик ювелира, кстати, отвар не пил, а вместе с Клодом ходил по домам и помогал уговаривать перепуганных людей впустить их и показаться лекарю. Мол, лекари придумали отвар, от которого не заболеешь.

У самого Клода уже не было ни сил, ни слов. Для него все слилось в бесконечную череду действий. Пройти по мостовой в красноватых отблесках. Постучать в дверь. Войти, осмотреть людей. Улучить момент и прикоснуться, чтобы красные точки не росли, чтобы исчезли... чтобы никогда больше не появились.

Мыслей тоже не было. Он потом подумает обо всем. Когда все кончится...

Запах - вот что его разбудило.

Он успел привыкнуть к запаху дыма, запаху пота и лекарственных отваров - запахам болезни. А сейчас это все куда-то исчезло, и голова кружилась от аромата куриного супа.

Живот сердито заворчал, требуя это одуряюще-ароматное себе.

Клод открыл глаза.

Рядом никого не было. Занавеска на кровати задвинута, табурет пустой. И самое интересное, он не помнит, как добрался до кровати. Но если пахнет супом, а не заваренным копыльником, значит, все наладилось? Он приподнялся на локте и кое-как прихватив слабыми пальцами край занавески, отодвинул ее в сторону.

По глазам хлестнуло светом. Он зажмурился...

День.

В гостинице было почти пусто. С пола исчезли почти все матрацы и подстилки. Все кончилось? На втором этаже слышалась бодрая суета, что-то двигали, переговариваясь совсем не больными голосами.

Окошко на кухню открыто, из него веет тем самым ароматом супчика. А у двери домывает пол полная женщина в синей юбке. Синий цвет напомнил о синерясых орденцах, и радость Клода погасла.

Ивонетта осталась жива. И остальные... многие.

Значит, правда...

- Клод? - из кухни показался отец. - Проснулся?

- Это чудо, - отец ерошил растрепанные волосы и светился улыбкой. Они выжили, сын выжил, его невеста тоже, жертв небывало мало при такой болезни – это воистину милость божья! - Гиптас убивает всех, это общеизвестно. А тут... все не просто выздоровели, а еще и встали на ноги очень быстро. Пока ты спал... я, кстати, тревожился, твой сон длился больше суток... Так вот, пока ты спал, наши больные уже все дома проверили, отваром обрызгали, потом кипятком промыли. И уже попросили у Ордена снять Запрет.

- Да? А те что говорят?

- Бог Дар явил чудо и излечил гиптас. Так что все может быть.

Клод молчал.

- Мать Ивонетты сегодня утром была у завесы. Передавала тебе благодарность и говорит, что они уже готовят свадьбу. В конце лета.

Ив, осторожно опустившая на стол миску супа, смущенно улыбнулась и спешно ушла на кухню, вроде как за позабытой солью. Хотя соль на столе была. Удерживать ее Клод не стал. Просто проводил глазами статную девичью фигуру, всмотрелся в блеснувшие золотом волосы, в нежную шею... и крепко зажмурился, запоминая... запоминая ее такой. Навсегда.

- Клод, что ты?

- Свадьбы не будет, папа. Я должен... должен сдаться Ордену. Я маг.