Звёздный десант: Путь Адриана

Глава 1. Новая жизнь

До офиса оставалось минут двадцать. Я ехал и прикидывал, что нужно обсудить на утреннем совещании. В тридцать восемь я руководил отделом продаж в большой компании.

На светофоре зазвонил телефон. Он стоял на подставке и был подключён к машине. На экране высветилось «Леночка».

Я улыбнулся. Утром она задержала меня в прихожей, обняв за шею, и пришлось напоминать, что вообще-то на работу собираюсь. Впрочем, напоминал я без особой настойчивости. Убрал с её щеки тёмную прядь, а она смотрела на меня своими серыми глазами и явно никуда отпускать не хотела. Лене было тридцать четыре, мы уже десять лет были женаты, а уходить после таких проводов мне всё ещё не очень хотелось, но деньги всё-таки нужно было зарабатывать.

Я убавил радио и принял вызов кнопкой на руле.

– Да, Лен, слушаю.

– Папочка, это я! – Анюта почти выкрикнула приветствие и тут же затараторила: – Мы с мамой вот про субботу говорили. Она сказала, что если у тебя получится, то можно в парк поехать. Только хочу пораньше, а то в прошлый раз мы приехали, и там уже огромная очередь была. Помнишь, на те машинки?

– Конечно получится, Анют. Я этот день на вас оставил. Позавтракаем и поедем, только маме с утра собраться дайте. А то вы уже у двери одетые, а она ещё чай допить не успела.

На последних словах я усмехнулся. В прошлый раз Лена допивала свой чай уже в машине.

– Мы её не будем торопить, честно. Я в прошлый раз даже Мише помогла одеться и потом помогу.

Мишке было шесть, и сам одеваться он пока толком не умел. Обычно ему помогала Лена, но Анюта тоже охотно бралась за дело, хотя он не всегда был рад сторонней помощи.

Она ненадолго отвлеклась, отвечая что-то брату, а потом снова заговорила:

– Только, пап, давай сначала на машинки пойдём, пока там будет очередь маленькая. А потом на то колесо. Только ты тоже с нами, ладно? Я хочу с тобой прокатиться.

Последние слова прозвучали тише. Я улыбнулся, но от одной мысли, что придётся лезть на это колесо, внутри у меня всё задрожало.

– Мы тогда тааак высоко были! – протянула она. – Миша нашу машину первый увидел, а я тебя. Ты возле скамейки стоял. Я маме показывала, только она сначала не туда смотрела. Ты нас видел, когда мы махали?

Лучше бы не видел.

Я помнил, как мы вчетвером подошли к этому чёртовому колесу. Дети сразу побежали смотреть на кабинки, а я остановился рядом с Леной и задрал голову. У меня по спине сразу мурашки пошли. Снизу оно почему-то казалось гораздо выше, чем с другого конца парка.

Жена предложила мне остаться с вещами и поснимать их. И добавила, что наверху мне наверняка будет не до телефона.

Я выдохнул с облегчением. Ненавижу высоту.

При детях старался этого не показывать. Зато Лена давно знала, почему я так охотно согласился посмотреть за вещами. Поймала она мой облегчённый взгляд и усмехнулась. Я легонько ткнул её локтем в бок, пока Анька с Мишкой спорили, кто первым зайдёт в кабинку.

Анька смотрела на брата совсем как Лена на меня, когда я начинал упрямиться: чуть прищурив серые глаза и вздёрнув подбородок. С тёмными волосами, собранными в хвост, она всё больше становилась похожа на мать. Мишка стоял на своём, тряся русыми кудрями, которые достались ему от меня.

Потом жена с детьми поднималась всё выше, а я стоял внизу и снимал их на телефон с дрожащими руками. Мишка махал обеими руками. Анька пристроилась рядом, и Лене пришлось подвинуться, чтобы оба могли смотреть в окно. Когда кабинка добралась до самого верха, я приблизил изображение. Дети всё ещё махали.

В этот момент я был очень рад, что стою возле скамейки.

Машина впереди тронулась. Я проехал перекрёсток, возвращаясь к разговору.

– Конечно видел, солнышко. И вас даже снял. Мишка чуть маме по носу не попал, пока махал.

Анюта хихикнула.

– Он потом ещё махал, когда мы уже вниз ехали. Папочка, ты со мной сядешь? – Она помолчала, но, не дождавшись ответа, поспешила добавить: – Я тебе речку покажу. Там лодки видно, совсем малюсенькие. Мы с мамой их считали, только потом деревья их закрыли.

Я посмотрел на дорогу. Зря, конечно, я надеялся и в этот раз остаться с сумками.

– Сяду, Анют, – сказал я, стараясь, чтобы она не услышала моего вздоха. – Вместе посмотрим. Только место у окна мне тоже оставь, а то вы с Мишкой всё занимаете.

– Я подвинусь! А Миша пусть с мамой сидит, я уже с ним каталась. Мам! Папа тоже с нами пойдёт!

Последние слова она прокричала уже куда-то в сторону. Я невольно убавил громкость. В динамиках послышался голос Лены, но разобрать ответ я не смог.

Дочь снова заговорила в телефон:

– Пап, а после аттракционов можно к уткам? Я в прошлый раз одну погладила. Совсем чуть-чуть, но она потом ушла.

– Можно, солнышко. Только не надо пытаться снова ее поймать.

– Ничего я не ловила, хотела только ещё немного ее погладить, – негромко возразила Аня.

– Тогда хорошо. Давай вечером вместе посмотрим, чем их кормить, и по дороге купим.

Анька сразу начала пересказывать это матери, снова забыв, что телефон всё ещё возле её рта:

– Мам! Папа сказал, ещё корм купим. И он со мной на колесо пойдёт!

Я улыбнулся и подождал, пока она вернётся ко мне.

– Всё, маме даю. Она тоже хочет поговорить. Пока, папочка, я тебя люблю.

Теперь она говорила спокойно, без прежней торопливости.

– И я тебя, Анют. До вечера.

Телефон зашуршал, переходя из рук в руки.

– Саш, ты всё-таки согласился? – В голосе Лены слышался смех. – Я ведь могу опять с ними поехать. Скажем, что ты нас снимаешь.

– Поздно, Лен. Я уже обещал. Только не вздумай потом это видео родственникам показывать.

Она рассмеялась. Я тоже улыбнулся, выруливая на мост.

– Ладно, дорогой, оставлю для себя. Ты сегодня во сколько закончишь? Я хотела картошку запечь, но если задержишься, тебе оставим, а мы с детьми раньше поедим. И хлеба по дороге возьми, пожалуйста. Только обычного, а не того, который ты в прошлый раз принёс. Мишка из него все семечки повыковыривал.

– К семи постараюсь быть. Хлеб возьму. А тебя, кроме картошки, дома что-нибудь интересует? Или ты только выяснить, когда меня кормить?

– Меня интересует, когда ты наконец придёшь и обнимешь жену, – ответила она, чуть понизив голос. – А то утром ты быстро так убежал.

Я усмехнулся. Перед глазами снова возникла наша прихожая и Лена, которая никак не хотела убирать руки с моей шеи.

– Леночка, если бы я остался, мы бы детей в школу и садик не собрали. Давай вечером наверстаем. Поужинаем, мелких уложим, а потом я весь твой. Можешь даже свой сериал включить.

– Нет уж, я тебя знаю. Сначала положишь голову мне на колени, а через десять минут будешь спать. Сегодня сам меня обнимать будешь.

Она говорила негромко, и я прибавил громкость. На заднем плане Аня что-то спросила; Лена ответила ей и вернулась ко мне:

– Я тебе рубашку погладила на завтра и в шкаф повесила. И вечером напомни, надо Мишкину поделку доделать. Он решил, что без тебя доделывать не будет. Там что-то приклеить никак не может.

– Сделаем. Ты только ему не давай весь клей заранее извести. А рубашку зря гладила, я бы сам вечером…

– Знаю, Саш. Мне просто нетрудно.

Я покачал головой, улыбаясь. Она всегда так отвечала.

За мостом поток поредел. Я немного прибавил скорость и устроился удобнее, продолжая слушать жену.

– Ты хоть позавтракал нормально? Я потом на столе твою…

Гудок ударил по ушам.

Я поднял взгляд. Навстречу, через сплошную, шёл грузовик. Ещё мгновение назад я смотрел на дорогу, но совершенно не помнил, что на ней было.

Теперь видел только кабину.

Рванул руль вправо. В динамиках Лена всё ещё что-то говорила.

Удар.

Меня бросило вперёд, ремень врезался в грудь. Стекло посыпалось на руки, и всё исчезло.

* * *

Сначала я услышал кашель. Кто-то кашлянул совсем рядом, потом заскрипела кровать. По полу прошли, шаркая подошвами. Я лежал на боку, щекой на грубой наволочке, и никак не мог понять, почему до сих пор жив.

Вспомнилась кабина грузовика. Я резко вдохнул и попытался сесть, но перед глазами потемнело, и пришлось снова опуститься на подушку. Больница. Наверное, меня вытащили. Нужно найти телефон и позвонить Лене. Она ведь слышала удар. До сих пор сидит с телефоном, звонит мне, а я… Нужно сообщить, что жив. Хотя бы попросить кого-нибудь позвонить.

Я потянулся к краю кровати, но в голове вдруг заболело. Глубоко, за глазами. Я зажмурился и прижал ладонь ко лбу. Боль нарастала, и через несколько секунд пришлось согнуться, уткнувшись лицом в колени. Хотел позвать кого-нибудь, но стоило открыть рот, как меня затошнило. Я вцепился в край матраса и замер, стараясь не двигать головой. Только бы не потерять сознание опять.

Сознания я не потерял. Когда боль немного ослабла, осторожно разогнулся и снова опустился на подушку. Страх тоже начал уходить. Я всё ещё думал о Лене, представлял её на нашей кухне, с телефоном возле уха. Ещё мгновение назад от этого хотелось вскочить и искать её, а теперь я спокойно лежал и смотрел на собственные пальцы. Попытался снова вспомнить удар: огромную кабину перед стеклом, ремень, врезавшийся в грудь. Помнил всё, но испуга больше не было.

Боль в голове прошла. Я разжал руку и заметил, что ладонь слишком маленькая. Поднёс её к лицу: короткие пальцы, узкое запястье. Ни старого шрама у основания большого пальца, ни обручального кольца. Поднял вторую руку. Такая же. Несколько раз сжал и разжал кулаки, повернул ладони, проверяя их со всех сторон, потом откинул одеяло. Из-под длинной серой рубашки торчали детские колени.

Я сел. На этот раз медленно, придерживаясь за край матраса. Кровать была невысокой, но ступни всё равно не доставали до пола. Этого не могло быть. Я потрогал лицо: маленький подбородок, гладкие щёки. Провёл ладонью по голове, запустил пальцы в короткие волосы. Всё ощущалось отчётливо: простыня под ногами, холодный воздух, жёсткий шов на вороте рубашки. Если это сон, он явно не собирался заканчиваться.

– Саша, – попробовал я тихонько произнести своё имя по-русски.

Голос был тонким, детским. Я повторил, прислушиваясь, потом кашлянул. Звук шёл из моего горла, но слышать его было непривычно. Я огляделся. Два ряда кроватей, узкий проход между ними. Под каждой стояла обувь. У дальней стены – шкафы с облупившейся краской. На спинке соседней кровати висели штаны; мальчик примерно моего нынешнего возраста сидел рядом и натягивал носок. Он заметил, что я смотрю, и поспешно отвернулся.

Больницей здесь не пахло. От постели тянуло сыростью, из коридора – чем-то варёным. На подоконнике лежал сломанный карандаш, в углу стояла корзина с бельём. Я ещё раз посмотрел на свои руки, когда дверь распахнулась.

– Вы ещё копаетесь? Через пять минут чтобы никого здесь не было! – В комнату вошла крупная женщина в тёмном платье. На груди у неё болталась карточка с фотографией.

Она говорила не по-русски. Я понял каждое слово и только потом заметил, как они звучали. Раньше я этой речи не понимал. Сейчас даже не пришлось задумываться над переводом. Я смотрел на женщину, пытаясь вспомнить, где мог выучить этот язык, но ничего подходящего в моей жизни не было.

Несколько детей сразу вскочили. Мальчик у шкафа уронил ботинок и присел за ним. Женщина, проходя, толкнула его в плечо.

– Вечно под ногами шляетесь.

Он отшатнулся и прижал ботинок к животу. Я продолжал сидеть. Женщина остановилась возле моей кровати.

– А ты чего расселся тут? Оглох, что ли?

Я посмотрел на неё, пытаясь понять, кто она вообще такая и почему разговаривает с детьми таким тоном. Она наклонилась ближе.

– Я с тобой разговариваю! – Женщина ударила меня по щеке.

Голова дёрнулась в сторону. Щёку обожгло, зубы стукнули друг о друга. Я коснулся губы и посмотрел на пальцы. Крови не было. Боль была, но ни злости, ни страха я не чувствовал. Снова поднял на неё глаза.

– Не бейте меня, – сказал я ровно, даже не повысив голоса.

– Ты ещё мне будешь… – Она подалась ко мне и снова подняла руку.

Я потянулся к её запястью, но женщина остановилась прежде, чем я успел коснуться руки. Несколько мгновений смотрела мне в лицо, потом нахмурилась. Я ждал. Она чуть подалась вперёд, словно хотела что-то сказать, но так и не договорила начатого. Пальцы медленно согнулись, она опустила руку и отступила на полшага.

– Чего уставился? Одевайся. – Последнее слово прозвучало громче. Она уже смотрела мимо меня, на соседнюю кровать. – И ты! Шевелись!

Женщина пошла дальше. Я проводил её взглядом, потом спустился на пол. Колени чуть подогнулись, пришлось придержаться за кровать. Рядом лежали сложенные штаны и кофта. Я оделся, несколько раз промахнувшись мимо рукава. Руки слушались, но привычные движения требовали внимания. Обувь оказалась велика; затягивая застёжки, я заметил протёртые носки.

Щека всё ещё болела. Я потрогал её и попытался представить, что женщина ударит снова. Ничего. Даже ожидание боли не вызывало страха. Я понимал, что удар будет неприятным, что могу получить травму, но самого чувства не находил.

Вместе с остальными вышел в коридор. Дети направились к открытой двери, за которой шумела вода, и я пошёл следом. В умывальнике пахло мылом. Над раковинами висело длинное зеркало с тёмными пятнами по краям. Я остановился перед ним.

На меня смотрел худой мальчик лет семи или восьми. Светлые волосы торчали на макушке, под ними были видны неровные следы стрижки. Карие глаза, бледное лицо. На одной щеке проступало красное пятно. Я поднял руку и коснулся подбородка. Мальчик в зеркале сделал то же самое. Повернул голову, приоткрыл рот, рассмотрел зубы.

Это было моё тело. Я не понимал, как такое возможно. Помнил свои руки на руле, собственное лицо, утреннее отражение в ванной. Между моим последним утром и этим зеркалом был только удар. Остальные уже умылись и уходили. Я открыл кран, подставил ладони под воду.

Вспомнил, как Лена обняла меня в прихожей. Её волосы у моей щеки, руки на шее. Я ведь не хотел уходить. Помнил, как приятно было стоять с ней, как хотелось ещё раз поцеловать. Теперь мог восстановить каждое движение, а того, что чувствовал, не было.

Я закрыл кран. Анюта ждала субботы. Я обещал ей машинки, колесо, корм для уток. Мишка не хотел заканчивать поделку без меня. Провёл мокрой ладонью по лицу и заметил, что глаза тоже мокрые. Слёзы текли сами. Одна скатилась к подбородку, упала в раковину.

Я ждал. Обычно от таких мыслей сжималось горло, становилось тяжело в груди. Сейчас я стоял, вспоминал свою семью и чувствовал только воду на коже и ноющую щёку. Попробовал ещё раз: Лена говорит мне, что соскучилась; Аня обнимает за пояс, потому что выше пока не достаёт; Мишка забирается рядом на диван и тащит с собой книгу.

Я перебирал воспоминания, задерживался на каждом. Старался вспомнить не только лица и слова, но и то, как мне было рядом с ними. Я любил их. Утром любил. Куда это могло деться?!

Слёзы мешали смотреть. Я вытер глаза рукавом и снова поднял голову к зеркалу. Лицо оставалось неподвижным. Даже сейчас, с мокрыми щеками, я выглядел так, будто ничего не произошло.

Попытался улыбнуться, как улыбался дочери во время звонка. Уголки рта послушно поднялись, но взгляд остался прежним. Я смотрел на собственную улыбку, а в глазах ничего не менялось. Они казались мёртвыми. Я ещё несколько секунд разглядывал отражение, потом перестал улыбаться.

Дверь скрипнула. На пороге стоял мальчик, который одевался рядом со мной. Он посмотрел на мои мокрые щёки, потом встретился со мной взглядом.

– Там уже… – Он замолчал, разглядывая моё лицо.

– Что?

– На завтрак идут, – торопливо сказал мальчик; голос у него дрогнул. Он ещё секунду смотрел мне в глаза, чуть отшатнувшись, потом неловко шагнул за порог и скрылся в коридоре.

Я ещё раз умылся и вышел. Женщина ждала в коридоре. Увидев меня, открыла рот, но ничего не сказала. Только махнула рукой в сторону лестницы. Я прошёл рядом; она чуть отодвинулась, хотя места хватало.

На стене у лестницы висел плакат. Мужчина в военной форме держал винтовку. За его спиной поднимался нос какого-то летательного аппарата, а сверху крупными буквами было написано: «Fédération». Федерация. Я прочитал слово сразу, хотя надпись была на чужом языке. Посмотрел на неё ещё раз. Буквы оставались прежними, смысл был понятен. Я мог читать на этом языке, как и понимать женщину. Откуда взялось это знание, я не представлял. Ни форму, ни машину на плакате я не узнавал.

На запястье у воспитательницы загорелся широкий плоский экран. Она коснулась его пальцем, прочитала что-то и прикрыла ладонью. Я запомнил и это. Нужно было узнать, где я, как меня здесь зовут, что случилось с прежним телом и почему я оказался в этом. Связаться с Леной я всё равно собирался. Нужно было сообщить ей, что я жив, а потом искать способ вернуться домой. Я спустился по лестнице вслед за остальными.

В столовой дети расходились по своим местам. Кто-то протискивался между стульями, кто-то уже тянулся через стол за хлебом. Девочка у окна придерживала ладонью кружку, пока соседка пыталась отломить у неё кусок булки. Мальчик, который приходил за мной в умывальник, сел напротив пустого места и оглянулся на дверь. Я задержался на пороге, высматривая свободный стул.

– Адриан, долго тебя ждать? – Воспитательница остановилась рядом и указала на стол возле окна. После разговора в спальне она старалась смотреть поверх моей головы. – Миска на месте. Иди уже и другим пройти дай.

Я отступил, пропуская девочку с кружкой, и направился к указанному стулу. Значит, Адриан. Нужно запомнить. Мальчик напротив убрал локти со стола, освобождая мне место, потом подвинул миску, которую до этого придерживал рукой. Каша ещё дымилась. Я взял ложку и только теперь заметил, насколько голоден.

– Тебе уже лучше? – Он подождал, пока я устроюсь, и осторожно заглянул мне в лицо. В умывальнике он торопился уйти, а сейчас явно хотел убедиться, что со мной можно разговаривать. – Вчера тебе еду приносили, а ты всё спал. Я тебя будил, за плечо тряс… Ты только отвернулся. Потом мне сказали отойти.

Я положил ложку возле миски. Он говорил о дне, которого в моей памяти не было. Я помнил, как сел утром в машину, как принял звонок, как Лена попросила купить хлеб. После этого был удар. Ни мальчика напротив, ни этой комнаты в воспоминаниях не находилось.

– Значит, я вчера всё время лежал? – Я чуть наклонился к нему, чтобы не приходилось говорить через весь стол. – Расскажи, пожалуйста. Утром голова сильно болела, а теперь я ничего здесь не узнаю.

Мальчик перестал качать ногой. Посмотрел на меня, затем на соседа – рыжего мальчишку, который откусывал хлеб большими кусками.

– Он говорит, что не узнаёт, – произнёс он вполголоса и подтолкнул соседа локтем. – Слышал?

Рыжий торопливо проглотил хлеб. Придвинул стул ближе, задев ножкой мою обувь, и уставился на меня с таким интересом, будто завтрак наконец перестал быть скучным.

– Ты же болел! Два дня тебя трясло. Я ночью проснулся, думал, кровать кто-то раскачивает, а это ты. – Он показал плечами, как меня трясло, и хлебные крошки посыпались ему на кофту. – Тебя до самого подбородка укрыли, всё равно не помогало.

– И воду просил, – добавил мальчик напротив. Он провёл ложкой по краю миски, но есть не стал. – Я принёс, а ты кружку выронил. Постель вся мокрая была. Госпожа Вернер потом на меня ругалась, что я много налил.

Он оглянулся на воспитательницу. Та стояла у другого стола, заставляя мальчика поднять ложку с пола. Мой сосед дождался, пока она отвернётся, и снова посмотрел на меня.

– А сколько надо было? – В голосе у него появилась обида. Он придвинул к себе кружку, словно собирался показать, сколько там было воды. – Ты же сам пить хотел.

– Спасибо, что принёс. Я, наверное, плохо соображал. – Я посмотрел на его руки, сжимавшие кружку. – Тебя из-за меня наказали?

– Только вытирать заставили. – Он пожал плечом, но кружку отпустил. – И полотенце потом относить.

Рыжий уже набрал воздуха, чтобы рассказать своё. Он вспомнил, как ночью к моей кровати приходила медсестра, как прикладывала ладонь ко лбу и поправляла одеяло. Показывал всё на себе, едва не задевая соседа. Тот возразил, когда речь зашла о том, что я стаскивал одеяло: оно само сползло, потому что я ворочался. Они заспорили, наклоняясь через стол, и мне пришлось отодвинуть миску.

Я слушал и сопоставлял услышанное. Этот ребёнок лежал с жаром два дня. Что происходило с ним до болезни и в какой момент здесь оказался я, понять пока не получалось.

Когда рыжий отвлёкся на хлеб, я снова обратился к мальчику напротив:

– Напомни, как тебя зовут. Я хочу понять, что со мной происходит, но пока даже к вам обратиться не могу.

Он замер с ложкой возле рта. Несколько секунд смотрел на меня, затем опустил её обратно в кашу.

– Хватит уже, – выговорил он, нахмурившись. – Я тебе воду носил, а ты теперь будто…

Он не договорил. Отодвинул миску и отвернулся к окну. Я подождал, пока он снова посмотрит на меня.

– Я не смеюсь над тобой. Правда не помню. Ни твоего имени, ни его. – Я указал на рыжего. – Даже что меня зовут Адриан, только у двери услышал.

– Марк, он и город, наверное, забыл! – Рыжий развернулся ко мне всем телом. Ему уже не терпелось проверить самому. – А меня помнишь? Ну посмотри. Я вчера у тебя на кровати сидел.

Я покачал головой. Марк отодвинулся от стола, сжав ложку в кулаке. Рыжий ещё некоторое время ждал, потом коротко засмеялся и повернулся к детям за соседним столом.

– Адриашка всё забыл! – Он привстал, чтобы его лучше услышали. – Даже Марка не знает!

– Денис, сядь! – Марк дёрнул его за рукав, стаскивая обратно на стул. – Вернер услышит. Она и так сюда смотрит.

Денис оглянулся, убедился, что воспитательница занята, и снова повернулся ко мне. Улыбка ещё держалась у него на лице.

– Адриашка, – повторил он, растягивая слово, и подался ближе. – Ты чего молчишь?

Я посмотрел на него. Он ждал какой-то определённой реакции, но я не знал какой.

– А что я должен ответить? – Я оставил ложку на столе и дождался объяснения.

Денис перестал улыбаться. Посмотрел на Марка, словно тот должен был подсказать, что делать дальше.

– Ты раньше злился, – неохотно объяснил Марк. Он всё ещё держал ложку в кулаке, хотя есть с таким хватом было неудобно. – Когда он тебя так называл. Один раз даже хлебом в него бросил.

– Не попал только, – поспешил вставить Денис. Он потянулся к своей миске и начал размешивать кашу, больше не заглядывая мне в глаза.

– Всё равно не называй меня так, пожалуйста. – Я придвинул завтрак обратно. Спорить о том, что делал прежний Адриан, было бессмысленно. – Лучше Адриан.

Денис пробормотал что-то в ответ и занялся едой. Марк ещё немного смотрел на меня, затем разжал пальцы на ложке.

Каша оказалась горячее, чем ожидал. Я обжёг язык, отложил ложку и подождал. От Марка можно было узнать больше, но после вопроса об имени он отвечал уже не так охотно.

– Марк, помоги мне немного разобраться. – Я говорил негромко, чтобы Денис снова не начал привлекать внимание. – Это больница или мы здесь живём?

Он провёл пальцем по мокрому следу от кружки. На этот раз ответил не сразу.

– Детдом. И мы тут живём. – Он посмотрел на меня, будто надеялся, что самого слова окажется достаточно. – Ты давно здесь. Со мной в комнате спишь, за столом всегда тут сидишь.

– А город какой? – Я повернул голову к окну. Отсюда было видно только стену соседнего здания и часть двора; определить место по ним не получалось.

– Лилль, – ответил Марк и вдруг оживился, вспомнив что-то. – Мы летом в парк ездили! Ты возле окна сидел, а я рядом. Ещё говорил, что я тебя толкаю, когда автобус поворачивает.

Он ждал, не притрагиваясь к завтраку. Я покачал головой. Марк опустил глаза и потянул к себе миску.

Лилль. Франция. Я прислушался к голосам вокруг, к воспитательнице, которая отчитывала кого-то у двери. Значит, они говорили по-французски. Я понимал каждое слово и сам отвечал на том же языке, не замечая, как это делаю. До этого произнёс имя Саша по-русски. Здесь речь изменилась сама. Французский я никогда не учил.

Вернер подошла к нашему столу. Денис заметил её первым и поспешно набрал полную ложку каши.

– Что у вас опять происходит? – Она остановилась у его стула, но смотрела на мою миску. – Все заканчивают, а вы будто только-только сели.

Денис сглотнул, облизнул губы и выпалил, прежде чем Марк успел остановить его:

– Он нас не помнит. Спрашивал, как зовут. Даже своего имени не знал, пока вы ему не сказали!

Вернер застыла. Перевела взгляд на Марка, и тот поспешно кивнул, не поднимая головы. Она обошла стол и взялась за спинку моего стула.

– Адриан, ты что им наговорил? – В её голосе ещё оставалась привычная резкость, но теперь она всматривалась в меня. – Как это вообще – своего имени не знал?

Я повернулся к ней, чтобы не приходилось отвечать через плечо.

– Я здесь ничего не узнаю. Когда проснулся, голова сильно болела, потом прошло. Комнату не помню, детей тоже. Марк рассказал, что я два дня болел.

Она наклонилась ниже. Встретившись со мной взглядом, на мгновение замолчала, затем приложила ладонь к моему лбу. Рука была прохладной. Вернер задержала её дольше, чем требовалось, убрала и посмотрела на детей, которые перестали есть.

– Денис, к своей миске повернись. – Она указала ему на завтрак, и тот сразу опустил голову. – Марк, ты тоже. Нечего сидеть и глазеть.

Она выпрямилась, но от стола не отошла. Несколько раз коснулась экрана на запястье. Промахнулась по значку, нахмурилась и коснулась экрана ещё раз.

– Доедай и сразу к медсестре, – сказала она мне, уже тише. Потом снова посмотрела на мою почти полную миску и добавила с нажимом: – Про голову свою расскажешь, про память тоже. Один не ходи, Марк покажет. Вы меня поняли?

Я кивнул. Вернер наконец отпустила стул. Пока она не успела уйти, я повернулся к ней ещё раз.

– Подождите. Можно сначала позвонить? Я помню номер. Нужно сказать, что я жив.

Она медленно обернулась. Под столом Марк коснулся носком моей ноги. Я не понял, что он хотел этим сказать, и продолжил:

– Если у вас нет телефона, скажите, у кого попросить. Я назову номер, больше ничего не понадобится.

Вернер вернулась на шаг. Посмотрела на Марка, который поспешно убрал ногу, затем наклонилась ко мне.

– Сначала к Марте. – Она произнесла это отчётливо, удерживая край стола. – Слышишь меня? Ты два дня с жаром лежал, теперь говоришь, что никого не знаешь. Я сейчас ей сообщу, что ты идёшь.

Она поправила карточку на груди и снова коснулась экрана на запястье. Я видел устройство, с которого она, скорее всего, могла позвонить. Но продолжать спор было бесполезно. Я придвинул миску и взял ложку.

Марк дождался, пока воспитательница отойдёт.

– Я тебе показывал, чтобы перестал, – прошептал он, склонившись над столом. – Она когда так говорит, лучше уже не спрашивать. Потом ещё ругаться будет.

Я посмотрел на его ногу, затем на него.

– Теперь понял. Спасибо, что предупредил.

Марк выпрямился. Кажется, он собирался спросить что-то ещё, но вместо этого занялся завтраком. Денис тоже больше не дразнился. Ел, подбирая кашу хлебом, и изредка смотрел на меня поверх миски.

Я повторил про себя номер Лены. Представил её на кухне, с телефоном в руке. Она слышала удар, должна была пытаться дозвониться. Возможно, ей уже сообщили, что произошло. Нужно было ответить, хотя бы через чужой телефон. Я думал об этом и спокойно доедал остывшую кашу.

Когда к столу подошла женщина с тележкой, я подвинул ей пустую миску. За открытой дверью кухни слышались голоса, звякала посуда. Здесь работали другие взрослые. Медсестра тоже могла помочь.

* * *

Марк поднялся вместе с остальными, но задержался возле моего стула. Я доедал последний кусок хлеба. Он подождал, пока я встану, и пошёл к лестнице чуть медленнее остальных, оглядываясь на меня.

– Вот здесь, – сказал Марк, остановившись у двери за лестницей. Он дождался, пока я подойду, и нерешительно поднял руку к двери. – Тебе постучать?

На двери было написано «Медицинская комната», на соседней висела табличка с перечнем хозяйственных принадлежностей. Я прочитал обе, даже не задержавшись на незнакомых словах, и повернулся к Марку.

– Я сам. Спасибо, Марк. Ты иди, чтобы из-за меня не опоздать.

Он опустил руку, но уходить не торопился. Покосился на лестницу, откуда ещё доносились детские голоса, и негромко объяснил, что Вернер велела проводить меня. Ему нужно было убедиться, что я вошёл.

Попробовал мысленно составить вопрос, с которым войду. Французские слова нашлись сразу; я знал, как их произнести, где изменить окончание. Вспомнить, когда успел этому научиться, по-прежнему не мог.

Я постучал. Изнутри велели входить. Я открыл дверь и переступил порог. Марк махнул мне и побежал догонять остальных.

За столом сидела женщина в светлом халате. Она придерживала плечом телефонную трубку и что-то отмечала на экране, встроенном в столешницу. Увидев меня, указала на стул, затем прикрыла ладонью трубку.

– Садись, Адриан. Подожди, сейчас закончу. – Она подвинула ногой коробку, мешавшую подойти к столу, и снова обратилась к собеседнику: – Нет, после обеда сама заберу. Только не отдавайте опять в другую группу. Я в прошлый раз полдня искала.

Я сел и оглядел комнату. Вдоль стены стояли шкафы, возле окна – кушетка с накрытой простынёй подушкой. На краю раковины сохло вымытое блюдце. Здесь пахло мылом и кофе.

Женщина положила трубку. Под глазами у неё залегли тени; волосы были собраны на затылке, но несколько прядей выбились и лежали на воротнике. Она посмотрела на сообщение, загоревшееся на экране, и повернулась ко мне уже внимательнее.

– Вернер написала, что ты плохо себя чувствуешь. – Она вышла из-за стола и придвинула стул ко мне. – Завтракать смог? Не тошнило?

– Поел. Сейчас не тошнит. – Я положил руки на колени и подождал, пока она достанет небольшой прибор.

Женщина потянулась ко мне, но, заметив щёку, остановилась.

– Повернись к окну. – Она отложила прибор и осторожно взялась за мой подбородок. – Это откуда у тебя?

– Воспитательница ударила. Перед завтраком. – Я повернул голову, как она просила, чтобы красное пятно оказалось на свету.

Её пальцы на мгновение замерли. Она осмотрела щёку, нажала возле скулы. Стало больно, и я немного отстранился.

– Прости, здесь больше не трогаю. – Она убрала руку и наклонилась, чтобы посмотреть мне в рот. – Открой пошире… Теперь закрой. Зубы целы? Когда сжимаешь, не больно?

Я несколько раз сомкнул зубы, проверяя.

– Нет. Только щека болит, где вы нажали.

Женщина выпрямилась. Посмотрела на экран, где ещё оставалось сообщение воспитательницы, затем снова на меня.

– Вернер? – спросила она, уже без прежней усталой мягкости.

Я кивнул. Она сжала губы, встала и намочила салфетку холодной водой. Протянула мне, показав, куда приложить.

– Подержи пока. – Она дождалась, чтобы я правильно прижал салфетку, и вернулась к столу. – Я с ней поговорю.

От прохлады стало легче. Женщина снова взяла прибор, попросила убрать волосы со лба и закончила измерение. Посмотрев на маленький экран, положила его перед собой.

– Теперь расскажи про голову. – Она опёрлась предплечьем на стол и перестала отвлекаться на записи. – Когда заболела? Ещё ночью или уже после того, как встал?

– Уже когда проснулся. Болело сильно, как будто за глазами. Потом прошло. – Я переложил салфетку в другую руку: вода уже забиралась в рукав. – Госпожа Вернер отправила к вам, потому что я ничего здесь не узнаю.

Женщина несколько секунд смотрела на меня. Затем подвинула чашку с кофе подальше, освобождая место между нами.

– Комнату не узнал? Детей? – Она говорила медленнее, чем до этого, и ждала моего ответа после каждого вопроса.

– Да. Марк со мной за столом сидел, а я даже имени его не помнил. Вашего тоже не знаю. – Я отнял салфетку от щеки. – И как меня зовут, только в столовой услышал.

Женщина помолчала, подбирая, о чём ещё спросить.

– Меня зовут Марта. – Женщина указала на кушетку, будто это могло помочь вспомнить. – Ты сюда с разбитым коленом приходил. С этой стороны сидел, за край держался, ногу всё время убирал. Помнишь?

Я посмотрел на кушетку, на её руки. Ни одной знакомой картинки в памяти не появилось.

– Нет. Даже после того, что вы рассказали. – вернул ей салфетку, с которой уже начало капать. – Здесь я всё вижу впервые.

Марта взяла салфетку и положила в пустое блюдце. Несколько мгновений придерживала его, не выпуская из рук.

– Вчера ты меня узнавал, – сказала она, хмурясь. – Пить просил, на одеяло жаловался. Сам рассказывал, что Марк кружку принёс.

– Он мне за завтраком про это сказал. – Я посмотрел на блюдце. – Я её уронил?

– Уронил. – Она отставила блюдце к раковине и вернулась ко мне. – Но это сейчас не главное. До болезни что-нибудь помнишь? Занятия, прогулку? Как вечером ложился?

Я покачал головой.

– Здесь ничего. Проснулся в кровати и не понял, где нахожусь.

Марта подтянула к себе изображение на столешнице. Я попытался прочитать записи, но буквы с моего места были видны вверх ногами. Она заметила, куда я смотрю, и остановила прокрутку.

– Что ищешь? – спросила она, оставив ладонь возле экрана.

– Сколько мне лет. И фамилию. – Я указал на открытую запись. – Там должно быть написано.

Её пальцы остановились над строкой. Марта посмотрела на меня, затем повернула часть изображения в мою сторону.

– Адриан Моро. Семь лет. – Она показала строку с именем, затем возраст. – Посмотри. Может, когда прочитаешь, что-нибудь вспомнится.

Я прочитал вслух имя, повторил про себя фамилию. Теперь она относилась ко мне, но ничего знакомого за этими словами не было.

– Нет. Только теперь знаю, что здесь написано. – Я отодвинул руку от экрана, чтобы она могла вернуть запись к себе.

Марта вздохнула и поднялась за прибором. После этого она уже не пыталась продолжать разговор так, будто я просто ещё не проснулся. Просила следить глазами за её пальцем, сжать ладони, пройти до двери и обратно. Я выполнял указания, по пути придерживая обувь пальцами ног: при каждом шаге пятка выскальзывала. Возле двери стояла пара маленьких тапочек. Я хотел спросить, можно ли их надеть, но медсестра заметила, как я иду, и сама указала на них.

– Обувь сними, пока ещё не споткнулся. – Она поставила тапочки передо мной и дождалась, пока я переобуюсь. – Эти тоже не совсем твои, но хоть подходят.

Когда я снова сел, она надела мне на руку манжету. Ткань затянулась, сдавив плечо. На экране в столе появились цифры и линии. Марта смотрела на них, потом переводила взгляд на моё лицо.

В больницах я бывал, себе на радость, редко и понятия не имел, какое оборудование используются во Франции. У Вернер тоже было необычное устройство. Возможно, здесь такие вещи давно стали обычными.

– Вы меня ночью смотрели? – Я дождался, пока манжета ослабнет, и повернулся к Марте. – Дети говорили, что вы приходили.

Она начала отстёгивать крепление, но после вопроса ненадолго задержалась рядом.

– И ночью, и утром. Врач ещё в первый день тебя осматривал, потом я за температурой следила. – Она осторожно высвободила мою руку. – Здесь обе кровати заняты были, поэтому тебя в спальне оставили. Жар только к утру спал. Два дня толком не ел, всё лежал.

Она положила манжету на стол и посмотрела на меня строже.

– Поэтому резко не вскакивай. Если снова потемнеет в глазах, сядь и позови кого-нибудь. Сам никуда через силу не иди.

Я оставил руку на столе. Телефон стоял рядом, и сейчас никто не мешал спросить.

– Можно мне позвонить? Я помню один номер. У воспитательницы просил, но она не дала.

Марта посмотрела на трубку, потом на меня. Вместо того чтобы убрать манжету в ящик, положила её возле прибора.

– Своего имени не помнил, а номер помнишь? – В её голосе не было насмешки. Она ждала объяснения, не возвращаясь к записям.

– Да. Все цифры. – Я указал на телефон. – Можно хотя бы попробовать набрать? Возможно, кто-нибудь ответит.

Я не стал говорить о Лене. Пока достаточно было добиться звонка. Если она ответит, я узнаю её голос сразу.

Марта некоторое время разглядывала меня, затем придвинула трубку. На экране открылись кнопки набора.

– Давай попробуем. – Она коснулась пустой строки и повернула её так, чтобы я тоже видел. – Диктуй не торопясь. Если кто-нибудь ответит, сначала я поговорю.

Я назвал номер с кодом страны. Она записала его, развернула изображение ко мне и попросила проверить. Все цифры были на месте. Я кивнул и подался вперёд, чтобы услышать ответ из трубки.

Марта нажала на значок вызова. Вместо гудков почти сразу прозвучал короткий сигнал. На экране появилась надпись. Она прочитала её, затем снова посмотрела на набранные цифры.

– Номер не найден. – Медсестра подвинула запись ближе ко мне. – Проверь ещё раз. Может, одну цифру пропустили?

Я прочитал номер отдельно, по цифре. Ошибки не было.

– Нет, всё правильно. Я десять лет по нему звонил.

Я договорил и только тогда заметил, что сказал лишнее. Марта медленно подняла на меня глаза. Я уже открыл рот, собираясь поправиться, но подходящего объяснения не нашлось.

– Я хорошо его помню, – сказал наконец, снова указав на строку. – Попробуйте ещё раз, пожалуйста.

Она не стала спрашивать сразу. Посмотрела на меня ещё несколько секунд, потом повторила вызов. Тот же сигнал, та же надпись. Я попросил оставить номер на экране и проверил его в третий раз. Медсестра дождалась, пока я закончу.

– Я его сохранила, – сказала она и показала, куда переместилась запись. – Никуда не денется. Позже ещё проверим.

Я посмотрел на трубку в её руке.

– А в другую страну отсюда можно звонить? Может, нужно что-то отдельно включить?

Марта покачала головой и вернула трубку на место.

– Можно. Ограничения здесь нет. – Она поднялась, но не отошла, пока я продолжал смотреть на телефон. – Адриан, сейчас мне нужно вызвать врача. Он должен тебя ещё раз осмотреть.

Она отвела меня к кушетке, откинула край простыни и придержала подушку, пока я садился.

– Побудешь здесь. На занятия пока не пойдёшь. – Марта поставила тапочки рядом с кушеткой, чтобы я мог дотянуться до них ногами. – Если снова заболит голова или станет тошнить, сразу говори. Не жди, что само пройдёт.

Я сел на край, но к подушке не откинулся.

– Телефон точно работает? – Я посмотрел на стол. – Может, просто связи нет?

Она остановилась у стула. По её лицу было видно, что ей хотелось уже закончить с этим разговором, но она всё-таки взяла трубку ещё раз.

– Сейчас услышишь сам. – Марта выбрала контакт и включила звук так, чтобы он был слышен возле кушетки.

На этот раз вызов пошёл. Прозвучало несколько гудков, потом ответил мужской голос. Медсестра назвала себя и сразу стала объяснять, что у ребёнка после двух дней высокой температуры обнаружились провалы в памяти. Попросила осмотреть меня. Говорила тише, чем со мной, но в небольшой комнате я слышал каждое слово.

Связь работала. Значит, нужно было выяснить, почему не проходит именно мой номер. Лена могла сменить его, хотя ещё сегодня утром звонила мне сама. Сегодня утром по моей памяти. Здесь же этот мальчик успел проболеть два дня.

Марта закончила разговор и принесла стакан воды. Я взял его обеими руками, чтобы не выронить, как прежний Адриан.

– Врач придёт сюда, – сказала она, проверяя, удобно ли мне держать стакан. – Я рядом буду, записи закончу. Если устал, ложись. Тебе сейчас не обязательно всё время сидеть.

Я сделал несколько глотков и поставил воду на тумбочку. В карманах не было ни телефона, ни чего-нибудь, на чём можно было записать номер. Я повторил его про себя ещё раз, затем начал вспоминать другие: рабочий телефон Лены, номер её матери, своего заместителя. Кто-нибудь из них должен был ответить.

Дождавшись, пока Марта закончит запись, я снова обратился к ней:

– Можно ещё один проверить? Я вспомнил другой. Если первый не работает, по этому могут ответить.

Она оторвалась от экрана. Посмотрела на часы, затем на дверь, за которой ещё не было врача.

– Ещё один, – согласилась она и придвинула трубку. – Только сначала убедись, что помнишь все цифры. Не будем наугад набирать.

На этот раз я назвал домашний телефон тёщи. Лена могла уже быть у неё с детьми; после аварии вряд ли захотела бы оставаться одна. Я медленно продиктовал цифры, проверил их на экране и дождался вызова.

Номер не нашли.

Марта нахмурилась, сверила код страны и повторила набор сама. Результат не изменился. После этого позволила попробовать рабочий телефон Лены, потом мобильный моего заместителя. Теперь она сохраняла номера рядом и время от времени сравнивала их между собой.

Пока она набирала, я вспоминал, когда звонил каждому в последний раз. С заместителем разговаривал вчера вечером. Тёща в воскресенье просила привезти Мишку пораньше: собиралась печь с ним пирог. Эти номера точно работали.

После очередного отказа Марта положила трубку и убрала окно набора.

– Пока хватит, Адриан. – Она повернулась ко мне на стуле. – Я всё записала. Может быть, это какие-то старые номера, которые ты сейчас вспомнил. С врачом вместе посмотрим.

Я указал на последнюю сохранённую строку.

– Этот человек вчера мне звонил. Последний, которому мы набирали.

Марта перестала поворачиваться к столу.

– Вчера? – Она посмотрела на меня с заметной настороженностью. – Ты говорил, что вчерашний день не помнишь. Я к тебе несколько раз приходила, ты всё время в постели был.

Я снова перепутал свои дни с днями этого ребёнка. Здесь вчера лежал с температурой Адриан, а мой вчерашний вечер вообще неизвестно когда был.

– Здесь не помню, – сказал я, убирая руку от экрана. – А разговор помню. Не знаю, как это объяснить.

Она потёрла переносицу, затем встала и подошла к кушетке. Подвинула стакан так, чтобы мне не пришлось тянуться.

– Хорошо. Не пытайся сейчас придумать объяснение. – Марта поправила край простыни, сбившийся под моей ногой. – Врачу расскажешь именно так, как помнишь. И то, в чём не уверен, тоже скажешь.

В ожидании врача я сходил в туалет. Когда вернулся, медсестра стояла у двери и разговаривала с мужчиной, державшим под мышкой небольшую сумку. Увидев меня, она отступила, освобождая проход. Мужчина проследил, как я добираюсь до кушетки.

Врач представился, положил сумку на свободный край стола и придвинул стул. На нём была рубашка с закатанными рукавами; из нагрудного кармана торчали очки.

– Садись как удобно, я подожду. – Он придержал подушку, пока я забирался повыше, и устроился рядом. – Марта рассказала, что ты сегодня никого не узнаёшь. Начнём с утра. Что было, когда проснулся?

Я рассказал про боль за глазами, про женщину, вошедшую в спальню, про умывальник и завтрак. Врач слушал, изредка уточняя, где именно болело и когда прошло. На вопросах не торопил: если я задерживался, оставлял время договорить. Когда дошёл до пощёчины, он посмотрел на Марту. Та коротко кивнула.

– Щёку покажи. – Он подвинул стул к свету, и голос у него стал жёстче. – С этой стороны ударили?

Я повернул голову и указал на скулу.

– Здесь. Сначала болело сильнее, сейчас уже меньше.

Он осмотрел лицо, попросил открыть рот и несколько раз сомкнуть зубы. Затем повернулся к медсестре. Она поняла его взгляд и что-то отметила в записи.

Врач спросил, знаю ли я, где нахожусь. Я назвал детдом и Лилль, объяснив, что город мне назвал Марк, а фамилию и возраст – Марта. Он уточнил, не вспомнилась ли улица или место, где гуляли. Я рассказал о поездке в парк, которую описал Марк: даже после его рассказа ничего знакомого не появилось.

После нескольких вопросов о школе и спальне, на которые я тоже не смог ответить, врач попросил назвать предметы на столе. Я назвал всё, что видел. Марта достала из шкафа книгу, и врач раскрыл её на странице с рисунком собаки возле калитки.

– Прочитаешь? – Он положил книгу мне на колени и придержал страницу, чтобы она не закрылась. – Только не торопись. Если голова начнёт болеть, остановимся.

Я прочитал вслух. Детская история, крупный шрифт, несколько коротких абзацев. Французские слова произносились так же легко, как те, которыми я разговаривал. Когда закончил, врач попросил рассказать, что произошло на странице. Я пересказал.

Он перевернул лист, но продолжать не попросил. Посмотрел на следующую страницу, затем на меня.

– Это тебе легко далось? – Он забрал книгу, освобождая мне руки. – Читать сейчас так же получается, как раньше?

Я посмотрел на книгу, которую он держал.

– Легко. Но как раньше было, не знаю. Таблички в коридоре тоже прочитал.

До этого Марта старалась не вмешиваться, но теперь открыла перед врачом сохранённые номера.

– Вот ещё это посмотрите. – Она повернула экран к нему. – Попросил телефон, назвал несколько номеров. Ни один не существует. По одному, говорит, десять лет звонил. С другим человеком вчера разговаривал. При этом имени своего утром не знал.

Врач просмотрел записи. На словах про десять лет поднял глаза, но сразу расспрашивать не стал. Достал из сумки фонарик, проверил глаза, попросил вытянуть руки, потом повторил часть того, что уже делала медсестра.

Я выполнял указания, стараясь не торопить его. Он приехал помочь, и мешать осмотру было глупо. Но сидеть здесь весь день, когда ещё оставались способы связаться с семьёй, мне тоже не хотелось.

Когда он убрал фонарик, я выпрямился на кушетке.

– Я могу ещё где-нибудь позвонить? Через другой телефон. Или попросить, чтобы человека по имени нашли?

Врач застегнул сумку, но не встал. Отодвинул её от себя и снова повернулся ко мне.

– Ты очень хочешь с ними связаться, это я вижу. – Он указал на сохранённые номера. – Кто-нибудь из этих людей знает тебя здесь? Приходил к тебе?

Я посмотрел на цифры. Рассказывать про жену, детей и машину означало начинать объяснение, которого у меня самого не было.

– Они меня знают. Если получится дозвониться, я смогу с ними поговорить. Пока я только это могу вам сказать.

Врач некоторое время молчал, давая мне возможность добавить что-нибудь ещё. Я больше ничего не сказал.

– Хорошо. Сейчас ты не знаешь, как объяснить. – Он посмотрел на Марту, убеждаясь, что она тоже слышит. – Номера оставим, проверим. Но сначала нужно разобраться с памятью и этой утренней болью. Сегодня тебя обследуют подробнее.

Я опустил руки на колени. Возражать было нечем. Ни документов, ни телефона, ни одного человека, который мог бы подтвердить мои слова.

Врач ещё немного поговорил с медсестрой. Я слышал, что потерю памяти после такой температуры нельзя оставлять без внимания. Марта уточняла, куда звонить и кто будет сопровождать. Достала отдельную запись, начала сверять время. Они больше не пытались объяснить происходящее тем, что я просто ещё не пришёл в себя после болезни.

Перед уходом врач подошёл к кушетке.

– Пока останешься у Марты. – Он дождался, чтобы я посмотрел на него. – Если боль вернётся, сразу скажи ей. Даже если слабая. Позже тебя отвезут на обследование, там ещё поговорим.

Я подвинул ноги к краю кушетки, но вставать не стал.

– А до этого можно здесь что-нибудь почитать? Или посмотреть? Я лежать могу, просто спать сейчас не хочу.

Он оглянулся на медсестру. Та кивнула.

– Можно, если от этого не станет хуже. – Врач чуть смягчил голос. – И в обед обязательно поешь. Вчера ты почти ничего не съел, одного завтрака на весь день не хватит.

В дверях появилась женщина с коробкой и попросила Марту расписаться. Пока они разбирались с доставкой, врач ушёл.

* * *

Меня перевели в соседнюю комнату. Там стояли две кровати, тумбочки и небольшой стол возле окна. Марта показала, куда поставить тапочки, проверила воду в графине и положила на вторую кровать принесённое бельё. Я сел ближе к подушке.

– Книгу дать или телевизор включить? – Она подняла пульт со стола и посмотрела на меня. После ухода врача в её голосе снова появилась прежняя мягкость, хотя наблюдать за мной она не перестала. – Только без громкости на всю комнату, хорошо?

– Телевизор, пожалуйста. – Я подвинулся так, чтобы экран был виден без поворота головы. – Я убавлю, если мешать будет.

На стене напротив загорелся экран. Марта проверила звук, положила пульт рядом со мной и оставила дверь приоткрытой.

Я начал вспоминать номер брата. Последние годы чаще писал ему, чем звонил, и цифры путались. Кажется, после кода было девятьсот шестнадцать. Или девятьсот девятнадцать. Попробовал представить список контактов, его фотографию, строку под именем.

На экране мужчина стоял за трибуной. Возле него висели флаги с одинаковой эмблемой. Он говорил о новом жилье для семей военнослужащих. Камера время от времени показывала людей в зале: они сидели ровно, слушали, затем начинали аплодировать. В подписи было слово «Федерация», которое я уже видел на плакате у лестницы.

Я нажал кнопку переключения.

На другом канале готовили мясо с овощами. Ведущая разрезала большой красный плод, показывала мякоть и объясняла, почему его не нужно долго держать на огне. На следующем шёл мультфильм: мальчик забрался в кабину небольшого летательного аппарата, а взрослый рядом напоминал ему пристегнуться.

Ещё одно переключение. Солдаты выводили женщину с ребёнком из здания с высокими угловатыми окнами. За их спинами что-то взрывалось. Один прикрывал отход, другой нёс девочку на руках. Музыка стала громче, камера задержалась на его лице. Это уже явно был фильм.

Я переключил снова.

Раздалась короткая торжественная музыка. На синем фоне появилась эмблема, под ней – название: «Федеральная сеть». Затем экран занял просторный терминал. Люди шли с чемоданами, за стеклянной стеной стоял широкий корабль на нескольких опорах.

– Земля и Марс становятся ближе! – бодро объявил диктор, пока камера поднималась над пассажирами к огромным окнам.

Я убрал палец с кнопки.

Корабль показали снаружи. Возле открытого люка двигались люди, низкие машины подвозили контейнеры. Женщина с ребёнком остановилась на трапе и махнула кому-то внизу. Следом появилась схема: Земля, Марс, линия между ними и маленькое изображение корабля, двигавшееся по маршруту.

– Новый пассажирский маршрут позволит тысячам семей чаще видеться с близкими, – продолжал диктор. На экране счастливые пассажиры проходили в салон, а сотрудница в форме помогала пожилому мужчине устроиться в кресле. – Современные корабли, удобные терминалы и надёжность, обеспеченная Федерацией.

Я прибавил звук.

Под изображением возникла надпись: «Хотите узнать больше?» Белая стрелка переместилась к надписи; раздался щелчок. Я ничего не трогал.

Картинка сменилась.

Теперь молодые люди стояли в строю. Камера прошла вдоль лиц, задержалась на девушке, затем на парне с коротко остриженными тёмными волосами. Оба смотрели прямо перед собой. Следом показали полосу препятствий, стрельбище, инструктора, который поправлял положение винтовки у одного из новобранцев.

– Они выбрали службу. Теперь они готовы защищать вас! – Диктор произнёс последние слова с особым нажимом, и на экране солдаты побежали к раскрытому люку транспорта.

У входа каждый прикладывал ладонь к небольшому экрану. Один парень повернулся к камере и широко улыбнулся, прежде чем скрыться внутри. Потом изображение сменилось кораблями над освещённым краем планеты.

– Флот и десант обеспечивают безопасность Земли и её колоний. Найдите своё место в Федеральных вооружённых силах. Служба гарантирует гражданство!

Появился адрес местного пункта набора. Я успел прочитать название города, прежде чем внизу снова возникло: «Хотите узнать больше?»

Стрелка выбрала надпись. На этот раз показали учебный центр: ровные ряды кроватей, шкафы со снаряжением, молодого солдата, который торопливо застёгивал форму. Инструктор прошёл между кроватями, остановился у одного из новобранцев и поправил что-то у него на воротнике. Диктор рассказывал о подготовке, дисциплине и возможностях после службы.

Это могла быть вымышленная передача. Я видел подобное: актёры, компьютерная графика, поддельные репортажи. По одному ролику ничего не определить. Я переключился назад. Солдаты всё ещё выводили людей из здания. Ещё назад – мультфильм. Кулинарная программа тоже продолжалась.

Вернулся к Федеральной сети.

Теперь показывали разгрузку техники возле низких зданий. За ними тянулась голая каменистая равнина. Человек в рабочей одежде держал план, офицер рядом указывал на участок возле дороги. Потом камера показала семьи у новых домов, детей на площадке и женщину, которая выставляла цветы на подоконник.

Диктор говорил о развитии колоний. Всё выглядело устроенным так, чтобы после просмотра хотелось считать Федерацию причиной любого хорошего события: нового дома, безопасного перелёта, работы, которую получали люди.

В дверях появилась Марта с чистой наволочкой. Она посмотрела на экран, затем на пульт возле моей руки.

– Всё-таки громче сделал? – спросила она без прежней строгости и подошла ко второй кровати. – Здесь можно. Если в коридоре мешать начнёт, дверь прикроем.

Я дождался, пока она расправит наволочку.

– Люди действительно на Марс летают? – Я указал на экран. – Здесь только что пассажирский корабль показывали. Как обычный рейс.

Марта остановилась, держа подушку за угол. Посмотрела сначала на телевизор, потом на меня.

– Да. – Она медленно положила подушку на кровать. – У нас сотрудница летом к родителям туда ездила. Вернулась без чемодана, потом отдельно доставили. Мы ещё обсуждали, что ей на работу выходить, а все вещи в багаже остались.

Она подошла ближе к моей кровати. Голос у неё стал осторожнее.

– Ты это тоже не помнишь? Что туда можно летать?

Я посмотрел на экран. Там дети бежали по дорожке между одинаковыми новыми домами.

– Не помню, чтобы туда кто-нибудь летал. – Я положил пульт на одеяло. – Поэтому и спросил.

Марта постояла рядом, затем поправила подушку у меня за спиной.

– Хорошо. Если ещё что-нибудь покажется незнакомым, можешь спросить. – Она проверила стакан на тумбочке и долила воды. – Только полежи немного. Ты с утра всё сидишь или ходишь, а вчера ещё встать толком не мог.

Я устроился ниже, как она просила. Марта убедилась, что мне удобно, и вышла, оставив дверь приоткрытой.

Хотелось расспросить её ещё, но мои оговорки она уже передала врачу. Я пока не знал, что здесь считают обычным, и успел сказать лишнее. Читать я мог, передачи понимал. Лучше сначала послушать, разобраться хотя бы немного, а потом спрашивать.

Я снова взял пульт.

На Федеральной сети рассказывали о службе. На другом канале продолжалось выступление мужчины за трибуной. Он перешёл от жилья к снабжению колоний. В мультфильме мальчик уже летел над городом, а взрослый объяснял ему, почему нельзя поднимать аппарат выше разрешённой высоты.

Одинаковая эмблема встречалась на форме, флагах, борту корабля. Я видел её на плакате у лестницы. Теперь она перестала казаться случайным знаком.

Плакат мог быть рекламой, устройство на руке Вернер – техникой, которой я просто не знал. Но пассажирские рейсы на Марс, корабли над планетой и разговоры о колониях требовали другого объяснения. Марта отвечала без удивления. Для неё вопрос был странным потому, что семилетний ребёнок забыл как будто бы привычную вещь.

Я опустил пульт на одеяло. До сих пор спрашивал о себе: как зовут, сколько лет, где живу. На самом деле нужно было выяснить, что происходит за стенами детдома. Для начала узнать год. Потом найти карту и учебник истории. Название города я знал, Францию помнил; теперь требовалось понять, сколько из того, что я знал о Земле, здесь ещё было верно.