Звездный браслет

Глава 1

До вылета на Арвис оставалось два дня, а Макс уже ненавидел гостиничный номер так, словно прожил в нём год.

По утрам за стеной кашлял сосед. В полдень уборочный автомат царапал щётками ковёр в коридоре. Вечером на потолок ложился прямоугольник рекламы с соседнего здания. Этими тремя событиями исчерпывалась жизнь человека, который ещё два месяца назад встречал рассветы под чужими звёздами.

Врачи велели отдыхать. Поэтому после завтрака Макс взял костыли и отправился на базар.

Он двигался медленно, заранее выбирая, куда поставить ногу. Правое бедро отзывалось на каждый неверный шаг тупым ударом, под рёбрами тянуло там, где хирурги собирали лёгкое, а в голове временами возникал короткий белый шум. В такие секунды Макс останавливался и делал вид, что рассматривает витрину.

Никому не было дела до хромого мужчины. И это нравилось ему больше больничной заботы.

Вельс жил торговлей. Между космопортом и старым городом тянулись склады, гостиницы и рынки, на которых продавали всё, что пережило хотя бы один межзвёздный рейс. Торговцы выкрикивали цены, дети путались под ногами, из жаровен пахло мясом и пряностями. Макс вдохнул поглубже и сразу пожалел об этом: повреждённая грудь отозвалась болью. Но даже боль ощущалась частью жизни, а не показателем на медицинском экране.

После катастрофы страховая компания перечислила ему сумму, которой прежде хватило бы на несколько лет. Деньги лежали на счёте нетронутыми. Макс понимал, за что их получил, и потому не мог думать о них как о богатстве.

Первой покупкой стал отрез ливонерского шёлка для матери. Мальва любила глубокий синий цвет и никогда не покупала дорогих тканей. Торговец клялся, что шёлк настоящий. Макс проверил кромку, сбил цену почти на треть и всё равно остался уверен, что его обманули.

Он убрал свёрток в сумку и уже собирался возвращаться, когда увидел навигационные карты.

Они висели над прилавком, старые, пожелтевшие, испещрённые линиями ноль-переходов. На одной красной штриховкой был отмечен сектор у Ливена.

Макс остановился. Его накрыли воспоминания.

Пыльный рынок исчез не сразу. Сперва к голосам торговцев примешалась аварийная сирена. Потом под ладонями возникла дрожь штурвала.

— Левый стабилизатор не держит! — кричал Тарен.

Навигатор сидел справа от Макса. За час до перехода он спорил с корабельным поваром, можно ли считать суп едой, если ложка в нём не стоит. Во время тревоги лицо Тарена стало серым, но голос оставался спокойным, почти до конца.

Макс помнил цифры на панели. Помнил, как двигатели ответили на команду с запозданием, будто между штурвалом и кораблём растянулась резина. Рифтовые потоки, которые подхватили «Звёздного Странника» внутри ноль-перехода, таскали его, как щепку.

Эрленское топливо дало бы двигателям запас мощности. На сопрейском они выжимали предел и всё равно не успевали.

Тарен ещё что-то сказал. Этого Макс не помнил.

Он пришёл в себя, сжимая рукоять костыля. Перед глазами снова висела карта. Торговец смотрел на него настороженно.

— Покупать будете?

— Нет.

— Тогда проход не загораживайте.

На борту находились тридцать человек. Пятерых вытащили живыми. Макс был единственным из рубки.

В отчёте причиной катастрофы назвали редкое сочетание навигационной аномалии и технических факторов. Всё было правдой. Глубокий захват Рифтовыми потоками случался раз в несколько тысяч рейсов. Заправлять каждый грузовой корабль эрленским топливом стоило дороже, чем терять один из них вместе с людьми и выплачивать страховки.

Никто этого не скрывал. Макс подписал контракт сам.

От этой мысли становилось только хуже.

Он заставил себя идти дальше. До гостиницы было недалеко, но нога уже дрожала, а на ладонях выступил пот. Следовало вызвать такси. Вместо этого Макс свернул к последнему ряду — туда, где торговали обломками приборов, старыми инструментами и вещами, назначение которых давно забыли.

Среди ржавых деталей лежал серебристый металлический ёршик.

Макс узнал его прежде, чем успел удивиться.

Охранитель.

Слово пришло вместе с чужим воспоминанием: прохладный храм, запах воска, рука старика в белом рукаве. На ладони старика лежал такой же колючий стержень. Несколько движений пальцев — и металл обернулся вокруг запястья юноши по имени Гейтс.

Люди вокруг поздравляли его. Гейтс стоял неподвижно и смотрел на браслет так, будто получил не награду, а ответ, которого боялся.

Воспоминание длилось одно мгновение.

Макс обнаружил, что наклонился над прилавком. Нога прострелила болью.

— Сколько?

Торговец назвал цену. Для бесполезной вещи — нелепую, для древности — подозрительно низкую.

— Это не ёршик, — добавил он, заметив выражение лица Макса. — Ритуальный предмет. Ему тысяча лет, не меньше.

— Откуда он?

— С Вернеса. Нашли на древнем корабле..

— На Вернесе никогда не было разумной жизни.

— Зато вокруг него погибали корабли. О вернесских вихрях слышали даже умники.

Торговец взял стержень, постучал им о край прилавка и вернул на место.

— Видите? Ни царапины. Можно под пресс класть.

Макс коснулся металла. Холодный. Жёсткий. Никакого рисунка и застёжки.

Ему снился Гейтс с детства. Тогда сны казались длинными играми: другой дом, другие правила, незнакомые лица, которые Макс узнавал лучше соседей. С возрастом сны побледнели, а потом исчезли. Вернулись в лазарете, когда между уколами и операциями Макс слишком часто проваливался в забытьё.

Он не рассказывал врачам. После катастрофы человек имел право на кошмары, но не на чужую память.

Макс купил ёршик почти не торгуясь.

* * *

До гостиницы он всё-таки вызвал такси. В номер поднялся сам — медленно, останавливаясь на каждой площадке. Едва захлопнулась дверь, он сделал обезболивающий укол и лёг поверх покрывала.

Сон пришёл. За закрытыми глазами снова горели аварийные лампы, а рядом невидимый Тарен договаривал фразу, которую Макс никак не мог услышать.

Он проснулся вечером, весь в поту.

На тумбочке лежали шёлк для матери и серебристая покупка. Макс взял её, поднёс к свету. Древний корабль возле Вернеса мог оказаться грузовиком трёхсотлетней давности. Торговец мог придумать всё от первого до последнего слова. А мозг Макса, измученный лекарствами, мог соединить случайную вещь со снами.

Это объяснение было разумным. Макс повторил его дважды.

Потом провёл ёршиком по предплечью.

Металл царапнул кожу. Макс усмехнулся и провёл ещё раз, уже сильнее. На третий раз серебристые отростки пригнулись под пальцами и не вернулись на место.

Он замер.

Жёсткий стержень становился гибким. Отдельные чешуйки поворачивались на невидимых шарнирах и ложились одна к другой. Макс попытался разогнуть его, но металл уже сам тянулся к руке.

— Вот тебе и подделка.

Он мог бросить вещь на пол. Мог вызвать службу безопасности или отнести её в лабораторию. Вместо этого обернул стержень вокруг запястья — тем же движением, которое помнил из чужого сна.

Концы соединились без щелчка.

Чешуйки пришли в движение. По гладкой поверхности побежали серебристые линии, складываясь в узор. Ни одна линия не совпадала с рисунком Охранителя Гейтса.

Комната дрогнула.

Поверх кровати и тумбочки проступила узкая улица. Каменные дома, черепичные крыши, телега с высокими колёсами. Кто-то заговорил на незнакомом языке, и Макс понял каждое слово.

Он знал, куда ведёт улица. Знал дом с зелёной дверью и место, где после дождя проседает мостовая. Никогда здесь не бывал — и всё же помнил.

— Гейтс? — спросил Макс.

Ответа не было.

Вместо него пришли руки, застёгивающие чужой ворот; вкус воды из глиняной чаши; раздражение на пожилого родственника; привычка не садиться спиной к двери. Воспоминания существовали одновременно. Стоило коснуться одного — рядом распахивались десятки других.

Макс дёрнул браслет. Тот не сдвинулся.

— Хватит.

Чужая улица стала ярче. Небо над ней побелело. По мостовой прошла дрожь, с крыш посыпалась черепица. Люди выбежали из домов и остановились, не понимая, куда бежать.

Пришёл жар.

Горела крыша. Обрушилась стена. Гейтс стоял на коленях и держал кого-то за руку. Макс не видел лица, только чувствовал холод пальцев и чужую мысль, спокойную от окончательности: поздно.

Давление исчезло.

Макс лежал поперёк кровати, вцепившись в покрывало. Комната снова принадлежала гостинице. Боль в ноге тоже принадлежала ему, и сейчас он был ей почти благодарен.

Гейтс не говорил. Он вообще не казался живым собеседником. От него остались улицы, лица, навыки, стыд и память о гибели мира.

Макс поднял руку. Браслет плотно охватывал запястье. Рисунок продолжал меняться — едва заметно, будто устройство ещё не закончило работу.

Из чужой памяти всплывали сведения: Охранитель защищал владельца от вредных воздействий, восстанавливал силы, помогал телу справляться с болезнями. Где заканчивалось знание и начинались легенды, Макс определить не мог.

Он осторожно согнул больную ногу. Боль отозвалась сразу.

— Значит, мгновенного чуда не будет.

Это успокаивало. Мгновенное чудо означало бы, что привычные правила отменены окончательно. Пока можно было считать браслет неизвестным устройством, вести наблюдения и не совершать глупостей.

Макс поставил рядом аптечку, записал время и температуру, затем лёг. Снять Охранитель не получалось. Просить помощи он пока не собирался.

Перед сном он снова подумал о Гейтсе. Тот прожил жизнь, прикованный к одному месту и роду. Макс всю свою жизнь стремился к звёздам. Общей у них была только память о мире, который перестал быть домом.

Впервые после катастрофы Макс ждал утра не потому, что до следующего дня требовалось дожить.

Утром Макс проснулся до сигнала будильника и несколько секунд лежал неподвижно, ожидая привычной тошноты.

Она не пришла.

Боль оставалась — тупая, глубокая, — но голова была ясной. В комнате не проступали чужие улицы. Охранитель охватывал запястье тонкой серебристой полосой; ночной узор застыл и больше не менялся.

Макс сел, опустил ноги на пол и перенёс часть веса на правую. Боль нарастала медленнее, чем вчера.

Он повторил движение дважды. Затем записал результат в медицинский журнал, поставив рядом вопросительный знак. Один удачный подъём ещё ничего не доказывал. Ночью подействовало лекарство, организм отдохнул, изменилось давление — причин могло быть сколько угодно.

За завтраком он доел кашу и впервые после лазарета не воспользовался средством от тошноты.

В журнале появился второй вопросительный знак.

До вылета оставался день. Макс вызвал экипаж и поехал на рынок.

Торговец узнал его издалека.

— Ёршик понравился?

— Ты говорил, что вещи подняли с одного корабля.

— Разумеется.

— Такие ещё есть?

Из ящика под прилавком появились пять серебристых стержней. Все выглядели так же, как вчерашняя покупка до превращения: жёсткие, колючие, без застёжек и рисунка.

— Последние, — сообщил торговец. — Как родному отдам.

— Не надо как родному. Назови цену для человека, которого ты вчера уже обманул.

Торговец обиделся, затем оживился и начал торговаться. Макс купил все пять.

В гостинице он разложил их на кровати. Один был темнее, на другом виднелась царапина. Макс брал стержни по очереди, проводил ими по коже, согревал в ладонях, пытался согнуть. Металл не поддался.

Из памяти Гейтса пришло не знание, а ощущение запрета: один человек — один Охранитель. Почему так, Макс понять не смог.

Он убрал покупки на дно багажа. Если они были подделками, он потерял деньги. Если настоящими — оставлять их на рыночном прилавке казалось ещё большей глупостью.

* * *

Последний вечер на Вельсе Макс провёл за сборами. Одежды было немного, зато аптечка занимала почти половину чемодана. К каждому препарату прилагалось расписание, к расписанию — предупреждения, а к предупреждениям — ещё несколько рекомендаций на случай, если организм поведёт себя не так, как рассчитывали врачи.

Пять металлических стержней он завернул в гостиничное полотенце и убрал между рубашками. Охранитель на запястье оставался тёплым. За день Макс несколько раз пытался нащупать соединение, но гладкие чешуйки будто вросли одна в другую. Устройство не причиняло боли и не стесняло движений. Именно это настораживало сильнее всего: чужая вещь слишком быстро стала частью тела.

Перед сном он открыл медицинский журнал и свёл наблюдения в таблицу. Температура держалась в норме. Аппетит улучшился. Боль при нагрузке уменьшилась, хотя вечерняя прогулка должна была её усилить. Для уверенного вывода не хватало данных, но совпадений становилось слишком много.

Макс добавил ещё одну строку: «Влияние на память». После короткого раздумья написал: «Образы Гейтса возникают без потери ориентации». Затем стёр последние слова. Потерей ориентации можно было назвать и тот миг, когда гостиница исчезла под чужой улицей. Он заменил запись на более честную: «Степень воздействия неизвестна».

На экране рядом с журналом висело сообщение страховой компании. В нём снова перечислялись выплаты, сроки подачи дополнительных требований и номер службы психологической помощи. Макс собирался закрыть письмо, но заметил ссылку на окончательный список погибших.

Двадцать пять имён.

Он знал их все. Не со всеми дружил, с некоторыми едва здоровался, но на корабле не существовало совсем чужих людей. Повар Гресь оставлял ему ночной чай, если смена затягивалась. Механик Лиса ругалась на пилотов за резкие манёвры и каждый раз сама просила дать кораблю «хорошенько разогнаться» после ремонта. Стажёр Нильс мечтал накопить на учёбу и перейти в пассажирский флот. Тарен собирался провести следующий отпуск с дочерью, которую видел два раза в год.

Макс дочитал список до конца. Возле каждого имени стояла одинаковая формулировка: «гибель при исполнении обязанностей». Она превращала двадцать пять разных жизней в одну служебную строку.

Он закрыл сообщение и подошёл к окну. За стеклом светились огни космопорта. Корабли уходили один за другим, и ни один не выглядел так, будто в космосе недавно произошло нечто важное. Для движения между мирами потеря одного грузовика была помехой, которую уже учли в расписании.

Макс положил ладонь на стекло. Раньше этот порядок успокаивал его: рейсы продолжались, маршруты существовали дольше отдельных людей, а работа не зависела от чьего-то страха. Теперь в той же устойчивости виделось равнодушие.

Он не знал, вернётся ли когда-нибудь в рубку. Но уже понимал, что прежним пилотом не станет. Человек, который подписывал контракт, веря, что малый риск можно не считать, остался на «Звёздном Страннике» вместе с погибшими.

Охранитель едва заметно нагрелся.

На мгновение Макс увидел руки Гейтса, раскладывающие на столе таблички с именами умерших. Чужой обычай был ему непонятен, но чувство оказалось знакомым: имена требовалось произнести, чтобы смерть не превратилась в число.

Макс отдёрнул руку от стекла. Он не хотел утешения, пришедшего из чужой памяти. И всё же снова открыл список и медленно прочёл имена вслух.

После этого уснуть стало немного легче.

***

На борт корабля Макса подняли до начала общей посадки. Сотрудник медицинской службы проверил заключение, помог устроиться в кресле и закрепил датчики. Обычно Макс раздражался, когда чужие руки делали за него то, с чем он прежде справлялся сам. Сегодня терпел. Возможность снова оказаться в космосе стоила нескольких минут унижения.

Во время старта кресло подстроилось под тело, медицинский модуль впрыснул лекарство. Перегрузка прошла мягче, чем он боялся.

Вельс уменьшался на экране. За атмосферой небо стало чёрным.

Макс улыбнулся — и тут же вспомнил Тарена.

Навигатор всегда говорил, что пассажиры улыбаются при старте только в первый десяток полётов. Сам Тарен не улыбался уже много лет. Он проверял показания, ворчал на автоматы и ждал, когда можно будет отстегнуться.

Макс заставил себя не отводить взгляд от экрана. Если всякий полёт теперь будет принадлежать погибшим, ему никогда не вернуться за штурвал.

Перелёт до Арвиса занял несколько дней. Он много спал, выполнял упражнения и фиксировал изменения. Аппетит улучшался. Обезболивающее требовалось реже. На третьи сутки Макс смог пройти до обзорной галереи и обратно, не останавливаясь.

Бортовой врач счёл это хорошей реакцией на отдых и правильно подобранную терапию.

— Организм наконец решил помогать нам, — сказал он.

— Передам ему благодарность.

О браслете Макс не упомянул.

Чужая память вела себя тише. Иногда запах хлеба открывал кухню в доме Гейтса. Гул вентиляции становился ветром в незнакомом саду. Макс научился не входить в эти воспоминания глубже. Он отмечал их и возвращался к тому, что находилось перед глазами.

На третьи сутки врач задержал его после осмотра.

— Вы были в рубке «Звёздного Странника», — сказал он, закрывая дверь. — Я читал часть журнала. В отчёте не всё сходится.

Макс почувствовал, как напряглась правая рука.

— Что именно?

— Выход из потоков. При исправных двигателях корабль должен был набрать мощность быстрее.

— Двигатели были исправны.

— Тогда почему задержка?

Макс посмотрел на него.

— Вы знаете ответ.

Врач опустил глаза.

— Сопрейское топливо.

— Оно разрешено для грузовых судов. Мы выжали из него всё. Этого не хватило.

— Если бы компания использовала эрленское…

— Рейсов не было бы. Заказчики выбрали бы перевозчика дешевле.

Фраза прозвучала голосом человека, который много раз защищал решение компании — перед курсантами, пассажирами и самим собой.

— Погибли двадцать пять человек, — сказал врач. — Неужели это можно считать нормальной ценой?

Макс вспомнил Тарена, забытый конец его фразы, чашку механика Лисы, приклеенную к столу в рубке, куртку стажёра на спинке кресла.

— Нельзя, — ответил он. — Но мы все подписали контракты. И пока я летал, мне это казалось достаточным оправданием.

Врач хотел что-то сказать, но Макс поднялся.

— Лекарства вы мне выдадите?

В своём отсеке он долго стоял у иллюминатора. Где-то позади остался Вельс, впереди приближался Арвис, а между ними лежало место, в котором погибли двадцать пять человек. Макс выжил не потому, что был лучше. Его кресло выдержало. Переборка не обрушилась. Спасатели добрались до рубки раньше, чем отказала система жизнеобеспечения.

Он не знал, что делать с этой случайностью.

Глава 2

Мальва приехала в космопорт.

Макс заметил её у выхода: маленькая женщина в тёмном пальто, платок зажат в кулаке. Увидев костыли, она побледнела, но не остановилась.

— Живой, — повторяла она, обнимая его. — Живой.

— Я же писал.

— Писал. А связь ни разу не включил.

— Не хотел, чтобы ты увидела меня в лазарете.

— Значит, решил, что мне будет легче воображать.

Он не нашёл ответа. Мальва прижала ладонь к его щеке, словно убеждалась, что перед ней действительно сын.

На браслет она посмотрела уже в машине.

— Новый?

— Купил на Вельсе.

Макс опустил рукав. Мальва заметила движение, но спрашивать не стала. Она всю дорогу рассказывала о доме, соседях и ранних яблоках, о вещах, которые существовали до катастрофы и собирались существовать после неё.

Дом оказался меньше, чем Макс помнил. Потолок ниже, лестница круче, ступенька у входа выше. Мальва переставила мебель, освободила проходы и устроила ему спальню на первом этаже. Макс хотел сказать, что это лишнее, но промолчал. Подниматься по лестнице ему действительно было сложно.

— Временно, — сказал Макс.

— Конечно.

Оба посмотрели на костыли у стены.

Подарок Мальва приняла с недовольством, которое плохо скрывало радость. Долго гладила синий шёлк, потом спросила, сколько он стоил. Макс назвал половину цены.

— Всё равно дорого.

Пять металлических стержней он спрятал в нижний ящик стола.

В первую ночь дома Макс долго не мог заснуть. Матрас был знакомым, за окном скрипела ветка, которая, кажется, мешала ему ещё в детстве, а из кухни доносилось тиканье старых часов. Мальва оставила дверь приоткрытой. Она делала так, когда он болел в детстве, чтобы услышать, если сын позовёт. Макс дважды собирался встать и закрыть дверь, но для этого пришлось бы тянуться за костылями. Он остался лежать, раздражённый собственной беспомощностью и одновременно благодарный за полоску света из коридора.

Утром возле кровати уже стояли вода, лекарства и тарелка с нарезанным яблоком.

— Я могу сам дойти до кухни, — сказал Макс.

— Можешь, — согласилась Мальва. — Когда окончательно проснёшься.

Она не спорила и не напоминала о заключении врачей. Просто делала то, что считала нужным. Макс быстро понял: сопротивление только заставит её придумать более незаметный способ заботиться о нём.

Первые прогулки по дому оказались труднее, чем путь через космопорт. Там были поручни, ровные полы и люди, готовые подхватить. Здесь каждая вещь хранила привычку к прежнему телу. Он забывал о высокой ступеньке, пытался повернуться между столом и шкафом одним движением, машинально переносил вес на больную ногу. Дом не изменился и потому особенно ясно показывал, насколько изменился сам Макс.

Мальва наблюдала, но вмешивалась только тогда, когда он начинал бледнеть. Один раз молча поставила стул посреди коридора. Макс хотел спросить, зачем тот там мешается, и понял, что до кухни без остановки сегодня не дойдёт.

— Это временно, — сказал он, садясь.

— Конечно.

Она отвечала так на всё: на спальню внизу, на костыли у стены, на запрет поднимать тяжести. В её «конечно» не было ни согласия, ни сомнения, только готовностью ждать столько, сколько понадобится.

Синий шёлк Мальва убрала в шкаф не сразу. Несколько дней отрез лежал на спинке кресла. Она подходила, разворачивала край, прикидывала будущий фасон и снова складывала ткань.

— Почему не сошьёшь платье? — спросил Макс.

— Некуда торопиться.

— Ты всегда находила повод надеть новое.

— А ты всегда замечал только тогда, когда я об этом говорила.

Макс рассмеялся. Смех отозвался болью под рёбрами, но останавливаться не хотелось.

Через несколько дней начали приходить знакомые. Соседка принесла фрукты и полчаса рассказывала, как следила за сообщениями о спасательной операции. Бывший однокашник явился с бутылкой, смутился, вспомнив о запрете врачей, и оставил её Мальве «для гостей». Дальний родственник, прежде едва здоровавшийся на улице, расспрашивал о стоимости межзвёздных перевозок и осторожно пытался выяснить размер страховки.

Макс отвечал спокойно, но после каждого визита уставал сильнее, чем после упражнений. Людям хотелось услышать о последней минуте корабля, о телах в коридорах и чудесном спасении. Он рассказывал о работе спасателей, о лазарете и погоде на Вельсе. Имена погибших оставлял при себе.

Мальва научилась замечать момент, когда разговор становился невыносимым.

— Врачи велели ему отдыхать, — говорила она и поднималась.

Никто не спорил с маленькой швеёй. Гости уходили, а Макс оставался в тишине, чувствуя странную смесь облегчения и стыда. Прежде он защищал мать от чужого высокомерия. Теперь она защищала его от чужого любопытства.

О происхождении Макса посетители тоже вспоминали. Никто не произносил имя князя прямо, но намёки звучали всё чаще. Кто-то замечал, что во дворце наверняка знают о возвращении знаменитого земляка. Кто-то рассуждал, как несправедливо забывать родную кровь. Мальва в такие минуты опускала глаза к шитью и делала мелкие, слишком частые стежки.

Макс принимал её напряжение за старую обиду. Ему казалось, мать просто не хочет снова слышать о человеке, который когда-то уехал и оставил её одну. Только позже он понял: каждое упоминание князя напоминало ей не о прежней любви, а о тайне, которая могла перестать их защищать.

Первые дни прошли между едой, сном и упражнениями. Мальва следила за лекарствами строже больничного автомата. Охранитель оставался тёплым и неподвижным. Через четыре дня Макс смог дольше стоять без костылей. Через неделю прошёл от кровати до двери, держась только за спинку стула.

Домашний врач перепроверил снимки.

— Хорошая динамика, — сказал он без улыбки. — Слишком хорошая для человека, который пережил такую катастрофу.

К концу второй недели Макс заменил костыли тростью. Он быстро уставал, нога ныла, дыхание сбивалось, но тело снова слушалось.

Поток гостей не иссякал.

Пришли бывшие однокашники, дальние родственники и люди, которых Макс помнил лишь по лицам. Они расспрашивали о катастрофе, рассматривали дом и украдкой поглядывали на его покупки. Раньше для сына швеи без признанного отца у них находилось меньше времени.

Макс принимал гостей спокойно. После лазарета даже чужое любопытство подтверждало, что он вернулся в мир живых.

Когда последний посетитель ушёл, Мальва долго собирала чашки, хотя автомат сделал бы это быстрее.

— Ты устала, — сказал Макс.

— Просто отвыкла от людей.

Она не посмотрела на него. Макс вдруг понял, что дело не в гостях. Мать несколько дней словно собиралась о чём-то спросить и каждый раз передумывала.

Ответ пришёл на следующее утро.

На столе рядом с результатами анализов лежал плотный конверт с гербом Версенского княжества — колосом и звездой.

Князь Ульян приглашал Макса на приём в честь святого Олька.

Мальва прочла приглашение дважды. Затем села и сжала край скатерти так, что побелели пальцы.

— Если ты боишься, что я не выдержу дорогу, можно отказаться, — сказал Макс.

— Нет. Отказываться нельзя.

— Тогда чего ты боишься?

Мальва подняла глаза.

— Князь Ульян не твой отец.

Макс ждал продолжения. Мальва молчала.

За окном садовник соседей завёл резак. Ровное жужжание то приближалось, то удалялось. На столе лежало приглашение с княжеским гербом, и несколько минут Макс видел только золотую звезду над колосом.

— Кто тогда мой отец?

— Я не знаю.

— Так не бывает.

— В твоём случае бывает.

Мальва поднялась и подошла к окну. Поправила занавеску, хотя та висела ровно. Макс знал этот жест: так она занимала руки, когда не могла справиться с волнением.

— Помнишь мою сестру Вельму?

Он помнил. Тётка жила в Кальсе с мужем Кронеком и тремя дочерьми. Когда-то у них был сын, погибший маленьким. Вельма обращалась с Максом настороженно, Кронек — холодно. Мать никогда не настаивала на семейной близости.

— В молодости нас с Вельмой путали даже знакомые, — сказала Мальва. — Тогда это казалось забавным.

Она села напротив, но на сына не смотрела.

В столице открылся филиал Института по сохранению генетического наследия человека. Институт предлагал семейным парам программу: женщине имплантировали эмбрион, хранившийся в банке генетического материала. Супруги растили ребёнка и получали выплаты — после рождения, затем по мере его взросления. Кронек мечтал открыть своё дело. Денег у семьи не было.

— Они подписали договор, получили первый взнос, — продолжила Мальва. — А потом Вельма забеременела сама.

Вернуть деньги означало потерять всё, во что Кронек уже вложил. Отказаться от собственного ребёнка Вельма не захотела. Тогда она предложила сестре пройти оставшиеся процедуры вместо неё.

— Под её именем? — спросил Макс.

Мальва кивнула.

— В филиале почти никого не знали. Документы проверяли небрежно. Мы были похожи. Мне казалось, что я помогаю семье.

— Тебе пересадили чужой эмбрион.

— Да.

— Меня.

Она снова кивнула.

План предусматривал, что Вельма родит собственного сына и выдаст его за ребёнка из хранилища. Мальва после процедуры должна была избавиться от беременности.

— Но не избавилась, — сказал Макс.

— Сначала откладывала. Потом ты начал двигаться.

Мальва положила ладони на стол. Они дрожали.

— Я поняла, что не отдам тебя. Вельма была в ярости. Кронек сказал, что это моё решение и он ничем мне не обязан. Я вернулась в Понтен.

— И позволила всем считать, что ребёнок от княжича.

— Да.

— Почему именно от него?

Мальва наконец посмотрела на сына.

— Потому что незадолго до этого он приезжал в город. Потому что я была его возлюбленной. Мы это скрывали, но люди уже шептались. Мне не пришлось ничего придумывать. Достаточно было промолчать.

Макс отодвинул стул. Нога отозвалась болью, но он поднялся.

— Значит, двадцать восемь лет я думал, что я его сын, который ему не нужен.

— Я знаю.

Он хотел спросить, почему она молчала. Почему позволила ему годами верить в удобную для всех версию. Но вопрос не складывался в упрёк. Что изменилось бы, скажи она раньше? Он узнал бы, что не сын князя, а ребёнок, которого мать должна была отдать или не дать ему родиться вовсе. Если бы узнал, ему, наверное, было бы ещё тяжелее. Всё равно не смог бы ничего исправить.

Макс смотрел на её руки — маленькие, натруженные, с тонкими шрамами у пальцев. Эти руки держали его в детстве, перевязывали разбитые колени, откладывали деньги на училище, дрожали у терминала, когда он вернулся после катастрофы.

Неважно, чья кровь была в его теле. Мальва выносила его, родила и осталась рядом, когда могла выбрать иной путь.

— Я не знаю, как к этому относиться, — сказал он наконец. — Но ты моя мать.

Она всхлипнула и быстро вытерла глаза.

— Я боялась, что однажды ты скажешь иначе.

— Не скажу.

Сказанные слова не сделали случившееся понятнее. Макс по-прежнему не знал, кем был человек, чей генетический материал использовал Институт. Не знал, почему эмбрион хранили и как хотели использовать. Но рядом сидела женщина, которая когда-то могла избавится от беременности, но выносила чужого ребенка, и сделала его своим.

— Ты когда-нибудь жалела? — спросил он.

Мальва ответила сразу:

— Нет.

— Даже когда не хватало денег? Когда я уехал и почти не писал? Когда тебе пришлось слушать разговоры о князе?

— Мне бывало страшно, тяжело и одиноко. Это не то же самое, что жалеть о тебе.

Макс опустил взгляд. Вопрос показался ему жестоким, хотя мать не обиделась. Он задал его не потому, что сомневался в ней. Ему требовалось услышать ответ вслух, найти хоть что-то несомненное среди внезапно изменившегося прошлого.

— Почему ты не рассказала раньше?

Мальва долго разглаживала складку на скатерти.

— Сначала ты был слишком маленьким. Потом мне казалось, что ещё рано. Когда ты вырос, я уже не могла объяснить, почему молчала столько лет. И всё время думала: знание ничего тебе не даст. Только заставит бояться вместе со мной.

Макс представил себя десятилетним — мальчишкой, который ночами читал справочники о кораблях и считал дни до редких прилётов. Что изменилось бы, если бы тогда он узнал об Институте? Он не смог бы проверить документы, защитить мать или найти людей, которым был обязан происхождением.

В шестнадцать он, вероятно, отправился бы искать ответы один. В двадцать — сообщил бы правду первому врачу, которому доверял. Но это ничего бы не изменило.

— Ты думала, что молчанием защищаешь меня, — сказал он.

— Да.

— Возможно, так и было.

Мальва подняла голову, словно не ожидала услышать это.

Ему не требовалось ни оправдывать, ни осуждать её решение. В тот момент у Мальвы не было ни денег, ни влиятельных родственников, ни уверенности в завтрашнем дне. Был только ребёнок, которого она решила оставить, и страх, что правда о подмене когда-нибудь откроется.

— Если бы приглашение не пришло, ты когда-нибудь рассказала бы? — спросил он.

— Не знаю, — честно ответила Мальва. — Я много раз собиралась. Особенно перед твоим отъездом в училище. Потом перед первым рейсом. Каждый раз думала, что выбираю неподходящий момент.

— Подходящего момента не было.

— Наверное.

За окном ветер шевельнул ветви старой яблони. Весной Мальва снова замазывала трещину на стволе, хотя сосед советовал спилить дерево. Она отвечала, что оно ещё живое и продолжает плодоносить.

Макс вдруг подумал, что мать вообще плохо умела отказываться от того, что однажды признала живым и своим.

Он накрыл её руку ладонью.

Мальва сжала его пальцы и только после этого заговорила.

— Это ещё не всё.

Сын Вельмы погиб в пять лет. Его сбил грузовой транспорт, машина скрылась с места происшествия.

К тому времени Кронек уже мог позволить себе частного сыщика. Расследование привело к трём другим детям того же возраста. Один утонул, второй умер от внезапной инфекции, третий погиб дома. Матери всех этих детей проходили процедуры в столичном филиале одновременно с Мальвой.

— Нас было семеро, — сказала она. — Вельма показывала фотографии. Я узнала женщин.

— Все дети были из одной партии?

— По документам — да.

— Но сын Вельмы был её собственным.

Мальва сжала руки.

— Институт этого не знал.

Смысл дошёл до Макса не сразу.

Люди, пришедшие за ребёнком из хранилища, нашли имя Вельмы. Они не знали о подмене. Погибший мальчик не имел отношения ни к Институту, ни к институтскому эмбриону. Он оказался на месте, предназначенном Максу.

— Вельма думает, что её сына убили из-за меня.

— Она никогда не говорила так вслух.

— Ей не обязательно.

Теперь холодность тётки перестала быть загадкой. Макс не был виновен в смерти её ребёнка, но именно он каждый раз напоминал, кто должен был оказаться на той дороге.

— Почему ты рассказываешь сейчас?

Мальва указала на приглашение.

Если князь заинтересуется человеком, которого считают его сыном, он может потребовать анализ происхождения. Отсутствие родства с Ульяном само по себе не опасно. Опасно появление генетических данных Макса в общей базе. Институт может сопоставить их со старой программой.

— Прошло почти тридцать лет.

— После гибели твоего двоюродного брата, я ждала каждый день. Потом ты вырос, уехал, и никто не пришёл. Я решила, что они потеряли след. А теперь ты вернулся после катастрофы, о тебе говорит княжество, тебя приглашают во дворец.

— Ты хочешь, чтобы я отказался?

— Нет. Внезапный отказ тоже привлечёт внимание. Поезжай. Если князь заговорит о родстве, скажи, что он не твой отец.

Макс взял приглашение. Ещё утром оно казалось признанием его заслуг. Теперь вежливые строки выглядели ловушкой, хотя, скорее всего, никто её не ставил.

— Как звали сыщика, который работал на Кронека?

Мальва насторожилась.

— Ты обещал быть осторожным.

— Я буду осторожным, имя сыщика этому не помешает.

После короткого молчания она подошла к секретеру и нашла старую визитку. На лицевой стороне значилось: «Кронс Альберенти. Мастер-закройщик». Расследованием занимался его младший брат Павел.

— На похоронах Кронса его не было, — сказала Мальва. — Где он теперь, я не знаю.

Макс убрал визитку во внутренний карман.

Глава 3

Столица встретила Макса мелким дождём. Над улицами висели праздничные ленты, у храмов продавали свечи в бумажных стаканчиках. Святого Олька почитали как защитника путников — странный покровитель для земледельческого княжества, если не помнить, что первые жители Арвиса когда-то прибыли с другой планеты.

Номер оплачивало дворцовое управление. В ванной установили поручни, возле лестницы работал подъёмник. Кто-то прочитал медицинскую пометку в списке гостей и позаботился о раненом пилоте.

Макс не любил быть благодарным неизвестным людям. Но подъёмником воспользовался.

На приём он взял трость и надел рубашку с плотными манжетами. Охранитель не следовало показывать ни князю, ни любознательным гостям.

Во дворце быстро выяснилось, что приглашение не имело отношения к старым слухам. Гостей были сотни: фермеры, учителя, врачи, спасатели, артисты. На карточке Макса написали: «пилот, выживший в катастрофе у Ливена».

Для столицы он был не бастардом князя, а человеком, которого можно поставить в один ряд с другими достижениями маленького государства.

Облегчение оказалось почти обидным.

В малой гостиной пахло воском и старым деревом. Макс остановился у окна, чтобы дать отдых ноге, и заметил девушку в платье цвета тёмной вишни. Она переходила от одной группы к другой, называла гостей по именам и успевала замечать опустевшие бокалы раньше слуг.

Княжна Елена. Её Макс узнал сразу, хотя видел только официальные изображения.

Ещё неделю назад Макс называл бы её младшей сестрой. Теперь само слово казалось неловким.

Елена подошла первой.

— Вы недавно вернулись на Арвис?

— Три недели назад.

— Значит, вы тот пилот, о котором говорят во всём княжестве.

— Надеюсь, говорят, хорошее.

Елена улыбнулась.

— Говорят о катастрофе, в которой вы выжили. О том, что из тридцати человек спаслись пятеро.

— Печальная история.

Она посмотрела на трость, но расспрашивать о ранениях не стала.

— Вы были на Вельсе? — спросила княжна. — Я читала, что оттуда виден узел Вернеса.

Макс удивился. Он не предполагал, что княжна знает что-то об узле Вернеса.

— Сам узел с поверхности не увидеть. Только корабли, которые меняют курс перед входом в него.

— А вернейские вихри действительно невозможно предсказать?

Вопрос оказался неожиданным, как и дальнейший разговор. Елена знала названия навигационных зон, понимала разницу между пространственным узлом и обычным коридором и слушала ответы, не перебивая. Через несколько минут Макс перестал подбирать безопасные фразы и объяснил, как корабли выпускают пробные зонды и почему старые карты возле Вернеса бесполезны.

— У нас есть обсерватория, — сказала Елена. — Небольшая, при университете. Я помогаю ей получать деньги из дворцового фонда. Отец считает, что для княжества это дорогая игрушка.

— Для княжества без собственного флота — возможно.

— И вы тоже так считаете?

— Нет. Я вырос в месте, где звездные корабли почти не появлялись. Если бы там не было человека, который позволял мальчишкам смотреть в старый школьный телескоп, я, может быть, никогда не добрался бы до училища.

Елена кивнула, словно получила нужный довод.

— Тогда завтра я познакомлю вас с нашим астрономом. Он уже полгода требует новый спектрометр. Вы вместе сможете объяснить отцу, почему это не игрушка.

— Я ещё не научился объяснять князьям, на что им тратить деньги.

— Это проще, чем кажется. Главное — говорить уверенно.

Её окликнули. Елена извинилась и ушла к новым гостям.

Макс поймал себя на том, что смотрит ей вслед. Княжна оказалась живым человеком, а не фигурой в придуманной семейной истории. Это почему-то раздражало: с живыми людьми всегда сложнее.

Князь Ульян появился ближе к вечеру. На официальных портретах он выглядел моложе. Вблизи стали заметны седина, усталые глаза и привычка на секунду задерживаться перед каждым гостем, словно вспоминая подсказанное имя.

— Рад, что врачи ошиблись в худших прогнозах, — сказал он Максу.

— Я тоже, ваше высочество.

Взгляд князя задержался на его лице.

Одной секунды оказалось достаточно, чтобы Макс вспомнил все детские попытки найти сходство: линию подбородка, цвет глаз, форму рук. Теперь он искал признаки узнавания и ненавидел себя за это.

Ульян спросил, давно ли он дома, пожелал выздоровления и перешёл к следующему гостю.

Ни анализа, ни тайного разговора.

***

В гостиницу Макс вернулся раньше, чем собирался. Парадная одежда казалась тяжёлой, нога ныла, а в голове снова и снова возникал короткий взгляд князя. Ульян мог искать сходство, мог вспомнить Мальву или просто задержался возле раненого пилота на секунду дольше из вежливости.

Макс снял рубашку и положил её на спинку кресла. Под манжетой серебристый узор выглядел темнее обычного.

Он много лет представлял встречу с князем. В одних вариантах Ульян узнавал сына сразу. В других требовал доказательств, предлагал деньги или делал вид, что никогда не слышал имени Мальвы. Ни одна детская фантазия не предусматривала простой истины: князь мог действительно любить его мать и всё же не иметь к Максу никакого отношения.

От этого Ульян не становился ни виновнее, ни лучше. Просто исчезал из истории происхождения Макса, оставляя после себя пустое место.

Макс подошёл к окну. Дворцовые башни виднелись над крышами, украшенные огнями к празднику. Где-то там жили Елена и Олег — люди, которых он ещё недавно мысленно называл сестрой и братом. Ошибка не успела стать реальностью, но отказываться от неё оказалось странно тяжело.

Из памяти Гейтса пришло смутное ощущение длинного стола и множества родственников. Гейтс знал своё происхождение до самых дальних ветвей, но это не помогало ему чувствовать себя своим. Макс, напротив, вырос без родословной и никогда не сомневался, кому обязан домом.

Разница казалась важнее сходства.

Он открыл телефон, прочитал вопрос от матери и написал: «Всё спокойно. Князь поздоровался и пошёл дальше». Несколько мгновений смотрел на экран, затем добавил: «Ты правильно сделала, что рассказала».

Он убрал телефон и лёг. Завтра предстояло снова встретиться с детьми князя, а потом решить, искать ли Павла Альберенти.

* * *

На позднем завтраке Елена познакомила Макса с младшим братом.

Княжич Олег был долговяз, бледен и читал сообщения, пока остальные разговаривали. Оживился он только после упоминания новых колоний.

— Вы возили туда людей? — спросил он.

— На Новую Ливу. Оборудование — на Тейру.

Разговор быстро перешёл к атмосферным преобразователям, болезням первых поселенцев и программам генетического отбора. Олег учился в университете и занимался переселением людей на новые планеты. Он говорил сухо, поправлял неточные формулировки и не замечал, как Елена закатывает глаза.

Макс ждал подходящего момента.

— Институт генетического наследия иногда сам платит семьям, которые получают эмбрионы из хранилищ. Зачем?

Олег отложил сообщение.

— Обычно есть заказчик: колония, государство, научная программа. Институту нужны наблюдения за детьми в обычной среде. Семья получает поддержку, исследователи — данные.

— В каком возрасте проводят проверки?

— После рождения, в пять, двенадцать и восемнадцать лет.

Пять.

Макс взял чашку, чтобы не выдать себя движением рук.

— Представьте, что вскоре после пятилетнего обследования из семи детей погибают четверо. В разных городах и по разным причинам.

Олег нахмурился.

— Это реальный случай?

— Задача.

— Плохая задача. Данных мало.

— Первое предположение.

Княжич помолчал.

— Кто-то боится следующей проверки. Подменил материал, исказил результаты, продал часть партии. Один человек не организует четыре смерти и не остановит расследования. Нужны помощники и покровитель.

Елена поставила чашку.

— Олег, ты сейчас говоришь об убийстве детей.

— Я решаю учебную задачу.

Он снова посмотрел на Макса. Макс кивнул. Княжич, кажется, был удивлен, но не стал задавать вопросов.

Вернувшись в гостиницу, Макс достал визитку Кронса Альберенти. В городском справочнике мастерская значилась закрытой. Старый регистрационный номер теперь принадлежал магазину готовой одежды, хозяйкой которого была Лаура Альберенти.

На обороте визитки Мальва написала одно имя: Павел.

Макс перенёс адрес магазина в телефон. Потом долго смотрел на кнопку вызова Института и удалил её из избранного.

* * *

Магазин Лауры Альберенти находился в старой части столицы. За широкими окнами стояли манекены в одинаковых костюмах, вдоль стен висели фабричные куртки и плащи.

Лаура Альберенти оказалась женщиной лет сорока. Она выслушала Макса, посмотрела на старую визитку и спросила:

— Откуда она у вас?

— Кронс дал её моей матери. Давно.

— Зачем вы ищете дядю Павла?

— Он много лет назад расследовал смерть сына Вельмы и Кронека. Погибший мальчик был моим двоюродным братом.

— Тогда почему вы пришли только сейчас?

Вопрос прозвучал без любопытства. Лаура словно заранее знала несколько неправильных ответов.

— Потому что несколько дней назад узнал, что такое расследование существовало.

— От Вельмы?

— От моей матери.

Лаура снова посмотрела на визитку

— Павел давно не занимается частным сыском.

— Мне не нужен новый сыщик. Я хочу понять, что тогда произошло.

Она отошла к окну и позвонила. Разговор был коротким. Лаура назвала имя Макса, упомянула Кронека и несколько раз ответила «да». Судя по её лицу, собеседник говорил значительно больше.

— Он не хочет встречаться, — сказала она, закончив вызов.

— Я понял.

Макс взял трость.

— Подождите. Когда я сказала, что вы родственник погибшего мальчика, он передумал. Завтра в десять, кафе у Южного грузового терминала.

— Спасибо.

— Не благодарите. Он может уйти через пять минут.

— Значит, у меня будет пять минут.

Лаура впервые улыбнулась.

* * *

Кафе у Южного грузового терминала оказалось забегаловкой для дальнобойщиков и ночных сменщиков. Пахло жжёным кофе, дешёвым табаком и машинным маслом. Макс пришёл за десять минут до назначенного времени, сел за столик у окна и заказал чёрный чай. Нога ныла после долгой дороги, но он старался не обращать внимания.

Павел Альберенти появился ровно в десять. Он был в серой форменной куртке с эмблемой транспортной фирмы, выглядел усталым старым человеком: седые волосы, тяжёлые веки, глубокие складки у рта. Двигался медленно, но взгляд был цепким, профессиональным, сразу прошёлся по залу, оценивая каждого посетителя.

Он сел напротив, не поздоровавшись, и долго смотрел на Макса.

— Лаура сказала, вы родственник Кронека, — наконец произнёс он.

— Вельма — сестра моей матери. Погибший мальчик — мой двоюродный брат.

— Почему раньше вам это было неинтересно?

— Я ничего не знал. Мать рассказала несколько дней назад.

Павел хмыкнул и подозвал официанта.

— Чёрный кофе. Двойной. Без сахара.

Когда кофе принесли, он долго помешивал его ложкой, хотя сахара не положил. Макс терпеливо ждал.

— Материалов больше нет, — наконец сказал Павел. — Дело закрыли, мои записи пропали во время переезда. Да и рассказывать там нечего.

— Тогда зачем вы согласились встретиться?

Павел поднял глаза. В них мелькнуло что-то похожее на усталую усмешку.

— Потому что вы — первый, кто пришёл не требовать денег и не искать виноватых. Вы сказали: «хочу понять». Это редкость.

Он отпил кофе и поморщился.

— Мальчика сбил грузовой транспорт с автопилотом. Такие и тогда ходили по Кальсу. Машина принадлежала торговой компании, перевозила товар между складом и магазином.

— Автопилот дал сбой?

— Нет. Программу проверили. Стандартная, разрешённая к использованию, без посторонних изменений. Транспорт шёл с допустимой скоростью. Ребёнок выбежал на дорогу из-за стоявшего фургона. Датчики увидели его слишком поздно. Машина затормозила, но не успела остановиться.

— Значит, несчастный случай.

— К такому выводу пришли полиция, эксперты и сначала я сам. Мальчик играл возле дома с другими детьми. Взрослых рядом не было. Если искать виновного, им следовало считать человека, который должен был за ними присматривать.

Макс представил Вельму, получившую такое заключение после смерти сына. Тогда она не связывала гибель сына со своим обманом.

— А дети что рассказывали?

Павел помедлил, словно решая, стоит ли говорить.

— Кто-то говорил, что он сам побежал за мячом. Кто-то — что его позвали с другой стороны улицы. Один мальчик утверждал, будто транспорт прибавил скорость. Но ему было пять лет. На первом опросе он этого не говорил, вспомнил потом.

— Почему вы начали сомневаться?

Павел отпил кофе и поставил чашку на стол. Пальцы, сжимавшие её, побелели.

— Не я начал. Отец другого ребёнка.

Тот мальчик умер от инфекции. Болезнь развивалась быстро, врачи не успели подобрать лечение. Его отец хотел выяснить, не заболел ли кто-нибудь ещё из той же институтской группы. В договоре был номер программы, и мужчина решил разыскать остальные семьи.

— Первой он нашёл семью девочки, которая утонула, — продолжил Павел. — Потом остальных. Всего в одной группе значились семь детей. Четверо умерли вскоре после пятилетнего обследования. Разные города, разные причины: транспорт, вода, инфекция и бытовой несчастный случай.

Он замолчал и уставился в окно. За стеклом медленно двигались грузовые платформы, над терминалом поднимались посадочные огни. Когда он заговорил снова, голос звучал глуше.

— Я тогда был молодой, самоуверенный. Думал, что, если есть связь, то я её найду. Объездил все семь семей. Допросил всех свидетелей. Перерыл институтские архивы, насколько хватило доступа. И знаете, что понял?

Макс молчал.

— Ничего. Абсолютно ничего. Четыре смерти из семи — действительно странные, но эксперты не нашли общего способа убийства. Институт предоставил медицинские данные. Все дети были здоровы, обследования прошли нормально. Официальное заключение звучало так: «крайне маловероятное стечение обстоятельств».

— Вы в это поверили?

Павел усмехнулся? горько, безрадостно.

— Я не нашёл доказательств обратного. Для сыщика это почти одно и то же.

Он допил кофе и поставил чашку на край стола.

— На этом всё. Дальше — пустота. Следы остыли, свидетели разъехались. Через год я закрыл дело.

— Но вы сказали «почти».

Павел поднялся, но не ушёл. Постоял, глядя в окно. Потом сел обратно и заказал ещё один кофе.

— Вы умеете слушать, — сказал он тихо. — Это тоже редкость.

Он помолчал, собираясь с мыслями, и заговорил, понизив голос:

— Лет через пять после расследования я встретил бывшего сотрудника Института. Он работал не учёным, а в охране. Выпил лишнего и решил показать, что знает государственные тайны. Большая часть его рассказа могла быть выдумкой.

— Что он рассказал?

— Когда-то на древнем корабле нашли стазисные контейнеры. Где именно, он не знал. Внутри контейнеров находились человеческие эмбрионы. Возраст определить не смогли, разные методы давали разные результаты. Эти эмбрионы передали в Институт. Они сохраняли признаки жизни, но в установках не развивались.

Павел наклонился ближе, так что его голос стал почти шёпотом.

— Ничего удивительного. Они могли пролежать там сотни лет. На этом исследования и закончились бы, если бы один сотрудник не решил проверить другую возможность.

— Пересадил эмбрион женщине?

Павел хмыкнул.

— Быстро соображаете. Хотя других возможностей немного. Говорили, женщина согласилась. Может, была его женой. Беременность прошла нормально, родился здоровый ребёнок. Сотрудник сам похвастался результатом. Его уволили за нарушение правил, но опыт оказался слишком удачным, чтобы о нём забыть. Через некоторое время в Институте появилась официальная исследовательская программа.

Он сделал паузу, словно проверяя, не передумал ли Макс слушать.

— Эмбрионы распределили между обычными партиями. По словам собеседника, родилось девять детей, они были в разных группах.

— Сколько древних эмбрионов было в партии Вельмы, охранник не знал, — добавил Павел, словно спохватившись. — Или не говорил.

Макс заставил себя не менять выражения лица. Один древний эмбрион пересадили Мальве под именем Вельмы. Институт считал, что из него родился погибший мальчик.

— Почему дети стали опасны?

Павел помрачнел.

— Из-за опытов на животных. Несколько эмбрионов почему-то пересадили кошкам и собакам. Почти все из них погибли, но часть прижилась. Результат был ошеломляющим: у кошек родились котята, а у собак — щенки.

Макс не сразу понял.

— Из человеческих эмбрионов?

— Именно. Если верить пьяному охраннику.

— Так не бывает.

— Поэтому и началась паника. Вспомнили о зонгенах, они живут на другом конце галактики, враждебны людям и способны менять форму. Кто-то решил, что древний корабль могли подбросить намеренно. Что в контейнерах лежали не человеческие эмбрионы, а зародыши существ, которые принимают облик хозяина.

— Вторжение.

— Это слово употребляли чаще всего. — Павел говорил спокойно, но пальцы снова побелели. — Во время той паники дети и начали погибать. Возможно, кто-то отдал приказ устранить всех. Возможно, несколько исполнителей решили действовать сами. Потом стало ясно, что непосредственной угрозы нет. Сотрудников заставили подписать бумаги о неразглашении, материалы засекретили. Оставшихся детей, которых удалось связать с древними эмбрионами, собрали в специальном учреждении для наблюдения.

— Где?

— Не знаю. И мой собеседник не знал. Он повторял чужие разговоры, услышанные в курилке и на дежурствах.

— Что стало с ним самим?

— Уехал с Арвиса. Или говорил, что собирается. Больше я его не встречал.

— Имя помните?

Павел усмехнулся.

— Вот тут память меня не подвела. Имя помню. Но не скажу.

— Почему?

— Потому что человек напился и наговорил лишнего. Я обещал не втягивать его в это дело.

Макс хотел возразить, но промолчал. Павел и так рассказал больше, чем собирался. Сыщик посмотрел на него с внезапной усталостью.

— Если вы разумный человек, забудьте этот разговор. Ваш двоюродный брат погиб много лет назад. Вернуть его нельзя.

— Почему же вы всё-таки рассказали?

Павел надел форменную куртку.

— Сам не знаю. Иногда нужно выговориться. Я пытался разузнать хоть что-то о том корабле с эмбрионами, но безуспешно. Может, мужик просто пьяный бред нёс? Но, тогда как объяснить гибель детишек? Разумных доводов у меня нет. И в простую случайность я не верю.

Он ушёл, оставив Макса за столом.

---

Макс сидел неподвижно, глядя в пустую чашку. За окнами кафе начинался новый рабочий день. Платформы одна за другой входили в терминал, охранники менялись у ворот, служащие спешили к проходной. Для всех этих людей древний корабль, стазисные контейнеры и погибшие дети не существовали.

В голове Макса крутились цифры: семь детей в группе Вельмы и четыре смерти. Всё остальное — рассказ пьяного охранника, который говорил о событиях пятилетней давности. Девять эмбрионов, древний корабль, опыты на животных, закрытое учреждение. Правда, путаница или намеренно пущенный слух?

Корабля могло вообще не быть. Институт мог получить странный материал от какой-нибудь экспедиции, купить его у частной компании или извлечь из собственного хранилища. Павел ничего не нашёл, но он искал спустя годы и не был ни археологом, ни специалистом по древним звездолётам. Возможно, задавал не те вопросы не тем людям. А после паники сведения о находке могли просто засекретить.

Так или иначе, в распоряжении Института оказались необычные эмбрионы. Их включили в стандартную программу, позволили женщинам выносить детей, наблюдали за ними — а потом чего-то испугались.

История с животными выглядела слишком невероятной даже на фоне всего остального. Возможно, кошки и собаки действительно родили обычных детёнышей. Но столь же возможно, что этот слух распустили позже: удобное объяснение и для страха сотрудников, и для засекречивания опытов, и для появления закрытого учреждения. Реальная причина могла быть другой — менее фантастичной, но не менее опасной.

Если группа Вельмы была не единственной и в других группах дети не погибли, их требовалось найти и взять под наблюдение. Но всех ли нашли? Первый ребёнок, по словам охранника, появился ещё до официальной программы. Самовольный опыт, о котором узнали только потому, что его автор похвастался результатом. При таком начале учёт мог оказаться далеко не полным.

Где теперь тот, первый? Знает ли он о своём происхождении? И что произойдёт, если он наденет Охранитель?

Макс машинально коснулся левой манжеты. Под тканью прощупывался браслет — единственная вещь, которая превращала пьяный рассказ из нелепой страшилки в версию, которую нельзя было сразу отбросить.

Но проверять её прямым запросом в Институт было нельзя. Любое упоминание группы Вельмы могло привлечь внимание людей, которые знали старую историю. В лучшем случае они подбросят новые слухи и уведут его по ложному следу. В худшем — решат исправить ошибку, благодаря которой он остался жив.

Макс достал телефон и написал матери: «Пока не спрашивай Вельму ни о номере программы, ни о датах. Объясню при встрече».

Судьба остальных детей его интересовала, но любопытство ещё не было достаточной причиной, чтобы подставлять Мальву и её сестру.

Макс приехал в столицу, чтобы пережить княжеский приём и не привлечь внимания к своему происхождению. Загадка событий давних лет манила, но рассказ охранника говорил о том, что действовать надо осторожно, и идти напролом Макс не собирался.

Глава 4

Праздник закончился ночью. К утру с площади перед гостиницей убрали навесы, гасили гирлянды, а торговцы складывали в фургоны нераспроданные свечи и бумажные фигурки святого Олька. Дождя не было. Между домами лежал свет, непривычно ясный для столицы.

Макс проснулся рано, но вставать не спешил. Впервые с приезда его никто не ждал. Не нужно было надевать парадную рубашку, следить за выражением лица и заранее придумывать ответы на вопросы, которых могли не задать. Даже визитка Кронса Альберенти больше не лежала на столе напоминанием о несделанном деле.

Он лежал, глядя в потолок, и перебирал в голове вчерашний разговор. Павел, его усталый голос, его «не верю». И пьяный охранник, который рассказал слишком много. Макс попытался представить себе этого человека: бывший сотрудник охраны, возможно уехавшего с Арвиса. Имя, которое Павел отказался назвать. Древний корабль, эмбрионы, опыты на животных. Всё это казалось невероятным, но одно не давало покоя: его собственное происхождение.

Он поднял левую руку и посмотрел на Охранитель. Серебристый узор мерцал при тусклом утреннем свете. Гейтс, человек из другого мира, который жил в его снах. Как они связаны? И что это значит для него самого?

Билет на поезд до Понтена был куплен на пятницу. Макс мог уехать раньше: после праздника в утренних поездах освобождались места. Он открыл расписание, посмотрел на ближайший рейс и закрыл его.

Несколько лишних дней ничего не меняли. Мальва знала, что он задержится. Павла Альберенти он расспросил. В Институт писать не собирался. Можно было немного отдохнуть.

Макс спустился к завтраку без трости. До столовой было два лестничных пролёта и длинный коридор. На втором пролёте нога задрожала, и пришлось взяться за перила, но вниз он всё-таки дошёл сам.

За соседним столом двое служащих обсуждали праздничные расходы. Пожилая женщина у окна кормила крошками маленькую птицу, которая каким-то образом пробралась в зал. Официант делал вид, что не замечает. Макс заказал кашу, яйца и второй кофе, хотя врач советовал ограничиться одним.

После завтрака он долго шёл по старой части города. Не выбирал маршрут, просто сворачивал туда, где было меньше людей. За праздничными фасадами обнаружились ремонтные мастерские, прачечные, дешёвые столовые и дворы с общими балконами. Столица снова становилась городом, в котором жили, а не декорацией для княжеского приёма.

У букиниста он купил старый справочник по навигации в малых системах. Книга была издана ещё до его поступления в училище и безнадёжно устарела, зато на полях прежний владелец спорил почти с каждым вторым расчётом. Макс прочёл несколько замечаний прямо у прилавка и взял книгу скорее ради них.

К гостинице он вернулся к полудню, уставший и довольный. Нога болела обычной мышечной болью, а не той глубокой, неподвижной болью, с которой он просыпался после катастрофы. Он сделал упражнения, записал в медицинский журнал пройденное расстояние и только потом заметил сообщение от Елены.

«Вы обещали познакомиться с нашим астрономом. Сегодня в три он будет в обсерватории. Если у вас нет других планов, я пришлю машину».

Макс перечитал первую фразу. Ничего подобного он не обещал, но спорить об этом было поздно.

«Других планов нет. Доеду сам».

Ответ пришёл почти сразу.

«Тогда в три у западного входа. И возьмите трость. У нас там лестницы».

Он усмехнулся и всё-таки взял её.

* * *

Университетская обсерватория стояла на окраине, на невысоком каменистом холме. Когда её строили, вокруг, вероятно, были только поля. Теперь к склону подступали жилые кварталы, а над крышами висело светлое марево. Купол выглядел старше соседних учебных корпусов. На одной из створок темнела длинная полоса от недавнего ремонта.

Елена ждала у входа без сопровождения. Вместо праздничного платья на ней были тёмные брюки, короткое пальто и низкие ботинки. Макс заметил, что так она кажется моложе, и тут же подумал, что сравнивать ему особенно не с чем: прежде он видел княжну только на официальных изображениях и дважды во дворце.

— Вы всё-таки взяли трость, — сказала она.

— Иногда я умею слушаться.

— Не производите такого впечатления.

— Вы знаете меня три дня.

— Этого оказалось достаточно.

Она улыбнулась, давая понять, что не собирается объяснять вывод.

Внутри пахло холодным металлом, пылью и нагретой изоляцией. Лифт не работал. На площадках между этажами стояли ящики с разобранными приборами, а на дверях висели написанные от руки предупреждения не включать освещение во время наблюдений.

Заведующий обсерваторией встретил их под куполом. Это был сухощавый мужчина с редкими светлыми волосами и привычкой начинать следующую фразу, не закончив предыдущую. Он пожал Максу руку, назвал катастрофу у Ливена чудовищной и сразу спросил, приходилось ли тому работать с корабельными спектральными датчиками.

— Только как пользователю, — ответил Макс. — Если прибор ломался, мы отправляли его техникам.

— Пользователь иногда полезнее техника. Техник знает, как прибор устроен, как он должен работать. Пользователь знает, как он работает на самом деле.

— Возможно вы правы.

Астроном одобрительно кивнул и повёл их к рабочему столу, заваленному схемами.

Елена остановилась у двери.

— Сначала покажите заявку на спектрометр. Макс согласился нам помочь.

— Уже не нужно, — сказал астроном.

— Почему?

— Потому что нам разрешили покупку.

Он произнёс это буднично, но не удержался и улыбнулся.

Разрешение пришло утром из совета дворцового фонда. Университет мог заказывать выбранную модель, если брал на себя установку и обучение сотрудников. Поставку обещали через два месяца.

— Полгода вы получали отказы, — сказала Елена. — А сегодня им вдруг понравилась та же заявка?

— Последняя была лучше написана.

— Последнюю писала я.

— Поэтому я и не удивлён.

Елена посмотрела на Макса.

— Все сложилось без нас. А я строила сложные комбинации, хотела использовать вас как довод.

— Хорошо, что довод не понадобился.

На этом разговор о денежных делах закончился. Астроном разложил перед Максом схемы будущего спектрометра и стал спрашивать о помехах, которые возникали при наблюдениях с кораблей. Его интересовали не теоретические возможности, а простые вещи: как часто датчики приходилось калибровать, влияла ли работа двигателей на результат, можно ли было отличить слабый сигнал от отражения в защитном поле.

Макс отвечал на то, что знал, и честно говорил, когда не знал. Несколько раз астроном спорил с ним, потом находил старые записи наблюдений и убеждался, что спорил не о том. Елена сначала слушала, затем отошла к узкому окну и принялась разбирать сообщения.

Через час они поднялись к телескопу. Днём купол был закрыт. В полумраке тускло блестели направляющие, пахло смазкой. Астроном показал место, где установят новый прибор, и объяснил, какие звёзды собирается проверять в первую очередь.

— Ничего знаменитого, — предупредил он. — Несколько переменных на краю каталога. Возможно, мы потратим год и выясним, что прежние измерения были верны.

— Для этого тоже нужен хороший прибор, — сказал Макс.

— Вот это вам следовало сказать в фонде.

— Поздно. Они уже согласились.

Когда они вышли, солнце опускалось к крышам. Елена предложила выпить кофе в университетском кафе. Вопрос прозвучал легко, но машина у входа ждала, а водитель, увидев их, не удивился. Вероятно, свободный час появился в расписании княжны заранее.

Кафе оказалось почти пустым. Студенты после праздников ещё не вернулись к занятиям. Они сели у окна. Елена заказала чай, Макс — кофе и пирог, который собирался только попробовать, но съел целиком.

— Вам понравилось? — спросила она.

— Пирог?

— Обсерватория.

— Пирог тоже.

— Я рада, что вы задержались в столице.

Макс посмотрел на неё. Елена не отвела взгляд, но и не стала придавать словам особого значения. Она ему нравилась: умная, спокойная, умеющая слушать и добиваться своего без громких сцен. Её внимание было приятно. Этого оказалось достаточно, чтобы провести вместе вечер, но недостаточно, чтобы придумывать продолжение.

— Я тоже, — сказал он. — Дома такой обсерватории нет.

Елена рассмеялась.

— Очень осторожный ответ.

— Профессиональная привычка.

— Пилоты всегда осторожны?

— Только те, кто дожил до тридцати.

Она спросила, собирается ли он снова летать. Макс ответил, что сначала должен пройти комиссию. Не рассказал, как ещё недавно считал возвращение невозможным и как теперь каждое утро проверял, что изменил Охранитель. Елена тоже не стала говорить о дворце и семье. Они обсуждали столичные районы, дороги возле Версена и места, где лучше видно ночное небо. Обычный разговор людей, которым интересно друг с другом и которые пока не имеют права требовать большего.

На обратном пути Елена попросила водителя остановиться у гостиницы.

— Я обещала познакомить вас с астрономом, — сказала она. — Теперь долг уплачен.

— Вы обещали ещё заставить меня объяснять князю пользу спектрометра.

— От этой части я вас освобождаю.

— Благодарю.

— Когда прибор привезут, я сообщу. Вдруг вы окажетесь в столице.

— Вдруг окажусь.

Это не было обещанием, и оба это поняли.

* * *

Олег появился на следующий день. Он прислал сообщение без приветствия: «Елена сказала, вы ещё здесь. Обедаете?»

Они встретились в небольшой столовой возле университета. Княжич пришёл один, в студенческой куртке, и отличался от остальных посетителей только тем, что хозяйка назвала его высочеством, принимая заказ.

Олег спросил о ноге, о гостинице и о том, не слишком ли навязчиво заведующий обсерваторией расспрашивал Макса. О разговоре в княжеской столовой и вымышленной задаче про погибших детей он не упомянул. Макс тоже не стал возвращаться к этой теме.

Они спорили о том, стоит ли строить космопорт ближе к столице. Олег доказывал, что нынешняя площадка тормозит развитие княжества. Макс объяснял, сколько шума, грузового транспорта и аварийных зон появится рядом с городом. Ни один не убедил другого.

После обеда Олег ушёл на лекцию. На прощание предложил писать, если Максу понадобится научная консультация.

— По колониям? — с легкой ехидцей спросил Макс.

— По чему угодно. У меня ведь в распоряжении университетская библиотека, — ответил Олег, сделав вид, что не заметил иронии.

На этом их знакомство пока и остановилось.

* * *

Следующий день Макс прожил без событий. Утром сделал упражнения, потом ушёл в город. Попал под дождь и почти час пережидал его в мастерской музыкальных автоматов. Купил Мальве чай, который она любила, себе — новые перчатки и дешёвую сумку. Вечером записал изменения в медицинский журнал и рано лёг спать.

Чужие воспоминания не приходили. Макс был этому рад.

Тишина означала, что загадка исчезла. Она лишь давала Максу один обычный день — с дождём, усталой ногой и покупками для дома. После недель, в которые любое прикосновение могло открыть чужую память, обыкновенность сама по себе казалась редкой роскошью.

Сообщение от Павла Альберенти пришло утром в четверг, за день до отъезда.

«Генри Хольк. Был связан с исследованиями древних эмбрионов. Каким образом — не выяснил. Разговаривать со мной отказался. Сейчас он на пенсии, может быть, стал разговорчивее».

Ни приветствия, ни объяснения, почему Павел передумал, не было. Ниже стоял адрес загородного дома к северу от Версена.

Макс сразу позвонил. Павел не ответил. На второй вызов пришло короткое сообщение: «Больше ничего не знаю».

Этого могло оказаться правдой. Во время старого расследования Павел искал людей, имевших отношение к Институту, и один из них отказался разговаривать. Тогда доказательств у сыщика не было. Теперь, спустя двадцать лет, бывший сотрудник мог не бояться прежнего начальства. Или мог всё забыть.

Макс проверил адрес. Дом стоял в старом посёлке за городской чертой. До него ходил пригородный автобус, но от остановки предстояло пройти почти два километра. Макс посмотрел на трость у стены, вызвал машину и попросил водителя подождать на месте.

До поезда оставались сутки. Разумнее было бы собрать вещи, поужинать с Еленой, если она снова напишет, и утром уехать в Понтен. Но имя, добытое Павлом через двадцать лет после расследования, могло стать бесполезным уже завтра. Макс убрал билет в карман и взял с собой пустую сумку: привычка пилота учила готовиться хотя бы к той части неизвестности, которую можно было предусмотреть.

* * *

Версен закончился неожиданно. Новые дома сменились складами, затем вдоль дороги потянулись мокрые поля и редкие посадки. Посёлок лежал в стороне от шоссе. Когда-то здесь строили просторные дома для состоятельных горожан, желавших жить подальше от столичного шума. Теперь за высокими оградами темнели заброшенные сады, а возле ворот висели объявления о продаже.

Дом Холька оказался двухэтажным, с широкой верандой и облупившимися зелёными ставнями. Сад зарос. Возле калитки стоял грузовой фургон, задние двери были открыты, внутри лежали коробки и свёрнутые ковры.

Макс позвонил. За дверью залаяла собака — низко и хрипло. Потом послышались шаги.

Открыл мужчина лет сорока в рабочем комбинезоне. На лбу у него темнела полоса пыли.

— Если вы по поводу мебели, заходите, — сказал он. — Но шкаф уже забрали.

— Мне нужен Генри Хольк.

Мужчина нахмурился.

— Вы опоздали. Генри умер две недели назад.

— Я не знал.

— Многие не знали. Зато теперь все почему-то приходят.

Он уже собирался закрыть дверь, но Макс спросил:

— Вы его родственник?

— Племянник. И единственный наследник, на моё несчастье.

Мужчина назвался Мареком Хольком. Говорил он быстро и раздражённо, словно Макс был ещё одним кредитором. Генри оставил дом, старый фургон, вещи, которые никто не хотел покупать, и долги, превышавшие стоимость всего оставленного. Дом требовалось освободить до конца недели, после чего его заберёт банк.

— Он работал в Институте сохранения генетического наследия? — спросил Макс.

— Когда-то работал. Потом где только не работал.

— У него остались документы? Записи?

— Если найдёте что-нибудь ценное, поделитесь.

Марек отступил, пропуская Макса внутрь.

В прихожей стояли пустые ящики. С полок уже сняли книги, на стенах остались светлые прямоугольники от картин. Из соседней комнаты снова донёсся лай. На пороге появился пёс.

Это была крупная арвисская овчарка, чёрная с рыжими подпалинами. Морда поседела, левое ухо было надорвано, но спина оставалась прямой, а движения — уверенными. Пёс остановился, не доходя нескольких шагов до Макса, и внимательно посмотрел на него.

— Рой, убирайся, — бросил Марек.

Пёс не двинулся.

— Оглох, что ли?

Марек шагнул к нему и носком ботинка ударил в бок. Не сильно, но привычно. Рой отступил и прижал уши. Не зарычал.

— Не надо, — сказал Макс.

— А что с ним делать? Генри разбаловал эту скотину. В дом никого не пускает, команды выполняет через раз, ест как грузчик.

— Он вас не укусил.

— Потому что знает, кто кормит. Хотите — забирайте. Хороших кровей, с документами. Не молодой, правда, но ещё послужит.

Макс смотрел на пса, вспоминая детскую мечту. Он умолял мать разрешить ему собаку, хотя бы маленькую, но Мальва всегда была против. Аргументы были привычными: тесная квартира, дорогой корм и неизбежная обязанность выгуливать питомца, которая в итоге легла бы на её плечи.

Потом появилось училище, корабли и жизнь, в которой псу действительно не нашлось бы места.

Теперь место было. Макс только не был уверен, что ему нужна ещё одна забота, когда он едва научился заботиться о себе.

Рой всё ещё стоял у стены. Макс повернулся к нему боком и медленно опустил руку. Подходить не стал.

— Осторожнее, — сказал Марек без особого беспокойства. — Если цапнет, я не виноват.

Пёс посмотрел сначала на протянутую руку, потом в лицо Максу. Сделал один шаг, остановился. Макс ждал. Через несколько секунд Рой подошёл и коснулся носом его пальцев.

Шерсть на голове была жёсткой, тёплой. Когда Макс осторожно провёл ладонью между ушами, пёс не отстранился.

— Видите, — сказал Марек. — Уже ваш.

— Где его документы?

Марек впервые за разговор улыбнулся.

Торговаться он начал с суммы, за которую можно было купить молодого щенка. Макс назвал втрое меньшую. Они сошлись примерно посередине, и Макс почти сразу понял, что всё равно заплатил лишнее. Вместе с родословной Марек отдал ветеринарную книжку, старый поводок, миски и мешок корма. Рою было восемь лет. Его подарили Хольку, когда тот уходил на пенсию. Подарили сослуживцы.

— А бумаги Генри? — напомнил Макс после перевода денег.

— В кабинете осталась одна коробка. Забирайте хоть всю. Я собирался выбросить.

В коробке лежали счета, инструкции к давно сломанной технике, несколько учебных конспектов и папки с бытовыми записями. На верхнем листе стояло название Института, но документ оказался памяткой о правилах хранения биологических образцов. Ему было больше сорока лет. Макс забрал коробку. Разбирать её на месте не имело смысла.

Когда он вышел на крыльцо, Рой остался в прихожей.

— Иди, — сказал Марек и махнул рукой наружу.

Пёс посмотрел на него, потом на Макса. За порог не шагнул.

Макс вернулся, пристегнул поводок и тихо произнёс:

— Пойдём, Рой.

На этот раз пёс пошёл.

* * *

Водитель встретил нового пассажира без восторга, но позволил посадить его на пол за передним креслом. Всю дорогу до Версена Рой сидел, упираясь плечом в ногу Макса, и следил за проносившимися за окном полями.

В гостинице собак не принимали. После недолгого разговора управляющий согласился сделать исключение на одну ночь при условии, что Макс оплатит уборку и возместит любой ущерб. Рой ничего не испортил. Осмотрел комнату, выпил воды и лёг у двери, положив морду на лапы.

Ночью пёс несколько раз просыпался от шагов в коридоре. Не лаял — только поднимал голову и ждал, пока звук удалится. Макс тоже почти не спал. Каждый раз, открывая глаза, он видел у двери тёмный силуэт и думал, что Рой ещё не понял: прежнего хозяина в этом доме нет и уже не будет. Возможно, Макс и сам пока не понимал, зачем взял на себя дополнительную ответственность.

Макс раскрыл коробку Генри Холька. За два часа он не нашёл ни слова о древнем корабле или эмбрионах. Старые конспекты относились к обслуживанию стазисного оборудования. Генри мог участвовать в исследованиях как техник, мог только ремонтировать установки, а мог вообще не иметь отношения к истории Павла.

Рой время от времени открывал глаза и смотрел, на месте ли новый хозяин.

— Не знаю, зачем я тебя купил, — сказал Макс.

Пёс вздохнул и снова положил голову на лапы.

* * *

Утром Макс связался с железнодорожной службой. Для крупной собаки требовался отдельный билет и намордник. Намордник они купили на станции. Рой позволил надеть его не сразу, но без рычания.

Елена прислала короткое сообщение с пожеланием доброго пути. Макс ответил, что возвращается не один, и приложил фотографию Роя. Княжна почти сразу спросила, давно ли у него собака.

«Со вчерашнего дня».

Ответа не было несколько минут.

«Вас нельзя одного оставить».

Макс усмехнулся и убрал телефон.

Поезд тронулся. Версен медленно уходил назад: сначала старые башни, потом университетский купол, новые кварталы и серые склады у окружной дороги.

Рой лежал у окна, положив морду Максу на ботинок. Коробка Генри Холька стояла под столиком. Возможно, в ней не было ничего полезного. Возможно, Павел прислал имя слишком поздно, и ещё один след оборвался.

Но в Понтен Макс возвращался не с пустыми руками.

Глава 5

Поезд пришёл в Понтен после полудня. Макс вышел последним: сначала пропустил пассажиров, потом спустил коробку Генри Холька, сумку и только после этого вывел Роя.

На перроне пёс остановился. Потянул носом воздух, посмотрел на людей, на крыши за оградой и на Макса. Понтен был ему незнаком, но беспокойства он не показывал. Лишь прижался плечом к ноге, когда мимо с грохотом провезли багажную тележку.

Мальва ждала у выхода. Увидев сына, она подняла руку, а затем заметила собаку.

— Так вот кого ты везёшь домой? — спросила она, переводя взгляд с Макса на пса.

— Рой, — представил Макс. — Арвисская овчарка. Восемь лет. Приучен к дому.

— Красивый. Только для нашего дома великоват.

Мальва остановилась в нескольких шагах. Рой следил за ней, не поворачивая головы, только переводил глаза.

— Он спокойно относится к людям?

— Да. Пока никого не укусил.

— Хорошо. Дадим ему время привыкнуть к нам.

Макс взял сумку. Коробку подхватил водитель машины, которую он заказал со станции. Мальва шла рядом и время от времени поглядывала на Роя. Уже в машине она спросила:

— Ты ведь с детства хотел собаку. Не думала только, что однажды привезёшь её вот так, без предупреждения.

— Я и сам не собирался.

— Наверное, не смог пройти мимо.

— Его хозяин умер. Племянник собирался избавиться от пса.

— Бедняга. Сначала хозяина потерял, потом дом.

Макс не стал объяснять, почему оказался в доме умершего человека. Мальва немного подождала, но спрашивать не стала.

— Роя подарили прежнему хозяину сослуживцы, когда тот уходил на пенсию, — добавил Макс.

— Значит, привык к спокойной жизни и одному хозяину.

— Похоже на то.

Мальва посмотрела на коробку рядом с ногами Макса.

— А там тоже вещи прежнего хозяина?

— Старые бумаги. Хочу просмотреть их дома.

— Разберёшься после. С дороги тебе прежде всего нужно отдохнуть.

Она явно заметила уклончивость ответа, виду не подала. Макс был ей за это благодарен.

— Ничего, Рой, — мягко сказала Мальва. — Потеснимся как-нибудь.

Рой поднял голову, услышав кличку. Больше вопросов в дороге она не задавала.

Дом встретил их запахом дерева, сухих трав и вчерашней выпечки. Для двух человек он был небольшим, для двух человек и крупной овчарки сразу стал тесным. Рой прошёл по комнатам следом за Максом, обнюхал дверные косяки, задержался возле кухни и вернулся в прихожую.

Мальва поставила миску с водой.

— Давай пока договоримся: кормить будем во дворе, на кровать пускать не станем, а кладовую лучше держать закрытой. Там банки, он может случайно их задеть.

— Он тебя понял.

— Надеюсь. Но тебе всё равно напомнить не помешает.

Рою постелили в комнате Макса старое одеяло. Пёс дважды повернулся на месте и лёг, заняв почти весь проход между кроватью и шкафом.

— Временно, — предупредил Макс.

Рой вздохнул.

— Вот и договорились.

После дороги Макс устал сильнее, чем хотел признать. Он собирался разобрать вещи сразу, но ограничился тем, что поставил коробку Холька под стол, снял куртку и лёг поверх покрывала. Рой поднял голову. Убедившись, что новый хозяин никуда не уходит, снова закрыл глаза.

Мальва не стала расспрашивать сына. Она рассказывала о соседях, о подорожавшем отоплении и о том, что врач звонил дважды и настаивал, чтобы Макс сразу после возвращения пришёл к нему.

Она угощала Макса его любимыми блюдами. Рой лежал у двери кухни. Еду не выпрашивал, но следил за каждой ложкой.

— Прежний хозяин, наверное, его баловал? — спросила Мальва.

— Племянник так сказал.

— А мне кажется, он хорошо воспитан.

Она отложила Рою кусок мяса, вынесла во двор и только там положила в миску. Запрет кормить на кухне нарушен не был.

* * *

Вечером, когда Мальва ушла в свою комнату, Макс вышел в сад. Рой последовал за ним. Собака села у скамьи, положив голову на передние лапы, и уставилась на хозяина.

Ночь была тёплой. Над Понтеном разворачивалось знакомое звёздное небо. Макс поднял голову и долго смотрел вверх. Где-то там, среди этих огней, проходили маршруты грузовых кораблей. И один из них чуть не стал его могилой.

— Знаешь, Рой, — тихо сказал он, глядя на пса. — Я ведь так и не рассказал тебе, что со мной случилось.

Пёс приподнял уши.

— Я был пилотом на грузовом корабле «Звёздный Странник». Компания называется «ТрансГалактик Лоджистик». Мы возили оборудование для колоний. Обычная работа, ничего особенного.

Он помолчал, собираясь с мыслями.

— Мы заходили в зону ноль-перехода, когда нас накрыли Рифтовые потоки. Знаешь, чем они интересны? В них пространство ведёт себя как штормовое море. Ты пытаешься удержать звездолет, а он мотает тебя из стороны в сторону. Системы стабилизации захлёбываются, двигатели ревут на пределе, а ты не можешь сделать ничего, кроме как держать штурвал и надеяться.

Он замолчал, глядя в одну точку. В памяти вспыхнули красные лампы, звук сирен, собственные пальцы, вцепившиеся в панель.

— Мы вышли из потоков слишком поздно. Тела людей не способны вынести такие нагрузки так долго. Почти все погибли, спасти удалось пятерых. Не хватило мощности. У нас не было эрленского топлива. Его мало, оно слишком дорогое. Грузовые суда летают на сопрейском. В обычных условиях его хватает. Но нас захватили Рифтовые потоки, они редкость, нам не повезло.

Макс сжал кулаки.

— Я знал, что мы летим без страховки. Все грузовые пилоты знают. Но все надеются, что им повезет.

Рой сидел неподвижно, слушая его голос. В тёмных глазах пса отражался свет далёких звёзд.

— Двадцать пять человек погибли. Я выжил. Меня вынесли из рубки на носилках, врачи собирали меня по кусочкам. И знаешь, что самое страшное? Твоя жизнь стоит меньше, чем цена хорошего топлива. Я не виню компанию. Они не скрывали, на чём мы летаем. Это просто бизнес. И они посчитали, что дешевле заплатить страховку семьям, чем залить баки дорогим топливом.

Имена погибших не укладывались в число. Повар Гресь оставлял Максу ночной чай. Механик Лиса ругалась из-за резких манёвров и сама просила хорошенько разогнать корабль после ремонта. Стажёр Нильс копил на учёбу. Тарен собирался провести отпуск с дочерью и не успел договорить фразу в рубке. Двадцать пять — это было удобно для отчёта, но память отказывалась считать людей одинаковыми единицами.

Макс провёл ладонью по старой трещине на скамье. Он выжил не потому, что был лучше или нужнее. Просто рубка выдержала на несколько секунд дольше, а спасатели добрались до него раньше, чем остановилось сердце.

Голос дрогнул. Макс замолчал, чувствуя, как в груди поднимается старая, глухая боль.

— А теперь я сижу здесь, в саду, разговариваю с собакой, которую взял у умершего старика. У меня на руке непонятный браслет, который изменил мою жизнь. Я узнал, что я не тот, кем себя считал. И я не знаю, что делать дальше.

Рой вдруг поднял голову, подошёл ближе и положил свою большую голову Максу на колено. Шерсть была тёплой, грубой. Пёс вздохнул — тяжело, по-человечески.

Макс опустил руку ему на загривок.

— Ты ведь не понимаешь меня. Но спасибо, что слушаешь.

Они сидели в тишине. Где-то вдалеке пролетел корабль, оставляя за собой светящийся след.

Рой лизнул его руку. Без слов, без мыслей — просто живое тепло, которое не требовало объяснений.

— Ладно, — сказал Макс. — Пойдём спать. Завтра будет новый день.

Он поднялся, и пёс пошёл за ним следом.

* * *

Утром Макс принялся за вещи. Одежду разложил по шкафу, чай для Мальвы отнёс на кухню, старый справочник поставил на полку. Коробку Генри оставил под столом. Он уже просмотрел бумаги в гостинице и не нашёл ничего полезного, но выбросить их не мог. Возможно, смысл имела строка, на которую он не обратил внимания, или номер установки, или фамилия на старой инструкции.

На дне дорожной сумки под перчатками лежал металлический ёршик. Макс не помнил, зачем взял его в столицу. Пять таких предметов он купил перед возвращением на Арвис и убрал в нижний ящик. Один, видимо, машинально переложил в багаж вместе с медицинскими записями и другими вещами, которые не хотел оставлять без присмотра. За всю поездку он ни разу о нём не вспомнил.

Он сел у окна и положил ёршик на ладонь. Короткий стержень, жёсткие металлические отростки, тупые концы. На рынке его продавали как украшение дома. В таком виде он не походил на браслет и не имел никакого рисунка.

Ещё в первые дни после приезда Макс пытался заставить ёршики измениться. Гнул их, согревал в руках, проводил по коже так же, как в тот раз в гостинице. Потом решил проверить, могут ли другие люди, у которых нет Охранителя «оживить» ёршик. Мать минут десять вертела ёршик, потом попросила впредь не тратить деньги на непонятные вещи и вернула его Максу.

Теперь он не знал, что с ними делать. Можно было убрать их в дальний угол и забыть. Можно было повесить на стену: вещицы и правда выглядели занятно, особенно если не знать, чем они способны стать.

Рой подошёл и ткнулся носом в его локоть.

— Тебе тоже скучно?

Пёс повернулся боком. После ночи на старом одеяле шерсть на спине топорщилась.

— Хоть тебя расчёсывай, — сказал Макс.

Он провёл ёршиком от холки к хвосту. Рой оглянулся, но не отошёл. Жёсткие отростки прошли поверх густой шерсти, почти не зацепив подшёрсток.

— Бесполезная вещь.

Макс повторил движение, сильнее прижав металл.

На третий раз ёршик задержался возле лопатки. Макс решил, что отросток запутался в шерсти, и осторожно потянул. Металл под пальцами согнулся.

Он замер.

Ещё минуту назад стержень был жёстким. Теперь отростки пружинили, их тупые концы стали мягкими и скользили между волосками, не царапая кожу. Рой стоял спокойно. Только уши повернулись назад, прислушиваясь к движениям Макса.

Макс провёл ёршиком ещё раз. Металл становился податливее с каждым движением. Отростки ложились вдоль стержня, образуя гладкие пластины. На поверхности пока не было узора.

Ёршик изменялся. Макс опустился на колено. Пёс поднял переднюю лапу, решив, что её хотят осмотреть. Макс понял это иначе и приложил ёршик к лапе.

Браслет сузился и сел точно по лапе, не сдавливая её. По гладкому металлу пробежали тёмные линии. Они складывались в рисунок, которого прежде не было: короткие дуги соединялись с вытянутыми петлями, расходились и снова встречались. Узор не походил ни на браслет Макса, ни на те, что он видел в воспоминаниях Гейтса.

Рой перестал дышать.

— Спокойно, — сказал Макс.

Пёс резко отдёрнул лапу. Несколько секунд он стоял неподвижно. Потом посмотрел на окно, на стол, на собственные лапы. Взгляд изменился настолько, что Макс отступил. Рой поднял переднюю лапу с браслетом, перевернул её, словно впервые увидел, и прижал к полу.

— Рой?

Пёс оскалился. Он попятился, задел боком стул, метнулся к двери, но та была закрыта. Развернулся и прыгнул на подоконник.

Окно Макс открыл утром. Комната находилась на первом этаже, до земли было не далеко. Рой выбил лапами сетку и исчез в саду.

— Стой!

Макс схватил трость и бросился следом. Пока он добрался до окна, пёс уже перемахнул через низкую ограду. Чёрная спина мелькнула между соседскими сараями и пропала.

Макс вышел через дверь, позвал Роя, обошёл квартал. Нога быстро заболела, но он продолжал идти. У булочной мальчик видел крупную собаку, бежавшую к старой дороге. Возле мастерской сказали, что пёс свернул к пустырю. Дальше след терялся.

Мальва нашла Макса у края канавы.

— Макс, что случилось? Ты же едва идёшь.

— Рой испугался и убежал.

— Чего он испугался?

Макс посмотрел на неё и понял, что правдоподобного ответа нет.

— Я хотел расчесать его. Расчёска запуталась в шерсти, и Рой рванул к окну.

Мальва внимательно посмотрела на его руки.

— Ты сам не пострадал?

— Нет.

— Тогда сначала присядь. Немного передохнёшь, и будем искать дальше.

До вечера они обходили улицы, звонили в службу поиска животных и оставили сообщение в местной сети. Макс отправил фотографию Роя, сделанную Елене на вокзале. О браслете не упоминал. Если пса найдут, серебристую полоску примут за необычную метку владельца.

Ночью Рой не вернулся.

Макс сидел у окна и слушал редкие машины. Он снова и снова вспоминал мгновение, когда соединил концы браслета. Любопытство заняло несколько секунд. Этого хватило, чтобы причинить боль существу, которое доверилось ему меньше суток назад.

Возможно, Рой уже лежал где-нибудь в канаве. Возможно, браслет изменил его так же, как Охранитель изменял тело Макса, только собачий организм не выдержал.

Под утро Мальва принесла чай.

— Приляг, сынок. Если он придёт, я услышу.

— Это я виноват.

— Поэтому тебе тем более нужно беречь силы. Утром снова будем искать, а сейчас тебе нужен отдых.

Макс лёг, не раздеваясь, и несколько часов смотрел в потолок.

* * *

Рой вернулся после полудня.

Сначала во дворе звякнула миска. Макс открыл дверь и увидел пса у порога. Шерсть покрывала засохшая грязь, на боку прилипли колючки, язык свисал от усталости. Браслет оставался на передней лапе. Тёмный рисунок стал чётче.

— Где тебя носило?

Рой поднял голову.

— Ты хоть понимаешь, что мы всю ночь тебя искали?

Ответ пришёл не через слух.

Слова возникли сразу в голове — отчётливые, с чужой усталой интонацией:

«А как бы ты повёл себя, очнувшись в теле зверя?»

Макс ухватился за дверной косяк.

Рой смотрел прямо на него. Пасть была приоткрыта, дыхание оставалось частым, но губы не двигались.

«Воды», — услышал Макс.

Он отступил. Рой прошёл к миске и долго пил. Мальва была в саду за домом и не видела его возвращения.

Макс закрыл дверь в комнату. Пёс лёг возле кровати, положил голову на лапы. Серебристый браслет блеснул между клочьями грязной шерсти.

В памяти Гейтса открылась дверь.

Макс понял: перед ним не просто хроника, а урок. Серия схематичных рисунков: человеческий силуэт, затем контуры животных, и всех их объединял один и тот же символ. «Семена перерождения» — эмбрионы, хранящие слепки душ, оказались универсальны. Они могли прижиться не только в человеке, но и в звере. Однако цена была высока: разум в чужой оболочке угасал быстро. Чтобы личность не растворилась в инстинктах зверя, требовалась закалка, не менее восьми завершенных перерождений.

Воспоминание исчезло, оставив знание, которого минуту назад у Макса не было.

Макс сел на край кровати, всё ещё не решаясь подойти ближе. Первым желанием было оправдаться: он не знал, что произойдёт, не собирался причинять вред, просто провёл металлическим ёршиком по шерсти. Но после ночи поисков эти слова ничего не меняли. Рой лежал перед ним измученный, в грязи и колючках, и смотрел так, будто видел Макса сразу несколькими парами глаз.

«Я знаю, что ты не хотел», — пришло в ответ. Интонация была усталой, мужской, без упрёка. «И всё же дай мне немного времени. Вчера у меня были лапы, запахи и память о Генри. Потом разом появились руки, которых больше нет, десятки домов, чужие лица и смерти, которые я пережил сам».

Он замолчал. Вместе с молчанием Макс почувствовал не мысли, а их слабый отголосок: холод гладкого камня под человеческой ладонью, оружейное масло, дождь на металлической крыше, детский смех в комнате с высокими окнами. Картины исчезли прежде, чем он успел рассмотреть их. Остался Рой — старая овчарка, тяжело дышавшая возле кровати.

Макс вспомнил, как после катастрофы просыпался в больнице и несколько секунд не понимал, где находится. Тогда у него хотя бы были собственные руки, собственный голос и лицо в зеркале, которое он знал всю жизнь. Рой очнулся в теле, не способном произнести ни одного человеческого слова. Бегство перестало казаться безумием. Скорее, это была единственная возможность не сорваться на глазах у людей.

— Ты потому ушёл на пустырь?

«Там не было зеркал. И никто не звал меня именем, которое внезапно стало и моим, и не моим».

Пёс прикрыл глаза. Рой помнил восемь лет рядом с Генри не как человек, которому показывают запись, а как собака: запах хозяина на старом пальто, скрип его шага, страх перед грозой, радость от открытой двери в сад. Эти воспоминания не исчезли, когда Охранитель разбудил прежние жизни. Они вплелись в них. Отделить животное от человека теперь было невозможно, да Рой и не хотел этого делать.

«Имён у меня было много, — сказал он. — Ни одно сейчас не подходит. Рой — имя этого тела. Но восемь лет оно означало меня, и я от него не откажусь».

Макс кивнул. Ему стало легче оттого, что не нужно выбирать между умершей собакой и вернувшимся человеком. Перед ним был не один вместо другого, а кто-то новый, составленный из обеих жизней.

В памяти Гейтса тем временем открывался урок, которого Макс никогда не учил. Схематичные человеческие фигуры сменялись очертаниями зверей. Один и тот же знак соединял их с серебристым Охранителем. Семена перерождения могли прижиться не только в человеке: они создавали тело из материала матери и несли в себе спящую личность. В звериной оболочке пробуждение было особенно опасно. Чтобы человеческий разум не растворился в инстинктах, за ним должно было стоять не меньше восьми завершённых перерождений.

Знание пришло сразу, без доказательств и пояснений. Макс потёр виски. Рой заметил движение.

«Кто такой Гейтс?»

Макс рассказал не всё, но достаточно: про рынок на Вельсе, металлические ёршики среди старых деталей, первый Охранитель, который обернулся вокруг его руки, и чужие воспоминания. Он говорил медленно, иногда останавливался, чтобы понять, где кончается то, что он действительно помнит, и начинается догадка. Гейтс не разговаривал с ним и не пытался занять его тело. Он оставался набором дверей, открывавшихся без спроса.

Рой выслушал, не перебивая. Потом поднял голову и долго смотрел на браслет под манжетой Макса.

«Значит, Охранитель принял тебя, но Гейтс не вернулся».

— Я остался Максимом. От него мне досталась память. Иногда ещё знания, о которых я не просил.

«Тогда ты не Гейтс».

В этой простой фразе было больше уверенности, чем во всех рассуждениях Макса за последние недели. Он поймал себя на том, что улыбается.

— А ты, выходит, тот, для кого Охранитель сработал правильно.

«Если правильным считать пробуждение в теле старого пса».

— Я не готовил никакого обряда. Я чесал тебе спину металлическим ёршиком.

До него донеслось ощущение смеха — не звук, а короткая тёплая волна.

«Возможно, в твоём времени так и выглядит обряд».

Снаружи хлопнула дверь сарая. Мальва позвала Макса, и Рой сразу повернул голову на голос.

— Она тебя слышит?

«Нет. Между нами связь Охранителей. Я не читаю твои мысли целиком — только то, что ты обращаешь ко мне. Но сейчас ты думаешь очень громко».

Макс попробовал мысленно произнести имя пса. Рой поднял левое ухо. Потом Макс намеренно подумал о чашке на столе, не обращаясь к нему. Пёс никак не отреагировал.

Опыт был примитивным, но его хватило. Макс открыл дверь и сообщил матери, что Рой вернулся. Мальва вошла с чистой тряпкой и тазом воды, опустилась рядом с псом и стала осторожно вытаскивать из шерсти колючки. Рой терпеливо поднял переднюю лапу, когда она добралась до серебристой полоски.

— Это та вещь, которой он испугался? — тихо спросила Мальва.

— Да.

«И не пробуй её снимать», — прозвучало у Макса в голове.

— Она ему не мешает, — сказал Макс.

Мальва посмотрела на сына, потом на собаку.

— Я вижу, что ты рассказываешь не всё. Не стану сейчас расспрашивать. Только пообещай, что больше не будешь делать ничего опасного — ни с собой, ни с ним.

Рой опустил морду, а Макс кивнул.

Когда мать ушла за чистой водой, Макс спросил мысленно:

— Ты помнишь, кто подарил тебя Генри?

Рой ответил.

«Людей помню. Их имён — нет. Для щенка имена ничего не значили».

— Они работали вместе с ним?

«Одинаковая одежда. Запах металла, лекарств и холода. Генри был рад и одновременно испуган. Потом он долго рассматривал бумаги».

Сослуживцы могли подарить Генри обычного породистого щенка. Но обычные щенки не носили в себе память человека, пережившего не меньше восьми жизней.

Макс посмотрел на коробку под столом.

— Когда отдохнёшь, поможешь мне с бумагами Генри.

«Я не умею читать на вашем языке».

— Зато можешь вспомнить то, что видел рядом с бумагами. Кто их держал в руках или даже писал.

Рой тяжко вздохнул.

«Сначала еда. Потом объяснишь, зачем тебе был нужен Генри, и почему ты хочешь покопаться в его бумагах».

Макс хотел ответить, что распоряжения здесь отдаёт он. Вспомнил ночные поиски, разбитую оконную сетку и собеседника, который прожил больше жизней, чем Макс мог представить, и промолчал.

В доме появился ещё один хранитель чужой памяти.

Глава 6

После ужина Мальва нагрела воду и велела Максу привести Роя во двор.

— Он весь в грязи. На одеяло в таком виде не пущу.

Рой остановился у двери.

«Я не собираюсь мыться».

— Собираешься, — сказал Макс.

Мальва налила воду в таз.

— Что? — спросила она, не расслышав, что сказал Макс.

— Говорю, что сейчас приведу.

Рой попятился.

«Предупреждаю: я кусаюсь».

— Восемь лет не кусался и сегодня не начнёшь.

— Макс, с кем ты разговариваешь?

— С собакой.

— Тогда разговаривай помягче. Он и так напуган.

Рой посмотрел на Мальву, потом снова на Макса.

«Эта женщина всегда принимает сторону того, кто выглядит несчастнее?»

«Почти всегда», — уже мысленно ответил Макс.

Вымыть большую овчарку оказалось сложнее, чем Макс представлял. Рой терпел воду, но отказывался поднимать лапы по команде и дважды встряхнулся, окатив обоих. Мальва вытирала лицо краем платка и повторяла, что ничего страшного не произошло. Макс подозревал, что пёс сделал это намеренно.

Мальва хотела снять браслет, но Макс не разрешил. Мальва осторожно его протерла тряпочкой и спросила.

— Не давит?

— Нет, — ответил Макс.

— Откуда ты знаешь?

— Он бы хромал.

Рой послушно прошёл несколько шагов, демонстрируя совершенно здоровую лапу.

— Умный, — сказала Мальва и потрепала его по мокрой холке.

«Мне начинает нравиться твоя мать».

— Это очень хорошо, — вслух ответил ему Макс тихо.

— Что ты сказал?

— Чтобы он снова не валялся в грязи.

Рой фыркнул.

Когда с мытьём закончили, Мальва постелила псу на веранде. Рой трижды обошёл одеяло и лёг, положив морду на лапы. Со стороны он снова выглядел обычной усталой собакой.

Только Макс знал, что пёс наблюдает за ними и понимает каждое слово.

* * *

Коробку Генри они разобрали на следующий день.

Макс читал бумаги по одной. Рой лежал возле стола и слушал. В коробке нашлись старые инструкции к стазисным установкам, счета, рецепты, гарантийные талоны и рабочие памятки. Некоторые документы относились к Институту, но в них говорилось только о температуре, сроках хранения и порядке замены оборудования.

Через час Макс отложил последнюю папку.

— Всё.

«Ты уже смотрел эти бумаги в столице».

— Мог что-нибудь пропустить.

«И пропустил?»

— Нет.

Он снова взял верхний лист, хотя помнил его почти наизусть. Памятка предписывала проверять уплотнители раз в полгода и не открывать резервный контур до полной остановки установки.

Ни слова о древнем корабле. Ни имён. Ни номеров программ.

— Генри мог делать записи отдельно.

«Мог».

— Или уничтожил их.

«Мог».

— Ты ничего не помнишь?

Рой поднял голову.

«Я помню, как Генри сидел за этим столом. Помню, где лежало мясо и в каком ящике он прятал мои лекарства. Иногда он разговаривал сам с собой. Для собаки его слова были звуками. Теперь я не могу превратить их в смысл, которого тогда не понимал».

Макс закрыл папку.

Он надеялся, что появление Роя сделает бесполезные бумаги полезными. Пёс прожил рядом с Генри восемь лет, но не следил за его разговорами, не запоминал фамилий и не интересовался старыми документами. Он был собакой. Хорошо знал интонации хозяина, запах его одежды и время ужина. Для расследования этого было недостаточно.

— Значит, пустышка.

«Похоже на то».

Макс сложил бумаги обратно. Коробка закрылась неплотно: одна из папок упиралась в крышку. Бумаг было слишком много, и они были сложены неаккуратно, но перекладывать их Максу было лень.

— Тебя подарили Генри сослуживцы. Возможно, кто-то из них знал, как ты появился.

«Возможно».

— Если древний эмбрион пересадили собаке по частной инициативе, щенка нужно было куда-то деть. Генри уходил на пенсию. Одинокий человек, загородный дом. Удобный подарок.

«Ты хочешь сказать, меня подарили, чтобы спрятать?»

— Не тебя. Результат опыта. Для них ты был обычным щенком.

Рой долго молчал.

«Для Генри тоже».

— Да.

«Это не помешало ему меня любить».

— Не помешало.

Макс убрал коробку под стол. Пытаться угадать имена людей, о которых не осталось никаких сведений, не имело смысла. Кто-то мог провести запрещённый опыт, испугаться результата и отдать щенка уходящему сотруднику. Могло быть иначе. Генри умер, его сослуживцев Макс не знал, бумаги ничего не объясняли.

На этот раз след действительно потерялся.

* * *

Макс не стал продолжать расспросы. За последние сутки Рою пришлось объяснить больше, чем он сам успел осмыслить. Вместо этого он снял крышку с коробки и снова принялся укладывать бумаги — уже не по назначению, а по времени. Счета легли в одну стопку, инструкции в другую, медицинские квитанции Генри в третью. Рой наблюдал за движением его рук и время от времени принюхивался к листам.

Большинство пахло одинаково: пылью, домом Холька и старой бумагой. На одной памятке пёс задержался. Поднялся, коснулся носом угла и замер.

«Этот запах я помню. Холодный металл, лекарство и мужчина в серой одежде. Он приходил к Генри несколько раз».

Лист был обычной инструкцией по обслуживанию стазисной установки. Внизу стоял выцветший код «КС-4», а на обороте карандашом были записаны три числа и время — 03:40. Ни фамилии, ни адреса. Макс положил бумагу отдельно. Следом обнаружился гарантийный талон с таким же кодом. Возможно, «КС» означало всего лишь «контур стазиса» или название модели, но совпадение было первым, что отличало эти листы от остального хлама.

Рой лёг у стола. Его усталость ощущалась даже в мысленном голосе, и Макс больше не требовал от него воспоминаний. Он вслух пересказывал то, что уже знал о группе Вельмы и древних эмбрионах, а пёс поправлял лишь там, где догадка расходилась с его знаниями.

Постепенно из обрывков складывалась картина. Семя выглядело как человеческий эмбрион только до тех пор, пока его рассматривали обычными методами. После имплантации оно использовало, как хранящееся в нем ДНК, так и ДНК женщины или самки животного и создавало настоящий эмбрион. Поэтому ребёнок был похож на мать, а из тела собаки рождался щенок, не чудовище и не замаскированный человек. Вместе с телом появлялась новая личность — настоящая, собственная. Прежняя сохранялась глубже, в памяти тела, и обычно спала.

Иногда сон становился неглубоким. Ребёнку снились чужие города; он узнавал вещи, которых никогда не видел, или боялся человека, с которым не встречался. Болезнь, сильный удар, долгая лихорадка могли приоткрыть память. Без Охранителя это редко приносило пользу. Две жизни начинали накладываться друг на друга, и человек переставал понимать, какое имя принадлежит ему, кто именно говорил его голосом, кого он любит и из-за чьей смерти скорбит.

Рой не рассказывал это как преподаватель. Он вспоминал. Иногда замолкал посреди фразы, и Макс видел, как дёргаются его лапы: собачье тело снова бежало во сне, пока человеческая память перебирала прожитые годы. Один раз Рой признался, что на пустыре чуть не бросился на случайного прохожего — не из злости, а потому что тот поднял руку, и сразу две прежние жизни приняли жест за угрозу. Охранитель удержал разум, связал разрозненное и не позволил ему утонуть в страхе.

Для Макса устройство сработало иначе. Гейтсу в последней жизни было двести шестьдесят пять лет. Семена обычно создавали после смерти человека моложе семидесяти: тогда прежняя личность могла вернуться целиком. После ста лет результат считался ненадёжным. От такого старика, как Гейтс, семя могло сохранить знания и память, но почти наверняка не могло перенести его самого.

Макс слушал и перебирал страницы. Объяснение не решало нравственного вопроса, зато снимало страх, который он не признавал даже перед собой. Гейтс не ждал за дверью, чтобы однажды вытеснить его. Охранитель уже выбрал живого хозяина тела. Чужая память могла уводить в сторону своими видениями, подсказывать или причинять боль, но она не была вторым человеком, запертым внутри.

Рою было тяжелее. Его прежняя личность пробудилась целиком, но собачьи восемь лет никуда не делись. Он хотел рук, речи и возможности открыть дверь без чужой помощи. Одновременно его отвлекал запах соседской кошки, радовал шорох пакета с кормом и успокаивало прикосновение Мальвиной ладони к загривку.

«Смешно, — заметил он, когда Макс убрал последнюю папку. — Я помню, как командовал людьми, а теперь не могу достать чашку с полки. Но жить всё равно лучше, чем не жить».

Макс не нашёл возражений. Он только придвинул к коробке листы с кодом «КС-4» и записал в телефон: проверить старые обозначения стазисного оборудования. Просить об этом Институт он не собирался. Зато Олег хвастался университетской библиотекой, и однажды этим предложением можно было воспользоваться.

* * *

В коридоре послышались шаги Мальвы. Рой сразу замолчал.

Она заглянула в комнату.

— Вы оба здесь. Хорошо. Я собираюсь в магазин. Тебе что-нибудь нужно?

— Нет.

Мальва посмотрела на закрытую коробку.

— Разобрался с бумагами?

— Там ничего полезного.

— Значит, хоть выбросишь лишнее и освободишь место.

— Пока оставлю.

Она не стала спорить.

— Роя возьми с собой во двор. Пусть подышит, только калитку закрой. Второй раз искать его по всему городу я не хочу.

«Я тоже», — сказал Рой.

— Он больше не убежит, — пообещал Макс.

Мальва улыбнулась.

— Откуда ты знаешь?

Макс посмотрел на пса.

— Договорились.

* * *

Они вышли за калитку, когда Мальва ушла.

Рой остановился на дороге и долго принюхивался. Вчера он бежал отсюда, не разбирая пути, оглушённый человеческой памятью. Сегодня улица снова была знакома ему по-собачьи: следы соседских животных, запах булочной, мокрые доски, мусорная машина, прошедшая утром.

Макс взял поводок покороче.

«Я никуда не убегу».

— Это не для тебя. Люди нервничают, когда большая собака гуляет без поводка.

У соседнего дома Рой остановился возле столба.

— Даже не думай.

«Восемь лет привычки».

— Теперь у тебя человеческий разум.

«Он не отменяет всё остальное».

Рой всё-таки пометил столб. Макс отвернулся, решив, что спорить бесполезно.

Они дошли до пустыря. Нога начала ныть, и Макс сел на низкую ограду. Рой устроился рядом. Несколько минут оба молчали.

Вдали остался след от снижающегося грузового корабля. Он летел к космопорту. Макс проводил его взглядом до тех пор, пока корпус не скрылся в облаках.

«Ты хочешь вернуться?» — спросил Рой.

— В космос? Да.

«Почему тогда сидишь дома и разбираешь бумаги умершего старика?»

— Врач ещё не разрешил летать.

«Ты не был у врача после возвращения».

Макс покосился на него.

— Мальва тебе пожаловалась?

«Она повторила это при мне четыре раза».

— Завтра пойду.

«Ты уже обещал».

Макс опёрся на трость и поднялся.

— Не слишком ли быстро ты освоился в нашем доме?

«Я прожил с человеком восемь лет. Знаю, как добиваться прогулки и еды».

— Теперь ещё будешь следить, чтобы я выполнял назначения врача?

«Кто-то должен. Мальва одна не справляется».

Макс рассмеялся. Рой посмотрел на него снизу вверх, и в этом взгляде одновременно были старый человеческий опыт и совершенно собачье удовольствие от прогулки.

На обратном пути Макс не торопился. Коробка Генри осталась под столом, полная бесполезных бумаг. Скорее всего, Рой появился в результате частного опыта, а щенка подарили уходящему сотруднику, чтобы скрыть следы. Узнать имена людей, которые это сделали, вероятно, уже не получится.

Но сам Рой был здесь.

Не доказательство и не ключ к тайне. Живое существо, которое вчера потеряло хозяина, потом самого себя и всё-таки вернулось домой.

Возле калитки Рой остановился.

«Ты сказал Мальве, что я больше не убегу».

— Да.

«Ты сказал ей правду».

— Это обещание?

Рой толкнул калитку носом. Она открылась.

«Это решение».

* * *

Врач принял Макса без очереди и первые десять минут сердился.

— Я звонил дважды.

— Я был в дороге.

— Из столицы до Понтена поезд идёт четыре часа, а не трое суток.

Макс сел на край смотровой кушетки и поставил трость между коленями. Рой остался у входа в лечебницу. Собакам внутрь было нельзя, и он воспринял это как личное оскорбление.

— У меня появились дела, — сказал Макс.

— У человека, пережившего такую катастрофу, не должно быть дел важнее осмотра.

Врач говорил резко, но руки у него были осторожными. Он проверил подвижность суставов, силу мышц, послушал сердце и лёгкие, затем заставил Макса пройти по коридору сначала с тростью, потом без неё. После этого ещё раз открыл результаты, полученные перед поездкой в столицу.

— Либо в прошлый раз аппаратура ошиблась, либо сегодня ошибается, — произнёс он.

— А если не ошибается?

— Тогда я не понимаю, каким образом ты так быстро восстановился.

Макс опустил рукав. Охранитель скрывался под плотной манжетой. Перед осмотром он не решился снять браслет, но и демонстрировать его не хотел.

— Я выполнял назначения, — сказал он.

— Половину. Вторую половину ты игнорировал, потому что считал себя умнее врачей.

— Значит, помогла первая.

Врач не улыбнулся. Он назначил ещё два обследования и отправил Макса в соседний кабинет. На этот раз результаты не изменились. Сросшиеся кости выглядели так, будто после операции прошло не два месяца, а полгода. Повреждённая ткань лёгкого восстановилась почти полностью. Следы лемо-облучения оставались, но показатели крови приближались к нормальным.

— В столичной клинике за такой случай ухватятся обеими руками, — сказал врач. — Могу договориться. Полное обследование, хорошие специалисты, платить не придётся.

— Не надо.

— Почему?

Потому что хорошие специалисты зададут больше вопросов. Потому что Макс не знал, что покажет подробное исследование человека, выращенного из древнего семени перерождения и постоянно носящего Охранитель.

— Я только вернулся домой, — ответил он. — Не хочу снова ложиться в клинику.

— Речь о нескольких днях.

— Всё равно нет.

Врач посмотрел на него поверх экрана.

— Тогда хотя бы не пропускай мои осмотры. И не пытайся завтра пройти лётную комиссию.

— А послезавтра?

— Через два месяца. Если восстановление продолжится и сердце выдержит нагрузочные пробы, я дам направление.

Два месяца были сроком. Не обещанием, но и не привычным «никогда», которое Макс слышал после катастрофы.

— А до тех пор?

— Ходи. Плавай, если найдёшь бассейн. Делай упражнения. Трость на улице пока оставь. И никаких перегрузок.

Макс убрал направление в карман. Спорить было не о чем.

Рой ждал возле ступеней, рядом со скамьёй. Женщина из регистратуры внимательно на него смотрела. При виде Макса она заметно обрадовалась.

— Очень спокойный пёс, — сказала она с облегчением. — Только всё время смотрит на дверь.

Они отошли от лечебницы. У первого перекрёстка Рой спросил:

«Что сказал врач?»

— Что через два месяца, возможно, допустит меня к комиссии.

«Ты доволен».

— Пока он допустил меня только до следующего обследования.

«Но ты идёшь быстро».

Макс посмотрел на собственные ноги. Трость уже несколько минут не касалась земли.

* * *

Мальва встретила их на крыльце.

— Ну что сказал врач?

— Что всё заживает быстрее, чем он ожидал.

— Это я и сама вижу.

— Через два месяца разрешит пройти комиссию. Возможно.

Мальва улыбнулась, но почти сразу стала серьёзной.

— Только не реши, что эти два месяца можно сократить до двух недель.

— Я ничего не решаю. Решает врач.

— Именно поэтому ты уже дважды его не послушал.

Рой сел рядом и посмотрел на Макса.

«Разумная женщина».

— Предатель, — тихо произнёс Макс.

— Что? — не расслышав, спросила Мальва.

— Говорю, Рой вёл себя хорошо.

Мальва потрепала пса по голове и ушла на кухню. Макс поднялся в комнату. После осмотра и дороги нога всё-таки разболелась, поэтому он лёг поверх покрывала. Рой устроился у кровати.

«Ты не сказал врачу об Охранителе».

— А ты рассказал бы?

«В моё время Охранителей не приходилось прятать».

— В твоё время тебя не могли разобрать на части в хорошей столичной клинике.

Макс закрыл глаза. Два месяца назад он готов был согласиться на любую процедуру, лишь бы снова ходить. Теперь предложение бесплатного обследования казалось угрозой. Чем лучше становились результаты, тем труднее было объяснять их обычным лечением.

* * *

В комнате Макс выложил на покрывало четыре оставшихся металлических ёршика. Попытки использовать их на Мальве и старых друзьях провалились. Теперь эти холодные стержни лежали перед ним, словно четыре решения, которые нельзя принимать наугад.

Макс провёл одним ёршиком по предплечью. Металл остался жёстким. Ни одна чешуйка не шевельнулась.

— Значит, это не украшения и не лекарство, — сказал Макс, заворачивая находки в ткань. — Это ключи. И проверять каждый ключ на первом встречном я больше не стану.

«Умница» - насмешливо поддержал его Рой.

Глава 7

После возвращения из столицы жизнь в доме Макса и Мальвы постепенно вошла в новое русло. Внешне изменилось немного: по утрам Мальва работала в своей мастерской, днём хлопотала по дому, а вечером подолгу сидела у окна с шитьём. Макс занимался хозяйством и восстановлением. Но теперь рядом с ними постоянно находился Рой.

Для Мальвы он оставался большой лохматой овчаркой, которая грела бок у батареи, сопровождала её в сад и внимательно следила за каждым движением на кухне. Для Макса пёс стал собеседником, с которым можно было говорить обо всём, что накопилось за день. Их разговоры выглядели странно: Макс произносил слова вслух или мысленно, а Рой отвечал прямо у него в голове. Поначалу чужой голос заставлял вздрагивать. Через несколько дней Макс уже почти привык к нему.

Рой расспрашивал о мире, в котором теперь жил. До пробуждения он воспринимал его по-собачьи: различал запахи, голоса и настроение людей, знал дорогу к дому и время кормления, но не понимал ни назначения приборов, ни устройства общества. Теперь ему хотелось наверстать упущенное. Макс объяснял, как работают бытовые автоматы и телефон, рассказывал о других планетах, показывал записи космических кораблей и схемы ноль-переходов.

В ответ Рой делился воспоминаниями о прежних жизнях. Он говорил о мире, откуда, как теперь стало ясно, происходил Гейтс. Технологии там уступали нынешним, зато сама природа была пронизана чем-то непонятным Максу. Рой успел побывать воином и полицейским, сражался с обычными людьми, ведьмами и альвами. Рассказывал он неохотно, отдельными эпизодами, словно перебирал вещи в давно закрытом сундуке и решал, какие из них ещё можно вынести на свет.

Однажды Макс всё-таки спросил:

— Кто такие альвы? Кого ты называешь ведьмами?

Рой лежал на своём одеяле, положив морду на лапы. Взгляд у него стал отрешённым, будто он смотрел не на стену комнаты, а в другое время.

«Я и сам не до конца понимал их природу, — ответил он. — Знал только, что ведьмы и альвы когда-то были людьми. Превращение шло долго, и человеческого в них оставалось всё меньше. Особенно в альвах. Я сталкивался с ними по долгу службы, но не занимался их изучением. В этом мире ничего подобного пока не встретил и, признаться, не спешу встретить».

Макс не стал расспрашивать дальше. Ему хватало загадок, существовавших рядом: Охранитель на запястье, память Гейтса, семена перерождения и четыре металлических ёршика, завёрнутые в ткань и спрятанные в ящике стола.

Физическое восстановление шло быстрее, чем предсказывал врач. Макс замечал это по мелочам. Он уже не останавливался на середине лестницы, свободнее переносил вес на правую ногу и мог долго стоять, не цепляясь за мебель. Трость несколько дней простояла у двери без дела, после чего Мальва убрала её в кладовку. Выбросить пока не решилась.

Без работы Макс сидеть не умел. Он перебрал старый забор, который гнил ещё со времён его детства, выкорчевал несколько пней в саду и починил протекавшую крышу над кухней. Мальва сначала пыталась его останавливать, затем поняла, что проще следить, чтобы он вовремя отдыхал.

Каждый забитый гвоздь, каждая выровненная доска становились частью возвращения к прежнему телу. Иногда Макс забывался и двигался слишком резко. Боль под рёбрами или в бедре сразу напоминала, что путь ещё не закончен. Тогда он садился, пережидал приступ и снова принимался за дело.

Охранитель не требовал внимания. Тонкая серебристая полоса просто оставалась на запястье, и Макс постепенно привык к ней, как привыкают к часам. Лишь иногда металл едва заметно теплел, когда тело уставало или в памяти возникал Гейтс. Макс записывал эти случаи в медицинский журнал, хотя не знал, пригодятся ли когда-нибудь наблюдения.

По вечерам он выходил во двор. Рой устраивался рядом, и оба смотрели в небо, по которому изредка проходили огни кораблей. Макс узнавал по движению тяжёлые грузовые суда и пассажирские рейсы. Иногда пытался определить направление, хотя из Понтена были видны лишь короткие участки воздушных коридоров.

Мысль о возвращении в космос больше не казалась несбыточной. До катастрофы Макс не сомневался, что будет летать, пока позволит здоровье. Теперь прежняя жизнь снова приблизилась, и от этого становилось одновременно легче и тревожнее. Он хотел вернуться за штурвал и боялся минуты, когда корабль войдёт в ноль-переход, а перед глазами вновь вспыхнут аварийные огни. Рой однажды заметил, что Макс может и не возвращаться. Оба знали: если врачи позволят, он всё равно вернётся.

Первые недели после возвращения Макс переписывался с Еленой. Она присылала короткие сообщения о столице, о делах княжеской семьи и новых требованиях фонда, который должен был выделить деньги обсерватории. Иногда спрашивала, как поживает Рой. Макс отвечал так же сдержанно: рассказывал о восстановлении, домашней работе и прогулках с собакой.

С каждым днём сообщения становились короче. Потом между ними появились паузы в несколько суток, и переписка почти прекратилась. Макс решил, что у Елены хватает забот. Светская жизнь, дела обсерватории и обязанности княжны наверняка оставляли мало времени для разговоров с раненым пилотом из провинции.

Соседки Мальвы, напротив, свободным временем располагали. Если в первые дни после возвращения Макса они заходили посмотреть на чудом выжившего сына, то теперь появлялись просто «поболтать». Мальва относилась к визитам с обычным терпением и каждый раз ставила чайник.

Однажды Макс вернулся с дальней прогулки. Он дошёл почти до леса и обратно, не воспользовавшись тростью, поэтому чувствовал приятную усталость. Рой трусил рядом, время от времени останавливаясь у особенно интересных запахов.

У калитки Макс услышал голоса с веранды. Главный принадлежал тёте Поле — самой разговорчивой из соседок. Макс хотел незаметно пройти в свою комнату, чтобы не отвечать на вопросы о самочувствии и княжеском приёме, но донёсшиеся слова заставили его остановиться.

— А говорят, наш княжич Олег совсем с пути сбился, — тараторила Поля. — Такое безобразие устроил, что страшно вымолвить. Его даже на видео засняли. С девицами дурного поведения, в городском фонтане, средь бела дня! Теперь весь Версен обсуждает. Позорище на всё княжество.

Мальва что-то ответила негромко. Макс не расслышал. Он прошёл в комнату и прикрыл дверь.

Перед глазами возник долговязый бледный Олег, который за завтраком сыпал терминами из генетики, поправлял чужие формулировки и хмурился над университетскими материалами. Представить его участником распутной сцены в городском фонтане было почти невозможно. Это выглядело так же нелепо, как сообщение о том, что старый преподаватель Макса угнал звездолёт и отправился гонять между спутниками.

Макс открыл местные новости. Запись нашлась сразу. Она была короткой и не оставляла сомнений в том, кого снимали: Олег стоял по пояс в воде, рубашка расстёгнута, рядом смеялись две женщины. Княжич двигался неловко и смотрел мимо людей, окруживших фонтан.

Макс просмотрел запись ещё раз. Затем выключил экран. Видео ничего не объясняло. Оно лишь показывало несколько минут, вырванных из чужой жизни.

За день пришла не одна соседка. После Поли появилась Рита из дома напротив, затем ещё кто-то. Все повторяли имя княжича, пересказывали подробности и добавляли новые. Олега называли распутником, пьяницей и жертвой дурной компании. К вечеру версии окончательно разошлись, но каждая рассказчица утверждала, что получила сведения из надёжного источника.

Макс чувствовал всё нарастающее беспокойство. Олег вырос во дворце и с детства привык к публичности. Он мог ошибиться, мог напиться и совершить глупость, но даже для этого должна была существовать причина. Простое объяснение — молодой человек сорвался — не совпадало с тем Олегом, которого Макс успел узнать.

Он набрал номер Елены.

Телефон долго подавал сигнал. Княжна ответила без изображения. Голос звучал глухо, в нём не осталось привычной лёгкости.

— Елена, это Макс. Я услышал новости. Чем я могу помочь?

В трубке повисла тишина. Она явно готовилась к сочувствию, расспросам или неловкому осуждению, но не к прямому предложению помощи.

— Чем тут поможешь? — переспросила она и вдруг разрыдалась.

Макс слушал молча. Он не говорил, что всё образуется, и не пытался успокоить её пустыми словами. Дал выплакаться и дождался, когда дыхание станет ровнее.

— Это ужасно, — начала Елена. — Олега засняли с двумя женщинами в городском фонтане. Запись разошлась по всем новостным сетям. Отец в ярости, мать плачет. Олег сам ничего не помнит. Говорит, что напился, но кто теперь ему поверит? Даже если это правда, что нам делать?

Макс задумался. Сейчас требовалось не обсуждать вину Олега, а решить, как дать ему возможность жить дальше. Скандал не утихнет по одному лишь слову князя, а любые попытки оправдаться лишь подогреют интерес к злополучной записи.

— Ему лучше уехать из Версена, — наконец произнес Макс. — Хотя бы на время. Перевестись в другой институт, сменить обстановку.

— Но куда?

— В Норленгс, в соседнее государство. В огромном город, Олег легко затеряется, особенно если не будет афишировать свое происхождение. Всем плевать на еще одного приезжего студента.

— Ты думаешь, его примут после такого?

— А кто об этом узнает? Или ты думаешь, что в Норленгс все внимательно следят за событиями в Версенском княжестве?

-- Но вслед за нашими людьми, которые будут заниматься переводом, могут переползти и слухи

-- Меня вряд ли смогут связать с вашей семьей. Я наведу справки, узнаю о вариантах перевода и помогу с жильем.

Елена замолчала. Когда она заговорила снова, голос стал твёрже.

— Это можно попробовать. Я поговорю с родителями и с Олегом. Ты прав: оставаться в столице брату нельзя. Я перезвоню.

Уже на следующее утро пришло сообщение: семья согласна. Князь Ульян, при всей своей гордости, понимал: скандал не утихнет сам собой, а каждое появление Олега на людях будет вновь подогревать интерес прессы. Елена переслала копии документов и попросила Макса действовать.

Лишь теперь Макс понял, какую ответственность взял на себя. Он предложил выход, потому что не мог спокойно слушать, как Елена плачет. Теперь ему предстояло устроить жизнь человека, которого он знал всего несколько дней. Отказываться, впрочем, было поздно.

Макс вышел на кухню. Мать сидела у стола и складывала в корзину свежие пирожки.

— В Норленгс? — спросила она, не поднимая глаз.

— На несколько недель. Нужно договориться о переводе Олега и найти ему квартиру.

— Княжеская семья могла бы поручить это десятку людей.

— Могла бы. Но тогда весь Норленгс узнает, кто приехал, раньше самого Олега.

Мальва отложила полотенце и посмотрела на сына. Спорить она не стала. Только напомнила о лекарствах, заставила положить в сумку трость и велела не изображать здорового там, где никто не просит о геройстве.

— Рой поедет со мной, — сказал Макс.

Пёс уже стоял у двери, словно вопрос был решён без участия людей.

— Я так и думала, — ответила Мальва. — Вы теперь неразлучны.

«Разумное решение, — одобрил Рой. — Я хочу увидеть большой город, о котором ты рассказывал. Но если там действительно столько шума и запахов, я могу временно оглохнуть».

— Справишься.

Мальва взглянула на сына.

— Ты опять с ним разговариваешь?

— Объясняю, куда мы едем.

— Объясни ещё, что в поезде нельзя лаять по ночам и мешать людям.

«Скажи ей, что я воспитанный».

— Он воспитанный.

— Я вижу. Поэтому и предупреждаю тебя, а не его.

Макс усмехнулся. Мальва спрятала улыбку и положила пирожки в его сумку.

* * *

Поезд до Норленгса шёл почти сутки. Рой ездил по железной дороге и прежде, будучи обычной собакой, но теперь воспринимал поездку иначе. Он сидел у окна, положив морду на подоконник, и следил за сменяющимися пейзажами. Поля уступали место небольшим городам, затем снова тянулись леса и равнины. Время от времени пёс издавал тихое «уф» — то ли от удивления, то ли от попытки разобраться в увиденном.

«И вы называете это транспортом?» — спросил он, когда поезд набрал скорость.

— Называем поездом. Запомни.

«Он не летает, но движется быстрее, чем я могу бежать. Странное промежуточное решение».

— В Норленгсе увидишь флаеры. Они летают над городом.

«Надеюсь, в них предусмотрено место для пассажиров моего размера».

Макс рассмеялся. Путь проходил легче, чем он ожидал. Они разговаривали, наблюдали за дорогой, иногда дремали. Рой клал морду ему на колени, и это простое доверчивое движение до сих пор удивляло Макса. В мыслях с ним говорил человек, проживший несколько жизней; рядом оставалась старая собака, которой был нужен хозяин.

Нога к вечеру заныла. Макс принял лекарство и всё-таки достал трость. Упрямиться перед Роем было бессмысленно: пёс сразу замечал и изменение походки, и запах боли.

* * *

Норленгс встретил их шумом и суетой. Едва Макс ступил на перрон, Рой замер и навострил уши. Гул толпы, гудки машин, далёкие сигналы кораблей, запахи тысяч людей и сотен заведений обрушились на собачье восприятие одной волной.

Макс почувствовал, как Рой напрягся. Пёс остановился, прижал уши, но, видимо, заставил себя успокоится и пошёл рядом. Хотя напряжение чувствовалось.

«Да, это сильно, — признался он. — В таком городе можно потеряться. Или найти всё, что ищешь. Но как вы выдерживаете столько звуков?»

— Привыкаешь. Сначала город оглушает, потом перестаёшь замечать половину шума.

«Сомнительное достижение».

Макс снял недорогой номер в гостинице, где разрешали размещаться с животными. Оставив вещи, он вывел Роя на прогулку. Пёс шёл рядом, высоко подняв голову, и впитывал новый мир. Высотные здания, светящиеся рекламные экраны, непрерывный поток машин и флаеров, пролетавших на уровне верхних этажей высотных зданий.

«Ваш мир очень шумный, — заметил Рой. — В том, другом, было тише. Но здесь чувствуется сила. Не та, которую я знал. Вы вложили её в металл, стекло и движение».

Макс не стал уточнять, что именно имеет в виду собеседник. Он просто шёл по знакомым улицам, чувствуя, как город наполняет его энергией. Норленгс был для него не местом катастрофы, а колыбелью: здесь прошли годы учёбы, здесь он впервые поднял в воздух учебный корабль.

На следующее утро Макс с головой погрузился в дела. Первым делом решил разыскать Корнея Ивановича, своего учителя по аварийной навигации. Тот всегда уважал Макса за умение сохранять голову холодной в любых передрягах, так что отношения у них были отличные. Макс решил, что именно к нему стоит обратиться за помощью, и выудил контакты наставника из старого справочникаКорней Иванович обрадовался знакомому голосу, и они договорились встретиться в тот же день в кафе у кампуса. Роя пришлось оставить снаружи: с собаками внутрь не пускали. Макс привязал пса к скамье под навесом, поставил рядом миску с водой и занял столик у окна.

За чашкой крепкого чая Макс перешел к делу. Не вдаваясь в подробности скандала, он объяснил: сыну высокопоставленного лица нужно срочно перевестись в Норленгс и закончить обучение без лишнего шума. Парень способный, учится хорошо, бредит прикладной генетикой.

Корней Иванович слушал молча. Человек опытный, он считал между строк гораздо больше, чем было сказано. Расспрашивать о «фонтане» не стал, вместо этого молча развернул экран с перечнем институтов, где возможен перевод в середине года.

— Вот этот вариант, — сказал он, указав на Институт прикладной биологии и генетики. — Они набирают курс по межвидовой адаптации. Программы немного расходятся, но недостающие дисциплины можно подтянуть. Если парень действительно толковый, справится.

Корней Иванович обещал поговорить с заведующим курсом и помочь оформить рекомендации.

С документами Олега всё оказалось проще, чем боялся Макс. Хорошая успеваемость и рекомендации, которые помог оформить Корней Иванович, решили большую часть вопросов. Несколько дисциплин требовалось досдать, зато курс по межвидовой адаптации подходил княжичу почти идеально. Через три дня перевод предварительно согласовали.

К этому времени Макс нашёл жильё — небольшую двухкомнатную квартиру в студенческом районе, недалеко от института. Дом был старым, но ухоженным; из окон открывался вид на тихую улицу и воздушную трассу за крышами. Квартиру Макс снял на своё имя. Так Олегу было легче не привлекать внимания, по крайней мере в первые недели.

Первым новым жильцом стал Рой. Он обошёл комнаты, принюхался к каждому углу, заглянул на кухню и наконец устроился на полу под окном.

«Здесь хорошо, — решил он. — Светло и улицу видно. Только где твоя кровать?»

— Куплю завтра. И тебе лежанку.

Макс подошёл к окну. Внизу спешили прохожие, в окнах напротив зажигался свет. Над крышами медленно проплыл пассажирский флаер, ещё выше прошли два корабля, направлявшиеся к космопорту.

— Я соскучился по этому городу, — признался Макс. — По его ритму. Здесь всё время кажется, что можно начать заново.

Рой встал рядом, тёплым боком коснувшись его ноги. Макс вернулся в Норленгс ради Олега и собирался уехать, как только княжич устроится. Но город напомнил о прежнем Максе, человеке, который выбирал следующий рейс, строил планы и не измерял будущее врачебными заключениями.

— Завтра приедет Олег, — сказал он. — Встретим его, покажем квартиру и институт. А потом решим что нам делать дальше.

Рой зевнул и улёгся под окном. Макс сел рядом и провёл ладонью по его тёплой спине.

Город за стеклом не спал и не собирался затихать. Огни двигались по улицам и воздушным трассам, где-то вдалеке глухо отзывался космопорт. В этом шуме было обещание новой жизни — для Олега, которому предстояло научиться существовать вне княжеского дворца, и для Макса, впервые после катастрофы оказавшегося там, где начинался его путь к звёздам.

Рой положил голову ему на колено. Макс посмотрел на огни Норленгса и подумал, что это и вправду похоже на правильное начало.

Глава 8

Олег приехал в Норленгс через три дня после того, как Макс сообщил, что всё готово. Встречать его на вокзале Макс не стал: княжич заранее написал, что доберётся сам. И действительно, когда Макс вернулся с прогулки, Олег уже нашёл нужный дом, поднялся в квартиру и успел разобрать вещи.

— Ты быстро освоился, — заметил Макс.

— В Версене меня учили ориентироваться в любой обстановке, — сухо ответил Олег. — Правда, тогда речь шла об официальных приёмах, поездках и переговорах, а не о съёмном жилье. Но все похоже.

Он выглядел бледнее обычного. Под глазами залегли тени, резче обозначились скулы, но спину Олег держал прямо и говорил ровно, словно за последние дни не произошло ничего особенного. Только движения выдавали напряжение: слишком тщательно он выравнивал стопку бумаг и в третий раз проверял уже просмотренный маршрут.

Макс не стал расспрашивать о скандале. Если Олег захочет, расскажет сам. Сочувствие сейчас могло прозвучать как напоминание о случившемся, а жалости княжич не потерпел бы. Вместо этого Макс показал ему ближайшие магазины, транспортную станцию и короткий путь до института.

— Завтра пойдёшь оформляться, — сказал он. — Я могу составить компанию.

— Не нужно, — отрезал Олег и после короткой паузы добавил спокойнее: — Я сам.

Макс не настаивал. В отказе он видел не столько гордость, сколько необходимость снова почувствовать под ногами твёрдую землю. После позора, обрушившегося на Олега в Версене, княжичу было важно самостоятельно справиться хотя бы с простыми вещами и убедиться, что прежние неприятности остались позади.

Рой сидел у двери, положив хвост на лапы, и внимательно наблюдал за Олегом. Когда они с Максом вышли на лестницу, пёс мысленно заметил:

«Он крепче, чем кажется».

«Он пережил публичное унижение, причем совершенно неожиданно», — ответил Макс.

«Я знаю, что такое позор. Такие раны заживают дольше физических».

В ближайшие дни Олег ходил в институт, подписывал документы, знакомился с преподавателями и устраивал новую жизнь с подчёркнутой самостоятельностью. Макс несколько раз предлагал помочь, но княжич всякий раз вежливо и твёрдо отказывался.

Макс понял, что больше не нужен ему в роли проводника, и неожиданно ощутил пустоту. Возвращаться в Понтен не хотелось. Размеренная жизнь маленького городка, где всё было знакомо до последней трещины на заборе, ещё недавно казалась спасительной, а теперь — тесной.

В Норленгсе он чувствовал себя по-настоящему живым. Город не позволял надолго уходить в тяжёлые мысли: по улицам непрерывно двигался транспорт, над перекрёстками мерцали навигационные указатели, а высоко между башнями проходили воздушные трассы. Макс бродил без цели, перебирал в памяти студенческие годы и с любопытством изучал кварталы, которых прежде не знал.

Рой следовал за ним неотступно. Пёс быстро привык к шуму мегаполиса, перестал вздрагивать от резких сигналов и теперь с интересом разглядывал витрины, вывески и непрерывный поток людей. Иногда он задавал вопросы, на которые у Макса не сразу находился ответ.

«Почему они всё время спешат? — спросил однажды Рой, наблюдая, как прохожие обтекают их с двух сторон. — У них нет времени даже посмотреть друг на друга».

«У них есть дела, — объяснил Макс. — Работа, встречи, сроки. Большой город не прощает медлительности».

«Странно. В моём мире люди тоже торопились, но почти всегда находили минуту, чтобы заметить того, кто идёт рядом. Здесь каждый будто сам по себе».

Однажды, гуляя по центральному району, Макс наткнулся на небольшую галерею на первом этаже старого дома. Среди сверкающих вывесок и широких витрин соседних магазинов она выглядела почти незаметной. Над входом висела скромная табличка: «Выставка-продажа молодых художников».

Макс собирался пройти мимо. Искусством всерьёз он никогда не интересовался и в галереи заходил разве что за компанию. Но взгляд зацепился за рисунок в витрине, и он остановился так резко, что идущий следом Рой едва не ткнулся носом ему в колено.

На карандашном рисунке стояли деревья с искривлёнными стволами. Их корни выступали из земли, переплетались и образовывали тёмные ниши. Возле одного из корней притаились маленькие существа, похожие на мохнатые шары. Художник наметил их несколькими точными штрихами, но Максу хватило и этого.

Он узнал их мгновенно.

Бельцовики — зверушки из мира Гейтса. Любопытные и осторожные создания, обитавшие в серебристых лесах. Их появление у дороги считалось добрым знаком: бельцовики не подходили к местам, где путника подстерегала опасность.

Воспоминание пришло не картинкой, а сразу всем: прохладой под деревьями, шорохом жёстких листьев и терпким запахом влажной коры. На несколько мгновений шум улицы отдалился.

«Рой, посмотри», — мысленно позвал он.

Пёс подошёл ближе, приподнял голову и замер перед витриной. Макс почувствовал его удивление — яркое, мгновенное, не оставлявшее места сомнениям.

«Это же… бельцовики, — сказал Рой. — Откуда в этом мире кто-то знает о них?»

«Не знаю. Но хочу выяснить. Может быть, существует планета, на которой они живут и сейчас».

Даже мысленно это объяснение прозвучало неубедительно. Сходство было слишком точным, чтобы принять его за случайную фантазию художника.

Он вошёл в галерею. За дверью городской шум сразу приглушился. Внутри пахло красками, деревом рам и пылью старых холстов. Белые стены и мягкий рассеянный свет создавали ту особенную тишину, которая бывает только в выставочных залах.

Макс подошёл к девушке за стойкой и спросил об авторе заинтересовавшей его картины.

— Семен Архоцев, — ответила она, полистав каталог. — У нас есть целый зал с его работами. Проходите, если хотите.

Зал оказался небольшим, вытянутым, без окон. Картины занимали почти всё свободное пространство. Макс остановился на пороге и не сразу смог сделать шаг.

На каждой работе были пейзажи и звери, которых он видел в воспоминаниях Гейтса или знал по рассказам Роя. Вот лес с серебристой листвой. Вот широкая река с янтарно-жёлтой водой, в которой отражались две луны. Над другим пейзажем зависли четырёхкрылые птицы, похожие на стрекоз. В углу одного холста темнели развалины круглой башни, и Макс почему-то знал, что её стены должны быть тёплыми даже зимней ночью.

Здесь были и существа, названий которых он не помнил, но Рой наверняка узнал бы их.

Макс медленно обходил зал, вглядываясь в детали. Картины были выполнены в разных техниках — акварелью, углём, маслом, — но все объединяла почти документальная точность. Слишком многое выглядело не придуманным, а увиденным.

Словно художник не создавал эти места, а вспоминал их.

У одной картины Макс задержался особенно долго. Тропа уходила между серебристыми деревьями к тёмному склону. За видимым поворотом холст заканчивался, но Макс знал: дальше должен открыться спуск к реке, а справа из камня выступят три плоские ступени. Это знание было таким же уверенным, как память о дороге к собственному дому.

По спине прошёл холодок. До сих пор обрывки жизни Гейтса принадлежали только ему и Рою. Увидеть их на чужом холсте означало получить доказательство, которого Макс не искал и к которому оказался не готов.

Он вернулся к девушке за стойкой.

— Расскажите мне о Семене Архоцеве, — попросил Макс. — Где он учился? Откуда берёт такие сюжеты?

Девушка замялась, но, увидев его искренний интерес, всё же заговорила. Семен был коренным жителем Норленгса, рисовал с детства и рано начал выставляться. Преподаватели прочили ему большое будущее, а несколько критиков уже называли восходящей звездой.

— Но звезда эта, увы, никогда не взойдёт по-настоящему, — закончила она.

— Почему?

Девушка понизила голос и оглянулась по сторонам, хотя, кроме них, возле стойки никого не было.

— Он уже довольно долго находится в санатории для людей с психическими расстройствами. Говорят, у него бывают приступы: он не узнаёт родных, бормочет что-то на непонятном языке. Но при этом… вы сами видите, что он создаёт. Это же гениально, правда?

Она вдруг спохватилась и прижала ладонь к губам. На лице появилось испуганное выражение человека, который увлёкся и сказал больше, чем имел право.

— Простите. Мне не следовало этого рассказывать. Это не для посторонних. Пожалуйста, забудьте. Я просто переживаю за него. Он такой талантливый, а его мать делает всё, чтобы он вернулся к нормальной жизни…

— Я никому не скажу, — пообещал Макс. — Но мне действительно интересно. Может быть, я мог бы с ним встретиться?

— Это невозможно, — покачала головой девушка. — Он никого не принимает. Только мать и врачей. Даже дядю — и того не всегда.

— Дядю?

Она снова заколебалась, однако остановиться уже не сумела. Семейная история Архоцевых, судя по всему, давно обсуждалась и в галерее, и за её пределами.

— Петра Леопольдовича Архоцева. Он опекун Семена. Семену ещё нет двадцати одного года, и всем состоянием семьи пока управляет дядя. Когда юноша достигнет совершеннолетия, наследство должно перейти к нему полностью. Но только если его признают дееспособным. В противном случае Пётр Леопольдович сохранит управление, а Семен будет получать назначенное содержание.

Макс задумался. История была слишком знакомой даже для человека, никогда не интересовавшегося чужими наследствами. Большие деньги редко оставались просто деньгами; рядом с ними быстро появлялись опекуны, справки и люди, готовые решать, кто способен распоряжаться собственной жизнью и собственным имуществом, а кому нужна поддержка.

— Значит, дядя заинтересован в том, чтобы Семена признали недееспособным.

— Сами понимаете, — вздохнула девушка. — Такие истории случаются. Алена Павловна пытается доказать, что её сын лишь немного странный, но психически здоров и способен отвечать за себя. Вот только Семен почти ни с кем не общается. Живёт то ли в загородном доме семьи, то ли в пансионате. Точного адреса никто не знает.

Она говорила о матери Семена с сочувствием, но Макс отметил другое: не «верит, что сын здоров», а «пытается доказать». Возможно, девушка просто неудачно выразилась. Возможно, в семье Архоцевых даже забота давно превратилась в юридическую позицию.

Макс поблагодарил её, заверил, что разговор останется между ними, и вышел на улицу.

Рой ждал у входа, сидя на тротуаре с философским спокойствием. Лишь кончик хвоста чуть заметно двинулся, когда Макс подошёл. Прохожие огибали крупного пса, а он не обращал на них внимания и смотрел только на Макса.

«Что ты думаешь?» — спросил Макс, когда они отошли от галереи.

«Думаю, этот Семен — один из нас, — ответил Рой. — Он видит мир Гейтса. Возможно, он тоже родился из семени, и память пробудилась в нём сама. Но он не смог с ней справиться, а окружающие решили, что он сошёл с ума».

«А если это не память, а просто совпадение?»

Рой не ответил сразу. Макс почувствовал его спокойное недоверие к самой постановке вопроса.

«Ты и сам не веришь в такие совпадения. Слишком много точных деталей: бельцовики, четырёхкрылые птицы, реки с янтарной водой. Человек, не покидавший Норленгс, не мог случайно придумать всё именно таким».

Макс оглянулся на витрину, уже почти скрытую толпой. Рой был прав. Если Семен действительно носил в себе память древнего мира, его приступы могли объясняться конфликтом двух личностей, не способных ужиться в одном теле. Охранитель мог прекратить эту борьбу: выбрать одну из них, поддержать её и оттеснить вторую в глубину.

Мысль заставила Макса замедлить шаг. После пробуждения Роя устройство связало его человеческую память с памятью собаки. С самим Максом оно поступило иначе: оставило его собой, дав доступ к знаниям Гейтса. Как Охранитель распорядится двумя молодыми человеческими личностями, он не знал. Обещать Семену спасение было бы легко. Гораздо труднее — решить, кого именно предстояло спасать.

И всё же пройти мимо Макс не мог. Нужно было встретиться с Аленой Павловной. По словам девушки, та часто приносила в галерею новые работы сына. Оставалось дождаться её и найти слова, которые не испугают женщину раньше, чем она согласится выслушать.

На следующий день Макс снова пришёл в галерею. На этот раз он оставался там почти до закрытия: переходил из зала в зал, разглядывал картины и делал вид, что выбирает что-нибудь для покупки. Через некоторое время девушка за стойкой перестала обращать на него внимание.

Рой терпеливо ждал снаружи, и Макс чувствовал его спокойное присутствие за стеной. Время тянулось медленно.

За окнами дневной свет постепенно сменялся вечерним. Макс уже начал сомневаться, что женщина появится именно сегодня, когда входная дверь открылась.

Алена Павловна вошла незадолго до закрытия. Ей было около пятидесяти. Одета она была просто, но со вкусом, держалась прямо, и даже усталость не заставляла её торопиться или делать лишние движения. В руках женщина несла картину, аккуратно завёрнутую в плотную ткань.

Макс понял, кто перед ним, ещё до того, как девушка за стойкой произнесла её имя.

Он некоторое время наблюдал со стороны. Алена Павловна проследила, как бережно сняли ткань с картины, уточнила место для экспозиции и цену в каталоге. На работу сына она смотрела внимательно, почти оценивающе. В этом взгляде сквозила гордость, но глубже таилось напряжение человека, для которого полотно было не просто искусством, а свидетельством ясности авторского ума.

Когда женщина повернулась к выходу, Макс заметил тени под глазами и покрасневшие веки. Она могла недавно плакать, а могла просто несколько ночей плохо спать. Но потом одёрнул себя: он знал об Алене Павловне слишком мало, чтобы делать выводы о ее состоянии.

Оставалось решить, как подойти. Представиться другом Семена? Нелепо: тот почти ни с кем не общался. Сказать, что он видел изображённые миры во сне? Даже для Макса это звучало как бред. Для женщины, привыкшей разговаривать с врачами и защищать сына от слухов, — тем более.

Рой уловил его колебания.

«Ты хочешь ей помочь. Но помощь без объяснений она отвергнет. Эта женщина давно никому не доверяет».

«Я понимаю. Но мне надо с ней познакомиться».

«Тогда скажи только то, что она способна сейчас принять. Что ты видел рисунки её сына. Что знаешь человека, который рисовал похожее, и знаешь, что ему помогло».

Другой основы для знакомства у Макса не было. Когда Алена Павловна направилась к выходу, он шагнул вперёд и негромко окликнул её:

— Простите… Алена Павловна? Можно с вами поговорить?

— Вы кто?

— Меня зовут Макс. Я пилот. Я увидел картины вашего сына, и они… поразили меня.

— Вас поразила техника? — сухо спросила она. — Или сюжеты?

Вопрос прозвучал почти как проверка. Макс понял, что обычными похвалами её не убедить.

— Сюжеты, — честно ответил он. Потом набрал в грудь воздуха и продолжил: — Я знаю эти места. И этих зверей. Я знаю человека, который видел и рисовал нечто похожее, хотя далеко не так талантливо. И знаю, что ему помогло.

Лицо женщины изменилось едва заметно. Настороженность не исчезла, но теперь к ней примешалось внимание.

— Почему вы решили, что моему сыну нужна помощь?

— Потому что он рисует эти картины. До болезни он ведь изображал совсем другое?

Пальцы Алены Павловны сильнее сжали ручку сумки. Другой реакции она себе не позволила, но ответ был ясен и без слов. Значит, после срыва Семен стал изображать только эти места и этих существ. Вероятно, мать пыталась представить его странные сюжеты не симптомом болезни, а новым этапом творчества.

Макс понизил голос, стараясь, чтобы в нём не прозвучало обещания, которого он, возможно, не сумеет выполнить.

— Мне нужно встретиться с Семеном. Только после этого я смогу сказать, действительно ли способен ему помочь.

Алена Павловна долго смотрела на него. За стеклянной дверью садилось солнце, и на улице один за другим зажигались фонари. В мягком вечернем свете её лицо казалось усталым, но взгляд оставался холодным и ясным.

Макс выдержал его. Он понимал, как подозрительно выглядит: незнакомый человек заговорил о тайне её сына и сразу попросил о встрече. Но за настороженностью женщины ему виделась готовность воспользоваться даже сомнительным шансом, если тот мог изменить положение Семена.

— Я должна подумать, — наконец произнесла она. — Оставьте мне свой номер. Если решу, что разговор имеет смысл, я позвоню.

Макс продиктовал контакт. Алена Павловна записала его в телефон, проверила имя и коротко кивнула. Ничего больше не сказав, она вышла на улицу и вскоре растворилась в потоке прохожих.

Макс остался у входа в галерею, не зная, поверила ли ему женщина или взяла номер лишь затем, чтобы закончить неприятный разговор. Судя по её лицу, надежда не имела к решению никакого отношения. Алена Павловна собиралась оценить риск — и только потом выбрать, стоит ли открывать постороннему дверь в дом Семена.

Рой подошёл и ткнулся тёплым носом в его ладонь.

«Ты сделал первый шаг, — сказал пёс. — Остальное зависит от неё».

«И от Семена, — добавил Макс. — Если он действительно один из древних, Охранитель может ему помочь. По крайней мере, мы должны попытаться».

Они вышли на ночную улицу. Норленгс сверкал огнями, транспорт скользил вдоль проспекта, над перекрёстками вспыхивали указатели.

Глава 9

Алена Павловна позвонила на следующий день после полудня. Макс как раз возвращался из магазина, а Рой шёл рядом, внимательно принюхиваясь к пакету с продуктами. Телефон завибрировал в кармане, и Макс сразу понял, кто это.

— Я обдумала то, что вы сказали, — произнесла Алена Павловна вместо приветствия. Голос звучал ровно, почти официально. — Не знаю, верю ли вам. Но вы слишком многое поняли о Семене.

Макс остановился у края тротуара. Перед ним тянулась улица с низкими старыми домами, за их крышами поднимались стеклянные башни центра. Шум города мешал, и он отошёл в сторону, к стене закрытого магазина.

— Я не хочу давать вам пустых обещаний, — ответил он. — Но, возможно, я понимаю, что происходит с Семеном.

На другом конце линии ненадолго стало тихо.

— Вы можете приехать сегодня? Я не хочу, чтобы об этом знали посторонние. Семен сейчас не в пансионате. Он дома, за городом. Врач говорит, что ему полезнее привычная обстановка, пока не начался очередной курс.

Макс назвал время, записал адрес и убрал телефон. Рой уже смотрел на него снизу вверх.

«Она согласилась?»

«Да. Едем к Семену».

Пёс не ответил сразу. В его мысленном присутствии появилась тревога, знакомая Максу по тем минутам, когда Рой вспоминал собственное пробуждение.

«Не обещай ей, что всё исправишь», — наконец сказал он. — «Когда память приходит без Охранителя, человек долго живёт в страхе. И от них избавится не так-то просто».

«Я знаю».

Вернувшись в квартиру, Макс поставил покупки на кухонный стол и достал из дорожной сумки небольшой свёрток. Внутри, между слоями мягкой ткани, лежал один из металлических стержней, купленных на рынке Вельсы. В обычном виде он походил на грубый ершик для чистки труб: короткая металлическая основа, жёсткие отростки, тупые концы.

Остальные Макс оставил у себя дома, в Понтене. Этот случайно оказался в сумке вместе с вещами, которые он привёз в Норленгс. Он не знал, сумеет ли стержень откликнуться на Семена, и не был уверен, что имеет право проверять. Воспоминание о Рое не давало забыть цену поспешности.

Пёс подошёл ближе и понюхал ткань.

«Если он один из древних, Охранитель его примет», — сказал Рой.

Макс кивнул. Это казалось очевидным, но волнение уже подталкивало к иному: приехать, увидеть беду и сделать всё быстро, пока никто не передумал. Рой напомнил, что перед ним не загадка и не очередная дверь в памяти Гейтса. Перед ним будет живой человек.

Дом Архоцевых стоял в пригороде, где широкие улицы постепенно переходили в тихие дороги между соснами. Здесь не было высоток и непрерывного гула транспорта. За оградой виднелся старый двухэтажный дом с большой верандой; на клумбах давно отцвели летние цветы, но кусты были подстрижены, а дорожка чисто подметена.

Алена Павловна встретила Макса у калитки. На ней было простое серое платье и тёплая кофта, волосы аккуратно собраны на затылке. Дома она выглядела не столько старше, сколько жёстче: усталость проступала в тенях под глазами, но ни голос, ни осанка её не выдавали.

Она заметила Роя и остановилась.

— Вы приехали с собакой?

— Это Рой. Он спокойный. И, возможно, сможет помочь Семену не испугаться.

Объяснение прозвучало странно, но Алена Павловна лишь оценивающе посмотрела на пса. Рой сидел у ноги Макса, не суетился и не тянул поводок. Его тёмные глаза были серьёзны.

— Хорошо, — сказала она. — Только не оставляйте его одного в саду. Семен иногда выходит сюда ночью. Он не опасен, но… я не хочу, чтобы его что-нибудь встревожило.

Макс не стал спрашивать, что именно она имела в виду. Он принял её сдержанность за материнскую осторожность, хотя в голосе женщины слышалось скорее желание удержать происходящее под контролем, чем страх за Семена.

В доме пахло чаем, лекарствами и масляной краской. В гостиной на полу стояли картонные папки с рисунками, на подоконнике сохли кисти в стакане. Стены были почти пустыми, только над лестницей висела небольшая акварель: серебристые деревья на берегу жёлтой реки.

Макс задержал на ней взгляд. Рой тоже поднял голову.

«Он рисовал это здесь», — тихо сказал пёс. — «Значит, память не приходит к нему только во сне».

Алена Павловна провела их в дальнюю комнату первого этажа. Перед дверью она остановилась и внимательно посмотрела на Макса, словно ещё раз оценивала риск, на который решилась.

— Сегодня он спокойнее, — сообщила она. — Утром рисовал, потом устал и лёг. Если не захочет говорить, не настаивайте. И не делайте ничего, о чём мы не договорились.

— Не буду, — ответил Макс. — Но прежде можно попросить вас об одном? Мне лучше поговорить с Семеном наедине. Вы будете рядом, за дверью. Если ему станет тревожно, я позову вас.

Алена Павловна поджала губы и несколько секунд обдумывала просьбу. Потом кивнула: — Хорошо. Семен, это Макс. Он видел твои картины. Я подожду в коридоре.

Комната Семена была светлой и почти пустой. У окна стоял широкий стол, заваленный листами. На полу лежали два свёрнутых холста, у стены — низкая кровать с небрежно сбитым покрывалом. На подоконнике теснились баночки с карандашами, пустая чашка и маленькая фигурка четырёхкрылой птицы, слепленная из глины. Семен сидел в кресле, подтянув колени к груди. Он был худым, почти болезненно худым, с длинными пальцами, испачканными углём. На вид ему можно было дать семнадцать или восемнадцать. Тёмные волосы падали на лоб, взгляд был направлен не на дверь, а куда-то между стеной и окном.

При их появлении он не вздрогнул. Только медленно перевёл глаза на Макса, потом на Роя. Лицо его оставалось неподвижным, но Макс почувствовал, как у пса напряглась спина.

«Он слышит много голосов», — пришло от Роя. — «И не понимает, какие из них принадлежат ему».

Семен вдруг заговорил. Слова были негромкими, но Макс не узнал ни одного. Они звучали иначе, чем речь Норленгса: мягкие гласные сменялись короткими щелчками согласных, а фраза то ускорялась, то обрывалась на полуслове.

Алена Павловна тихо вышла и прикрыла за собой дверь.

Макс шагнул ближе, медленно, чтобы не нависать над ним. Рой остался у двери. Он не спускал с Семена глаз, однако не пытался приблизиться.

— Я видел бельцовиков, — сказал Макс. — И жёлтую реку. И лес, где листья блестят, как металл после дождя.

Взгляд Семена стал осмысленнее. Он посмотрел на Макса уже прямо.

— Ты там был? — спросил он по-норленгски.

Голос оказался хриплым, будто Семен давно не говорил вслух.

Макс помедлил. Он не хотел лгать и не хотел вываливать на него историю о семенах перерождения.

— Не так, как ты. Но я знаю, что эти места настоящие. И знаю, почему они приходят к тебе.

Семен опустил глаза. Его пальцы разжались, обломок карандаша упал на пол.

— Они не приходят, — тихо сказал он. — Они никуда не уходят. Я закрываю глаза, а там уже утро. Я открываю их — и всё равно слышу реку.

Макс понял, что Семен редко говорил о своих видениях так ясно.

— Тебе не нужно доказывать, что ты их видишь, — сказал Макс. — Я верю тебе.

Семен поднял голову. На секунду его лицо исказилось, будто он хотел рассмеяться или заплакать, но не смог сделать ни того ни другого.

— Все говорят, что верят. Потом зовут врача.

Макс видел, что привычка ждать врачей и недоверия успела поселиться в самом юноше.

— Я не врач, — сказал Макс. — И не прошу тебя мне верить. Я могу только предложить одну вещь. Она помогла моему другу, когда с ним случилось похожее.

Он достал свёрток. Металл тускло блеснул в ладони. Семен посмотрел на него настороженно, затем перевёл взгляд на руку Макса, где под манжетой скрывался его собственный Охранитель.

— У тебя тоже есть, — произнёс он.

Макс почувствовал холод между лопатками.

— Ты видишь его?

— Он светится, — ответил Семен. — У тебя вокруг руки светлая нить. У собаки — тоже. Только у неё она крепче.

Рой медленно подошёл на шаг. В его мысленном голосе звучало удивление.

«Он видит связь Охранителей. Значит, готов сильнее, чем мы думали».

Макс сел на корточки, чтобы оказаться с Семеном на одном уровне. Металлический стержень лежал у него на открытой ладони.

— Эта вещь может стать Охранителем. Он не заберёт твои воспоминания. Но поможет отделить то, что принадлежит тебе сейчас, от того, что пришло из прошлого. Возможно, сначала будет страшно. Я не могу обещать иначе.

Семен слушал не перебивая. В комнате слышно было, как на улице качнулись ветки и по стеклу прошёл лёгкий шорох.

— А если я стану помнить больше? — спросил он.

— Ты хочешь оставить все как есть?

— Нет, только не это!

Но Семен впервые посмотрел не сквозь него, а на него самого.

Пёс приблизился и сел возле кресла. Семен посмотрел на него, и в его лице появилось что-то похожее на удивление.

— Он… говорит с тобой?

— Да.

— Я думал, мне кажется.

— Тебе многое не кажется, — ответил Макс. — Но решить должен ты. Можно ничего не делать. Я уйду, и никто не станет тебя заставлять.

Семен посмотрел на закрытую дверь, потом на стержень. В его лице было столько тревоги, что Максу захотелось попросить его не надеяться слишком сильно. Но он молчал. Право выбора принадлежало Семену.

Семен долго смотрел на стержень. Потом протянул левую руку. Кожа на запястье была тонкой, почти прозрачной; на ней виднелись следы от старых уколов. Пальцы у него заметно дрожали.

— Я не хочу больше слышать реку, когда стою в этой комнате, — сказал он.

Макс осторожно положил металлический стержень ему на ладонь. Ничего не произошло. Семен провёл большим пальцем по жёстким отросткам, поморщился — металл был холодным.

— Его надо… надеть? — спросил он.

— Да. Если позволишь, я помогу.

Семен кивнул.

Макс взял его за запястье. Рука оказалась ледяной. Он приложил стержень к коже, как когда-то приложил его к лапе Роя, и на мгновение замер. В прошлый раз любопытство оказалось сильнее осторожности. Теперь он ясно понимал, что делает и почему, но легче от этого не становилось.

— Семен, если захочешь остановиться, скажи сразу.

— Не отпускай, — прошептал тот.

Металл дрогнул под пальцами Макса.

Сначала едва заметно смягчились короткие отростки. Они легли вдоль основы, словно их тянула невидимая сила. Затем стержень начал изгибаться, обхватывая запястье. Макс не давил на него. Охранитель сам сузился до нужного размера и соединил гладкие края без шва.

По серебристой поверхности пробежали тонкие тёмные линии. Узор сложился быстро: у основания запястья возникли две вытянутые дуги, между ними вспыхнули мелкие точки, затем всё погасло. Браслет выглядел простым и неподвижным, но Макс чувствовал слабое тепло, исходившее от металла.

Семен резко вдохнул. Его тело напряглось, голова откинулась на спинку кресла. Макс удержал его за запястье, но через несколько секунд рука юноши обмякла. Тёмные линии на браслете вспыхнули ещё раз и погасли.

Семен сидел неподвижно. Только под закрытыми веками быстро двигались глаза, словно он следил за чем-то, чего Макс не мог увидеть.

В памяти Гейтса не открылась ни одна дверь. Вместо чужого знания пришло ощущение завершённости — спокойное и бесспорное. Охранитель сделал именно то, для чего был создан.

Рой поднялся. Шерсть на его загривке встала дыбом, однако в мысленном голосе не было страха.

«Один из них отступает», — сказал он.

«Кто?»

«Семен. Древний оказался сильнее».

Макс крепче сжал холодные пальцы юноши. Он обещал, что Охранитель не сделает его другим человеком. Теперь это обещание казалось слишком поспешным.

— Семен, — позвал он. — Ты меня слышишь?

Юноша открыл глаза.

Перемена была почти неуловимой. Те же тёмные радужки, то же худое лицо, тот же усталый наклон головы. Исчезло только напряжение, которое прежде не покидало его ни на секунду. Взгляд стал ясным и спокойным.

Он посмотрел на Макса, затем на Роя и на серебристую полоску у себя на запястье. Движения были осторожными, но уверенными, будто собственное тело оставалось непривычным и одновременно знакомым до мелочей.

— Получилось, — сказал он.

Голос звучал так же, как прежде, только хрипота исчезла.

— Что именно? — спросил Макс.

Юноша провёл пальцем по Охранителю. На поверхности на мгновение проступила тонкая дуга.

— Всё произошло так, как должно было произойти. До браслета мы оба пытались удержаться снаружи. Не понимали друг друга, не могли уступить. Теперь он ушёл вглубь.

— Семен?

— Да.

Ответ прозвучал без торжества и без сожаления. От этого Максу стало не по себе.

— А ты кто?

Юноша задумался, будто вопрос требовал не воспоминания, а выбора.

— В прежнем мире меня звали Понк. Мне было двадцать лет, когда та жизнь закончилась. Это моё первое перерождение.

Он произнёс это спокойно, но пальцы на браслете дрогнули. За простыми словами стояла смерть, о которой Макс пока не решился спрашивать.

— Значит, Семена больше нет?

— Он здесь, — Понк коснулся виска. — Глубоко. Я чувствую его, но теперь он не пытается оттолкнуть меня, а я не защищаюсь от него. Мы слишком долго дрались за одно тело, как два зверя. В те минуты никто из нас не понимал, кто говорит и что делает.

Макс вспомнил пустой взгляд Семена, обломанный карандаш и чужую речь. Именно эти приступы врачи принимали за безумие.

— Ты помнишь, что происходило с ним?

— Почти всё. Детство, дом, мать. Как он учился рисовать. Галерею, врачей, дядю. Тебя я тоже помню — с того момента, как ты вошёл в комнату. Но там, где мы боролись, остались провалы. В этих местах нет ни его памяти, ни моей. Только страх и обрывки звуков.

Он оглядел комнату. Взгляд остановился на рисунках, и на лице появилось знакомое выражение — сосредоточенное, чуть недовольное, какое Макс уже видел на портретной фотографии Семена в галерейном каталоге.

— Вы оба художники, — сказал Макс.

— Да. Наверное, поэтому переход почти не чувствуется. Он рисовал мои воспоминания, но видел их по-своему. Я бы положил тени иначе.

Понк взял со стола лист с серебристым лесом. Несколько секунд изучал рисунок, затем машинально потянулся за угольным карандашом. В этом движении не было ни притворства, ни осторожного подражания. Рука знала, где лежат принадлежности и как Семен привык держать карандаш.

Рой подошёл ближе и положил морду на край кресла.

«Он не играет чужую роль», — сказал пёс Максу. — «Воспоминания Семена для него такие же настоящие, как мои воспоминания о Генри. Только у него древняя жизнь стала главной».

Понк посмотрел на Роя. На этот раз Макс почувствовал слабый ответный отклик — ещё не слова, а удивление и узнавание.

— Я слышу его, — сказал юноша. — Неясно. Словно через стену.

— Со временем станет легче, — ответил Макс.

— Ты тоже не тот, кем родился?

— Я остался собой. Мне досталась только память Гейтса.

Понк кивнул, принимая это без лишних вопросов. Для него различие, которое Макс неделями пытался осмыслить, оказалось очевидным.

— Как тебя называть? — спросил Макс. — Понком или Семеном?

Юноша посмотрел на закрытую дверь. За ней, в коридоре, ждала Алена Павловна.

— Семеном. Имя Понк осталось в мире, которого больше нет. Здесь у меня есть мать, дом и жизнь Семена. Я всё это помню и не собираюсь отказываться. Для остальных ничего не изменилось.

— А для тебя?

— Для меня всё изменилось. Но объяснять это каждому человеку было бы бессмысленно.

Макс всмотрелся в его лицо. Перед ним сидел уже не тот юноша, с которым он говорил несколько минут назад, и всё же почти каждый жест оставался знакомым. Понк и Семен были ровесниками, оба жили рисунком и одинаково замыкались, когда боялись. Даже древняя память проявлялась в них через одни и те же линии на бумаге.

— Ты хочешь увидеть мать? — спросил Макс.

— Да. Она слишком долго ждёт за дверью.

Макс встал, но Понк остановил его лёгким движением руки.

— Не говори ей. Она ничего не поймет. Для нее я останусь сыном. Таким, каким остался бы для нее Семен.

— А это не так?

— Не так. Он во мне. Без него я не смог бы быть тем, кого она узнает. Просто теперь первым смотрю наружу я.

В словах Понка не было просьб. Он говорил о себе так же просто, как человек говорит о руке или дыхании. Макс не знал, достаточно ли этого объяснения, но спорить сейчас не стал.

Он приоткрыл дверь и позвал Алену Павловну.

Она вошла сразу — видимо, всё это время стояла неподалёку. Её взгляд сначала скользнул по браслету, затем внимательно изучил лицо Семена. К креслу она не бросилась.

— Семен? Ты меня узнаёшь?

— Конечно, мама, — ответил он.

Только после этого Алена Павловна подошла и коснулась ладонью его виска. Движение было осторожным, почти проверяющим. Семен накрыл её руку своей, и женщина позволила ему удержать её, но не обняла.

Макс принял эту сдержанность за страх человека, который слишком много раз надеялся и разочаровывался.

Он не мог знать того, о чём Алена Павловна не говорила никому. Семен не был её сыном. Она помнила это всегда, хотя годами называла его своим и ни разу не позволила правде выйти наружу.

После смерти отца Семена ей почти ничего не досталось. Основная часть состояния предназначалась юноше. Если его признают недееспособным, наследство останется под управлением Петра Леопольдовича, Семен получит лишь небольшое содержание, а Алена Павловна окажется полностью зависимой от чужой воли. За будущее Семена она боролась прежде всего потому, что вместе с ним защищала собственное положение.

— Он сможет разговаривать с врачами? — спросила она. — Отвечать на вопросы, понимать документы?

Макс отметил, что о самочувствии Семена она не спросила. — Сегодня ему нужен покой. Через несколько дней станет понятнее, насколько хорошо он владеет собой.

Семен коротко кивнул. — Я смогу отвечать на вопросы. Но не сегодня. В глазах Алены Павловны мелькнуло облегчение, которое она тут же скрыла.

Перед уходом Макс задержался у двери. Семен уже сидел за столом. Одной рукой он придерживал лист, другой провёл несколько линий, исправляя тень под серебристым деревом. Манера рисунка почти не изменилась, но рука двигалась увереннее.

На веранде Рой остановился и оглянулся на освещённое окно.

«Ты думаешь, он сказал правду?» — спросил Макс.

«Да. В нём две жизни, но наружу смотрит Понк. Семен не исчез — он стал глубиной, на которой держится новая личность».

Максу не понравилось слово «новая». Оно звучало так, будто тот Семен, с которым он разговаривал, оказался лишь ступенью. Но в окне юноша наклонился над рисунком точно так же, как раньше. Алена Павловна поставила рядом с ним чашку и осталась стоять за его плечом, наблюдая за уверенными движениями руки, словно собирала доказательства его ясности. К Семену она больше не прикоснулась.

Для матери он остался Семеном. Для себя выбрал то же имя, оставив Понка прежней жизни. Различие между ним и тем Семеном, который ушёл вглубь, существовало, но увидеть его мог только тот, кто знал, что искать.

Макс спустился с веранды. Под манжетой потеплел его Охранитель. В доме отозвался другой — ровным, уверенным теплом. Глубже этого отклика едва ощущалось что-то ещё: молчаливое присутствие Семена, ушедшего внутрь и больше не сражавшегося за право открыть глаза.

Глава 10

На следующий день Алена Павловна позвонила Максу рано, вскоре после завтрака. Она сообщила, что ночь прошла спокойно: Семен спал, утром сам спустился к столу, поел и теперь рисует в мастерской. Сказано это было сдержанно, словно женщина зачитывала короткую выписку из истории болезни.

— Значит, все хорошо, — ответил Макс.

— Пока хорошо, — поправила она. — Но я хотела бы, чтобы вы приехали еще раз. Лучше — пожили у нас несколько дней.

Макс решил, что ослышался.

— Зачем? Я не врач и никакого поддерживающего лечения проводить не умею.

— Семен только вчера пришел в себя. За один сеанс люди не выздоравливают.

Она произнесла это с такой уверенностью, будто браслет был неизвестным медицинским аппаратом, а произошедшее в комнате — первой процедурой из назначенного курса. Макс попытался объяснить, что повторять ничего не потребуется, что браслет не ослабит действие к вечеру и не нуждается в настройке. Алена Павловна выслушала его, однако своего решения не изменила.

— Я не прошу вас лечить его, — сказала она. — Просто побудьте рядом. Если состояние снова ухудшится, вы хотя бы поймете это раньше меня.

За безупречно ровным голосом слышалось напряжение. Макс вспомнил, как накануне она вошла в комнату и первым делом спросила, сможет ли Семен отвечать врачам и понимать документы. Ему не нравилось становиться частью чужой семейной борьбы, но оставить юношу сразу после пробуждения тоже казалось неправильным. Понк говорил спокойно и владел телом уверенно, однако еще вчера две личности рвали это тело каждая к себе. Никто не знал, какими окажутся следующие дни.

— Хорошо, — согласился Макс. — Мы с Роем приедем после обеда. Только ненадолго.

— Разумеется, — ответила Алена Павловна слишком быстро.

Когда связь оборвалась, Рой поднял голову с передних лап.

«Она не поверила, что Семен здоров?»

«Она верит только тому, что можно показать врачу и приложить к делу».

Рой помолчал, прислушиваясь не столько к словам, сколько к оставшемуся после разговора раздражению Макса.

«И все-таки ты согласился».

— Мне хочется понять, что стало с ними обоими, — сказал Макс. — И с Понком, и с Семеном.

Олег воспринял известие о переезде без малейшего огорчения. Он как раз собирался в институт и стоял у зеркала, застегивая ворот рубашки. За несколько дней в Норленгсе княжич освоился с квартирой, расписанием и дорогой до учебных корпусов. Даже продукты теперь заказывал сам и с подчеркнутой аккуратностью заносил расходы в записную книжку телефона.

— Разумеется, поезжайте, — сказал он. — Мне не требуется надзор.

— Я и не собирался за тобой присматривать.

Олег посмотрел на него через отражение.

— Тогда мы оба довольны.

В иной ситуации Макс возразил бы, но сейчас только усмехнулся. Одиночество действительно устраивало Олега. В Версене за каждым его шагом следили слуги, родственники, охрана и люди с камерами. Здесь он впервые мог уйти из дома, не объясняя, куда направляется, и вернуться тогда, когда считал нужным. Лишать его этой свободы Макс не хотел.

И все же, пока Олег собирал учебные материалы в сумку, оставив телефон на столе, Макс незаметно изменил в нем одну настройку. Теперь устройство по специальному запросу передавало координаты владельца. Запрос выглядел как обычная служебная команда и никак не обозначался на экране.

Макс не собирался следить за княжичем и не включил постоянную передачу данных. Ему нужна была лишь возможность найти Олега, если тот однажды снова исчезнет. Рассказ о провале в памяти беспокоил его сильнее самого скандального эпизода. Человек мог напиться, совершить глупость и потом стыдиться. Но Олег говорил, что не помнил ничего, даже начала пьянки, и Макс ему верил.

О своей предосторожности он сообщать не стал. Скажи он правду, Олег немедленно изменил бы эту настройку.

— Если что-нибудь понадобится, позвони, — сказал Макс уже у двери.

— Непременно. Например, если забуду, как включается чайник.

— Или если опять обнаружишь себя в фонтане.

Шутка вышла жестче, чем Макс хотел. Лицо Олега на мгновение застыло, но он не отвернулся.

— В таком случае я постараюсь хотя бы выбрать фонтан подальше от камер, — произнес он.

Макс кивнул. Извинение только подчеркнуло бы неловкость. Он позвал Роя, взял сумку, и они ушли.

В поместье Архоцевых для них приготовили две комнаты на первом этаже. Одну Алена Павловна назвала спальней Макса, вторую — комнатой для вещей, хотя там стоял широкий диван, на который Рой сразу посмотрел с интересом. Хозяйка заметила этот взгляд.

— Собака останется на полу, — сказала она.

«Это мы еще обсудим», — невозмутимо отозвался Рой.

Макс спрятал улыбку, наклонившись к сумке.

Семен появился через несколько минут. Он был в той же свободной рубашке, что и накануне; рукава закатаны, на пальцах свежие следы угля. Серебристый Охранитель плотно охватывал левое запястье и больше не казался чужим предметом. Юноша двигался без прежней скованности, а его взгляд не цеплялся за пустоту между людьми.

— Я рад, что ты согласился, — сказал он Максу.

Алена Павловна, стоявшая у лестницы, едва заметно нахмурилась.

Макс понял все сразу.

— Это была твоя идея?

— Мама волновалась, что мне снова станет хуже. Я сказал, что рядом с тобой буду чувствовать себя спокойнее.

Он не оправдывался и не выглядел смущенным. Просто воспользовался опасениями Алены Павловны, чтобы получить желаемое. Женщина, вероятно, считала, что уговаривала Макса ради сына. Семен позволял ей так думать.

— Ты мог бы сказать об этом прямо, — сухо заметила она.

— Тогда ты решила бы, что я слишком быстро привязался к постороннему человеку.

— А разве это не так?

— Нет. Мне нужно поговорить с теми, кто понимает, что со мной произошло.

В ответе не было ни грубости, ни сыновней покорности. Алена Павловна несколько секунд смотрела на него, словно отмечала еще одно изменение, затем сообщила, что обед будет через час, и поднялась на второй этаж.

«Ты ее обманул», — сказал Макс, когда они остались втроем.

Семен услышал его мысленную речь. Охранитель на его руке чуть потеплел.

«Я сказал ей правду. Рядом с вами мне спокойнее».

Рой одобрительно фыркнул.

С первых же часов стало понятно, зачем Семену понадобилось их присутствие. Он хотел говорить — много, подолгу, без оглядки на то, как его слова прозвучат для обычного человека. Почти два года он видел места, которых не существовало ни на одной карте, вспоминал незнакомые имена и просыпался с ощущением, что потерял дом задолго до своего рождения. Теперь рядом оказались двое, которым не требовалось доказывать реальность серебристого леса и янтарной реки.

Чаще всего Семен разговаривал с Роем. Их беседы шли через Охранители, совершенно беззвучно. Макс улавливал общий смысл, если они не закрывались, но отдельные воспоминания проходили слишком быстро: улица из светлого камня, запах горячей смолы, две луны над темной водой, узор на одежде человека, чье имя давно стерлось.

Понк прожил всего двадцать лет и знал древний мир совсем не так, как Гейтс. Для Гейтса прошлое было множеством связанных событий, решений и обязанностей. В памяти Понка оно сохранилось цветом и движением. Он помнил, как менялся свет на стенах мастерской, какой оттенок приобретала река перед бурей, как у бельцовиков темнела шерсть к холодному сезону. О причинах многих событий он судил по обрывкам разговоров взрослых, зато мог долго объяснять, почему серебристые листья нельзя рисовать одной только белой краской.

Рой помнил тот мир через несколько жизней. Он поправлял Семена, когда юноша путал названия старых кварталов, рассказывал, что стало с городами после смерти Понка, и замолкал всякий раз, когда разговор приближался к последним годам перед гибелью.

— Ты видел катастрофу? — спросил Семен однажды.

Рой лежал на ковре в мастерской. Перед ним были разложены рисунки, и со стороны казалось, что старый пес просто греется в полосе солнечного света.

«Не одну», — ответил он. — «Но последнюю не пережил никто из тех, кого я знал. От нее у меня нет собственной памяти».

Семен посмотрел на Макса.

— А Гейтс?

— Он дожил до конца, — сказал Макс. — Или почти до конца. Я не всегда понимаю, где и когда происходят его воспоминания.

— Ты можешь увидеть саму гибель мира?

Вопрос прозвучал с любопытством художника, которому предложили взглянуть на невозможный пейзаж. Макс вспомнил горящую крышу, обрушившуюся стену и холод чужих пальцев в руке Гейтса.

— Иногда вижу достаточно, чтобы не захотеть смотреть дальше.

Семен принял ответ. После пробуждения он не требовал от других исповедей и не пытался заполнить словами каждую паузу. В этом он был похож на прежнего Семена гораздо больше, чем мог заметить посторонний.

Макса он расспрашивал преимущественно о космосе. Понк умер, ни разу не покинув своего мира, а Семен вырос на планете, где полеты давно стали привычными, однако сам бывал только на орбитальных станциях. Его интересовало все: как корабль входит в ноль-переход, почему космопорты строят вдали от жилых районов, можно ли увидеть планету целиком не на экране, а через иллюминатор.

Макс отвечал охотно. Впервые после катастрофы он мог рассказывать о полетах, не возвращаясь всякий раз к гибели команды. Семен слушал внимательно и задавал точные вопросы. Иногда брал карандаш и набрасывал на краю листа линию корпуса, изгиб шлюза или фигуру человека у обзорного окна.

— Ты снова будешь летать? — спросил он.

— Если медицинская комиссия разрешит.

— А если не разрешит?

Макс не нашел быстрого ответа.

— Тогда придется решить, кем я могу быть на земле.

Семен посмотрел на его трость, прислоненную к столу, и больше об этом не спрашивал.

О собственной нынешней жизни он заговорил на третий день. Они сидели на застекленной веранде. Алена Павловна уехала в город, Рой дремал у двери, хотя Макс знал, что пес слышит каждое слово.

— В том, что произошло со мной, виновата не только память Понка, — сказал Семен. — Мама помогла ей проснуться.

Макс отставил чашку.

— Она знала о семени перерождения?

— Нет. Она до сих пор не знает. Ей нужен был совсем другой результат.

Семен говорил ровно, глядя в сад. За стеклом ветер шевелил верхушки сосен, но сюда не доносилось ни звука.

Он рассказал, что Алена Павловна никогда не была ему близка. Отец хотел наследника, но собственных детей у супругов быть не могло. Тогда использовали донорский эмбрион. Алена Павловна выносила и родила ребенка, который генетически не имел к ней отношения. Для окружающих и по закону Семен был ее сыном, однако сама она помнила, что исполнила требование мужа.

— Откуда ты это знаешь? — спросил Макс.

— Отец рассказал мне, когда я был достаточно взрослым. Он считал, что наследник должен знать происхождение, даже если это происхождение записано в закрытом медицинском деле. Мама при мне об этом не говорила ни разу.

До смерти мужа она почти не интересовалась Семеном. Заботилась о том, чтобы он был одет, учился в нужных местах и не давал повода для сплетен, но его рисунки, страхи и друзья оставались за пределами ее внимания. Отец тоже не был ласков, зато относился к наследнику серьезно и рано начал посвящать его в дела семьи.

После его смерти выяснилось, что почти все состояние завещано Семену. Алене Павловне достались личные вещи, несколько счетов и право жить в поместье, пока сын не вступит в наследство. Этого хватало для обеспеченной жизни сейчас, но не давало независимости в будущем.

И тогда она словно увидела Семена впервые.

Она стала заходить в мастерскую, расспрашивать о работе, вспоминать, что он любит на завтрак. Говорила мягче, иногда садилась рядом и часами слушала его сбивчивые рассуждения о живописи. Семен тяжело переживал смерть отца и принял перемену с благодарностью. Ему хотелось верить, что общее горе наконец сделало их семьей.

— Это воспоминания Семена? — уточнил Макс.

— Теперь они и мои, — ответил он. — Я помню, как он ждал ее шагов у двери. Как старался закончить картину к ее приходу. И как боялся, что она снова перестанет приходить.

Семен взрослел, все чаще спорил с ней и собирался после вступления в наследство жить отдельно. Алена Павловна испугалась, что он оставит ее ни с чем. Ее придется выпрашивать у него деньги на расходы. Тогда она нашла человека, владевшего гипнозом.

Сначала сеансы представили как помощь после смерти отца. Гипнотизер говорил о покое, доверии и семейной привязанности. Постепенно в этих внушениях появилось другое: мать знает лучше, мать желает добра, ее просьбы не следует подвергать сомнению.

— Она хотела, чтобы я относился к ней с особой почтительностью, — сказал Семен. — Чтобы не задавал лишних вопросов и не отстранял ее от управления деньгами.

— Ты уверен, что это исходило от нее?

— Во время сеансов он повторял ее слова. Некоторые фразы я слышал от нее раньше, дословно. Потом, когда мне стало хуже, они спорили в соседней комнате. Мама требовала все исправить, а он говорил, что выполнял ее указания.

Семен провел пальцами по Охранителю.

Гипноз не подчинил его. Он расшатал то, что до тех пор удерживало древнюю память в глубине. Вначале пришли яркие сны, потом чужие слова и рисунки. Понк просыпался на несколько минут, не понимая, где находится, а нынешний Семен пытался вернуть тело. Каждый новый сеанс делал границу между ними тоньше. Наконец началась борьба, в которой оба теряли память.

— Значит, те приступы…

— Мы дрались, — закончил Семен. — Не мыслями и не словами. Тогда ни один из нас еще не понимал, что второй — тоже человек. Каждый чувствовал только чужую волю в собственных мыслях.

Он произнес это спокойно, но на гладкой поверхности браслета проступили темные линии. Рой открыл глаза и поднял голову.

«Теперь борьба закончилась», — сказал он.

Семен посмотрел на пса.

«Для меня — да. Тот, второй Семен, больше не рвется наружу. Но страх этих минут остался у нас обоих».

Алена Павловна очень быстро пожалела о задуманном. Она прекратила сеансы, нашла врачей и поместила сына в частную клинику под чужим именем, чтобы история не попала в новости. Когда лечение не помогло, забрала его в поместье, затем снова отправила в пансионат. Она меняла специалистов, спорила с Петром Леопольдовичем.

— Ее можно понять, — после долгого молчания сказал Макс. — Она пыталась исправить то, что натворила.

— Она пыталась не потерять все, — возразил Семен без злости. — Если меня признают недееспособным, состоянием продолжит управлять дядя. Он назначит мне содержание, а маме придется просить у него деньги. Она не хочет зависеть от человека, которого презирает.

— А ты?

Семен задумался.

— Семен любил ее. Наверное, часть этой любви осталась и во мне. Но я знаю цену ее заботе. Это не значит, что она ничего для меня не сделала. Когда врачи уже поставили на мне крест, она продолжала искать выход. Пусть ради себя — все равно продолжала.

В этих словах было больше рассудительности, чем Макс ожидал от двадцатилетнего человека, но Понк и Семен вместе успели слишком хорошо изучить цену надежды. Макс вдруг понял, почему юноша не хотел открывать матери правду о пробуждении. Она увидела бы в Понке не новую жизнь и не древнюю личность, а очередную угрозу документам о дееспособности.

Алена Павловна вернулась до ужина. Семен встретил ее так естественно, что ни один посторонний не заметил бы перемены. Он спросил, не устала ли она с дороги, выслушал новости из города и позволил поправить ворот рубашки. Только Макс видел, что в каждом жесте юноши есть небольшая осознанная задержка, словно он выбирает из памяти Семена правильную реакцию.

Женщина тоже наблюдала. Ее взгляд задерживался на лице сына, на руках, на Охранителе. За столом она несколько раз задавала вопросы о картинах, счетах из галереи и предстоящей встрече с врачами. Получив ясные ответы, заметно успокоилась.

Рой раздражал ее все сильнее. Семен проводил с ним почти все свободное время, разговаривал мысленно и часто забывал, что со стороны их молчание выглядит странно. Пес лежал рядом в мастерской, сопровождал его в сад и однажды без приглашения занял диван в комнате для вещей.

— Семен, напомни, пожалуйста, чья это собака, — сказала Алена Павловна, обнаружив их обоих на веранде.

— Макса.

— Тогда почему она ходит за тобой?

— Потому что со мной ей интересно.

Рой обиженно приподнял голову.

«Во-первых, не она, а он. Во-вторых, тебе тоже со мной интересно».

Семен рассмеялся, его позабавила реакция Роя. Алена Павловна вздрогнула. Вероятно, давно не слышала смеха сына. Ее лицо на мгновение смягчилось, но почти сразу снова стало внимательным и собранным.

После этого она больше не пыталась разлучить Семена с Роем. Сначала следила за их странной дружбой с тревогой, потом с надеждой. Рядом с собакой сын не замыкался, не говорил на непонятном языке и не терял связь с происходящим. Для нее этого было достаточно.

В поместье сохранился тир. Его устроил отец Семена в длинной кирпичной пристройке за гаражом. После смерти хозяина помещением почти не пользовались, но оборудование работало, мишени хранились в сухом шкафу, а оружие осталось запертым в сейфе.

Семен умел стрелять. Отец начал брать его с собой в тир еще подростком и требовал той же сосредоточенности, какую ожидал от него во всех семейных делах. Память тела сохранила стойку, привычку проверять патронник и плавно выбирать спуск. Понку оружие было незнакомо, но он легко освоил эти навыки.

Макс тоже стрелял неплохо: подготовка пилота включала обращение с оружием на случай высадки в небезопасном месте. Первые несколько выстрелов отдавались болью в ноге, пока он не научился распределять вес иначе. Семен заметил это и молча передвинул столик с патронами ближе, чтобы Максу не приходилось лишний раз ходить.

Они проводили в тире по часу почти каждый день. Здесь не требовалось обсуждать прошлые жизни. Был только сухой щелчок механизма, короткий удар выстрела и темная точка на бумаге. Семену нравилось действие с немедленным и понятным результатом. Максу — тоже.

Алена Павловна пришла к ним на четвертый день. Она дождалась, когда Семен разрядит оружие и положит его на стол, затем протянула две рекламные карточки.

— Раз уж вы оба этим увлекаетесь, купите себе гражданские пистолеты с резиновыми пулями, — предложила она. — В городе они могут пригодиться.

Макс просмотрел характеристики. Пистолеты были короткими, тяжелыми и довольно нелепыми на вид. Даже резиновая пуля с близкого расстояния могла тяжело ранить или выбить глаз. Поэтому перед покупкой требовалось пройти осмотр у психиатра и получить разрешение.

Макс поднял взгляд на Алену Павловну. Та смотрела только на Семена.

— Хорошая мысль, — сказал юноша.

Он тоже понял ее намерение. Предстоящее обследование у специалистов, которых подберет Петр Леопольдович, будет долгим и пристрастным. Алене Павловне хотелось заранее получить независимое подтверждение того, что Семен ориентируется в происходящем, отвечает за свои действия и может владеть оружием.

— Ты уверен? — спросил Макс, когда они вышли из тира.

— Мне все равно придется разговаривать с врачами. Лучше начать с того, которому дядя ничего не платил.

Осмотр назначили через два дня. Алена Павловна сама выбрала клинику в другом районе города, но в кабинет с Семеном не пошла. Она ждала в холле, сидя прямо и неподвижно, с телефоном в руке.

Макс прошел первым и вышел через двадцать минут со справкой. Семен провел внутри почти час.

Когда дверь наконец открылась, он выглядел уставшим, но спокойным. Врач спрашивал о пансионате, провалах памяти, странных рисунках и причине прежнего лечения. Семен не отрицал случившегося. Он объяснил приступы последствиями неудачной гипнотерапии, рассказал, что после прекращения сеансов состояние постепенно стабилизировалось, а недавний срыв закончился возвращением ясности. Это была не вся правда, но ни одно слово не было ложью.

— И что он решил? — спросила Алена Павловна.

Семен протянул ей справку.

Женщина читала дольше, чем требовалось. Дважды возвращалась к заключению, проверила подпись и регистрационный номер. Лишь после этого подняла глаза.

— Хорошо, — сказала она.

Она не обняла Семена и не похвалила. Просто сделала копию и переслала ее в защищенное хранилище. Однако по тому, как расслабились ее плечи, Макс понял: ради этой короткой справки она и придумала покупку.

Пистолеты они приобрели в тот же день. Продавец подробно объяснил правила хранения и предупредил, что резиновые пули не делают оружие безопасным. Семен выслушал его с такой серьезностью, что тот повторил только половину заготовленной инструкции.

— Странные вещи, — сказал Семен уже на улице, взвешивая закрытый футляр на ладони. — Для спорта неудобны, для настоящей защиты ненадежны, зато требуют справки о том, что владелец не безумен.

— Полагаю, последнее и было главной причиной покупки.

— Разумеется.

Сражений друг с другом они устраивать не стали. В поместье поставили в тире отдельную мишень и проверили оба пистолета с безопасной дистанции. Оружие оказалось менее точным, чем старые спортивные модели отца Семена, сильнее дергалось в руке и оставляло на плотной бумаге рваные отверстия.

Алена Павловна наблюдала через защитное стекло. На выстрелы она почти не смотрела. Ее интересовал Семен: как он выполняет команды, куда кладет палец, проверяет ли разряженный магазин и помнит ли порядок действий.

Закончив, юноша вынул магазин, показал пустой патронник и убрал пистолет в футляр. Все было сделано правильно.

— Довольна? — спросил он у матери.

— Да, — ответила она после короткой паузы. — Вполне.

Семен кивнул, будто получил ожидаемую оценку за обычное упражнение, и повернулся к Максу.

Внешне он действительно был прежним Семеном — тем же худым молодым художником с углем под ногтями и привычкой чуть наклонять голову перед ответом. Врачу оказалось достаточно ясной речи, спокойного поведения и правильных реакций. Алена Павловна получила первый документ, который могла противопоставить будущему заключению дядиных специалистов.

Только Макс и Рой знали, что за этой ясностью стоит Понк, впервые открывший глаза в новом теле, а прежний Семен молча живет в глубине общей памяти.

Рой коснулся плечом ноги Макса.

«Они хотели доказательства, что он способен отвечать за себя».

«Он и способен».

«Но не тот, кого они проверяли».

Макс посмотрел, как Семен передает футляр матери, чтобы она убрала оружие в сейф. Алена Павловна приняла его обеими руками осторожно, почти торжественно. Для нее медицинская справка была важнее пистолета, а сегодняшнее спокойствие сына — важнее причины, по которой оно вернулось.

«Для них это один и тот же человек», — мысленно сказал Макс.

Семен услышал и обернулся.

«Пусть так и будет, — ответил он. — Семену это имя принадлежало раньше. Теперь оно принадлежит нам обоим».

На его запястье коротко блеснул Охранитель. Затем рукав опустился, скрыв серебристую полоску, и Семен первым вышел из тира.

Глава 11

Елена позвонила неожиданно, в середине дня. Макс находился в мастерской Семена и рассматривал только что законченный рисунок: над тёмной равниной поднимались три луны, а на переднем плане угадывались низкие каменные строения. Рой лежал под окном, положив голову на лапы. Когда телефон завибрировал, пёс первым поднял взгляд.

На экране высветилось имя княжны.

— Елена? — Макс отошёл к двери, чтобы не мешать Семену. — Что случилось?

Она не стала тратить время на приветствия.

— Ты видел сегодня Олега?

— Нет. Я уже живу не с ним. А что?

— Я не могу до него дозвониться. Вчера решила, что он занят или снова сердится на весь мир. Но сегодня он тоже не ответил. Ни на один вызов.

В голосе Елены слышалась тревога, которую она пока пыталась удержать в границах обычного беспокойства. Олег имел право не отвечать сестре. У него могли быть занятия, новые знакомые или просто желание хотя бы на несколько дней забыть о семье. Однако после истории в Версене даже короткое молчание приобретало иной смысл.

— Когда вы говорили в последний раз?

— Позавчера вечером. Он рассказывал об институте, жаловался на разницу в учебных программах. Всё было нормально. Я отправила ему документы, которые он просил, а вчера утром позвонила уточнить, получил ли он их. С тех пор — ничего.

— Может, отключил звук.

— На двое суток?

Макс посмотрел на Роя. Пёс уже поднялся и ждал, чувствуя его беспокойство.

— Я проверю квартиру, — сказал Макс. — И найду твоего непутёвого брата, где бы он ни прятался.

Елена выдохнула. Похоже, именно этого обещания она и ждала.

— Сообщи сразу, как увидишь его. Даже если окажется, что он просто решил отдохнуть от нас.

— Сообщу.

Связь оборвалась. Макс ещё несколько секунд смотрел на погасший экран и был недоволен прежде всего собой. Опять не сумел отказать человеку, которого совсем недавно считал младшей сестрой. Разум давно принял, что никакого родства с княжеской семьёй нет, но старая память толкала его заботиться о Елене и Олеге.

«Ты мог сказать, что находишься далеко от города», — заметил Рой.

«Мог».

«И всё равно пообещал».

— Я уже понял, — буркнул Макс.

Семен отложил карандаш. Он не слышал слов Елены, но по мысленному обмену догадался, что произошло.

— С Олегом что-то случилось?

— Пока неизвестно. Не отвечает сестре второй день.

Семен посмотрел на телефон в руке Макса.

— Ты ведь оставил способ его найти.

Макс кивнул. О своей маленькой диверсии он рассказал Семену накануне, когда разговор зашёл о первом провале в памяти Олега. Сам княжич о дополнительной настройке по-прежнему не знал.

Первый вызов Олегу остался без ответа. Макс подождал минуту и позвонил снова. Телефон исправно отправлял сигнал, но княжич его не принимал и не отклонял.

Тогда Макс открыл служебное меню и ввёл условную последовательность знаков. Несколько секунд на экране ничего не происходило. Потом появилась карта Норленгса и рядом с одной из центральных улиц загорелась точка.

Олег находился в городе. Координаты выглядели вполне прилично: не окраина, не промышленная зона и не участок за кольцевой дорогой. Рядом располагались институтские корпуса, магазины, кафе и несколько жилых кварталов.

Макс почувствовал облегчение, тут же сменившееся раздражением.

— Жив, здоров и не желает разговаривать с родной сестрой.

«Ты не знаешь, здоров ли он», — возразил Рой.

— Зато знаю, что его телефон не валяется в канаве.

Положение отметки менялось. Сначала она медленно двигалась вдоль улицы, затем задержалась возле большого торгового здания. Олег мог идти на занятия, встречаться с кем-нибудь или просто гулять. Слежка за ним казалась особенно нелепой после того, как Макс обещал не вмешиваться в его новую жизнь.

— Позвони ему позднее, — сказал Семен. — Если он не хочет отвечать сейчас, поездка ничего не изменит.

Совет был разумным. Макс отправил Елене короткое сообщение: «Телефон в городе, координаты меняются. Похоже, Олег в порядке. Я ещё проверю». В ответ почти сразу пришло: «Спасибо».

Два часа Макс честно пытался заниматься своими делами. Вместе с Семеном разобрал несколько старых рисунков, потом вышел с Роем в сад. Но всякий раз, когда телефон подавал сигнал, рука сама тянулась к карману.

Олег не позвонил.

Макс снова набрал его номер. Потом ещё раз — через час. Ответа не было. Координаты тем временем переместились в другой район, ближе к деловому центру, и замерли.

«Может, он с женщиной и отключил звук», — предположил Макс.

Рой повернул голову и посмотрел на него.

«Ты сам в это веришь?»

Макс не верил. Обычная встреча не объясняла, почему Олег почти два дня игнорировал не только сестру, но и сообщение, которое сам просил прислать. Княжич мог быть резким, замкнутым и упрямым, но к учёбе относился слишком серьёзно, чтобы забыть о нужных документах.

Он снова вызвал карту. Точка оставалась на месте.

— Придётся искать его вживую.

Рой поднялся без особой охоты, но спорить не стал.

Алена Павловна встретила их в холле. Макс коротко объяснил, что возникло срочное дело в городе и они вернутся поздно. Женщина не стала расспрашивать. Лишь посмотрела на Семена, появившегося у двери мастерской, словно проверяла, не намерен ли тот тоже уехать.

— Я останусь дома, — сказал он прежде, чем она успела спросить.

Макс поднялся к себе за курткой. Уже взяв телефон и деньги, он заметил в ящике футляр с недавно купленным пистолетом. Несколько мгновений колебался. Норленгс считался безопасным городом, а поиск взрослого студента не походил на опасное поручение. Но воспоминание о фонтане в Версене заставило его вернуться.

Он проверил магазин и убрал оружие в закрытую кобуру под курткой. Резиновые пули не превращали пистолет в оружие, но оставляли шанс остановить человека. Макс надеялся, что сегодня этот шанс не понадобится.

До места, которое показывал телефон, наземным транспортом пришлось бы добираться больше часа. Точка находилась далеко от поместья, почти в центре Норленгса. Макс вызвал флаер и выбрал самый быстрый тариф. Цена оказалась вдвое выше обычной, но после данного Елене обещания торговаться не хотелось.

Флаер опустился на площадку перед домом. Обтекаемый корпус качнулся на воздушной подушке, боковая дверь поднялась. Рой осмотрел тесный салон с явным недоверием.

«Ты говорил, что полёт над городом интереснее поезда».

«Так и есть».

«Ты не уточнил, что лететь придётся в коробке, где пахнет сотней незнакомых людей».

— В следующий раз закажем отдельный корабль, — пообещал Макс, помогая ему забраться внутрь.

Флаер резко пошёл вверх. Поместье уменьшилось, крыши пригородных домов слились в ровные прямоугольники, а затем под ними потянулись транспортные линии Норленгса. Машина набрала разрешённую высоту и легла на маршрут к центру.

Макс следил за координатами Олега. Точка оставалась неподвижной. Это успокаивало и тревожило одновременно. Если княжич сидел в кафе, ничего страшного не происходило. Если телефон потеряли или отняли, Макс летел не к тому человеку.

Рой стоял, широко расставив лапы, и смотрел в небольшое окно. Внизу проплывали крыши, между высотными зданиями вспыхивали сигналы воздушных коридоров. Пёс быстро забыл о запахах в салоне.

«Люди всегда мечтали летать», — сказал он.

«Теперь мечтают, чтобы флаер прибыл без задержки».

«Люди удивительный народ. Получают чудо и сразу начинают жаловаться на расписание».

Макс улыбнулся, но отвечать не стал.

Флаеры могли садиться не где угодно. В плотной городской застройке для них оборудовали площадки на крышах. Ближайшая к заданным координатам находилась на крыше пятиэтажного дома. Машина зависла над разметкой, мягко опустилась и выпустила пассажиров.

Ветер здесь был сильнее, чем внизу. Он трепал одежду и приносил запахи горячего металла, еды и влажного камня. Рой несколько раз втянул воздух, пытаясь разобраться в смешавшихся следах.

Макс подошёл к ограждению и сверился с картой. Всё получилось удачно: отметка находилась меньше чем в двухстах метрах. С крыши был виден вход в дорогой ресторан на противоположной стороне улицы. Над дверями мерцала сдержанная золотистая вывеска, рядом останавливались наземные машины и городские такси.

Точка Олега располагалась точно внутри здания.

— Вот, значит, чем он так занят, — произнёс Макс.

Опять накатило раздражение. Но ресторан был куда лучше больницы, полицейского участка или тёмной окраины. Скорее всего, Олег завёл знакомых и решил провести с ними вечер. Возможно, выпил и отключил звук. Вероятно, через несколько часов снова будет уверять, что ничего не помнит.

Последняя мысль вернула тревогу.

Макс приблизил схему здания. Телефон не позволял определить этаж, но отметка не двигалась. Можно было спуститься, войти в ресторан и разыскать княжича среди посетителей. Однако идти между столиками, спрашивать о человеке, который намеренно не отвечал, а потом читать взрослому парню лекцию о сестринских звонках Максу не хотелось.

— Подождём снаружи, — решил он. — Рано или поздно Олег выйдет.

«И вы совершенно случайно встретитесь возле ресторана в многомиллионном городе», — ехидно заметил Рой.

«Совершенно случайно».

«А потом ты совершенно случайно расскажешь ему, что долго следил за его телефоном».

Макс ничего не ответил. Объясняться с Олегом всё равно придётся. Но лучше сделать это на улице, где встреча хотя бы могла показаться случайной, чем врываться в чужой вечер и окончательно превратиться в приставленного семьёй надзирателя.

Много ниже посадочной площадки находился закрытый от ветра уровень для пассажиров. Здесь ожидали заказанные машины: вдоль стены стояли скамейки, на табло появлялись номера прибывающих флаеров, а прозрачный навес защищал от начинавшегося дождя.

Макс выбрал место, с которого хорошо просматривались ресторанные двери. Рой устроился рядом. Пёс сначала сидел, затем лёг, но голову на лапы не опустил.

Прошло около двадцати минут. Над городом окончательно стемнело. Вывески стали ярче, в мокрой мостовой отражались окна и сигналы транспорта. Из ресторана выходили пары и небольшие компании. Макс каждый раз выпрямлялся, но Олега среди них не было.

— Если через полчаса не появится, зайду внутрь, — сказал он.

«Ты говорил это десять минут назад».

— Тогда через двадцать минут.

Ждать пришлось меньше.

Двери ресторана распахнулись, и на улицу шумно вывалилась компания молодых людей. Они говорили одновременно, толкались и смеялись громче, чем требовал любой разговор. Двое сразу направились к стоянке такси. Третий шёл задом, снимая остальных на телефон.

Среди них Макс увидел Олега.

Княжич был без куртки, с расстёгнутым воротом рубашки. Он двигался нетвёрдо и пьяно ухмылялся. Но не это заставило Макса подняться.

Олег тащил за собой девушку.

Одной рукой он держал её выше локтя, другой пытался обнять за плечи. Девушка упиралась каблуками в мокрый камень, выворачивалась и отталкивала его свободной рукой. Она что-то говорила — Макс не различал слов из-за расстояния, — но по лицу и движениям было понятно: идти с ними она не хочет.

Окружавшие Олега парни гоготали. Кто-то подбадривал его, кто-то показывал снимающему, чтобы тот не опускал телефон. Компания двигалась к ожидавшей машине.

На мгновение Макс снова увидел запись из Версена: фонтан, расстёгнутая рубашка, женщины рядом и отсутствующий взгляд Олега. Тогда короткое видео ничего не объясняло. Теперь сцена происходила перед ним от начала до конца.

— Отпусти! — донёсся наконец голос девушки.

Олег ответил ей что-то невнятное и потянул сильнее.

Рой вскочил. Шерсть на его загривке поднялась.

«Она боится».

Макс уже видел. До машины оставалось несколько шагов. Двое молодых людей распахнули дверь, освобождая место внутри. Тот, кто снимал, отступал следом и смеялся, не прекращая запись.

Если Макс побежит по лестнице, он не успеет. До выхода с посадочного уровня было слишком далеко, а нога даже после лечения не позволяла перепрыгнуть через ограждение и без последствий спуститься на нижнюю площадку.

— Стойте! — крикнул он.

Никто не обратил внимания. Ветер и шум транспорта поглотили голос.

Олег дёрнул девушку к машине. Она потеряла равновесие, ударилась плечом о его грудь и тут же снова попыталась вырваться.

Злость пришла мгновенно. Не на пьяную компанию и даже не на Олега, а на его уже ранее звучавшее «ничего не помню», которое заранее превращало любую мерзость в чужую вину и случайность. Завтра он снова посмотрит ясными глазами и скажет, что очнулся неизвестно где. Елена станет искать объяснение, семья страдать от газетной шумихи, а княжич будет хлопать глазами и злится на всех вокруг.

Макс расстегнул куртку и вытащил пистолет.

Оружие легло в ладонь непривычно. Короткий ствол, тяжёлая рукоять, резиновые пули — странная покупка, придуманная Аленой Павловной ради врачебной справки. Сейчас Макс был благодарен ей за эту уловку.

Он опёрся свободной рукой на ограждение, выбрал цель и выстрелил Олегу ниже колена.

Олег вскрикнул. Нога подломилась, пальцы разжались. Девушка отшатнулась, на мгновение застыла, затем бросилась прочь. Она пробежала мимо остановившегося такси и скрылась в переходе, ни разу не оглянувшись.

Макс держал пистолет опущенным, но готовым к следующему выстрелу. Молодые люди смотрели вверх, пытаясь понять, откуда стреляли. Тот, кто вёл запись, наконец убрал телефон от лица.

И тогда Олег переменился.

Это произошло быстрее, чем можно было объяснить болью или испугом. Пьяная похотливая ухмылка исчезла. Лицо стало пустым, затем растерянным. Олег оглянулся на машину, на своих спутников, на мокрую улицу. Он явно не понимал ни где находится, ни почему вокруг кричат люди.

Один из парней схватил его за рукав и потянул к открытой двери. Олег вздрогнул, словно впервые увидел этого человека, и резко отдёрнул руку.

— Давай! — крикнул тот. — Чего встал?

Олег попятился. Раненая нога плохо слушалась, и он ухватился за ствол молодого дерева в кадке возле стены. Его спутник снова сделал шаг к нему, но с машины уже нетерпеливо закричали. Вдалеке послышался сигнал городской службы безопасности.

Выбор компания сделала без долгих раздумий. Парень бросил Олега, нырнул в салон, дверь захлопнулась. Машина резко тронулась, встроилась в транспортный поток и через несколько секунд исчезла за поворотом.

Олег остался один. Он стоял, опираясь на дерево, и смотрел вслед уехавшим людям с выражением человека, которого без предупреждения перенесли в незнакомое место.

Макс убрал пистолет в кобуру.

— Пойдём, — сказал он Рою.

Они спустились с посадочного уровня. Лестница показалась бесконечной. Макс торопился, насколько позволяла нога, и всё время видел перед собой тот короткий миг: одна гримаса исчезла, уступив место другому лицу. Это было не постепенное отрезвление и не попытка притвориться после выстрела. Олег изменился сразу, словно кто-то выключил внутри него свет и тут же зажёг снова.

На улице пахло дождём. Возле ресторана собирались люди. Никто пока не подошел к Олегу.

Рой шёл впереди, принюхиваясь. Не доходя нескольких шагов, он остановился.

«От него пахнет алкоголем», — сказал пёс. — «Но страх настоящий».

Макс приблизился.

— Олег.

Княжич поднял голову. Взгляд медленно сфокусировался на его лице.

— Макс? — Голос прозвучал хрипло. — Где мы?

Он попытался отступить от дерева и поморщился. На светлых брюках ниже колена темнело непонятное пятно, но крови не было, кожа, похоже, не была пробита. Резиновая пуля оставила большой кровоподтёк, но кость должна уцелеть.

— Тебе лучше знать, — ответил Макс. — Елена второй день не может дозвониться.

Олег машинально потянулся к карману, достал телефон и посмотрел на экран. Несколько пропущенных вызовов сменяли друг друга: Елена, Макс, снова Елена.

— Второй день? — переспросил он.

— Какое последнее событие ты помнишь?

Олег нахмурился. Его взгляд снова прошёлся по ресторанной вывеске, ожидающим машинам и людям, которые наблюдали за ними из-под навеса.

— Я был в институте. После занятий зашёл в библиотеку. Потом собирался вернуться в квартиру.

— Это когда было?

— Вчера. Наверное.

Неуверенность в собственном голосе испугала его сильнее боли. Олег открыл журнал сообщений, посмотрел на дату и побледнел.

— Почему я здесь? — спросил он. — И что с ногой?

Макс не ответил сразу.

Если бы он увидел только финал сцены — пьяного княжича возле дорогого ресторана, уехавших приятелей и след от резиновой пули, — то решил бы, что Олег снова пытается избежать ответственности. Именно так, вероятно, решили бы Елена, родители и любой человек, которому показали запись.

Но Макс видел, как изменилось его лицо.

Видел наглую ухмылку человека, силой тащившего сопротивляющуюся девушку, а через мгновение — растерянный взгляд Олега, не узнававшего собственных спутников. Между этими двумя состояниями не было времени, чтобы придумать ложь.

Олег действительно не помнил, как оказался возле ресторана и что делал до выстрела. Все это было очень странно.

Глава 12

Сигнал городской службы безопасности приближался. Олег тоже услышал его и посмотрел в сторону перекрёстка, где над потоком машин уже вспыхивали синие огни.

— Макс, что здесь произошло?

— Я выстрелил тебе в ногу.

Олег перевёл взгляд на грязное пятно ниже колена, потом снова на Макса.

— Ты? За что?

Вопрос прозвучал без возмущения — скорее с недоверием человека, который обнаружил след наказания, но не знает собственной вины. Макс мог бы ответить мягче, отложить объяснение до квартиры или хотя бы дождаться, когда Олег окончательно придёт в себя. Но после увиденного возле ресторана жалеть его не хотелось.

— Ты пытался силой усадить девушку в машину. Она вырывалась, а твои приятели смеялись и снимали вас.

Лицо Олега стало ещё бледнее.

Олег спросил, кем была девушка и куда делись его спутники. Макс мог ответить только, что девушка убежала, приятели уехали, а сам Олег после выстрела смотрел на них как на незнакомцев.

Олег опустил голову. Коммутатор оставался у него в руке, на экране теснились пропущенные вызовы. Он словно надеялся найти между ними объяснение, но видел только провал длиной почти в двое суток.

Первая машина службы безопасности остановилась у ресторана. Из неё вышли двое в тёмной форме. Один направился к собравшимся у входа, второй сразу заметил Макса и Олега. Его взгляд задержался на кобуре под расстёгнутой курткой.

— Оружие на землю. Медленно.

Макс подчинился. Положил пистолет на мокрый камень, отступил и показал пустые руки. Рой напрягся рядом, но Макс коротко приказал ему сидеть. Сейчас любой резкий бросок крупной овчарки мог превратить неприятный разговор в беду.

Сотрудник поднял оружие, вынул магазин и проверил разрешение по номеру. Второй тем временем разговаривал со свидетелями. Несколько человек указывали на Олега, на уехавшую машину и на переход, в котором скрылась девушка.

Первый сотрудник спросил, кто стрелял и почему. Макс признал, что выстрелил сам: Олег удерживал девушку и пытался посадить её в машину против воли.

Сотрудник посмотрел на Олега.

Когда сотрудник потребовал подтверждения, Олег медленно покачал головой.

— Я не помню.

Ответ прозвучал именно так, как Макс ожидал ещё несколько минут назад, но теперь не вызвал прежней злости. Олег не пытался оправдаться. Он смотрел на людей у ресторана с тем же страхом, с каким накануне Семен смотрел на собственные рисунки, не понимая, чьими воспоминаниями они созданы.

— Есть запись, — сказал Макс. — Один из тех, кто был с ним, всё снимал. И наверняка работали уличные камеры.

Проверка заняла меньше минуты. Камеры над входом охватывали стоянку и часть пешеходной зоны. На экране служебного коммутатора появилась сцена без звука: компания выходит из ресторана, Олег удерживает девушку, она вырывается. Затем все одновременно поворачивают головы после выстрела.

Сотрудник остановил изображение.

— Этого достаточно, чтобы зафиксировать вмешательство в опасную ситуацию. Но объяснение по поводу выстрела вы дадите в отделении. И вы тоже, — добавил он, обращаясь к Олегу.

— Сначала ему нужен врач, — сказал Макс.

— Медицинская машина уже вызвана.

Олег ничего не возразил. Он продолжал смотреть на замерший кадр. Девушка отталкивала его свободной рукой; его собственное лицо было повёрнуто к камере, и даже на маленьком экране различалась довольная ухмылка.

— Это не я, — произнёс он едва слышно.

Макс услышал.

— Твоё тело. Твоё лицо.

— Я вижу.

Медики осмотрели ногу прямо возле ресторана. Пуля пришлась в мягкие ткани, не повредив кость. Олегу обработали ссадину, наложили плотную повязку и велели несколько дней не нагружать ногу. Он выслушал рекомендации отстранённо, словно речь шла о постороннем человеке.

В отделении их разделили. Макс дважды пересказал произошедшее: сначала дежурному, потом сотруднику, оформлявшему применение оружия. Разрешение оказалось в порядке. Запись с наружной камеры подтверждала, что девушка сопротивлялась, а машина уже ждала с открытой дверью. Выстрел признали допустимым способом остановить нападение, хотя отдельно отметили опасность применения оружия в людном месте.

Пистолет пока оставили на проверку. Максу выдали расписку и предупредили, что могут вызвать повторно, если девушка подаст заявление или появятся другие записи.

Рой всё это время лежал возле его стула. Служащие несколько раз поглядывали на овчарку, но выгонять не стали. Пёс сохранял образцовое спокойствие, только мысленный голос выдавал раздражение.

«Люди видели, что она вырывалась. Почему тебя спрашивают одно и то же?»

«Потому что выстрелил я, а не они».

«Если бы ты не выстрелил, они спрашивали бы, почему никто не помог».

«Скорее всего».

«Странные правила».

Макс не спорил. Его больше беспокоило, что происходило в соседней комнате. Сотрудник спросил Олега, знает ли он людей, с которыми вышел из ресторана. Княжич ответил, что видит их впервые. Потом последовали вопросы о девушке, алкоголе и событиях предыдущего дня. На каждый Олег вынужден был повторять одно и то же: не помню.

Когда их наконец отпустили, было уже поздно. Дождь прекратился, но город оставался мокрым и холодным. Олег вышел из здания с временной опорой, выданной медиками, и остановился на верхней ступени.

— Как ты меня нашёл?

Макс ожидал этого вопроса.

— По коммутатору.

— Я не включал передачу координат.

— Я включил. Несколько дней назад.

Олег медленно повернулся к нему. Растерянность исчезла, уступив знакомой холодной собранности.

— Без моего разрешения?

— Да.

Олег безошибочно восстановил логику поступка: Макс предполагал, что он откажется от слежки, и поэтому решил обойтись без разрешения. Макс не спорил. Возможность найти Олега в случае нового провала показалась ему важнее чужого доверия.

Олег сжал губы. Макс не собирался оправдываться. Он нарушил чужое доверие намеренно и заранее. Можно было объяснить это беспокойством, просьбой Елены или сегодняшней девушкой, но ни одна причина не превращала сделанное в честный поступок.

— Отключи эту функцию, — сказал Олег.

— Отключу, когда доберёмся до квартиры.

— Сейчас.

Макс протянул руку, предлагая отдать коммутатор.

Олег посмотрел на устройство, но не отдал.

Внизу к ступеням подъехало наземное такси. Несколько секунд они стояли молча. Потом княжич убрал коммутатор в карман.

— В квартире, — произнёс он. — Я хочу увидеть, что именно ты там сделал.

В машине Олег сел у окна. Рой устроился на полу между сиденьями и положил морду на здоровую ногу княжича. Тот сначала напрягся, затем осторожно провёл ладонью по жёсткой шерсти.

Макс связался с Еленой. Она ответила сразу.

— Ты нашёл его?

— Да. Он со мной.

— Что случилось? Почему он не отвечал?

Макс посмотрел на Олега. Тот протянул руку к коммутатору.

— Я сам.

Макс передал устройство.

— Елена, — сказал Олег. — Я жив. Всё остальное расскажу завтра.

Она заговорила быстро, но он перебил:

— Нет, сейчас я ничего не могу объяснить. Потому что сам не понимаю. Я еду домой с Максом. Этого пока достаточно.

Он выслушал ответ, закрыл глаза и повторил уже тише:

— Завтра. Обещаю.

Вернув коммутатор, Олег отвернулся к окну. В стекле отражалось его лицо — бледное, уставшее и совершенно трезвое. Запах алкоголя никуда не исчез, тело всё ещё ощущало выпитое, но в голосе и движениях не осталось прежней развязности.

До квартиры ехали молча.

Подъём по лестнице дался Олегу тяжело. Он отказывался от помощи, пока раненая нога не подломилась на последнем пролёте. Макс успел схватить его за плечо. Княжич раздражённо выпрямился, но руку не сбросил.

В квартире всё осталось так, как Макс видел перед переездом к Архоцевым: книги на столе, чистая чашка возле мойки, аккуратно сложенные учебные материалы. Здесь не было следов двух пропавших дней. Только на спинке стула висела куртка, которую Олег почему-то не взял с собой.

— Садись, — приказал Макс. — Принесу лёд.

— Сначала коммутатор.

Олег хотел продолжить спор, но Рой встал между ним и столом и не двинулся с места. Княжич пробормотал что-то о завышенном собачьем самомнении, однако всё-таки сел. Макс достал охлаждающий пакет, обернул полотенцем и приложил к повязке. Затем поставил на стол воду и взял коммутатор.

Дополнительную настройку он показал без утайки. Отключил ответ на условный запрос, удалил сам запрос и передал устройство владельцу.

Олег проверил меню и журнал внешних обращений. Там сохранились только три запроса координат, сделанные Максом за сегодняшний день.

— Ты мог следить за мной всё время.

— Мог. Но не следил. До звонка Елены ни разу не проверял.

Олег положил коммутатор на стол.

— Если бы не эта настройка, ты бы меня не нашёл, а та девушка уехала бы с нами.

Он сказал «с нами», хотя не знал ни одного из людей в машине. Слова дались ему с трудом.

— Вероятно.

— Это не делает твой поступок правильным.

— Не делает.

Олег ожидал спора и не получил его. Несколько секунд он смотрел на Макса, потом отвёл взгляд.

Рой лёг возле дивана. Напряжение немного ослабло, но до спокойствия было далеко.

Макс предложил проверить журнал действий. Коммутатор записывал перемещения только приблизительно и не хранил разговоры без разрешения владельца, зато отмечал подключения к городским системам, платежи и изменение настроек.

Последняя запись, которую помнил Олег, относилась к библиотеке института. Он заказал несколько статей, сохранил их и в начале вечера вышел из сети. Через сорок минут устройство подключилось к транспортной станции в другом районе. Затем появились оплата напитков, вход в закрытый развлекательный зал и ночная поездка по городу. Утром коммутатор несколько часов оставался неподвижным в незнакомом жилом квартале. Днём снова начались поездки, завершившиеся рестораном.

Олег подсчитал время: из памяти выпало чуть больше тридцати часов. Он пролистывал записи медленно, останавливаясь на каждом адресе. В журнале не было звонка или сообщения, после которого начался провал. Олег вышел из библиотеки, дошёл до станции — а дальше его жизнь превратилась в перечень чужих расходов.

— В Версене было так же? — спросил Макс.

— Короче. Я помнил приём во дворце. Потом очнулся дома. Мне сказали, что меня привезла охрана. Между этими событиями прошло около шести часов.

До первого провала Олег выпил за ужином лишь бокал вина. Сегодня же от него пахло так, будто он пил много и долго.

— Значит, тот, кто пользовался моим телом, не разделяет моих привычек, — произнёс он.

Фраза прозвучала жёстко, почти насмешливо, но пальцы Олега дрогнули. Он впервые назвал неизвестное присутствие не болезнью и не провалом, а кем-то другим.

Макс сел напротив.

— Расскажи, что чувствуешь перед тем, как исчезнуть.

— Ничего. Если бы чувствовал, то обратился бы к врачу ещё после Версена.

— Головная боль? Посторонние голоса? Воспоминания о местах, где никогда не был?

Олег поднял глаза.

— Почему ты спрашиваешь именно об этом?

— Потому что знаю человека, у которого всё начиналось с чужих воспоминаний. Потом появились провалы и поступки, которых он не мог объяснить.

Макс не назвал Семена. Рассказал только необходимое: две личности оказались в одном теле и долго не понимали, что происходит. Одна знала нынешний мир, другая помнила жизнь, закончившуюся задолго до настоящего времени. Чем сильнее они пытались удержать тело, тем страшнее выглядели их приступы для окружающих.

Олег слушал не перебивая. Лишь один раз усмехнулся — когда Макс произнёс слова «другая жизнь».

— Ты хочешь сказать, что в меня вселился мертвец?

— Нет. Я не знаю, что с тобой. И не знаю, похоже ли это на тот случай.

— Кто этот человек?

— Без его согласия не скажу. Если он согласится встретиться, расскажет сам.

— Что с ним сделали? — спросил Олег.

— Надели устройство, которое упорядочило память и прекратило борьбу. Мы называем его Охранителем.

Макс отодвинул манжету. Серебристая полоска охватывала запястье, узор казался неподвижным. Олег наклонился, но прикасаться не стал.

— Поэтому ты так быстро восстановился после катастрофы?

— Охранитель помог телу. Но главное его назначение связано не с лечением.

— И ты предлагаешь надеть такой же на меня?

— Нет.

Ответ удивил Олега.

— Почему?

— Потому что не знаю, кто очнётся после этого. Тот человек помнил чужой мир, рисовал его, говорил на другом языке. Его личности боролись постоянно. У тебя нет ничего похожего — только два провала и поведение, которое исчезает от боли так же внезапно, как появляется. Это может быть болезнь, действие вещества, чужое вмешательство или нечто, о чём мы пока даже не догадываемся.

— Но Охранитель мог бы разобраться.

— Мог бы. И мог бы решить, что человек, которого я видел у ресторана, имеет больше прав на твоё тело, чем ты.

Олег посмотрел на экран с записью. Ухмыляющееся лицо снова застыло в тот момент, когда девушка пыталась вырваться.

— Он не имеет никаких прав.

— Человек, которому мы помогли, наверняка думал то же самое о второй личности.

Олег помолчал, затем увеличил изображение. Пьяная гримаса стала отчётливее.

— Покажи всю запись.

— Не стоит.

— Покажи.

Служба безопасности дала им доступ только к короткому фрагменту, относящемуся к выстрелу. Этого хватило. Олег смотрел молча. Не отвернулся, когда на экране схватил девушку крепче. Не отвёл глаз и в тот момент, когда пуля ударила в ногу и его лицо изменилось.

— Останови здесь, — попросил он.

Макс остановил запись на первом кадре после выстрела. Олег сравнивал два соседних изображения: себя до боли и сразу после неё.

— Это видно, — произнёс он.

— Что именно?

— Что он ушёл.

Олег говорил о другом человеке, хотя никаких доказательств существования этого человека у них не было. Только лицо на записи, пустые часы и уверенность самого княжича в том, что он никогда не сделал бы увиденного.

— В Версене переход тоже мог попасть на камеру, — сказал Макс. — Нужна полная запись, а не тот кусок, который разошёлся по новостям.

— Полная запись есть у дворцовой охраны. Наверное. Отец приказал собрать всё, что удастся найти.

— Попросишь Елену?

Олег покачал головой.

— Если я расскажу ей правду, через час об этом будут знать родители, семейный врач и начальник охраны. Ещё через час за мной пришлют людей.

— Она всё равно узнает. Ты обещал позвонить завтра.

— Завтра я скажу, что напился и снова потерял память.

— Она уже слышала это в Версене.

— Поэтому поверит.

— А ты сам?

Олег не ответил.

За окнами прошёл поздний флаер. Свет на мгновение скользнул по потолку и исчез. В квартире снова стало тихо.

Макс взял свой коммутатор.

— Я позвоню тому человеку.

— Сейчас?

— Если ты готов с ним встретиться.

— А если не готов?

— Тогда утром я вернусь в поместье, а ты останешься здесь и будешь ждать следующего провала.

Олег недовольно посмотрел на него.

— Умеешь убеждать.

— На тебя иначе не действует.

Макс вышел на кухню и прикрыл дверь. Олегу не следовало слышать разговор до того, как Семен даст согласие.

Семен ответил не сразу. На заднем плане слышался шорох бумаги. Вероятно, он снова работал и не заметил времени.

— Вы нашли Олега? — спросил он.

— Нашли. Но возникла проблема. Похоже, он действительно не помнит, что делал почти два дня.

Макс не стал пересказывать подробности при включённой связи. Сказал только, что собственными глазами видел резкую перемену и что случай в Версене повторился.

Семен долго молчал.

— Ты хочешь привезти его сюда?

— Сначала хочу спросить, готов ли ты поговорить с ним. Решать тебе.

— Пусть приезжает.

— Алена Павловна будет против.

— Мама хотела, чтобы ты пожил у нас и следил за моим состоянием. Значит, должна смириться с тем, что иногда у тебя бывают гости.

В голосе Семена прозвучала сухая насмешка. Понк быстро научился пользоваться условиями, которые Алена Павловна создавала ради собственного спокойствия.

— Мы будем утром, — сказал Макс.

Закончив разговор, Макс вернулся в комнату.

— Он согласился. Это Семен Архоцев.

— Тот художник, у которого вы живёте?

— Да. Его считали безумным, потому что никто не мог объяснить происходящее. Теперь он в здравом уме и понимает себя лучше большинства людей.

— Он знает о себе?

— Да.

— И не считает себя больным?

— После того, что с ним происходило, слово «болезнь» мало что объясняет.

Олег закрыл журнал действий и откинулся на спинку дивана. Усталость брала своё. Алкоголь, боль, допрос и несколько часов страха делали даже простое движение тяжёлым.

— Хорошо, — сказал он. — Утром поедем к Семену.

Рой поднял голову.

«Он согласился слишком легко».

«Он видел запись».

«И боится того, кто на ней».

Макс тоже это понимал. Олег соглашался не потому, что поверил в древние личности и Охранителей. Он просто впервые увидел врага, носившего его лицо.

— Сегодня ты останешься не один, — сказал Макс. — Я лягу в соседней комнате.

— Не надо. Я не ребёнок.

— Знаю.

— И не сумасшедший.

— Этого я тоже не говорил.

Олег посмотрел на него исподлобья, затем на Роя, который уже устраивался поперёк двери.

— Вы оба собираетесь меня караулить?

«Да», — ответил Рой, хотя княжич не мог его услышать.

— До утра, — перевёл Макс.

Олег снял охлаждающий пакет и осторожно поправил повязку. На его лице вновь появилось знакомое выражение — раздражённое, сосредоточенное, немного высокомерное. Макс видел такого Олега в княжеской столовой, в институте и в первый день в этой квартире. Хотелось верить, что именно этот человек настоящий.

Но у Семена настоящими оказались оба.

Олег словно прочитал сомнение на его лице.

— Если это повторится ночью, — сказал он, — не дай мне выйти из квартиры.

— Не дам.

— Даже если придётся снова выстрелить.

Макс посмотрел на пустую кобуру. Пистолет остался в отделении, но объяснять это не стал.

— Я тебя остановлю.

Олег кивнул. Этого обещания ему оказалось достаточно.

Он выключил экран, и лицо человека из ресторанной записи исчезло. Однако присутствие незнакомца осталось в комнате — не как призрак и не как воспоминание, а как тридцать потерянных часов, за которые тело Олега успело прожить чужую жизнь.

Глава 13

Олег уснул только под утро. Он лежал в своей комнате, не раздеваясь, поверх покрывала. Повреждённую ногу устроил на свёрнутом одеяле, охлаждающий пакет сполз к краю кровати. Временами княжич вздрагивал и открывал глаза, проверяя, где находится, потом снова проваливался в тяжёлый сон.

Макс остался в соседней комнате. Дверь не закрывал. Рой лежал поперёк коридора, откуда видел обоих. После разговора они договорились караулить по очереди, но спать пёс не собирался.

Ночь прошла спокойно. Олег не пытался уйти, не разговаривал во сне и ни разу не изменился в лице. К рассвету напряжение стало отпускать Макса. Он уже задремал в кресле, когда мысленный голос Роя заставил его открыть глаза.

«Кажется, я понял, что с ним произошло».

Макс сел и посмотрел в коридор. Рой не двигался, только поднял голову.

«Почему ты не сказал раньше?»

«Потому что раньше не был уверен. Мне потребовалось время, чтобы найти нужное воспоминание».

В памяти Роя хранилось несколько человеческих жизней, прожитых задолго до рождения Макса. Большая их часть не лежала на поверхности. Иногда слово или запах открывали прошлое мгновенно, иногда приходилось часами перебирать смутные образы, пока один из них не обретал смысл.

«Олега захватывал альв», — сказал Рой.

Слово ничего не объяснило.

«Кто?»

«Альв. Не человек и не чужая память. Существо, способное жить в человеческом теле».

Макс машинально взглянул на дверь Олега. Тот продолжал спать.

«Дух?»

«Можно назвать и так. Только альвы не бессмертны и не существуют свободно, как в старых сказках. Им нужно чужое тело. Без него они быстро слабеют и погибают».

Рой передавал не только слова. Вместе с ними возникли обрывки давнего воспоминания: тёмная комната, человек, привязанный к низкому ложу, круг света на полу. Кто-то говорил, что слабая боль только напугает того, кто прячется внутри. Нужна угроза, которую альв сочтёт смертельной.

Макс невольно сжал пальцы.

«Ты видел такое?»

«В одной из жизней. Очень давно. Тогда альва изгоняли из человека. Его довели почти до смерти, и существо вышло, чтобы не погибнуть вместе с телом».

«Я поставил Олегу синяк».

«Большой синяк», — уточнил Рой. — «И этого оказалось достаточно. Значит, альв слабый, а связь с Олегом пока неглубокая. Она разорвалась от мгновенной вспышки боли и альв отступил».

Объяснение казалось нелепым. Но ещё вчера нелепой была мысль о древнем художнике, очнувшемся в теле Семена. Макс давно перестал отвергать невозможное только потому, что оно не помещалось в привычные представления.

«И куда он делся? Этот альв»

«Наверное, рядом был еще один человек с которым он мог установить связь. Один из тех парней, что были рядом».

-- Да, что такое этот альф? Как он может быть связан с человеком? – нетерпеливо, вслух спросил Макс.

«Так же, как Понк захватил Семена, но альв вытесняет личность тела полностью, оставляя только память, хорошо что на время».

Рой объяснял медленно, останавливаясь всякий раз, когда воспоминание становилось нечётким. Альв чувствовал всё, что чувствовал захваченный человек: холод, голод, удовольствие и боль. Пока связь оставалась слабой, резкая боль вынуждала его покинуть тело. Сильного альва можно было изгнать, лишь поставив носителя на грань между жизнью и смертью. Существо рисковало не успеть выйти и погибнуть вместе с человеком.

Просто переселиться в случайного прохожего альв не мог. Ему требовалось приглашение — ритуал, во время которого человек добровольно соглашался принять гостя и предоставлял ему тело. Разумеется, истинного имени и цели альв не называл. Он являлся на ритуал в теле другого человека и передавал связь дальше, словно заразную болезнь.

Чаще всего носителем для мужчины становилась женщина, для женщины — мужчина. Так было легче добиться доверия, близости и слов согласия, смысл которых человек понимал слишком поздно.

«Кому Олег мог пообещать своё тело?» — спросил Рой. — «Не в переносном смысле. Он должен был согласиться сам, хотя почти наверняка не знал, на что соглашался».

Макс вспомнил упорное молчание княжича, когда речь заходила о событиях перед первым провалом. Олег охотно обсуждал институт, семью, скандальную запись и даже собственный страх, но ничего не рассказывал о людях, с которыми провёл тот вечер.

«Ты думаешь, там была женщина?»

«Почти уверен».

«И она нашла его здесь?»

«Слабый альв не переходит между людьми на большом расстоянии. Кто-то из прежних знакомых Олега узнал, что он в Норленгсе. Знал, где он учится или живёт. И подошёл достаточно близко, чтобы альв смог вернуться».

Макс поднялся. За окном серело небо, первые наземные машины шли по ещё пустой улице. До поездки в поместье оставалось несколько часов, но ждать он не собирался.

Олег проснулся от голоса Макса и сразу потянулся к телефон. Увидев время, поморщился.

— Что случилось? Я снова куда-то уходил?

— Нет. Я вспомнил, что может вызывать такие провалы.

Княжич сел, опустил здоровую ногу на пол и посмотрел на него.

— Твои знания позволяют поставить диагноз?

-- Я хорошо помотался по миру и многое видел.

Макс пересказал объяснение. Олег слушал с каменным лицом. Лишь когда речь дошла до добровольного ритуала и обещания тела, отвёл глаза.

Этого движения оказалось достаточно.

— Кто она? — спросил Макс.

— Ты решил, что всё уже доказано?

— Нет. Но ты вспомнил конкретного человека.

— Я вспомнил множество глупостей, которые совершал до приезда сюда.

— Нас интересует одна.

Олег поднялся слишком резко. Повреждённая нога не выдержала, и он схватился за спинку кровати. Макс не сделал попытки помочь. Княжич выпрямился сам, постоял, пережидая боль, затем медленно дошёл до окна.

— Никаких духов не существует, — сказал он.

— Вчера ты называл человека на записи «он».

— Потому что не хотел признавать его собой.

— А сейчас?

Олег промолчал.

Рой приблизился и сел возле двери. Княжич не слышал его мыслей, но ощущал внимание и сердился ещё сильнее.

— Перестаньте смотреть на меня так, будто ждёте признания.

— Мы ждём правду, — ответил Макс. — Если мое предположение верно, то эта женщина или кто-то из связанных с ней людей находится в Норленгсе. Пока мы не поймём, кто знает о твоём переезде, ты останешься удобной дверью.

— Она не могла этого сделать.

Слова вырвались прежде, чем Олег успел остановиться.

Макс не стал спрашивать имя снова. Теперь было ясно главное: женщина действительно существовала.

Олег вернулся к кровати и сел. Несколько минут он смотрел на собственные руки.

— Перед тем вечером в Версене я встречался с одной знакомой, — наконец произнёс он. — Мы знали друг друга давно. Она сказала, что хочет провести старый обряд доверия. Ничего серьёзного — несколько слов, прикосновение, обещание не сопротивляться.

— Какие слова?

— Не помню точно.

Олег раздражённо провёл ладонью по лицу.

— Я должен был сказать, что доверяю ей своё тело и принимаю всё, что она мне передаст. Это звучало как часть игры. Я не собирался подписывать договор с потусторонним существом.

«Не использовалась ли в обряде доверия его кровь?» - подсказал вопрос Рой.

Макс повторил вопрос.

-- Нет… но я случайно порезался об острый угол пластины.

-- Этого достаточно, — сказал Макс.

— Нет, — резко возразил Олег. — Недостаточно. Миллионы людей говорят друг другу более нелепые вещи. Они не превращаются после этого в безвольных кукол.

— Миллионы людей не проводят перед этим ритуал.

— Это был не ритуал.

— Ты только что сам назвал его обрядом.

Олег отвернулся. Спорить дальше он не стал.

По словам Роя, первоначального согласия хватало, чтобы оставить в человеке возможность для повторного захвата. Альв мог уйти в другое тело и вернуться позднее, если носитель оказывался рядом. Чем чаще это происходило, тем прочнее становилась связь. Первые провалы длились часы, затем дни. Со временем альв мог захватить тело полностью.

— Значит, ты считаешь, что она была здесь? — спросил Олег.

— Либо она, либо человек, которому передала альва, — ответил Макс. — Кто из старых знакомых знает, где ты поселился?

— Семья. Несколько человек из дворцовой канцелярии. Елена.

— Елена не считается.

— Почему? Потому что нравится тебе?

Макс пропустил колкость.

— Кто ещё?

Олег долго перечислял только тех, без кого нельзя было оформить перевод: сотрудников, занимавшихся документами, семейного секретаря, людей из охраны. Ни один не подходил под рассказ об обряде.

— А женщина? — напомнил Макс. — Она знала?

— Знала, что я уехал из Версена.

— Откуда?

— Я сам сказал.

— И адрес?

— Нет.

— Институт?

Олег замялся.

После переезда она несколько раз звонила. Он не хотел отвечать, но в конце концов принял вызов, чтобы потребовать оставить его в покое. Разговор быстро превратился в ссору. Олег сообщил, что продолжит учёбу в Норленгсе и не собирается возвращаться ради чужих объяснений.

— Название института ты произнёс? — спросил Макс.

— Возможно.

— Значит, она могла найти тебя.

— Норленгс — город с несколькими миллионами жителей.

«Но институт один», — напомнил Рой.

Макс перевёл и добавил:

— Слабый альв не может прийти из Версена сам. Кто-то должен находиться здесь. Вчера ты вышел из библиотеки, добрался до станции, а потом исчез. Возможно, этот человек ждал тебя возле института.

Олег не поверил окончательно. Макс видел это по напряжённому лицу и слишком тщательно подобранным возражениям. Но уверенности в невиновности женщины уже не было. Княжич открыл список контактов, долго смотрел на одно имя, затем заблокировал номер.

— Я не стану с ней разговаривать, — сказал он. — И с другими знакомыми из Версена тоже. Пока мы не разберёмся.

— Этого мало. Если тебя уже нашли, одного отказа от разговоров недостаточно.

— Предлагаешь запереться?

— Предлагаю исчезнуть прежде, чем новая запись попадёт в новости.

Человек, снимавший сцену возле ресторана, уехал до появления службы безопасности. Ничто не мешало ему сохранить запись и выложить её в сеть. Даже если на видео было видно сопротивление девушки, обсуждать станут не её спасение и не провал памяти Олега. Все увидят княжича, который второй раз за короткое время оказался пьян и замешан в скандале.

Макс связался с Семеном и предупредил, что они задержатся. Подробности по открытому каналу обсуждать не стал. Семен ответил спокойно: приезжайте, когда сможете.

До института Олег добрался с трудом. Он хотел ехать один, но Макс и Рой даже не стали это обсуждать. На входе княжич отказался от временной опоры и пошёл, заметно хромая. Упрямство давало ему больше сил, чем лекарства.

Забрать документы в тот же день оказалось непросто. Олегу предлагали оформить перерыв, сохранить место до следующего семестра, обратиться к руководителю курса. Он отвечал вежливо и коротко: семейные обстоятельства, срочный отъезд, решение окончательное. Высокая успеваемость и недавний перевод только усиливали недоумение, но формального основания удерживать его не было.

Макс ждал в холле. Рой лежал у входа, привлекая больше внимания, чем хотелось. Они оба следили за людьми, которые проходили мимо Олега. Никто не задерживался, не пытался заговорить и не выглядел знакомым. Если носитель альва находился поблизости, он не выдал себя.

Через два часа Олег вышел с папкой документов. Лицо оставалось бесстрастным, но пальцы слишком сильно сжимали край.

— Доволен? — спросил он.

— Нет.

— А выглядишь так, словно только этого и хотел.

— Я хотел, чтобы ты спокойно учился и никого не тащил в машину. С этим планом возникли сложности.

Олег поморщился. Упоминание девушки действовало лучше любого упрёка.

— Что теперь?

— Сообщишь всем, кому доверяешь, что уезжаешь из Норленгса.

— Куда?

Место выбрал Олег. Пенгонт находился достаточно далеко, чтобы слабый альв не мог добраться до него без нового носителя. Город большой, есть несколько институтов и университет, поэтому переезд выглядел правдоподобно. Проверять, сел ли Олег на поезд, сразу никто не станет.

Первой он позвонил Елене. Разговор оказался труднее, чем получение документов. Княжна уже знала о происшествии возле ресторана: служба безопасности направила уведомление семье, когда установила личность Олега.

— Я не возвращаюсь в Версен, — сказал он. — Поеду в Пенгонт. Там меня знают меньше.

Елена говорила долго. Макс слышал только голос Олега и видел, как тот всё сильнее сжимает телефон.

— Нет, охрана не нужна. Нет, отец ничего не исправит. Если запись появится, его люди только подтвердят, что на ней действительно я.

Он выслушал очередной вопрос и посмотрел на Макса.

— Да, Макс помог. Сейчас он рядом. До Пенгонта я доберусь сам.

Последнее было ложью. Олег произнёс её спокойно, без заметной паузы.

Елене он пообещал звонить каждый день. Остальным отправил короткие сообщения: срочно забирает документы и уезжает в Пенгонт, новый адрес сообщит позднее. Тем, кто попытался связаться сразу, не ответил.

— Если женщина позвонит с другого номера? — спросил Макс.

— Я не стану принимать вызовы из Версена.

— Она может быть уже в Норленгсе.

— Тогда будет искать меня в Пенгонте.

Это был слабый план, но лучшее, что они могли придумать за несколько часов. Альв не читал сообщения на расстоянии и не знал больше своего носителя. Если человек, связанный с ним, поверит в отъезд, у Олега появится время.

В поместье Архоцевых они приехали после обеда. Семен ждал на веранде. Увидев повязку и хромоту Олега, не стал задавать вопросов при матери.

Алена Павловна встретила нового гостя без радости. Она выслушала объяснение Макса о нескольких днях тишины, посмотрела на дорожную сумку Олега и напомнила, что её дом не гостиница.

— Он останется ненадолго, — сказал Макс.

— Вы говорили то же самое о себе.

— И пока не доставил вам серьёзных неудобств.

Алена Павловна перевела взгляд на Роя, который как раз отряхивался у двери после сырой дороги.

— Это спорное утверждение.

Олег представился без титула. Женщина, вероятно, узнала фамилию или лицо, но виду не подала. Распорядилась приготовить комнату в дальнем конце коридора и предупредила, что ужинают здесь в семь.

Когда она ушла, Семен посмотрел на Олега.

— Ты снова потерял память?

— Почти на два дня.

— И теперь Макс решил, что нам полезно познакомиться.

— Макс вообще любит решать за других.

Семен чуть улыбнулся.

— Это я уже заметил.

Неприязни между ними не возникло. Олег с осторожностью относился к человеку, которого недавно считали душевнобольным. Семен видел в нём избалованного княжича из чужого государства. Но обоих раздражало, когда за них принимали решения, и этого оказалось достаточно для начала разговора.

Макс оставил их в мастерской. Рой расположился рядом, готовый вмешаться, если речь зайдёт об альве или Охранителе. Однако первые полчаса молодые люди обсуждали совсем другое. Олег рассматривал рисунки, задавал вопросы о незнакомых животных и неожиданно точно заметил, что на двух картинах по-разному падает свет от одной и той же луны. Семен сначала нахмурился, потом согласился.

К ужину они спорили уже свободно. Семен говорил больше, чем за всё утро. Олег забывал о ноге и несколько раз вставал, чтобы подойти к очередному холсту. Алена Павловна наблюдала за ними. Она почти не участвовала в беседе, но взгляд становился менее недовольным.

На следующий день разговор продолжился. Олег рассказал Семену о провалах, не называя женщину. Семен в ответ объяснил разницу между собой и Понком. Он не скрывал главного: после Охранителя наружу вернулся не тот человек, который родился в этом теле. Прежний Семен остался внутри, перестал бороться и стал частью общей памяти.

Олег слушал мрачно.

— Значит, Макс правильно отказался надевать это на меня.

— Правильно, — ответил Семен. — Пока вы не знаете, кто именно пытается занять твоё тело.

Макс рассказал об альвах подробнее. Семен вспомнил только старые легенды: в мире Понка говорили о существах, которые входили в человека через клятву и покидали его перед смертью. Он считал их сказками, которыми пугали слишком доверчивых юношей.

— Похоже, сказки пережили наш мир лучше людей, — заметил он.

Олег не принял объяснений полностью. Несколько раз требовал доказательств, спрашивал, можно ли обнаружить альва приборами и почему медицина ничего о них не знает. Ответов не было. Но вечером он сам проверил заблокированные контакты и отключил приём вызовов со всех неизвестных номеров.

Алена Павловна сначала ворчала из-за лишнего человека в доме. Её раздражали поздние разговоры, занятая гостевая комната и то, что Рой теперь перемещался между двумя спальнями и мастерской, словно проверял караулы. Однако Семен рядом с Олегом заметно оживал. Он вовремя спускался к столу, перестал часами сидеть в одиночестве и даже сам предложил утром съездить в галерею.

Для Алены Павловны это было важнее неудобств. Общительность сына можно было показать врачам как ещё одно доказательство выздоровления, а знакомство с молодым человеком его возраста выглядело естественнее бесконечных бесед с Максом и собакой.

На третий день она остановила Олега после завтрака.

— Если вы действительно собираетесь в Пенгонт не сразу, можете пока остаться здесь, — сказала она. — Комната всё равно свободна. Семену полезно общество.

Это не было приглашением, продиктованным симпатией. Алена Павловна просто признала пользу гостя и включила его присутствие в собственные планы.

— Благодарю, — ответил Олег так же официально.

После её ухода он посмотрел на Макса.

— Теперь я прохожу как лечебное средство?

— Бесплатное, — заметил Семен. — Поэтому особенно ценное.

Олег впервые за эти дни рассмеялся.

Для семьи и прежних знакомых он уже покинул Норленгс и направлялся в Пенгонт. Его документы лежали в дорожной сумке, телефон принимал вызовы только от Елены и нескольких новых номеров, а в институте считали перевод закрытым.

На самом деле Олег жил в поместье Архоцевых, в двух комнатах от Семена. Макс не выпускал его одного за ворота, а Рой спал поперёк коридора, откуда чувствовал запах каждого, кто приближался к спальням.

Пока обман работал. Ни один человек из Версена не появился возле дома, и чужая воля больше не смотрела из глаз Олега.

Но теперь они знали: где-то рядом находился тот, кто однажды получил добровольное приглашение вернуться.

Глава 14

На четвёртую ночь после приезда Олега Макс проснулся ещё до рассвета. В доме было тихо. За стеной ровно гудела система отопления, ветер тёр ветви о стекло, а из коридора доносилось спокойное дыхание Роя.

Макс лежал несколько минут, прислушиваясь. За эти дни он привык различать обычные ночные звуки поместья и каждый раз отмечал, что дверь гостевой комнаты не открывалась. Олег спал. Альв больше не появлялся, но спокойствие ничего не доказывало.

Макс оделся и вышел. Рой поднял голову, дождался, пока он пройдёт мимо комнаты Олега, и бесшумно последовал за ним на первый этаж.

Они устроились в малой гостиной. Здесь редко бывала Алена Павловна, а окна выходили в сад, поэтому можно было разговаривать, не опасаясь, что кто-нибудь войдёт неожиданно. Макс прикрыл дверь и сел у холодного камина. Рой остался стоять.

«Мы его спрятали, — сказал Макс. — Что дальше?»

Рой подошёл к окну. В тёмном стекле отражалась его крупная седая морда.

«Пока человек, через которого альв возвращается к Олегу, не найдёт его, опасности нет».

«Это не решение. Мы не можем держать его здесь всю жизнь».

«Можем, — спокойно возразил Рой. — Но Олег вряд ли согласится».

Макс невольно улыбнулся. Княжич уже на второй день попытался доказать, что вполне способен один прогуляться хотя бы по саду. После короткого спора ему разрешили пройти до дальних ворот. Но Рой шел за ним. Олег всю дорогу делал вид, что охраны не существует.

«Он дал альву обещание, — продолжил Макс. — Но его обманули. Добровольным это можно назвать только внешне. Если бы он знал, что именно принимает, то никогда бы не согласился».

«Альву достаточно внешнего согласия».

«Значит, обман нельзя исправить?»

Рой молчал долго. Макс уже понял, что прямого ответа не будет.

«В моём мире такие обещания считались опасными, — наконец сказал пёс. — Ритуалу всё равно, понимал человек смысл слов или нет. Он открывает дверь в тот момент, когда человек сам произносит нужную формулу и не сопротивляется тому, что принимает».

«Но дверь можно закрыть».

«Наверное».

Неуверенность Роя прозвучала тревожнее отказа.

«Если надеть на Олега Охранитель, ни один альв к нему не приблизится, — добавил Рой. — Даже сильный».

Макс посмотрел на собственное запястье. Металл под рукавом не ощущался, но он знал, что браслет там.

«Мы не знаем, как Охранитель поведёт себя на обычном человеке».

С Семеном всё произошло так, как должно было произойти по древним правилам: две личности перестали рвать одно тело, одна стала основной, другая отступила. Цена оказалась высокой, но понятной. В Олеге не было второй человеческой личности. Альв приходил извне и уходил, оставляя хозяину пустые часы.

«Я не знаю, как одеть Охранитель на обычного человека», — сказал Макс.

«Но такой способ есть. Если мы когда-нибудь поймём, как надевать Охранитель на обычного человека, это решит проблему. Пока Олегу придётся скрываться».

«И ждать?»

«Надо его чем-нибудь занять».

Рой повернулся от окна.

«Пусть восстановит ритуал целиком. Не только слова, но всё, что было до них и после. А потом мысленно уточнит каждое своё обещание. Он доверял тело знакомой женщине — не существу, которое скрывалось в ней. Соглашался принять то, что она передаст добровольно, — но не давал согласия на потерю воли и памяти. Он может отозвать разрешение, полученное обманом».

«Ты же сказал, что ритуалу всё равно».

«Я сказал, что прежнее согласие уже открыло дверь. Не знаю, закроют ли её новые слова. Но если альв пользуется буквальным смыслом обещания, Олег может лишить его этой опоры».

«А если не может?»

«Тогда он хотя бы перестанет только ждать следующего провала».

Макс провёл ладонью по лицу. Предлагать человеку защиту, в надёжности которой сам не уверен, было почти тем же обманом. Но Рой говорил не о ложной уверенности, а о работе. Олегу действительно требовалось занятие, способное вернуть ощущение, что собственная жизнь ещё принадлежит ему.

«Я скажу ему, что это может не помочь».

«Скажи. Надежда не обязана быть слепой».

До завтрака оставалось больше часа. Макс не хотел возвращаться в постель.

«Расскажи всё, что помнишь об альвах».

Рой лёг возле камина и положил морду на передние лапы.

«Я помню мало. Альвы были редкостью даже в нашем мире. Поэтому я и не подумал о них сразу».

Воспоминания приходили к нему не как прочитанная книга. Иногда всплывали отдельные правила, иногда — лица людей, чьи имена исчезли много жизней назад. Рой делился только тем, в чём был уверен, и всякий раз отделял знание от догадки.

Альвы были связаны с ведьмами. В языке мира Роя слово «ведьма» не обозначало пол. Так могли назвать и женщину, и мужчину. Отдельного слова для мужчины-ведьмы не существовало.

Обычного человека альв вытеснял, забирая тело целиком. С ведьмой происходило иначе. Он мог поселиться в ней, пользоваться её чувствами и памятью, но не становился главной личностью. Ведьма сохраняла волю и при необходимости могла заставить гостя замолчать.

«Почему?» — спросил Макс.

«Не знаю. Возможно, ведьмы лучше чувствовали границы собственного сознания. Возможно, их сила не позволяла альву подчинить хозяина. Я помню правило, но не объяснение».

В старых рассказах говорилось, что человек способен стать ведьмой. Это требовало способностей, долгого обучения и перемены, после которой прежняя жизнь уже не возвращалась к обычному порядку. Гораздо реже ведьма после смерти перерождалась в альва. Такое удавалось только самым выдающимся.

На несколько сообществ ведьм приходился один альв, а иногда не было ни одного. Очень уж редкое это явление.

«Если здесь есть альв, должны быть и ведьмы», — сказал Рой.

«Ты встречал хоть одну?»

«Нет».

«Женщина из Версена может быть ведьмой?»

«Может. А может быть обычным человеком, которого использовали для передачи связи. Мы знаем слишком мало».

Макс подумал об имени, которое Олег так и не назвал. Попытаться узнать его было несложно: достаточно связаться с Еленой или проверить старые вызовы. Но это означало бы вовлечь семью, а вместе с ней дворцовую охрану, секретарей и людей, способных разнести слух быстрее любого скандального видео. Пока неизвестная женщина верила, что Олег уехал в Дайрен, не стоило разрушать единственное преимущество.

«Искать её сейчас нельзя», — решил Макс.

«Нельзя искать вслепую», — поправил Рой. — «Сначала пусть Олег вспомнит».

Олег спустился к завтраку позже остальных. Хромал он уже меньше, но всё ещё осторожно переносил вес на повреждённую ногу. Увидев Макса, сразу нахмурился.

— Ты опять не спал?

— Спал.

— Тогда у тебя очень деятельный вид для человека, который отдыхал.

Алена Павловна сидела во главе стола и просматривала сообщения. Семен пил чай, не вмешиваясь. Рой лежал у двери с безразличным видом.

Макс не хотел обсуждать ритуал при хозяйке дома.

— После завтрака поговорим.

Олег посмотрел на него, затем на Алену Павловну и кивнул.

Они вышли в сад. Дождь прекратился, дорожки ещё блестели, а низкие облака цеплялись за верхушки сосен. Рой остался в доме. Олег этого не отметил, но Макс видел, что отсутствие постоянного четвероногого сопровождения немного улучшило ему настроение.

— Ты придумал, куда отправить меня дальше? — спросил княжич.

— Пока никуда.

Макс изложил предложение без упоминания Роя и без обещаний. Он объяснил: первоначальные слова могли создать связь, но точный смысл согласия до сих пор оставался неясным. Если Олег восстановит ритуал и отделит то, на что действительно соглашался, от навязанного толкования, это, возможно, ослабит право альва возвращаться.

Олег выслушал молча.

— Мысленно сообщить существу, в которое я не верю, что оно неправильно поняло договор?

— Примерно так.

— И это должно его остановить?

— Я не знаю.

Олег остановился. Влажный гравий скрипнул под подошвой.

— Удивительно убедительный план.

— Другого пока нет. Но тебе в любом случае нужно вспомнить тот вечер. Если ритуал не разрушится, мы хотя бы поймём, кто участвовал и как всё происходило.

— А если воспоминание вызовет его снова?

Макс не ответил сразу. Такой возможности они с Роем не обсуждали.

— Делай это только здесь и не оставайся один. Не произноси прежние слова вслух. Если почувствуешь что-то непонятное, сразу остановись.

Олег снова пошёл. До ворот они дошли в молчании.

— Она сказала, что это обряд доверия, — произнёс он, глядя на мокрую дорогу за оградой. — Я согласился именно на него. Не на потерю памяти. Не на то, чтобы кто-то пользовался моим телом.

— С этого и начни.

— Я никому не отдавал себя, — жёстко сказал Олег. — Ни ей, ни кому-то ещё.

Возможно, это были первые правильные слова. Макс не стал говорить об этом вслух.

В тот же день Олег попросил принести бумагу. Телефон он не использовал: любое устройство казалось ему ненадёжным после того, как по записям перемещений пришлось восстанавливать собственную жизнь. Он составил короткий перечень того, что помнил, и оставил между пунктами широкие промежутки.

Сначала записал место. Потом свет, запах, прикосновения, фразы женщины. Несколько раз останавливался, сердился и перечёркивал целые строки. Макс сидел в другом конце комнаты и занимался своими делами.

К вечеру на листе появилось имя, прикрытое ладонью прежде, чем Макс успел его прочитать.

— Не спрашивай, — сказал Олег.

— Пока не буду.

— И не думай, что я ей верю.

— Я так не думаю.

Олег сложил лист вчетверо и убрал во внутренний карман. Затем закрыл глаза и медленно, беззвучно повторил уточнённые слова. Лицо его оставалось напряжённым, но чужого выражения на нём не появилось.

Когда он закончил, ничего не изменилось. Не погас свет, не дрогнули стёкла, не возникло ощущения внезапной пустоты. Олег открыл глаза всё тем же человеком.

— Вот и всё? — спросил он.

— На сегодня всё.

— Я не чувствую разницы.

— Было бы хуже, если бы почувствовал.

Олег усмехнулся без веселья, но лист не выбросил.

Пока он вспоминал о непонятном обряде, в доме приближалась другая дата. До двадцать первого дня рождения Семена оставалось всё меньше времени. После него опека должна была закончиться, а состояние Архоцевых — перейти наследнику. Для этого требовалось, чтобы Семена признали дееспособным.

Алена Павловна считала дни точнее всех.

Папки с заключениями врачей перекочевали из её кабинета в столовую, потом снова исчезли в запертом шкафу. Она составляла списки людей, перед которыми Семен мог бы показаться спокойным и разумным, а через несколько часов уничтожала их. Утром говорила о небольших визитах и встречах с давними знакомыми семьи. К вечеру требовала, чтобы никто не узнал о переменах до самого дня рождения.

Её противоречия имели одну причину. Свидетели нормального поведения Семена могли оказаться полезны. Но каждый свидетель мог сообщить Петру Леопольдовичу, что племянник восстановился. Тогда у дяди появлялось время найти именитых экспертов, оплатить нужные заключения и заранее подготовить основания для продолжения опеки.

Алена Павловна металась между желанием собрать доказательства и страхом предупредить противника.

Семен относился к её планам спокойнее.

— Чем больше людей вы пригласите, тем быстрее дядя узнает, — сказал он, когда она в очередной раз предложила устроить обед для старых знакомых отца.

— Он и без того знает, что ты посещал врача.

— Знать о посещении и знать результат — не одно и то же.

— Одного заключения недостаточно.

— Поэтому нужны ещё заключения, а не гости.

Алена Павловна сжала губы. Возразить по существу она не могла, но и отказаться от деятельности было для неё почти невозможно. Каждый день без нового документа или договорённости казался потерянным.

— Люди должны увидеть, что ты способен вести обычную жизнь.

— Увидят после дня рождения.

— Если Пётр Леопольдович не успеет добиться другого решения раньше.

— Тем более не надо напоминать ему, что время заканчивается.

Макс поддержал Семена. Олег, присутствовавший при разговоре, заметил, что в княжеских семьях сведения о наследстве распространяются быстрее официальных извещений и редко остаются у того, кому их сообщили. Алена Павловна холодно посмотрела на него, но спор прекратила.

На следующий день она снова заговорила о визитах. Семен снова отказался. Постепенно все её начинания, связанные с расширением круга общения, остановились прежде, чем успели превратиться в приглашения.

Единственным исключением стала поездка в галерею.

Она не требовала новых знакомств. Семен и раньше передавал туда работы, а сотрудники привыкли к его замкнутости. Несколько картин уже были выставлены на продажу, и слишком долгое отсутствие могло вызвать не меньше вопросов, чем короткий визит.

Олег вызвался ехать с ним. Нога почти перестала болеть, а нескольких дней в поместье ему уже хватило, чтобы начать воспринимать садовую ограду как тюремную стену.

— Для всех ты в Дайрене, — напомнил Макс.

— Для всех, кто станет искать. В галерее меня никто не знает.

— Твоё лицо показывали в новостях.

— Тогда войдём не через главный вход.

Семен поддержал его. Новые работы требовалось отвезти в любом случае, а с несколькими большими рамами одному было неудобно. Макс согласился при условии, что поездка состоится утром, до открытия галереи, и Олег не будет выходить в общий зал, если там появятся посетители.

Рой остался в поместье. Появление огромного пса привлекло бы больше внимания, чем оба молодых человека вместе.

Макс довёз их до служебного входа и помог перенести картины. Внутри пахло свежей краской, картоном и пылью, которую подняли при перестановке рам. Свет в выставочных залах горел только над частью стен.

Семен принёс четыре новые работы. Две он написал ещё до болезни, к двум вернулся после Охранителя и закончил уже сейчас. Разница была заметна лишь тому, кто знал, где искать: линии стали увереннее, тени — глубже, а в пустых пространствах появилось спокойствие, которого прежде не было.

Олег долго рассматривал картины, но спрашивать, какая из них принадлежит прежнему Семену, не стал.

Пока работы принимали и оформляли, им передали расчёт за проданные ранее полотна. Сумма оказалась значительно больше, чем ожидал Макс. Семен просмотрел выписку дважды, проверил названия картин и только после этого подтвердил получение.

— Ты знал, что их купили? — спросил Олег, когда они остались одни в небольшом зале.

— Знал о двух. Остальные продали недавно.

— И тебя это не радует?

Семен посмотрел на цифры ещё раз.

— Радует. Просто эти деньги заработал не я.

Олег понял, о чём речь, и не стал уточнять. Для него в Семене существовали две личности, между которыми браслет прекратил борьбу. Этого знания хватало, чтобы не задавать дополнительных вопросов.

— Теперь они твои, — сказал он.

— Да.

Ответ прозвучал без сомнения, но Семен убрал выписку осторожно, словно это был ещё один документ, способный доказать его право распоряжаться собственной жизнью.

Они вернулись в поместье до открытия галереи. Никто из посетителей их не видел, запись о получении денег ушла только на личный счёт Семена, а новые картины заняли места в дальнем зале.

Алена Павловна встретила их в холле.

— Всё прошло спокойно? — спросила она.

— Да.

— Кто-нибудь задавал вопросы?

— Только о картинах.

Она заметила папку с расчётом.

— Продажи были?

— Были.

Семен назвал сумму. На лице Алены Павловны впервые за несколько дней появилось выражение, похожее на удовлетворение.

— Это полезно, — сказала она. — Самостоятельный доход тоже подтверждает дееспособность.

Для неё даже картины немедленно превращались в доказательство. Семен ничего не ответил и ушёл в мастерскую.

После поездки он не стал распаковывать оставшиеся пейзажи. Вытащил из шкафа старую папку с углём, поставил возле окна простой стул и велел Олегу сесть.

— Зачем?

— Хочу тебя нарисовать.

— Я думал, ты пишешь животных и пейзажи.

— Раньше у меня неплохо получались портреты.

Олег знал лишь, что до появления браслета внутри Семена боролись две личности. Какая из них была портретистом и какая стала основной, ему не рассказывали. Он не стал расспрашивать и сел на указанный стул.

— Долго?

— Если будешь двигаться — дольше.

Олег устроился вполоборота к окну. Первые минуты держался нарочито прямо, словно позировал для официального изображения. Семен несколько раз взглянул на него и продолжил точными быстрыми штрихами.

— Можно не изображать княжича, — сказал он.

— Я и есть княжич.

— Сейчас ты человек, которого спрятали в чужом доме.

Олег хотел ответить, но промолчал. Плечи понемногу опустились. Он перестал следить за положением рук и посмотрел в окно.

Рука Семена двигалась уверенно. Понк действительно был неплохим портретистом. Он помнил, как строится лицо, где линия должна исчезнуть, а где одного нажима угля достаточно, чтобы показать усталость.

Макс сидел у стены и наблюдал. Он видел, как на бумаге постепенно появляется Олег: не тот, что улыбался у фонтана в Версене, и не тот, что тащил сопротивлявшуюся девушку к машине. Молодой человек на рисунке выглядел настороженным и злым, но был тем, кого он знал раньше.

Через час Семен отложил уголь.

— Готово.

Олег поднялся, размял затёкшую ногу и подошёл к мольберту. Смотрел долго.

— Я выгляжу старше.

— Ты выглядишь уставшим.

— И злым.

— Ты злился.

— Портретист мог бы быть снисходительнее.

— Тогда это был бы другой человек.

Олег провёл пальцем возле края листа, не касаясь угля.

— Оставь мне.

— Когда закреплю.

На следующий день Семен посадил у окна Макса. Потом рисовал Алену Павловну за столом, не предупредив её, и сделал несколько быстрых набросков Роя. Пейзажи остались прислонёнными к стене. В мастерской множились лица.

Алена Павловна не возражала. Работа сына, деньги за картины и спокойное общение с Олегом складывались в картину, которую можно было предъявить врачам и юристам. Она лишь потребовала, чтобы новые портреты пока не показывали посторонним.

В этом Семен с ней согласился.

До дня рождения оставалось всё меньше времени. В доме продолжали говорить тихо, не приглашали гостей и не сообщали Петру Леопольдовичу ничего, чего он ещё не знал. Олег каждое утро повторял уточнённый отказ и дополнял свой лист новыми подробностями. Альв не возвращался.

Это по-прежнему могло означать только то, что его не нашли.

Но на портрете, сохнувшем в мастерской, Олег смотрел прямо перед собой. В его лице не было ни пустоты, ни чужой воли. Пока это было всего лишь рисунком — и всё же Семен изобразил именно того человека, которого они собирались сохранить.

Глава 15

Понк умер, когда ему было двадцать. До двадцать первого дня рождения он не дожил.

Семену исполнился двадцать один ранним серым утром. Дождь еще не начался, но низкие облака закрыли небо над поместьем и стерли с сада почти все краски. Черными оставались только мокрые стволы, серебрилась дорожка, а дальняя ограда растворялась в тумане. Семен лежал, глядя в окно, и думал, что такой день хорошо рисовать углем: несколько сильных линий, растушевка ладонью — и белая бумага сама станет холодным воздухом.

Память прежнего Семена подсказывала, что в детстве он любил дни рождения. Ждал подарков, шумного завтрака и отца, который всегда опаздывал, зато приносил что-нибудь неожиданное. Потом праздники стали тише. После смерти отца Алена Павловна приглашала только полезных знакомых, а в последние годы и вовсе перестала собирать гостей.

Сегодня гостей тоже не будет. На середину дня назначили заседание гражданской палаты, и мать отказалась устраивать обед, пока не узнает решение.

«Боишься?» — спросил Рой.

Пес лежал за дверью. Семен слышал его ровное дыхание и время от времени — негромкий стук хвоста о пол.

«Да».

«Хорошо».

«Что в этом хорошего?»

«Ты понимаешь, что получишь вместе со свободой».

Семен сел на кровати. На спинке кресла висел темный костюм, выбранный Аленой Павловной, рядом лежала рубашка с жестким воротником. В мастерской его ждали уголь, краски и неоконченный портрет Олега. Здесь — одежда для человека, которого сегодня будут рассматривать, выслушивать и оценивать.

«Счета, договоры, поместье», — перечислил он.

«И право не спрашивать разрешения, когда захочешь рисовать».

Это звучало убедительнее всего остального.

К завтраку Семен спустился полностью одетым. Алена Павловна уже сидела за столом, положив перед собой папку с бумажными копиями заключений. Все документы давно передали палате, но без папки она, видимо, чувствовала себя безоружной.

Макс пил кофе. Олег устроился у окна в домашней рубашке. Для всех, кто мог его искать, он находился далеко отсюда, поэтому поехать с ними не мог.

— С днем рождения, — сказал Олег. — Я хотел пожелать тебе спокойного дня, но решил не издеваться.

— Пожелай короткого заседания.

— И чтобы второе такое не понадобилось.

После завтрака он протянул Семену узкий сверток. Внутри лежал набор хорошего угля и флакон закрепителя. Подарок был выбран без торжественности, зато точно. Семен провел большим пальцем по матовой обертке и впервые за утро улыбнулся.

— В поместье трудно покупать что-нибудь тайно, — сказал Олег. — Пришлось просить Макса.

— Поэтому я знал о подарке раньше именинника, — заметил тот.

— Главное, что именинник не знал.

Алена Павловна позволила им договорить, потом взглянула на часы.

— Пора.

Она произнесла это так, будто от точности прибытия зависел исход дела.

Гражданская палата занимала старое каменное здание в центре Норленгса. Новые дома вокруг поднялись выше его крыши, и теперь оно казалось вещью из другого времени, забытой среди стекла и гладкого металла. У входа Семен на мгновение остановился. Свет лежал на фасаде плоско, без теней; люди на ступенях двигались темными пятнами. Он запомнил это сочетание.

— Семен, — тихо напомнила мать.

— Я иду.

В холле их ждал Петр Леопольдович. За последние месяцы дядя похудел, на висках прибавилось седины. Семен помнил его другим — широкоплечим, громким, занимавшим собой почти всю дверную раму. Теперь пространство вокруг него словно стало свободнее, но уверенности в движениях не убавилось.

— Поздравляю, — сказал он.

— Спасибо.

— Жаль, что день приходится проводить здесь.

— Вечер еще останется.

Петр Леопольдович чуть заметно улыбнулся. В этой улыбке на мгновение проступил человек, который когда-то приносил племяннику деревянные модели кораблей и сердился, обнаружив, что тот раскрасил их не по инструкции.

Потом дядя поздоровался с Аленой Павловной, и лицо снова стало официальным.

Семена пригласили первым. В светлом кабинете за широким столом сидели трое экспертов. Они объяснили порядок, попросили оставить телефон и начали с простых вопросов. Имя, возраст, адрес, обязанности владельца, разница между подарком и займом. Семен отвечал спокойно. Его несколько раз пытались торопить, но он не поддался. Художник, решивший, что работа окончена, только потому, что зритель ждет, почти всегда портит полотно последним мазком. С ответами было так же.

Потом заговорили о болезни.

— После смерти отца я плохо спал, почти перестал общаться с людьми, у меня были провалы памяти, — сказал Семен. — Лечение, которое должно было помочь, усилило внутренний конфликт.

— Что вы называете внутренним конфликтом?

Он мог повторить слова, заранее приготовленные матерью. Мог рассказать о внушениях, зависимости и сопротивлении. Правдивый ответ был шире и опаснее любого из них.

— Иногда мне казалось, что за одно действие отвечают два человека, — произнес он. — Каждый считал другого чужим. Сейчас этой борьбы нет.

— Почему?

Семен коснулся манжеты, под которой скрывался Охранитель.

— Я научился отличать собственные решения от навязанных. И рядом оказались люди, которым не требовалось мной управлять.

Эксперт записал ответ и поднял глаза.

— Вы считаете себя тем же человеком, которым были до болезни?

В памяти жили первые рисунки Семена, голос отца, ожидание материнских шагов у мастерской. Рядом существовало другое прошлое: короткая жизнь Понка, чужое небо и смерть в двадцать лет. Но сейчас у него было одно имя, одно тело и одна рука, лежавшая на столе.

— Я Семен Архоцев, — ответил он. — Помню свою жизнь и отвечаю за то, что делаю сейчас. Болезнь меня изменила. Люди вообще меняются после того, как взрослеют.

Финансовая часть оказалась скучнее и легче. Семену показали несколько выписок и предложили вложить деньги в предприятие, обещавшее слишком большую прибыль. Он отказался решать без документов.

— Что вы станете делать с наследством?

— Сначала разберусь, что именно мне принадлежит и в каком состоянии находятся дела. Для повседневной работы найму специалиста.

— Вы не хотите управлять всем лично?

— Хочу принимать решения лично. Это не значит, что я обязан сам считать каждую цифру.

— Чем вы собираетесь заниматься?

— Писать картины. Если после выздоровления я перестану делать то, ради чего хотел выздороветь, это будет странно.

На столе лежала ровная стопка бумаг, за окном по стеклу прошла первая тонкая струя дождя, а Семену вдруг захотелось вернуться домой и попробовать новый уголь. Это простое желание лучше правильных ответов доказывало, что жизнь снова принадлежит ему.

Оценка продолжалась еще долго. Его просили объяснить последствия разных решений, спрашивали о лечении и проданных картинах, возвращались к провалам памяти. Под конец Семен устал так, что лица экспертов начали распадаться на отдельные детали: седая бровь, тонкие губы, свет на стеклах очков. Он поймал себя на том, что мысленно рисует их, и едва не улыбнулся.

— Вы считаете себя полностью здоровым? — спросили его в последний раз.

— Я считаю свое состояние устойчивым. Если мне снова станет хуже, я обращусь за помощью. Но врача и лечение буду выбирать сам.

В холле Алена Павловна сразу поднялась ему навстречу.

— Что они спрашивали?

— Почти обо всем.

— Ты говорил о двух личностях?

— Я сказал о внутреннем конфликте.

Она хотела продолжить, но он негромко произнес:

— Мама, уже поздно исправлять мои ответы. Да и не нужно.

Алена Павловна сжала папку, потом кивнула. В ее лице Семен увидел не только привычную холодную собранность. Под ней проступала усталость человека, который слишком долго удерживал закрывающуюся дверь и теперь уже не понимал, что находится по другую сторону — спасение или падение.

Петра Леопольдовича и Алену Павловну вызывали по очереди. Потом беседовали с Максом. Ожидание оказалось тяжелее вопросов. Семен сидел у высокого окна и наблюдал, как дождь меняет город: серый камень темнел, на мостовой вспыхивали отражения, прохожие раскрывали зонты, похожие сверху на крупные цветы.

— После всего этого ты сможешь сегодня рисовать? — спросил вернувшийся Макс.

— Если мне еще раз покажут выписку со счета, начну рисовать прямо на ней.

— Это могут принять за тревожный симптом.

— Тогда придется выбрать хороший сюжет.

Макс усмехнулся и сел рядом.

В зале гражданской палаты не было ни высокой трибуны, ни публики. Сначала огласили заключение экспертов: Семен понимал значение собственных действий, мог руководить ими и не нуждался в ограничении прав. Пережитое состояние требовало наблюдения, но не опеки.

Петр Леопольдович попросил слова. Он говорил сдержанно. Напомнил, что улучшение наступило недавно, что прежде племянник долго отказывался от лечения и почти не выходил из комнаты. Он просил не лишить Семена прав, а отложить решение на полгода.

Слушая его, Семен не чувствовал прежней злости. Дядя защищал власть над большим состоянием — это было правдой. Но другой правдой было и то, что много лет именно он занимался делами семьи, знал людей отца, вытаскивал убыточные предприятия и следил, чтобы все не начало рассыпаться после смерти брата. Забота о деньгах и забота о племяннике в нем давно переплелись так тесно, что, возможно, он и сам не сумел бы отделить одно от другого.

Когда слово дали Семену, он поднялся.

— Я понимаю, почему дядя просит подождать, — сказал он. — Он привык отвечать за то, что принадлежало моему отцу, а теперь принадлежит мне. Но еще полгода не сделают меня взрослее. Я готов советоваться и учиться. Только решение должно быть моим.

Петр Леопольдович посмотрел на него. На этот раз в его взгляде не было ни насмешки, ни раздражения — только внимательность.

Председательствующая удалилась ненадолго. Вернулась с решением, которое уместилось в нескольких сухих фразах. Семен Архоцев достиг совершеннолетия. Оснований считать его неспособным понимать свои действия не установлено. Опека прекращается, управление имуществом передается владельцу.

— Семен Архоцев признается полностью дееспособным.

Алена Павловна шумно выдохнула за его спиной.

Семен ожидал радости, но сначала почувствовал тишину. В ней не было голосов, борьбы или страха. Просто исчезло чужое право решать, кем он может быть.

Секретарь передал ему удостоверение. Семен приложил ладонь к панели, и на экране появилось его имя.

Он подтвердил получение.

В холле Петр Леопольдович догнал его у лестницы.

— Ты получил то, чего хотел, — сказал он.

Слова могли прозвучать упреком, но дядя протянул руку.

— Получил, — согласился Семен и пожал ее.

— Твой отец собирал это состояние всю жизнь. Постарайся не растратить его за один год.

— Поможете не растратить?

Петр Леопольдович прищурился.

— В каком качестве?

— Обсудим завтра. Сегодня у меня день рождения.

— Наконец-то разумное решение.

Они расстались без прежней враждебности. Не примирились и не забыли последних месяцев, но снова стали дядей и племянником, которым предстояло о многом договориться.

В машине Алена Павловна держала закрытую папку на коленях. Через несколько минут она спросила:

— Что теперь будет с домом?

Вот он, вопрос, которого она боялась больше всего. Семен увидел ее отражение в мокром стекле: бледный профиль, прямая спина, пальцы, стиснувшие край папки. Такой портрет он написал бы почти без цвета.

Он знал, почему мать боролась за него. Знал о завещании отца, о страхе оказаться зависимой от Петра Леопольдовича, о гипнотизере, которого она наняла ради послушного сына. Но в его памяти оставалось и другое: она искала врачей, прятала его от любопытных, не позволила окончательно списать как безнадежного. Ее забота редко была бескорыстной. От этого она не переставала быть заботой.

— Это ваш дом, мама, — сказал Семен. — Пока вы хотите в нем жить.

Она повернула голову.

— По завещанию я имею право...

— Я не о завещании.

Алена Павловна замолчала. На мгновение ее лицо стало беззащитным, но выражение исчезло прежде, чем Макс, сидевший впереди, успел обернуться.

— Спасибо, — произнесла она после паузы.

В поместье их ждали Олег и Рой. Олег встретил Семена в холле, будто оказался там случайно, а пес сидел рядом и даже не пытался изображать равнодушие.

— Ну? — спросил Олег.

— Полностью дееспособен.

— Поздравляю. Теперь тебе официально разрешили быть взрослым.

— С опозданием на несколько часов.

«А коридор теперь твой?» — спросил Рой.

«Дом тоже».

«Дом слишком большой. Мне достаточно коридора».

Праздничный обед Алена Павловна все-таки не заказала. На стол подали обычную еду и небольшой торт, купленный Максом по дороге. Свечей не было. Олег предложил открыть вино, но вспомнил о своих провалах памяти и первым же отказался от предложения. Они пили чай.

Длинных тостов тоже не было. Макс пожелал Семену не тратить свободу на доказательство того, что он ее заслуживает. Олег — хотя бы иногда принимать решения без совета всех присутствующих. Алена Павловна сказала, что отец был бы доволен.

Олег держался спокойно. Утром он, как и в предыдущие дни, вслух повторил уточненный отказ альву. Теперь за столом об этом не говорили, но Семен замечал, как Макс время от времени проверяет взглядом его лицо.

Семену нравилось, что за столом сидели люди, которых никто не подбирал по степени полезности. Даже молчание между ними было не тем, которое сохраняют из осторожности, а тем, которое не требуется заполнять.

После обеда на телефон начали приходить уведомления. Возле его имени исчезли ограничения, открылись счета, договоры и архив решений опекуна. Семен просмотрел первые страницы, отозвал самые широкие доверенности и запросил полную отчетность. Остальное отложил до утра. Деньги могли подождать несколько часов.

Он ушел в мастерскую.

Новый уголь лежал на столе. Рядом стояли портреты Олега и Макса, несколько быстрых набросков Роя и неоконченный рисунок матери. На нем Алена Павловна сидела вполоборота, глядя куда-то мимо художника. Семен долго рассматривал лицо, потом смягчил слишком жесткую линию у губ. Не потому, что хотел сделать ее добрее. Просто в действительности линия была другой.

Удостоверение о дееспособности он положил на край стола. Для закона существовал один Семен Архоцев. Закон не знал ни Понка, ни браслета, ни памяти двух жизней — и впервые Семена это устраивало.

Он взял подаренный уголь. Первая линия легла на бумагу легко.

На следующее утро Петр Леопольдович приехал точно в половине десятого. Семен принял его в мастерской. На столе рядом с красками лежали две папки, которые дядя привез для передачи дел. Такое соседство явно его беспокоило.

— Здесь неподходящее место для документов, — заметил он.

— Поэтому я хочу предложить вам работу.

Петр Леопольдович посмотрел на него, потом на папки.

— Вчера ты говорил серьезно?

— Да. Останьтесь управляющим. С хорошим жалованьем.

— После того как добился моего отстранения?

— Я добивался не вашего отстранения, а права решать самому. Это разные вещи.

Дядя подошел к окну. За ночь дождь вымыл сад, и теперь на ветвях загорались редкие желтые листья. Семен видел, что Петр Леопольдович тянет время, хотя ответ почти принял.

— Ты еще не знаешь, что обнаружится в отчетах, — сказал он.

— Если обнаружится что-нибудь серьезное, тогда и решим. Хотя вы были уверены, что выиграете дело, и все равно понимали: мама потребует проверить, как велись дела. Значит, глупостей в документах быть не должно.

— Утешительная оценка моей честности.

— Высокая оценка вашей предусмотрительности, — поправил Семен и улыбнулся.

Петр Леопольдович хотел нахмуриться, но не удержался от ответной усмешки.

— А если я откажусь?

— Найму другого человека. Он будет полгода разбираться в том, что вы знаете наизусть, и брать за это больше.

— Разумный довод.

— Есть еще один. Вы мой дядя. Я не хочу вычеркивать вас из жизни вместе со словом «опекун».

После этих слов Петр Леопольдович отвернулся к окну. Семен не стал торопить. В прежней жизни Понк мало знал о семье, а память Семена хранила множество незначительных сцен: дядя учит его держаться в седле, спорит с отцом за закрытой дверью, привозит из поездки редкие краски и делает вид, будто купил их случайно. Воспоминания не превращали Петра Леопольдовича в бескорыстного человека. Но и чужим он не был.

— Управляющий должен иметь полномочия, — сказал дядя.

— Будут. И отчеты тоже.

— А владелец должен понимать, что подписывает.

— Научите.

— Ты быстро пожалеешь об этой просьбе.

— Возможно. Но рисовать я все равно не перестану.

— Вот это я уже понял.

Они обсудили основные условия без долгого торга. Петр Леопольдович несколько раз пытался превратить объяснение в лекцию, Семен несколько раз возвращал его к главному. В конце концов договорились, что крупные решения остаются за владельцем, а текущими делами занимается управляющий. Этого было достаточно.

— На год, — сказал дядя. — Потом посмотрим, способен ли ты терпеть меня дольше.

— Я терпел вас двадцать один год.

— Первые несколько ты почти не возражал.

Петр Леопольдович подписал договор и протянул руку. На этот раз они пожали ее не в коридоре палаты, под взглядами юристов, а возле мольберта, испачканного углем.

Когда дядя ушел, Макс заглянул в мастерскую.

— Согласился?

— Конечно. Он спорил только для порядка.

— А ты уверен, что хочешь оставить его рядом?

Семен поднял лежавший на столе лист. Пока Петр Леопольдович рассуждал о полномочиях, рука сама набросала его профиль: тяжелый подбородок, седой висок, привычно поднятая бровь. На рисунке дядя выглядел не побежденным и не опасным — скорее человеком, который внезапно оказался не у дел и старательно не показывал, насколько это его задело.

— Посмотри, — сказал Семен. — Он уже думает, как исправить все, что я успею сделать неправильно. Такой управляющий мне пригодится.

Макс рассмотрел набросок и усмехнулся.

— Убедительно.

— Кроме того, я хочу рисовать. Если самому заниматься каждым счетом, я скоро начну ненавидеть собственный дом.

— Это еще убедительнее.

Дела постепенно вошли в новый ритм. Утром Петр Леопольдович привозил бумаги или связывался с Семеном, после обеда тот уходил в мастерскую. Иногда дядя возмущался слишком короткими ответами, иногда Семен откладывал кисть и честно разбирался в том, что требовало решения. Оба привыкали к перемене: один — спрашивать согласия, другой — не соглашаться только ради того, чтобы доказать самостоятельность.

Через несколько дней Петр Леопольдович снова приехал в поместье. Семен задерживался внизу, и дядя, разыскивая его, поднялся на второй этаж. Дверь дальней комнаты была приоткрыта.

Макс устроил там одновременно кабинет. В тот день он стоял у окна и в задумчивости держал не активированный Охранитель.

Внешне предмет по-прежнему напоминал короткий жесткий ершик: тусклый стержень, тонкие металлические колючки и неровный ободок у основания. Вещь была совершенно не похожей на браслет, которым могла стать.

— Семена здесь нет, — сказал Макс, услышав шаги.

— Я вижу. — Петр Леопольдович задержал взгляд на Охранителе. — Это вы с Вельса привезли?

Макс опустил щипцы.

— Да. Почему вы спрашиваете?

— Кажется, я видел там похожую вещь. У торговца древностями, которого мне рекомендовали. Год назад или немного раньше.

— Похожую или такую же?

Макс протянул ему Охранитель, но Петр Леопольдович остановил его жестом.

— Не знаю. Я посмотрел мельком и покупать не стал. Тогда она показалась мне обычной безделушкой.

— Помните имя торговца?

— Нет. Он недолго пробыл на Вельсе. Возможно, я вообще путаю его товар с чем-то другим.

Макс убрал Охранитель на темную ткань.

— Если вспомните хоть что-нибудь, скажите мне.

— Скажу. Хотя не понимаю, зачем вам происхождение этой вещи.

— Я тоже пока не понимаю.

Петр Леопольдович хмыкнул и ушел искать Семена.

Макс закрыл дверь. Слова дяди ничего не доказывали: на рынках Вельса хватало старого металла, а человеческая память легко соединяла предметы, увиденные год назад. И все же он задумался.

Зашел Семен, он тоже посмотрел на не активированный Охранитель. Макс пересказал разговор с Петром Леопольдовичем.

Семен взял со стола карандаш и подтянул к себе чистый лист.

— Что ты делаешь? — спросил Макс.

— Пытаюсь представить, что видел дядя.

На бумаге появился тесный рыночный прилавок: обломки приборов, потемневшие украшения, детали неизвестных механизмов. Между ними Семен наметил короткий стержень с тонкими металлическими колючками. Потом добавил фигуру покупателя, который уже прошел мимо и не обернулся.

Макс долго рассматривал рисунок.

— Так его никто не заметит.

— Но дядя заметил, даже узнал в том предмете, что ты держал в руках.

За окнами ярко горел вымытый дождем сад. В комнате пахло металлом, бумагой и углем. На рисунке похожий на Охранитель предмет почти терялся среди рыночного хлама. От этого он казался таинственнее.

Глава 16

Не активированный Охранитель лежал на темной ткани посреди стола. В утреннем свете металлические колючки казались тусклыми и совсем обычными. Петр Леопольдович видел на Вельсе похожую вещь, но не мог поручиться, что она была такой же. Эта неопределенность раздражала Макса больше, чем следовало. Возможность найти еще один артефакт интересовала его теперь не только сама по себе. Он хотел понять, откуда Охранители взялись.

До недавнего времени вопрос звучал слишком широко. Из какого мира пришел Гейтс? Где родился Понк? Кто создал семена перерождения, сумевшие пережить гибель цивилизации, межзвездную пустоту и тысячелетия человеческой истории? Макс складывал рядом вещи, которые могли вообще не принадлежать одной цепи: древний корабль из рассказа пьяного охранника, необычные эмбрионы Института, воспоминания двух давно умерших людей и металлические стержни с рынка Вельса.

Связь между ними существовала. Охранитель на его руке доказывал это теплом и серебристым рисунком. Но доказательство не указывало места.

Макс попробовал начать с памяти Гейтса и почти сразу остановился.

Гейтс редко смотрел на небо. По крайней мере, в той части воспоминаний, которая открывалась легко. Он помнил улицы, комнаты, лица родственников и книги, которые читал задолго до сегодняшних дней. Помнил устройство Охранителей и правила, смысл которых Макс понимал лишь частично. Ночное небо оставалось пустым местом.

Возможно, нужный образ лежал глубже. Макс не хотел туда спускаться.

После того, как он надел на руку Охранитель, он научился останавливаться у края чужой памяти. Запах мокрого камня мог открыть двор дома Гейтса, шорох бумаги — комнату с низкими шкафами. Макс видел начало и позволял видению исчезнуть. Так было безопаснее. Чужая жизнь давала знания, но не требовала, чтобы он проживал ее заново.

Рой уверял, что Охранитель уже сделал выбор и не сменит его. Гейтс не ждал в глубине сознания удобного часа, чтобы вернуть себе тело. Его семя создали слишком поздно, после двух с половиной веков жизни, и оно сохранило больше памяти, чем личности. Макс принимал это объяснение, пока не пытался представить исключение.

Гейтс не был слабее его. Воспоминания принадлежали человеку, привыкшему принимать решения за большой род, спорить со старшими и держаться прямо, когда рушился привычный порядок. Если бы Охранитель действительно выбирал просто более сильного, исход нельзя было бы предсказать.

Разница, по мнению Макса, была в другом.

Он хотел жить.

После катастрофы это желание стало давлеющим. Оно заставляло терпеть операции, заново учиться ходить, считать каждый удачный шаг и злиться на врачей, которые говорили осторожными голосами. Даже в самые плохие дни Макс представлял не смерть, а утро следующего дня: как встанет, доберется до окна, откроет список рейсов. Он цеплялся за будущее с упрямством, которое удивляло окружающих.

Гейтс увидел гибель своего мира. В последнем воспоминании не осталось ни выхода, ни человека, ради которого стоило проснуться еще раз. Он держал холодеющую руку и думал только о том, что опоздал. Возможно, Охранитель выбрал не сильнейшего. Возможно, один из них просто не захотел продолжения.

Эта мысль пугала.

Пока Гейтс оставался памятью человека, принявшего конец, его молчание казалось надежным. Если Макс найдет дорогу к сохранившимся картинам прошлого, если заставит его снова увидеть дом, небо или место, где начиналась жизнь, не возникнет ли вместе с ними желание вернуться?

Страх напоминал, что Охранители создавались как инструменты перерождения. Они работали не с записями и архивами, а с тем, что люди древнего мира считали продолжением души. Слишком многое в их устройстве оставалось неизвестным, чтобы слово «невозможно» звучало убедительно.

Небо Гейтса могло подождать. О небе Понка он спросил Семена.

* * *

Семен выслушал вопрос в мастерской. Он работал над осенним садом и сначала не понял, почему Макса интересуют звезды. В памяти Понка небо не занимало отдельного места. Оно появлялось между крышами, отражалось в реке, меняло цвет над мастерской его учителя. Художнику не требовалось называть созвездия, чтобы помнить их положение.

После ухода Макса Семен отложил пейзаж и достал большой лист.

Он долго сидел, не касаясь бумаги. Воспоминания Понка не были картотекой, из которой можно вынуть нужное изображение. Стоило искать намеренно, и на место неба приходили вещи, связанные с ним случайно: деревянный мост, прохладный камень набережной, запах краски, чей-то голос из открытого окна. Звезды оставались фоном прожитого вечера.

Семен позволил памяти самой выбрать дорогу.

Рука начала с линии крыш. Над ними возникла темная полоса неба, затем несколько ярких точек. Понк видел их сотни раз и никогда не пытался запомнить. Семен же в детстве увлекался картами Арвиса. Отец купил ему домашний телескоп, потому что считал астрономию достойнее рисования. Семен быстро потерял интерес к названиям, зато часами мог рассматривать звездное небо. Тогда он многое читал по астрономии, и знал, как рисунок звездного неба меняется над разными широтами.

Теперь две памяти работали вместе. Одна давала форму, другая искала соответствие.

К полудню на листе появились три участка древнего неба. Семен загрузил современный звездный атлас, убрал линии официальных созвездий и оставил только светила, заметные невооруженным глазом. Совпадение не возникло сразу. Пришлось менять широту, сезон и время ночи. Потом он увидел знакомую ломаную цепочку.

Она была растянута сильнее, одна из звезд сместилась в сторону, но рисунок сохранился. Рядом нашелся широкий треугольник, который Понк изображал над рекой. Еще дальше — пара звезд, почти слившихся на древнем рисунке и разошедшихся на современной карте.

Случайное сходство объяснило бы один фрагмент. Три уже требовали другого ответа.

Семен продолжал проверку до вечера. Чем дольше он смотрел, тем меньше сомневался. Созвездия «поплыли», как плывет лицо старого человека относительно детского портрета, но остались узнаваемыми.

Понк жил на Арвисе.

Открытие не вызвало радости. Семен всегда представлял древний мир где-то далеко: на потерянной планете, отделенной от него таким расстоянием, что искать дорогу бессмысленно. Теперь выходило, что тот мир находился под тем же небом и, возможно, под тем же слоем земли. Понк не пересек звездную пустоту. Его тело умерло там, где спустя неизвестное число веков родился Семен.

Он подошел к окну. За садом темнела полоса леса, обычная и знакомая по памяти нынешней жизни. Понк не знал этих деревьев. На их месте могла быть каменная улица, река или выжженная равнина после катастрофы. Земля не хранила верность тем, кто на ней жил раньше.

Когда Макс вернулся в мастерскую, Семен положил перед ним рисунки и современную карту. Объяснение заняло несколько минут. Говорить долго не требовалось: повторяющиеся фигуры были видны без подписей.

— Ты уверен? — спросил Макс.

Семен не мог быть уверен в точном времени, широте или даже в том, что каждый штрих восстановил правильно. Но ответ на главный вопрос сомнений почти не оставлял.

— Это небо Арвиса. Очень старое, но наше.

Макс долго рассматривал листы. Он не обрадовался и не стал немедленно строить новую теорию. Лишь коснулся манжеты, под которой скрывался Охранитель, и отвел руку.

Семен заметил движение. Спрашивать о чем-то Макса он не стал. У каждого из них были границы, за которыми чужая память переставала быть полезным свидетельством и становилась слишком похожей на дверь.

* * *

История Арвиса не противоречила рисункам Понка.

Задолго до человеческой колонизации на планете существовала развитая жизнь. Затем произошла катастрофа, природу которой ученые до сих пор объясняли по-разному. В старых слоях находили следы огромных пожаров, расплавленные минералы и химические изменения, возможные только при чудовищной температуре. Поверхность Арвиса стала непригодной для жизни. Не на годы и не на столетия — на срок, рядом с которым человеческая история выглядела не слишком длинной записью.

Планета остывала. Воздух и вода снова пришли в равновесие. Жизнь вернулась, хотя никто не знал, пережили ли простейшие формы катастрофу или возникли заново из уцелевшего материала. К моменту прибытия людей Арвис был зеленым миром с богатой, но примитивной природой. Для заселения потребовалось изменить состав нескольких почв, расселить земные растения и защитить первые поселения от местных микроорганизмов. Полного терраформирования не понадобилось.

Колония могла стать одной из самых благополучных. Ей помешало расстояние. Арвис лежал в стороне от главных транспортных путей, не обладал редкими ресурсами и слишком поздно получил устойчивую связь с соседними системами. Здесь выращивали пищу, строили города и долго отправляли молодежь учиться туда, откуда она не всегда возвращалась.

Прошлое планеты интересовало немногих.

Следы древних поселений находили и раньше. Каменные основания, спекшийся металл, предметы непонятного назначения появлялись в отчетах дорожных служб и геологических партий. Иногда на место приезжали ученые. Гораздо чаще туда первыми добирались люди, для которых руины означали товар.

Жители Арвиса не считали себя наследниками погибшей цивилизации. Между ними лежала не смена народов, а полное исчезновение жизни. Поэтому разграбление древнего слоя воспринималось не как кража у предков, а как добыча бесхозных вещей. Черные археологи называли себя искателями, владельцы земли брали плату за вход, торговцы сочиняли происхождение находок в зависимости от покупателя.

Легальные исследования проигрывали им в скорости и деньгах. Чтобы объявить участок охраняемым, требовались экспертизы, решения местных властей и средства на охрану. Для того чтобы ночью вывезти найденные предметы, хватало грузовой платформы.

Макс читал отчеты до тех пор, пока строки не начали повторяться. Ни в одном не упоминались Охранители. Это ничего не доказывало. Неизвестный предмет легко проходил по документам как деталь, украшение или фрагмент прибора, а большинство нелегальных находок вообще не попадало в архивы.

Гипотеза получалась простой. Мир Гейтса и Понка находился на Арвисе до катастрофы. Где-то уцелели семена перерождения и Охранители. Институт генетического наследия получил необычные эмбрионы не обязательно с корабля, пришедшего из другой системы. Корабль из рассказа охранника мог оказаться местным убежищем, хранилищем или поздней машиной тех, кто пытался покинуть гибнущую планету.

Простота не делала гипотезу верной. Макс знал, как легко подобрать факты под маршрут, который уже начертил в голове. Пилот, слишком уверенный в собственной карте, замечал подтверждающие ориентиры и переставал проверять отклонение. Так корабли оказывались не там, где их ждали.

Требовался независимый след.

И тогда Макс удивился очевидному: почему он до сих пор не спрашивал космолетчиков?

Артефакты не перемещались сами. Их находили геологи, нелегальные поисковые артели, фермеры или дорожные рабочие. Потом груз забирали перекупщики. С Арвиса он уходил небольшими судами на Вельс и другие торговые планеты. Археолог мог не знать названия перевозчика, чиновник — закрыть глаза на происхождение ящиков, но пилот помнил маршрут, посадочную площадку и людей, которые торопили погрузку.

Когда-то Макс знал десятки таких людей.

Теперь одни находились на дальних рейсах, другие сменили компании, третьи не отвечали на старые номера. Двадцать пять человек остались возле Ливена. Их имена он помнил лучше любых контактов, но спросить их было не о чем.

Макс открыл список и долго смотрел на него. Потом выбрал Корнея Ивановича.

Наставник по аварийной навигации помог перевести Олега в норленгский институт и ни разу не спросил, почему Макс занялся судьбой княжича. Благодарность за ту помощь давала естественный повод позвонить. Настоящий вопрос все равно прозвучал странно.

Корней Иванович выслушал описание металлического ершика, но не стал выяснять, зачем он понадобился. Его интересовало другое: Макс снова ходил по городу свободно, голос звучал крепче, а разговор о пилотах впервые после катастрофы не заставлял его замыкаться. Старик отметил это про себя и не произнес вслух.

Макс еще раз поблагодарил за Олега, затем спросил, где теперь собираются экипажи, задержавшиеся в Норленгсе между рейсами.

Корней назвал четыре места. Два Макс помнил по прежним временам, одно сменило название, четвертое открылось недавно возле грузового терминала. Наставник предупредил, что днем там почти пусто. Настоящие разговоры начинались после вечерней смены.

Макс записал адреса.

В город он поехал один. Рой собирался сопровождать его, но в заведениях возле космопорта большая собака привлекла бы больше внимания, чем хромой пилот с тростью. Семен не возражал. Он остался в мастерской с двумя рисунками неба, пытаясь определить, насколько далеко разошлись звезды.

Олег, узнав куда направляется Макс, пожалел, что не сможет с ним пойти из-за своих проблем.

* * *

Район космопорта встретил Макса запахом топлива, мокрого бетона и дешевой еды. Над зданиями проходили грузовые платформы. Низкий гул двигателей ощущался в груди раньше, чем становился звуком.

Тело узнало место быстрее сознания. Макс автоматически отметил направление ветра, посмотрел на сигнальные огни посадочной зоны и оценил интервал между транспортами. Несколько месяцев назад эти привычки принадлежали человеку, уверенно входившему в рубку. Теперь он опирался на трость и шел вдоль ограды как посетитель.

Это различие больше не причиняло прежней резкой боли. Возвращение к полетам становилось вопросом времени, а о комиссии Макс думал уже как о препятствии, а не как о приговоре.

Первое заведение оказалось слишком новым. Чистые столы, светлые стены, фотографии знаменитых кораблей. Там сидели курсанты и служащие компаний, обсуждавшие расписания. Макс показал снимок неактивированного Охранителя нескольким людям. Один принял его за щетку для очистки форсунок, другой — за часть украшения. Ничего полезного он не услышал.

Во втором месте было теснее и темнее. Здесь собирались грузчики, механики и экипажи коротких линий. Макс заказал еду, к которой почти не притронулся, и несколько раз пересказал одну и ту же историю: купил на Вельсе странную древность, теперь пытается понять, откуда ее привезли.

К его вопросу отнеслись без удивления. Космолетчики регулярно подбирали вещи, происхождение которых потом приходилось выяснять врачам, таможенникам или страховым агентам. Кто-то посоветовал обратиться к оценщику. Кто-то назвал рынок, на котором продавали убедительные подделки. Один механик долго рассматривал изображение и вспомнил похожий металл, но речь оказалась о теплоотводящей сетке старого реактора.

Макс поблагодарил каждого. Отрицательный ответ тоже сужал поиск, хотя после пятого такого ответа эта мысль перестала утешать.

К третьему адресу он пришел поздно. Нога ныла, шум начал раздражать. Заведение сохранилось с тех лет, когда Макс учился в Норленгсе: тяжелая дверь, стойка со следами от кружек, старые маршрутные знаки на стенах. Он сел у стены и некоторое время просто слушал.

Разговоры почти не изменились. Задержка груза, неисправный буксир, новый диспетчер, слишком дорогая стоянка. Люди ругали компании и защищали их от посторонних, преувеличивали опасность собственных рейсов и преуменьшали усталость. В этом шуме Макс узнал прежнюю жизнь так ясно, что на мгновение ожидал голоса Тарена за соседним столом.

Голоса не было.

Он позволил воспоминанию пройти и не стал открывать список погибших. Сегодня требовалось говорить с живыми.

Снимок ершика переходил из рук в руки медленно. Большинство пожимало плечами. Один старый бортинженер спросил о составе металла, другой — о цене на Вельсе. Настоящей древностью они считали вещь, за которую кто-то готов платить, а не ту, чей возраст подтвержден анализом.

Полезным оказался не ответ, а замечание женщины, много лет водившей малые грузовые суда. Сам предмет она не узнала. Зато помнила, что несколько лет назад на Вельс часто уходили ящики с Арвиса, оформленные как геологические образцы. Их отправляли не крупные компании, а частные перевозчики. Заказчики платили наличными и требовали не вскрывать упаковку.

Подобная схема могла скрывать контрабанду минералов, оружие или обычное уклонение от пошлины. Но женщина запомнила одного пилота. Лев Сайр несколько раз забирал груз с временной площадки у старых выжженных земель на юге. После одного рейса он хвастался, что возит историю планеты людям, которые умеют ее ценить. Тогда фраза показалась обычным бахвальством.

Летал ли он на Вельс, она точно не знала. Кажется, да. Содержимого ящиков не видела. Сам Сайр давно ушел из компании и, по слухам, работал то ли на геологов, то ли на нелегальных искателей.

Это было почти ничто: имя, старый маршрут и чужое воспоминание о хвастливой фразе. Макс записал все.

Больше в тот вечер он ничего не нашел. Четвертый адрес находился возле терминала, но время было уже позднее, а персонал закрывал зал, выпроваживая задержавшихся посетителей. Макс никому не стал задавать свои вопросы. Поиски, начатые спешкой, быстро превращались в ошибки.

На улице прояснилось. Над огнями космопорта проступили звезды.

Макс поднял голову. Он не умел видеть в них то, что увидел Семен. Для него небо всегда было картой движения: узлы, коридоры, точки входа, расстояния. Теперь за привычной картой существовала другая — небо Понка, растянутое временем над той же планетой.

Если Семен прав, мир Гейтса находился не за пределами известных маршрутов. Его остатки лежали под городами, полями и выжженными землями Арвиса. Люди прилетели сюда издалека и назвали планету новой, не заметив, что она уже пережила собственный конец света.

Макс не стал искать в памяти Гейтса подтверждение. Пока хватало имени Лева Сайра.

Вернувшись в поместье, он увидел свет в мастерской. Семен не спал. На столе рядом с современным звездным каталогом лежал еще один рисунок древнего неба.

Макс положил записку с именем пилота возле листа и коротко рассказал о маршруте с южных выжженных земель. Семен выслушал молча. Ни рисунок, ни рассказ женщины не были доказательством. Вместе они лишь указывали в одну сторону.

Семен придвинул два изображения друг к другу. Между ними прошли тысячелетия, но несколько звезд все еще складывались в ту же кривую линию.

Понк родился не под чужим небом.

Глава 17

Вечером следующего дня Макс снова отправился к космопорту.

Четвертый адрес находился за грузовым терминалом, в полуподвальном помещении между ремонтной мастерской и конторой перевозчиков. Над дверью горела зеленая вывеска, а за мутным стеклом двигались люди.

После трех бесполезных заведений он не ждал многого. Имя Льва Сайра лежало в кармане сложенной запиской, хотя Макс давно запомнил его. Старый маршрут, временная площадка у выжженных земель, ящики с неизвестным содержимым. Свидетельница сама предупреждала, что могла перепутать годы и планеты. Уверенности в ее рассказе было меньше, чем хотелось.

Внутри оказалось тише, чем в других местах. Здесь не спорили через весь зал и не включали музыку громче двигателей. За длинными столами сидели пилоты, диспетчеры и представители небольших компаний. Некоторые раскрыли рабочие терминалы рядом с тарелками. Люди заходили сюда между сменами и не собирались превращать вечер в праздник.

Макс выбрал место у стойки. Нога после вчерашней прогулки напоминала о себе при каждом шаге, поэтому он сначала заказал ужин и лишь потом достал снимок Охранителя. Бармен взглянул на изображение без интереса. Таких вопросов за стойкой он слышал достаточно: кто видел человека, кто узнает вещь, кто помнит груз десятилетней давности.

Сам предмет ему ничего не сказал. Имя вызвало другую реакцию.

— Лев Сайр вам знаком?

Бармен задержал взгляд на Максе, затем убрал салфетку под стойку.

— Сайр работает на «Арвисгео». Здесь бывает, когда его судно возвращается с дальних маршрутов. Только я его уже месяца три не видел.

Макс спросил, не оставлял ли тот нового контакта.

— Если бы оставил, я бы не раздавал его первому встречному, — ответил бармен. — Позвоните в компанию. У них контора возле старого терминала.

Ответ прозвучал резче, чем требовалось, но в нем была привычная для космопорта осторожность. Пилоты не любили, когда посторонние собирали сведения об их рейсах. Макс и сам когда-то оборвал бы такой разговор раньше.

Он поблагодарил, записал название компании и не стал расспрашивать дальше. По крайней мере, Лев Сайр оказался настоящим человеком, а не искаженным воспоминанием случайной собеседницы. Он работал на Арвисе и летал в дальние рейсы. Это еще не связывало его с Охранителями, зато подтверждало часть вчерашнего рассказа.

Макс убрал снимок. Перед ним поставили тарелку с мясом и горячими овощами. Запах напомнил, что днем он ограничился кофе, но есть не хотелось. Он разрезал мясо и некоторое время наблюдал, как по темной поверхности стойки ползет отражение сигнального огня с улицы.

В «Арвисгео» можно было позвонить утром. При достаточной настойчивости он узнал бы, на каком судне служит Сайр и когда тот вернется. Продолжать охоту по кабакам не требовалось.

Макс уже собирался уходить, когда за спиной произнесли его имя.

Он обернулся не сразу. После катастрофы незнакомые люди узнавали его чаще, чем старые знакомые. Обычно они смотрели на трость, потом на лицо и только затем называли фамилию. В этом голосе удивление было другим — личным.

Герман стоял в проходе с кружкой в руке. Он почти не изменился с их последней встречи: тот же короткий ежик темных волос, широкие плечи и привычка чуть наклонять голову, будто собеседника было плохо слышно. Только у висков появилась седина.

Они познакомились много лет назад на грузовых линиях. Несколько раз ждали погоды в одних портах, однажды неделю делили тесное общежитие при ремонтной базе. Близкими друзьями не стали, но после таких встреч человек переставал быть просто лицом из диспетчерского списка.

— Макс? Я думал, ты еще на Вельсе.

— Уже вернулся.

Герман поставил кружку рядом и протянул руку. Макс ответил на рукопожатие. Герман не ослабил пальцы из чрезмерной осторожности, и Макс был ему за это благодарен. В мире врачей и сочувствующих знакомых даже обычное движение часто начиналось с вопроса, не причинит ли оно боль.

Несколько минут ушло на неизбежные вопросы. Как нога, где живет, собирается ли снова летать. Макс отвечал коротко. Герман не пытался вытянуть подробности и не говорил, что все обязательно наладится. Он только кивнул, услышав о комиссии, и заметил, что упрямых пилотов врачи боятся больше тяжелых пациентов.

Макс улыбнулся. Раньше эта фраза показалась бы банальной. Теперь в ней было что-то успокаивающее: Герман разговаривал с ним как с пилотом, который временно выбыл из рейсов.

Они пересели за свободный стол. Герман ждал ночной погрузки и располагал временем. Разговор шел медленно, с долгими паузами. Они вспоминали старые стоянки, механика, способного заснуть возле работающего реактора, и диспетчера на Лиане, который запрещал экипажам спорить в эфире, а потом сам спорил с каждым кораблем.

Имена погибших обходили. Получалось почти естественно, пока Герман не заговорил о недавнем рейсе.

— Ты про «Каскад» слышал?

Макс покачал головой.

— Неделю назад он не вышел из ноль-перехода целым. Сначала пришел аварийный сигнал, потом из зоны выбросило обломки. Спасателям собирать было нечего.

Шум вокруг отодвинулся. Макс увидел не зал, а красную строку предупреждения на панели «Звездного Странника». Она возникла перед самым ударом, когда Тарен еще кричал о левом стабилизаторе. Память сохранила его голос лучше лица.

Макс положил ладонь на край стола. Дерево было настоящим, чуть липким от плохо смытого чистящего средства. Он сосредоточился на этом ощущении и дождался, пока зал вернется.

— Кого-нибудь нашли?

— Никого. Экипаж, груз, корабль — все погибло.

Герман отвел глаза. Вероятно, он уже пожалел, что начал разговор. Люди рядом с Максом часто так делали: произносили слово «катастрофа», вспоминали, через что он прошел, и пытались незаметно вернуть сказанное обратно.

Макс не хотел облегчать ему задачу. Гибель «Каскада» существовала независимо от его боли. Если об этом перестать говорить, экипаж не вернется, а грузовые компании не станут осторожнее.

Он спросил о маршруте. «Каскад» вез промышленное оборудование к одной из внешних колоний. Переход считался обычным, судно прошло проверку перед вылетом. Причину еще не назвали. Регистраторы либо разрушились, либо остались внутри ноль-перехода. Эксперты перебирали те же версии, которые появлялись после любой аварии: отказ стабилизации, ошибка расчета, скрытый дефект корпуса, Рифтовые потоки.

Последние два слова Герман произнес осторожно.

Макс помнил, как после гибели «Звездного Странника» следователи показывали ему диаграммы. Линии на них изображали то, что внутри рубки было ревом металла, белыми вспышками и телами, сорванными с креплений. На бумаге Рифтовый поток выглядел отклонением расчетной траектории. В заключении его назвали редким фактором, вероятность которого невозможно было учесть при каждом рейсе.

Возможно, с «Каскадом» произошло другое. Но результат оказался тем же, только без пятерых выживших.

— На каком топливе он шел? — спросил Макс.

Герман ответил не сразу.

— На сопрейском. По крайней мере, так значится в реестре. Сейчас почти все грузовые на нем ходят.

Макс и без него знал почему. Сопрейское топливо позволяло выполнять рейс и укладываться в цену, которую соглашались платить заказчики. Эрленское давало двигателям больший запас мощности, но превращало обычную перевозку в убыточную. После его катастрофы это объясняли десятки раз. Никто не обманывал экипаж. Компания действовала по правилам, Макс подписал контракт сам.

От правильности расчета погибшие не становились менее мертвыми.

Герман посмотрел на него поверх кружки.

— Даже эрленское могло не помочь. Мы не знаем, что случилось с «Каскадом».

Макс кивнул. Он не собирался назначать виновного по одному сообщению. Его задело другое: прошло совсем немного времени, а знакомая последовательность повторилась. Обычный рейс. Разрешенное топливо. Авария, слишком редкая для дорогих мер предосторожности. Потом имена экипажа и объяснение, почему иначе было нельзя.

Они помолчали. Герман первым отвел разговор от погибших и спросил, зачем Макс искал Сайра. Макс показал снимок металлического ершика и пересказал безопасную часть истории: на Вельсе продавались древние предметы, которые могли попасть туда с Арвиса; Сайр когда-то вывозил грузы из южных выжженных земель.

Герман увеличил изображение. Охранителя он не узнал. Зато название компании его заинтересовало. «Арвисгео» брала контракты на разведку полезных ископаемых и часто отправляла небольшие партии образцов в лаборатории других планет. Ящики, оформленные как геологический груз, сами по себе не выглядели подозрительно.

Макс спросил, что могли искать в выжженных землях.

— Что угодно. После древней катастрофы там перекрутило целые пласты. Но если речь о дорогих поисках, они наверняка надеялись на эрленит.

Название показалось Максу знакомым, хотя прежде он слышал его только в разговорах инженеров. Эрленское топливо воспринималось как готовая смесь с давно привычным названием. Он никогда не задумывался, почему ее так называют.

Герман объяснил, что обычная топливная смесь становилась эрленской после добавления эрленита. Требовалось его немного, но добывали минерал на считаных планетах. Их можно было перечислить по пальцам одной руки, а месторождения на них охраняли наравне с военными объектами. Поэтому цена зависела не от сложности переработки, а от редкости сырья и расстояния перевозки.

— На Арвисе тоже находили эрленит, — сказал Макс.

— Следы, — поправил Герман. — Настолько малые, что добывать нечего. Но геологи упрямые. Если в породе есть след, они надеются найти жилу.

Он произнес это без насмешки. Пилоты тоже строили работу на надежде, только называли ее расчетом вероятностей.

Макс снова посмотрел на снимок Охранителя. Металлические колючки на экране блестели слишком ярко. Химический анализ купленных стержней не показал ничего, что напоминало известную руду, но Охранитель не был простой рудой. Люди Гейтса умели создавать материалы, пережившие гибель планеты и тысячи лет в земле. Если на древнем Арвисе использовали эрленит, его следы могли сохраниться рядом с руинами, в хранилищах или обломках машин.

Это была еще одна гипотеза. Макс мысленно поставил возле нее тот же знак вопроса, что и возле имени Сайра.

Возможно, «Арвисгео» искала обычное месторождение. Возможно, Сайр перевозил камни и приборы, не имеющие отношения к древней цивилизации. Даже рассказ о ящиках мог объясняться желанием компании обойти пошлины. Совпадение нескольких неизвестных не превращало их в ответ.

Но теперь южные земли соединяли две линии поиска. Оттуда вывозили неопознанные находки. Там же геологи надеялись найти вещество, из-за редкости которого грузовые суда продолжали летать с меньшим запасом мощности.

Герман допил и посмотрел на время. До погрузки оставалось меньше часа. Он поднялся, потом задержался у стола.

— Ты правда собираешься вернуться?

Вопрос не требовал уточнения. Макс взглянул в сторону окна. За стеклом медленно проходил буксир, желтые огни отражались в мокром бетоне.

— Я хочу летать, но вряд ли вернусь в перевозчики грузов.

Герман хотел что-то спросить еще, но передумал. Пожал руку и ушел. Макс остался за столом. После получения страховки его материальное положение заметно улучшилось и необходимость работать там, где платили за риск отпала.

После вопроса Германа, Макс задумался. Он хотел летать, но играть с судьбой в рулетку не собирался. Тело восстанавливалось, но вместе с силой возвращалось знание: следующий рейс не обязан закончиться лучше предыдущего. Гибель «Каскада» напомнила об этом безжалостно и вовремя.

Перед уходом Макс попросил бармена передать Сайру короткое сообщение, если тот появится: пилот Макс разыскивает сведения о старом грузе с юга Арвиса. Без упоминания Вельса и Охранителей. Бармен прочитал текст, пожал плечами и сохранил контакт.

На улице начинался дождь. Макс остановился под навесом и открыл общедоступный реестр компаний. «Арвисгео» действительно занималась разведкой на юге. В списке лицензий значились редкие металлы, глубокие скважины и анализ участков, измененных высокими температурами. Эрленит отдельно не упоминался. Вероятно, его прятали за общей формулировкой, чтобы не привлекать конкурентов.

Лев Сайр числился пилотом по контракту. Текущее местонахождение судна не отображалось.

Дорога домой прошла в почти пустой машине. За стеклом тянулись огни Норленгса, потом их сменили темные поля. Макс думал о двух кораблях. «Звездный Странник» вернулся разбитым и все же вынес из ноль-перехода пятерых живых. От «Каскада» остался поток обломков. Между этими исходами могла лежать случайность, несколько секунд работы двигателя или состав топлива.

* * *

В поместье еще не спали. Свет горел в малой гостиной, куда Семен перенес рисунки древнего неба. Олег сидел у окна с открытым справочником. За день на столе прибавилось бумаг, карт и распечатанных снимков различных областей Арвиса.

Макс собирался только сообщить название компании и уйти отдыхать. Вместо этого он рассказал о «Каскаде», разговоре с Германом и эрлените. Семен слушал, не отрывая взгляда от карты. Олег сразу открыл реестр лицензий.

— Где именно работает «Арвисгео»?

— Южнее старой зоны оплавленных пород. Точных координат в открытом доступе нет.

Олег провел пальцем по карте. Район занимал тысячи километров. На большей его части не было постоянных поселений, только геологические базы и сезонные площадки. Кроме геологов там работали и археологические группы, в основном там искали следы первых колонистов.

Упоминания о эрлените или остатков древней технике не было. Потому не было и ажиотажа. Стоило заявить о ценном металле или уцелевшей технике, и доступ к участку начали бы делить ученые, владельцы земли, промышленники и местные власти. Небольшая экспедиция проиграла бы этот спор еще до выезда.

— Если там действительно ищут эрленит, археологов близко не подпустят, — сказал он. — Компания не захочет видеть посторонних возле разведочных скважин.

Семен поднял голову. Для него разговор о лицензиях звучал странно. Несколько часов назад он совмещал два неба и пытался вспомнить улицы, по которым ходил Понк.

Семен коснулся одного из рисунков.

— Понк никогда не думал об эрлените или о каком-то другом минерале. Но он был художником. Он мог прожить всю жизнь рядом с добываемой рудой и ничего о ней не узнать.

Макс понимал это лучше многих. Пилот пользовался эрленским топливом на учебных машинах, изучал тягу и предельные режимы, но не интересовался веществом, которое делало смесь особенной. Пока цена топлива не стала частью объяснения, почему погибли его люди, происхождение эрленита казалось чужой задачей.

Олег нашел старую геологическую сводку. Следы минерала обнаружили в нескольких пробах именно возле южной зоны. Концентрация была слишком мала для добычи, а повторное исследование дало противоречивые результаты. Одни специалисты считали, что частицы принесло древним выбросом из глубины планеты. Другие предполагали, что они попали в слой уже после катастрофы вместе с обломками неизвестного происхождения.

Вторая версия задержала внимание Макса.

Если частицы принадлежали не природной руде, а разрушенным устройствам, геологи могли искать месторождение там, где его никогда не существовало. Зато рядом могли лежать остатки техники мира Гейтса. Тогда ящики Сайра содержали не случайные камни. Компания вывозила образцы, не понимая, что именно нашла, или понимала слишком хорошо и скрывала это за обычными документами.

— Ты думаешь, они нашли не руду? — спросил Олег.

— Я думаю, что пока у нас есть только следы, — ответил Макс. — И человек, который возил оттуда закрытые ящики, хотя, что-то знал об их содержимом.

Он специально произнес это вслух. После рисунков Семена хотелось принять каждое совпадение за подтверждение. Но совпадения оставались совпадениями, пока Лев Сайр не расскажет, что грузил на южной площадке, или не вспомнит имена людей, которые точно это знали.

Семен снова посмотрел на карту, он попытался углубится в воспоминания Понка о той части мира, о которой они сейчас говорили, однако безрезультатно. Понк жил внутри своего города и не стремился увидеть планету целиком, его знания географии были весьма условными.

Они договорились утром проверить архивные отчеты «Арвисгео», которые могли быть выложены в сети. К официальным структурам решили не обращаться. Слишком громкий вопрос мог привлечь не нужный интерес.

Эрленит не возвращал погибших. Даже найденное месторождение не сделало бы эрленское топливо дешевым за один день. Но впервые редкий минерал перестал быть для Макса строкой в отчете о стоимости рейса. Он стал частью Арвиса — планеты, под почвой которой уже скрывался один погибший мир.

Если геологи были правы и следы вели к руде, южные земли рано или поздно вскроют тяжелой техникой. Тогда древние предметы начнут появляться на рынках чаще. Часть попадет к ученым, часть — к перекупщикам, остальное исчезнет в плавильнях как необычный металл.

Макс вспомнил Охранителя на темной ткани и рисунки Семена. Вчера у него было имя пилота, который бахвалился, что возит «историю планеты». Сегодня к имени добавились компания, район работ и минерал, способный объяснить интерес к этим местам, помимо истории.

Глава 18

Попытки найти содержательные отчеты «Арвисгео» в сети не увенчались успехом: доступные документы носили формальный характер. Очевидно, компания не стремилась к прозрачности. Хуже того, «Арвисгео» обнаружилась в реестре ликвидированных и обанкротившихся фирм.

За два дня Максу удалось получить имя пилота, название исчезнувшей компании и намек на район работ. Удача оказалась подозрительно быстрой, поэтому ее конец не должен был удивлять. Но раздражение все равно осталось. Придется снова идти к космолетчикам. Возможно, Лев Сайр сменил компанию, но продолжал заходить в тот же бар.

Неожиданный звонок Елены спутал все карты. Макс не ожидал звонков или сообщений. Имя княжны на экране заставило его замереть с чашкой в руке, он в этот момент завтракал.

— Елена?

— Я в Норленгсе. Вы можете со мной встретиться?

Он сначала решил, что ослышался из-за помех связи.

— Сейчас?

— Желательно. Я недалеко от центра.

— Что случилось?

— При встрече. Здесь есть место, где можно спокойно поговорить?

Макс назвал кафе на боковой улице возле летного училища. Днем там сидели преподаватели и служащие из соседних контор, слишком занятые своими разговорами, чтобы прислушиваться к чужим. Елена сказала, что будет через сорок минут, и отключилась прежде, чем он успел спросить, знает ли князь о её поездке.

Именно из-за брата она приехала. Другой причины Макс не видел. Он предупредил Семена, что вернется к обеду, и вызвал машину. Рой проводил его до холла, ткнувшись влажным носом в ладонь.

«Она знает, где Олег?» — спросил пес.

«Вряд ли. Олег никому не проболтается, а больше узнать ей неоткуда».

Княжна приехала раньше Макса. Её машина стояла через дорогу, водитель делал вид, что читает новости на телефоне. Елена выбрала столик в глубине зала, подальше от окна.

Она выглядела безупречно: темное платье без лишних деталей, светлое пальто, волосы собраны чуть небрежно, но именно той степени небрежности, которая стоит часа работы горничной. В столице Макс видел ее среди гостей и официальных обязанностей. Здесь, при дневном свете, она казалась совсем юной и уставшей. Напряжение пряталось в том, как прямо она держала спину, словно боялась прислониться к спинке кресла.

Подойдя к столу, Макс заметил главное: перед ней остывала нетронутая чашка чая. Скованность была Елене несвойственна. Обычно она умела чувствовать себя хозяйкой даже в приемной отца или в университетской столовой.

— Спасибо, что пришли, — сказала она.

— Отказать княжне было бы невежливо, — ответил Макс, снимая пальто и вешая его на спинку стула. Трость он поставил у стены. — К тому же вы проделали путь из Версена.

— Меня интересует все, что связано с Олегом. Почему он уехал в Дайрен?

— Он должен был сам вам все объяснить.

— Он объяснил, — Елена наконец взяла чашку, подержала её в руках и снова поставила на блюдце. — Но я не поняла. Последние дни он отвечает только голосом, изображение не включает. На вопросы о городе отвечает так, словно читает справочник. Вчера я спросила, какая погода. Он сообщил температуру, но не смог сказать, идет ли дождь.

— Может, просто не смотрел.

— Не лгите мне, Макс. Олег умеет лгать лучше. Его ложь всегда выглядит как забота. То, что происходит сейчас — это не ложь. Это стена. Поэтому я здесь.

Официант принес кофе Макса. Они дождались, пока шаги стихнут в коридоре.

— Что произошло в столице? — спросил Макс.

— В сети появилась вторая запись.

Он ждал этого с той минуты, как увидел человека с включенной камерой возле ресторана. Слова Елены отозвались неприятной тяжестью под ребрами.

— Длинная?

— Нет. Меньше минуты. Олег выходит из ресторана с компанией, спорит с девушкой, потом слышен хлопок. На этом запись обрывается.

— Девушка сопротивляется?

— Видно, что она пытается уйти. Но машина почти не попала в кадр, а звук плохой. После истории с фонтаном никого уже не удивило, что княжич снова оказался замешан в дурном поведении.

Елена говорила ровно, но костяшки пальцев, сжимающих край стола, побелели.

— Запись не разошлась так широко, как первая, — продолжила она. — Несколько дней её обсуждали таблоиды, потом появились другие новости. Отец считает, что Олегу лучше переждать скандал вдали от столицы. Из института его вряд ли отчислили бы за одну ночь глупости, но он ушел сам. Почему?

Макс помнил открытую дверцу машины, смеющихся приятелей и руку Олега на запястье девушки. Объяснять нюансы он не стал. Елена приехала не защищать репутацию семьи. Она хотела найти живого человека.

— Если скандал почти закончился, зачем искать его лично?

— Потому что телефонных разговоров мне мало. Олег избегает не журналистов, а нас. Я собираюсь приехать в Дайрен и предложить ему встретиться. Так же, как предложила тебе. Мне кажется, с ним что-то происходит.

Макс посмотрел в окно. По мокрой улице проходили студенты, ветер выворачивал край рекламного полотнища. В Дайрене Елена не найдет Олега. И снова будет скандал. Очень хорошо, что она решила встретится с ним, с Максом.

— Олег не в Дайрене, — сказал он.

Елена поставила чашку. Звук фарфора о керамику прозвучал неожиданно громко.

— Ты знаешь, где он?

— Да. Он здесь, в поместье Архоцевых. За городом.

На её лице ничего не изменилось. Лишь после короткой паузы она спросила:

— Почему?

— Там его труднее найти.

— От кого он прячется?

— Не знаю точно, от кого. — Макс накрыл своей ладонью её стиснутые пальцы, успокаивая жест, который самому показался неуместным, но убрать руку уже не мог. — Но знаю причину.

Елена медленно выдохнула, пытаясь сбросить напряжение.

— На записи нет всего, что произошло, — продолжил он, отпустив её руку. — Олег считает, что опасность не закончилась у ресторана. Я видел достаточно, чтобы не спорить с ним.

— Опасность? — удивилась княжна. — Что там произошло? Очередной провал памяти? Макс, люди иногда делают страшные вещи в состоянии опьянения. Особенно когда их провоцируют.

— Он потерял память раньше, чем успел напиться.

Скованность исчезла. Елена рассердилась — быстро, ярко, как вспыхивает сухой порох. Она подалась вперед, и Макс впервые за встречу увидел знакомую княжну, привыкшую добиваться ясных ответов от министров и генералов.

— У меня есть основания ему верить. – остановил ее Макс.

— Какие?

— Простите. Лучше вам не знать подробностей.

— Вы скрываете моего брата в чужом доме, не объясняете, от кого, и предлагаете мне просто поверить на слово?

— Речь идет о его жизни, а не о семейном докладе отцу. Я могу отвезти вас к нему. Вы поговорите с ним, но не пытайтесь на него давить.

Елена хотела возразить, но остановилась. Несколько секунд она смотрела на Макса так, словно заново оценивала человека, которому семья доверила перевезти Олега после первого скандала.

— Вы всегда так бережете чужие тайны?

— Свои я берегу еще лучше. – постарался перевести разговор на другую тему Макс.

— Я заметила. – поддалась на уловку княжна.

Он не понял, имеет ли она в виду его происхождение, катастрофу или вопросы, на которые он не отвечал в столице. Возможно, все сразу.

Елена открыла сумку и положила на стол оплату.

— Поедемте.

— Сейчас?

— Я проделала этот путь ради разговора с братом. Не вижу смысла откладывать его до завтра.

Макс достал телефон и написал короткое сообщение Семену: «Еду не один. Гостья — сестра Олега. Ждите». Имя называть не стал. Затем они вышли из кафе. Дождь усилился, превращая серый асфальт в черное зеркало.

Машина шла по загородной дороге. За стеклом тянулись мокрые поля, редкие деревья отбрасывали на асфальт длинные тени.

—Олег действительно удерживал девушку силой?

Прямой вопрос требовал прямого ответа.

— Да.

Елена отвернулась к окну, прижавшись виском к стеклу.

— Она успела уйти?

— Да.

Машина шла по загородной дороге. Дворецкий Алены Павловны открыл ворота быстрее обычного, узнав герб княжеского дома, но охрана проверила салон дольше положенного. Появление герба не упростило процедуру: Семен недавно сменил протоколы безопасности и запретил пускать гостей без визуального подтверждения хозяина. Макс мысленно одобрил паранойю художника.

Алена Павловна встретила их в холле. Узнав княжну, она на мгновение растерялась, затем произнесла безупречное приветствие и распорядилась подать чай в малую гостиную. Всё это время её взгляд скользил мимо Елены, фиксируясь на закрытых дверях мастерской сына.

— Олег у себя, — сказала она Максу, едва дворецкий скрылся на кухне. — Семен в мастерской.

Елена посмотрела на лестницу, ведущую на второй этаж.

— Я могу пройти к брату?

— Разумеется. Макс покажет дорогу.

Алена Павловна не спросила, почему княжна разыскивает брата в её доме. Любопытство она умела откладывать до более удобного времени.

Олег оказался не в спальне, а в библиотеке. Он сидел у окна с учебной статьей на экране, но взгляд был расфокусирован. Рой лежал в проходе, заняв собой почти всю ширину коридора, и первым поднял тяжелую голову.

Княжич услышал шаги и встал. Нога почти зажила, но при резком движении он всё еще инстинктивно переносил вес на здоровую сторону. Увидев сестру, Олег застыл.

— Ты в Дайрене, — сказала Елена.

— Был уверен, что нахожусь именно там, — он попытался улыбнуться, но вышло криво.

— Не шути так, — она шагнула к нему, но остановилась в двух шагах, словно между ними выросла невидимая преграда.

Олег перевел взгляд на Макса. На его лице появилось привычное выражение — несколько сердитое, внимательное, заранее недовольное чужими доводами. Только сейчас под этой маской Макс отчетливо разглядел облегчение. Княжич ненавидел оставаться с неизвестностью один на один.

— Ты приехала одна?

— С водителем. Охрану оставила в городе. Никто не знает адрес.

Олег кивнул. Лишь после этого сделал короткий шаг вперед и обнял сестру. Резко, неловко, словно вспоминал механику родственной близости, а не чувствовал её.

Елена прижала ладонь к его спине, постояла так секунду и отступила.

— Теперь рассказывай.

Они перешли в малую гостиную. Алена Павловна уже велела накрыть стол, но сама осталась в холле, делая вид, что дает распоряжения повару. Семен заглянул на минуту, был представлен княжне, и тут же их покинул, сославшись на незаконченный слой лака.

Олег не стал рассказывать о провалах памяти, женщине из Версена и обещании тела. Он лишь повторил то, что говорил Максу: второй случай не был обычной пьянкой, и существует человек, которого он теперь опасается больше любых газетчиков.

— Кто этот человек? Почему ты его боишься? — Голос Елены дрогнул. Её запал угас, стоило увидеть бледность брата.

— Этого я не могу объяснить.

— Не можешь или не хочешь?

Олег выдержал её взгляд.

— Пока не хочу. Доверься мне, Лена. Пожалуйста.

Елена повернулась к Максу.

— И вы считаете, что он прав?

— Да.

— При этом ни один из вас не скажет мне, в чем угроза.

— Нет, — ответил Олег. — Я вообще не собирался тебя вовлекать. Ты должна была считать, что я учусь в Дайрене, сбежав от скандала.

— Отец может обеспечить охрану.

— Охрана не поможет, если мы не знаем, кого останавливать. А чем больше людей узнают, где я, тем быстрее мое лицо снова появится во всех новостных лентах.

Елена встала и прошла к окну. За стеклом начинался мелкий осенний дождь. Макс ожидал нового требования раскрыть карты, но она долго молчала, глядя на потяжелевшие ветви яблонь.

— Я хочу знать правду, — сказала она наконец, не оборачиваясь. — Но вижу, что сегодня вы мне её не расскажете.

— Не обижайся сестренка, не расскажем, — подтвердил Олег.

— Ты не можешь всю жизнь прятаться в чужом поместье.

— Я знаю.

В ответе прозвучала глухая усталость. Елена взяла свою чашку, но чай давно остыл, покрывшись тонкой пленкой.

— В княжестве работает археологическая экспедиция, — внезапно сказала она, поворачиваясь от окна. — Лагерь в предгорьях, далеко от трасс. Изучают поселение первых колонистов. Людей мало, случайные гости не появляются.

Олег насторожился.

— Ты предлагаешь спрятать меня на раскопках? Зарыть в землю вместе с черепками?

— Предлагаю заняться делом. У них есть биоматериал, старые медицинские записи нулевого поколения и образцы почвы. Твои институтские знания пригодятся. Руководитель экспедиции мой должник, он умеет молчать, если его предупредить.

— Предупредить о княжиче, который скрывается после двух скандалов? Думаю, он решит, что отец сослал меня для трудового воспитания.

— Пусть считает. Репутации семьи это пойдет только на пользу — покажем всем проблемного ребенка, отправленного на перевоспитание тяжелым трудом.

— Но там будут и другие работники. Студенты, журналисты могут нагрянуть с проверкой.

— Вряд ли они интересуются сплетнями двора. Свяжут тебя с обычным стажером, которому нужен полевой опыт для зачета.

— Могут узнать в лицо. Эти записи видели тысячи.

Елена подошла к столу и села рядом с ним.

— Несколько минут видео. Большинство узнает лицо только рядом с подписью «Княжич Олег».

Макс подошел к окну. В стекле отражались брат и сестра: одинаковая линия скул, темные волосы, привычка чуть поднимать подбородок перед возражением. Раньше он искал в этих лицах сходство с собой. Теперь видел только их общее сходство.

«Новые люди», — подал голос Рой, не открывая глаз. — «И новое место, куда нам с тобой придется добираться через весь регион».

Экспедиция решала проблему безделья, но не решала проблему имени.

Макс вспомнил княжеские документы, которые листал при переводе Олега. В полной версии генеалогического древа после основного имени тянулась цепочка фамилий, которыми дом обзаводился через браки и старые договоры.

— У вашей семьи несколько фамилий, — сказал он.

Олег обернулся.

— И что? Мы используем первую.

— В документах для института использовали первую. Можно выбрать вторую? Ту, которой не пользовались последние пятьдесят лет.

Елена ответила раньше брата:

— Можно. Все они законные. В повседневных реестрах указывают одну, чтобы не заполнять половину строки.

— Тогда переоформите документы Олега на вторую фамилию. Тихо, через канцелярию, без объявлений для прессы.

— В центральной базе изменение всё равно зафиксируется, — возразил Олег.

— Да, следы найдут специалисты Службы Безопасности. Но человек, который ищет княжича по открытым спискам студентов и пассажиров, увидит другое имя. В Норленгсе мало тех, кто знает тебя лично.

— Скандальные записи видели тысячи, — упрямо повторил Олег.

— Прошло время, люди не думают об этих записях постоянно, — задумчиво произнесла Елена. — Большинство узнает лицо только рядом с подписью. Без титула и первой фамилии ты будешь похож на человека из когда-то увиденных новостей, а не обязательно окажешься им.

Олег посмотрел на сестру с подозрением.

— Кто ты и что сделала с настоящей Еленой? Настоящая уже вызвала бы сюда роту гвардейцев.

— Настоящая Елена велела бы тебе немедленно вернуться домой и извиняться перед отцом, — откликнулась княжна.

— Вот именно. А настоящая Елена никогда бы не позволила мне сменить фамилию, — он вдруг усмехнулся. — Хорошо. Пришли перечень. Я выберу ту, которой реже пользовались. Есть в этом что-то театральное.

— Зато практичное, — она улыбнулась в ответ, и эта улыбка впервые за день изгнала хмурость с ее лица.

Рой поднял голову от лап.

«Он согласился не потому, что хочет копаться в земле. Он устал сидеть в четырех стенах».

Макс промолчал. Он думал иначе, но спорить с псом не стал. Главное — княжич принял решение двигаться дальше.

Елена уехала вечером. Олег проводил её до холла, еще раз пообещал постоянно быть на связи. У машины княжна задержала Макса.

— Вы спасли его возле ресторана, — сказала она, опираясь на открытую дверь автомобиля. — Я не поблагодарила должным образом.

— Я в него выстрелил.

— Одно другому не мешает. Боль иногда возвращает память.

— Он считает иначе.

— Он всегда считает иначе, если последнее слово осталось не за ним. — Она подняла воротник пальто. — Вы рассказали не всё, Макс.

— Это не моя тайна.

— Если опасность коснется моей семьи, она станет и моей.

— Тогда я позвоню. Сразу.

Елена посмотрела на него знакомым внимательным взглядом, от которого под кожей пробегал легкий холодок. В кафе Макс думал, что взаимная симпатия ничего не меняет. Сейчас это решение осталось прежним, но далось немного труднее.

— Берегите себя, — сказала она.

— Вы тоже.

Машина скрылась за поворотом. Макс вернулся в дом. В библиотеке пахло старой бумагой и озоном от работающего экрана. Олег стоял у стола, пролистывая семейный реестр.

— Нашел подходящую? — спросил Макс.

— Все выглядят чужими. Как одежда с чужого плеча.

— Тебе не нужно становиться другим человеком. Достаточно сменить бирку.

Олег выбрал одну строку, отправил её Елене коротким сообщением.

Глава 19

После отъезда Елены дом быстро затих. В библиотеке погас экран семейного реестра, на втором этаже закрылась дверь комнаты Олега, дворецкий обошёл нижние помещения и выключил свет. Только ветер перебирал мокрые ветви за окном, да время от времени в коридоре поскрипывала старая половица.

Макс сидел в кресле у холодного камина и пытался не думать сразу обо всём: об экспедиции в княжестве, новой фамилии Олега, южных землях Арвиса и человеке, который однажды мог снова подойти к княжичу достаточно близко. Ни одна мысль не складывалась в план. Они ходили кругами, как звездолеты возле закрытой станции.

Рой лежал в дверях. Обычно пёс засыпал быстро, если в доме становилось спокойно, но сейчас не закрывал глаз. Наконец он поднялся, тихо прошёл по ковру и остановился возле кресла.

«Пойдём в сад, — сказал он мысленно. — Нам надо поговорить».

— Почему не здесь?

«Потому что ты часто возражаешь вслух. Олег услышит».

Макс взял куртку и вышел следом. После дождя дорожки блестели в свете окон, а мокрые яблони пахли так резко, словно осень решила напомнить о себе за одну ночь. Рой повёл его к дальней беседке, где дом почти скрывался за ветвями.

Там пёс остановился и посмотрел на Макса с откровенным неодобрением.

«Ты думаешь о том, как отправить Олега подальше. В экспедицию, в другое княжество, под другой фамилией. Как будто расстояние поможет ему спрятаться от альва».

Макс не стал возражать сразу. Он действительно перебирал все эти варианты, потому что бездействие казалось хуже неверного решения.

— Мы не можем держать его взаперти.

«И не должны. Но экспедиция не сделает его недосягаемым. Если альв его найдёт, вы можете не заметить этого вовремя. Даже если будете надоедать ему звонками каждый день».

— Олег уже знает, что с ним происходило. Если снова потеряет время, поймёт.

«Если успеет. Альв однажды заставил его друзей поверить, что перед ними всё тот же человек. В другой раз он может убедить и вас. Или самого Олега».

Макс опёрся ладонями о влажные перила. Из беседки было видно одно освещённое окно второго этажа. Олег, вероятно, тоже не спал.

— Что ты предлагаешь? Не отпускать его от себя?

«Пока не обезопасите — да».

— Как?

Рой выдержал короткую паузу.

«Надеть на него Охранитель».

Макс выпрямился.

— Мы уже это обсуждали. Олег обычный человек. В нём нет семени перерождения, нет второй памяти. Я прикладывал стержень к коже — он не отозвался.

«Потому что ты пытался надеть его так же, как на себя, Семена и меня. Мы были готовы раньше, чем коснулись металла. В нас уже находилась память людей, которые когда-то проходили обряд».

— И что это меняет?

«Кому-то надевали Охранитель впервые. Гейтсу. Понку. Одному из людей, которыми я был. Никто из них не родился с браслетом. Значит, существовал способ подготовить обычного человека».

Макс посмотрел на своё запястье. Под рукавом лежала тёплая серебристая полоса. В первый день на Вельсе он обернул её вокруг руки одним движением, подсказанным чужой памятью. Тогда ему казалось, что Охранитель просто узнал Гейтса. Возможно, устройство узнало не только человека, но и след давно исполненного обряда.

— Я помню храм, — сказал он. — Старика в белой одежде и людей вокруг. Но самого обряда почти нет.

«Надо вспомнить. Всем нам. Сравнить то, что вспомнилось, и найти общее».

— Память нельзя вызвать по заказу.

«Зато её можно спрашивать правильно».

Макс невольно усмехнулся.

— Это сказал пёс, который половину ответов начинает со слов «не знаю».

«Поэтому позовём Семена. Он умеет вытаскивать из памяти то, что видел Понк, и не путать рисунок с догадкой».

Дом за ветвями оставался тихим. Предложение было опасным: они собирались восстановить древний обряд по обрывкам трёх чужих жизней и проверить его на человеке, которого уже однажды лишили воли с помощью другого обряда. Но оставить Олега без защиты и отправить за сотни километров казалось ещё хуже.

— Утром поговорю с Семеном, — решил Макс. — Сначала разберёмся сами. Олегу скажем, только если поймём, что именно нужно делать.

* * *

Утром они ушли в дальнюю беседку втроём. Рой лёг поперёк входа, Макс положил на стол один из неактивированных стержней, а Семен принёс толстый блокнот и несколько карандашей.

Металлический ёршик выглядел особенно нелепо рядом с чистой бумагой. Жёсткие отростки тускло блестели. Никакого намёка на устройство, способное различать чужую волю, в нём не было.

Семен начал с рисунка. Он изобразил узкую комнату, чашу на высоком столе и фигуру человека в длинной одежде. Потом остановился.

— Это не храм, — сказал он. — Место принадлежало закрытому сообществу. Понк пришёл туда не один. Его привёл учитель.

Макс закрыл глаза. Запах сырого дерева и воска отозвался раньше картины. Гейтс стоял перед пожилым человеком в белых одеяниях. Тот задавал вопросы, но слова распадались, едва Макс пытался их удержать.

Рой помнил другой зал и каменную чашу. Воспоминание сохранило произнесённую клятву, но не сохранило лица человека, который стоял рядом.

Они говорили долго. Сравнивали обрывки, спорили о деталях, возвращались к одному и тому же месту. Семен записывал только то, что повторялось хотя бы в двух воспоминаниях.

Клятвы отличались. Понк обещал служить своему роду и людям города. Рой тоже обещал служить своему роду и обещал бороться с ведьмами и альвами. Обещания Гейтса были самыми расплывчатыми, он обещал защищать всех людей. Слова менялись, но смысл оставался: защищать людей, не отдавать свою волю тому, кто крадёт разум.

— Олег не станет клясться в служении чужому роду, — сказал Макс. — И правильно сделает.

«Значит, составьте слова, против которых он не сможет возразить», — ответил Рой.

Семен перевернул страницу.

— Было ещё что-то до клятвы. За день. Я всё время вижу чашу, хотя в день обряда Понк к ней не подходил.

Первым воспоминание пришло к Рою. Небольшой надрез на пальце. Несколько капель крови в серебряной чаше. Жрец накрывает её светлой тканью и отпускает кандидата до следующего утра. Нечто подобное вспомнили и остальные.

— Кровью обрабатывали стержень, — сказал Макс. Он не столько вспомнил это, сколько понял по логике событий. — Заранее. Металл должен был провести с ней какое-то время.

«Возможно, поэтому Охранитель узнавал человека», — предположил Рой.

Семен постучал карандашом по странице.

— Мы знаем порядок лишь наполовину. Сначала вопросы, потом кровь, через день клятва и браслет. Но в моём воспоминании Понк пришёл с учителем. Гейтс тоже был не один.

— На празднике всегда есть родственники или наставники.

— Может быть. А может быть, они были частью обряда.

Уточнить не удалось. Стоило Максу тянуться глубже, как комната Гейтса наполнялась другими лицами, разговорами и ожиданием. Память охотно возвращала тревогу перед посвящением, но скрывала порядок действий. У Семена происходило то же самое: Понк смотрел на учителя, однако не думал о причине его присутствия.

К полудню у них имелись последовательность из трёх действий и текст новой клятвы. Никаких имён, власти или долга перед теми, кто проводил обряд. Только обещание не отдавать свою волю чужому, не становиться орудием существа, крадущего разум, и защищать людей.

— Этого мало, — сказал Семен.

— Но больше мы сейчас не вспомним.

Макс посмотрел на стержень. Проверка могла закончиться тем же, чем прежняя попытка: металл останется холодным. Это был лучший из возможных неудачных исходов. Худший они даже не могли сформулировать.

— Решать будет Олег, — сказал он. — И мы расскажем ему, что не уверены ни в одном результате.

* * *

Олег выслушал их в библиотеке. Стержень лежал на столе между раскрытым блокнотом Семена и чашкой давно остывшего чая.

— Сначала вы предложили мне спорить с существом, которого я не помню, — произнёс княжич. — Теперь хотите провести надо мной древний обряд, о котором знаете не все.

Он взял лист с текстом клятвы. Прочитал один раз, потом второй, задерживаясь на каждой фразе.

— Здесь нет ничего, с чем я не согласен.

— Этого недостаточно, — сказал Семен. — Слова нужно будет произнести не ради нас и не ради браслета. Ты должен действительно принять их как своё решение.

Олег поднял на него взгляд.

— Не отдавать собственную волю — моё решение с тех пор, как я понял, что потерял тридцать часов.

Он не спросил, откуда у Макса и Семена взялись сведения об одном древнем обряде. Возможно, не хотел услышать ответ. Возможно, решил отложить этот вопрос до момента, когда перестанет зависеть от их защиты.

Первую попытку провели в тот же день. Олег надрезал палец сам и выдавил несколько капель в маленькую фарфоровую чашу. Макс смочил кровью металлические отростки, дождался, пока Олег произнесёт клятву, и приложил стержень к его запястью.

Ничего не произошло.

Металл остался жёстким. Колючки не пригнулись, стержень не согнулся. На бледной коже выступила красная линия от слишком сильного нажима.

— По крайней мере, он не сделал хуже, — сказал Олег.

Макс убрал руку.

— Мы нарушили порядок. Кровь должна оставаться на металле сутки.

— Тогда зачем начали сегодня?

— Чтобы исключить возможность, что сутки не важны.

— Исключили, — сухо согласился Олег.

На следующий день они повторили всё внимательнее. Стержень пролежал в накрытой чаше с кровью до утра. Олег произнёс те же слова без насмешки. Макс снова коснулся металлом его руки.

Охранитель не проснулся.

Олег долго смотрел на неподвижный стержень.

— Может быть, он просто не считает меня достойным.

Ему не нашлось что сказать. Олег ушёл, не хлопнув дверью. От этого Максу стало ещё неприятнее.

* * *

Макс злился.

Ему казалось, что они упускают что-то простое. Он перебирал воспоминания Гейтса, но память ускользала, как мокрая рыба. Белый рукав, серебряная чаша, чужие лица. Капли крови. Вопросы. Клятва. Каждый фрагмент находился на месте, а целого не получалось.

Он вышел в сад и долго бродил по дорожкам, не замечая ни холода, ни мокрых листьев. Рой шёл рядом, но молчал. Иногда лучшее, что можно сделать, — не мешать человеку думать.

У дальней беседки Макс остановился. Вчера Семен сказал, что Понк пришёл с учителем. Гейтс тоже стоял перед жрецом не один. Позади него находился старший родственник — человек, чьё присутствие в памяти казалось таким естественным, что Макс ни разу не задался вопросом, зачем он там.

Воспоминание открылось не о посвящении Гейтса, а о другом дне.

Гейтс был старше. На его руке уже лежал Охранитель. Перед ним сидел молодой воин, которого он рекомендовал. Жрец долго беседовал с кандидатом, спрашивал о страхе, власти и готовности защищать, а не повелевать. Потом попросил того сцедить несколько капель крови в серебряную чашу и отпустил.

После его ухода жрец протянул чашу Гейтсу.

Нужна кровь того, кто ручается.

Гейтс надрезал руку и добавил свою кровь к крови кандидата. Жрец смешал их, обмазал металлический стержень и накрыл чашу тканью. Через день молодой человек произнёс клятву, и Охранитель обернулся вокруг его запястья.

Макс резко остановился.

— Рекомендующий, — сказал он вслух. — Нужна кровь того, кто уже носит браслет.

Рой поднял голову.

«Ты уверен?»

— Да. Олег произносил клятву, но рядом не было того, кто ручается за него. Мы сделали только половину.

«Рядом был ты».

— Но я не сказал Охранителю, что ручаюсь за него. И сказать это я должен был кровью.

Макс почти побежал к дому. Нога отозвалась болью, и пришлось перейти на быстрый шаг. В библиотеке Олег сидел у окна с учебной статьёй на экране. Увидев Макса, он отложил планшет.

— Что ещё?

— Нужна твоя кровь. И моя.

Олег медленно поднял бровь.

— В прошлый раз моей было достаточно, чтобы испачкать стол.

— В прошлый раз я не знал о поручителе.

Макс объяснил коротко. Олег выслушал, поморщился, но спорить не стал. Он вообще в последние дни стал меньше спорить. Некоторые вещи происходили независимо от того, верил он в них или нет.

— И ты собираешься за меня поручиться? — спросил он.

— Да.

— Не зная, что я сделаю завтра?

— Поручиться, что ты не отдашь свою волю альву. За остальное отвечай сам.

Олег протянул руку.

— Только не говори, что это должно меня успокоить.

— Не скажу.

Макс надрезал палец, потом передал лезвие Олегу. Несколько капель упали в небольшую серебряную чашу, найденную Семеном среди фамильной посуды. Смесь получилась тёмной, почти чёрной. Макс положил в неё стержень, тщательно смочил металл и накрыл чашу тканью.

Теперь оставалось ждать.

* * *

На следующий день они снова собрались в дальней беседке. Утро было серым, но сухим. Ветки яблонь почти облетели, за оградой лежал белёсый туман. Рой сидел у входа и не сводил с них глаз.

Олег стоял посреди беседки. Он выглядел уставшим и раздражённым. Ему не нравилось, что вокруг него опять происходило нечто, чего никто не мог объяснить до конца. Но когда Макс подал знак, княжич глубоко вздохнул и начал говорить.

Сначала голос звучал ровно, почти буднично. Олег обещал не отдавать свою волю чужому, не становиться орудием того, кто крадёт разум, и защищать людей от подобного подчинения. Постепенно в голосе исчезла отстранённость. Появилось упрямое согласие человека, который произносил не старую формулу, а собственное решение.

Он действительно хотел, чтобы у них получилось. Не потому, что верил в древние обряды. Он устал прятаться, проверять часы и бояться собственного лица на записях, которых не помнил. Если ради защиты требовалось произнести странные слова и позволить друзьям сделать ещё одну странную вещь, он был готов.

Макс снял ткань с чаши. Он ожидал увидеть стержень в запёкшейся крови и заранее принёс кувшин с водой. Но металл был совершенно чист, хотя на дне ещё виднелись бурые следы. Отростки тускло блеснули.

Когда Олег произнёс последнюю фразу, Макс коснулся стержнем его руки.

Металл дрогнул.

Сначала Макс решил, что движение передалось от пальцев. Затем короткие колючки начали смягчаться. Они пригибались, ложились вдоль основы, сцеплялись краями. Жёсткий стержень стал гибким, как разогретый воск.

Олег замолчал и отдёрнул бы руку, если бы Макс не удержал её.

— Не двигайся.

— Легко сказать.

По поверхности металла побежали тонкие линии. Они складывались в узор, которого Макс прежде не видел: две пересекающиеся дуги и короткая россыпь точек между ними. Охранитель изгибался всё сильнее, тянулся к запястью Олега.

— Это что? — спросил княжич.

— Охранитель.

Макс приложил стержень к его руке. Металл сам обхватил запястье, сузился и соединил края без шва. Узор вспыхнул серебристым светом и погас.

Олег вздрогнул. Не от боли — от неожиданности. Он поднял руку, посмотрел на браслет, потом на Макса, Семена и Роя.

— Вы надели на меня непонятную вещь.

— Да.

— И теперь я должен чувствовать себя в безопасности?

— Нет, — ответил Семен. — Но теперь альв не сможет тебя вытеснить.

Олег медленно опустил руку. Браслет плотно охватывал запястье, тёплый и почти неощутимый. Под растерянностью уже проступало знакомое упрямое выражение.

— Объясните мне всё. С самого начала.

Начал Макс. Он рассказал версию, которую обдумал заранее. На Вельсе ему удалось купить несколько древних защитных устройств. Один Охранитель помог ему восстановиться после катастрофы, другой остановил состояние Семена, которое врачи считали раздвоением личности. В старых сведениях говорилось, что браслеты защищают от существ, способных подчинять чужую волю. Поэтому они решили, что Охранитель поможет и Олегу.

О семенах перерождения Макс не упомянул. Не сказал ни о памяти Гейтса, ни о Понке, ни о Рое. Олегу не нужно было знать всё сейчас. Достаточно было главного: враг существует, а у него появился щит.

Олег слушал, не перебивая. Только один раз провёл большим пальцем по гладкому металлу. Охранитель не светился и не двигался. Серебристая полоса выглядела так, словно всегда находилась на этом запястье.

— Если я услышу чужой голос, — произнёс он, — первым делом приду к вам.

— Правильно.

— А вторым ударю того, кто предложил обряд.

— Это тоже будет доказательством, что ты остался собой.

Олег невольно усмехнулся. Напряжение не исчезло, но стало слабее.

Вечером, оставшись один в своей комнате, он долго рассматривал серебристую полоску. Провёл по ней пальцем, нащупывая застёжку, хотя уже знал, что её нет.

За окном ветер снова трогал ветви. В коридоре лежал Рой, и его дыхание было слышно через приоткрытую дверь. Олег закрыл глаза, ожидая почувствовать хоть что-нибудь: покалывание, чужое присутствие, приближение провала.

Ничего не произошло.

Он чувствовал только тёплую поверхность металла и собственную руку под ней.