Звездные Рыцари. Книга III

Глава 1

Планета Скверна

Система BTC-83956АА

17 мая 2244 года с основания Звёздной Империи (настоящее время)

Дредноут «Истина». Высокая орбита.

Поверхность Мёртвого мира с «милым» именем Скверна с орбиты в обычное время разглядеть было невозможно.

Её затягивала элериумная буря, которая постоянно бушевала в верхних слоях атмосферы всякого Мёртвого мира и выжигала начинку любого корабля, подошедшего слишком близко. Планета была завёрнута в эти буревые потоки, как в тёплое одеяло, и лишь изредка, на короткое время, которое имперская наука так и не научилась предсказывать, в этом «одеяле» иногда появлялись прорехи. И сквозь них открывался небольшой кусочек поверхности, тот, что случайно оказывался под разрывом, и ровно настолько, насколько Скверна позволяла на него взглянуть непрошеным гостям.

Всё остальное, происходящее на поверхности, оставалось только домысливать. Вот только Империя домысливать не любила, а потому имперский наблюдатель просто терпеливо ждал новых «окон».

Над планетой, на почтительном расстоянии в стороне от неё, стояли космические флоты. Их было семь, семь флотов Великих государств, и каждый держался над своей зоной ответственности, не смешиваясь с соседями. Транспортники Золотой Лиги, с конвоем из тяжелых крейсеров, авианесущий флот Единой Республики прикрывал собственные сухогрузы, разномастные корабли крупнейших кланов Конфедерации Ориона окружили свои военные транспортники… Все флоты висели раздельно, держа между собой расстояние, которое не пересекал ни один вымпел.

Это были флоты Голодных игр Великих государств. В основном здесь должны были быть транспортные корабли с небольшим эскортом. По факту же понятие «небольшой» у каждого Великого государства разнилось. При том, что личным указом Императора во время Голодных игр в космосе над Мёртвыми мирами противостояние между Великими государствами было запрещено, по факту, время от времени стычки случались. Тем более, что между Великими государствами постоянно шли военные конфликты какого-либо рода. И в любой конкретный момент времени политические отношения между ними сильно разнились.

Голодные игры длились в среднем один год. Никто в здравом уме не будет держать экспедиционный корпус с лучшими своими воинами, а именно — Звездными рыцарями, этот год над мертвым миром. Они прибывают незадолго до высадки на поверхность, когда там уже организован плацдарм. А вот обычный военный флот с обычным неодаренным персоналом — это совсем другое дело. Общая численность всех флотов Великих государств была поистине огромна, и поддержать небольшой контингент над миром, который поставляет самый ценный ресурс в Галактике они вполне себе могут позволить. Тем более, что транспортники, используемые здесь, имеют всего одно назначение — обеспечение Голодных игр.

Ну и, опять же никто не отменял старое доброе «поиграть мускулами».

Между флотами, как будто обособлено, стоял одинокий корабль. Это был имперский дредноут под названием «Истина».

Дредноутов не существовало ни в одном из семи Великих государств — строить корабли этого класса дозволялось только Империи, и запрет этот был одним из основополагающих в Империи. «Истина» превосходила размером и числом орудий любой из кораблей Великих государств, однако главное её свойство было иным: дредноут мог уничтожить мир. В его чреве находилось оружие, которым Империя за тысячи лет не поделилась ни с одним из подданных, и это было гарантией мира в Галактике и основой власти Императора.

На борту «Истины» находился имперский Арбитр, и потому именно она была здесь главной.

Многие из государств буквально ненавидели друг друга, и в иное время и в ином месте эта ненависть выплеснулась бы космическим сражением прежде, чем кто-нибудь успел бы назвать причину. Но под сенью «Истины» ни один командующий не осмелился бы отдать приказ к началу сражения, потому что над ними всеми стоял дредноут Того, кого любили и боялись больше всего. Ради одного этого, ради того, чтобы над умирающим миром не вспыхнула вдобавок грызня падальщиков за право первыми обглодать добычу, Империя и держала здесь «Истину» и своего Арбитра.

Арбитра не звали никак.

У него было обозначение — короткое сочетание буквы и числа, которым он подписывал донесения на Терру, и это обозначение заменяло ему имя так давно, что имя, если оно когда-то и было, не оставило в памяти даже тени. Его взяли ребёнком, как берут всех, кому предстоит служить имперским Орденам, и то, что из ребёнка сделали… уже было трудно считать настоящим человеком.

Из него убрали лишнее. Убрали страх, убрали жалость, убрали ту часть человека, что колеблется и пытается найти противоречия в приказах, и оставили ровно столько, сколько нужно, чтобы измерять, взвешивать и выносить решение. Арбитр был живым инструментом, выкованным под одну задачу, и задачу свою он исполнял безупречно, потому что ничего иного в нём не осталось.

Кстати, именно эти Голодные игры были для Арбитра первыми. Нет, он был опытен и заслужен, за плечами лежали десятилетия измерений: торговые войны, пограничные споры, клановые распри Великих государств. Просто прежний наблюдатель Игр ушёл в отставку по возрасту, случалось в Империи и такое, и на освободившееся место Орден выставил лучшего из готовых. Так что Скверна стала его первым Мёртвым миром.

Таких, как он, Империя делала не первую тысячу лет и делала хорошо. Детей брали рано, до того как в них успевало сформироваться и «затвердеть» личность, непригодная для службы Императору. Их растили так, что «детство» переживал едва ли один из сотни, ну а тех, кто… отсеивался в процессе, не считали потерей, потому что смысл отбора в том и состоял, чтобы отсеять всё, что способно сломаться.

Выживших детей в имперских Орденах не награждали и не любили. Их «затачивали», как затачивают оружие. Из будущего Арбитра вытачивали Его Правду, из будущего Инквизитора — Его Волю, из будущего Преторианца — Его Карающую Руку, и каждого доводили до совершенства «инструмента», в котором не оставалось ничего человеческого.

И на самом верху этой Машины по производству Инструментов, недостижимо далеко, стоял Тот, кто её придумал: бессмертный и безымянный для большинства так же, как безымянны были его слуги, и оттого, что он был бессмертен, вся выстроенная им махина не знала ни усталости, ни сомнения, ни спешки. Орден Арбитров просто «измерял» Галактику и выносил ей решения, век за веком, и никогда не ошибался…

Сейчас Арбитр диктовал донесение.

— Шестьдесят вторые сутки наблюдения, — говорил Арбитр в пустоту перед собой, и корабль записывал каждое слово, чтобы после сжать его в шифрованный пакет и бросить сквозь космическое пространство туда, где такие пакеты собирали и читали. — Диспозиция флотов без изменений. Нарушений разграничительного протокола не зафиксировано. Ход Игр…

Он остановился. Честное слово в этом месте доклада было только одно, оно не помещалось в формуляр, а подбирать ему замену Арбитр не умел.

И тут внизу открылось окно.

Буря разошлась над восточной оконечностью материка, над владениями Золотой Лиги, и оптика одного из имперских спутников, щедро раскиданных над всей поверхностью Скверны, мгновенно начала трансляцию на «Истину». Изображение собралось из помех и состояло из дополненной реальности, где были видны серо-бурая равнина, нитка реки, сетка баз, разбросанных по земле правильным узором — так, как им и полагалось оказаться по регламенту, и реальными точками существующих баз. И этот, настоящий «узор» Арбитру очень не нравился. Это была одна из самых неудачных высадок в Мертвый мир, из всех тех, которые он знал из архивов. Все сразу пошло не так, а стало… еще хуже.

Быстро прочитав пояснения, Арбитр понял, что перед его глазами сейчас частично открылись сектора «Браво» и «Гамма».

«Регламентная» сетка лежала на поверхности планеты ровными кольцами: опорная база в середине, шесть в первом кольце, восемь во втором. Настоящие точки стояли иначе. Две базы из пятнадцати так и не набрали людей и не поднялись вовсе, их значки висели пустыми контурами. Три сидели совсем не там, где им полагалось: модули снесло к реке, и целое кольцо «перекосило» на десятки километров. Ещё четыре светились серым, потому что с прошлых сеансов «прямой видимости» внутри не было видно никакого движения или следов человеческой жизнедеятельности.

Следуя его приказам, оптика последовательно навелась на три базы из тех, что стояли ближе к предгорьям, и вот их Арбитр увидел уже не значками, а вживую. Ведь имперская оптика умела с орбиты пересчитать заклёпки на створке ворот.

Базы стояли целые. Ни воронок, ни проломов в стенах, ни следов пожара; частично достроенные защитные периметры выглядели неповрежденными, вышки торчали на положенных местах, и даже колючка была натянута ровно, натянутая в первую неделю после высадки. По имперскому регламенту всё это следовало бы заносить в графу «благополучно», если бы не одно «но».

Ворота у всех трёх баз были распахнутыми настежь.

Постройки базы, металлические контейнеры, стояли мёртвым железом, и над ними не поднималось ни дымка, ни пылинки. Погрузчики бросили там, где они работали, и один так и остался посреди двора с поднятыми вилами. Посадочный модуль на дальней базе не разобрали даже наполовину, хотя грузовой «базовый» модуль начинали растаскивать на второй день после высадки, и к шестидесятым суткам от него полагалось остаться одному опорному кольцу.

Людей во дворах не было ни одного. Зато люди нашлись за стенами…

За пределами трёх баз на северо-запад тянулась… дорога, точнее вытоптанная просека, которая явственно проглядывалась на поверхности планеты. Ржавая трава в этом месте была вытоптана, и дорога представляла собой темную широкую линию черной земли. Арбитр поднял архивные снимки этого квадрата: двадцать один день назад там ничего не было. И по этой «дороге» сейчас маршировало… войско?

Спутник сфокусировался на идущей колонне. Счётчики отработали за полторы секунды и выдали число: две тысячи двести восемнадцать… людей? Считать имперская техника умела хорошо. Заодно та же оптика в деталях показала и то, во что эти две с лишним тысячи уже бывших людей успели превратиться.

Шли эти существа голыми или в остатках разорванных комбинезонов, без поклажи и без оружия. Тела у многих были уже абсолютно нечеловеческие. Раздутые плечи, вывернутые под чужим углом суставы, руки длиннее положенного, спины, согнутые так, что голова смотрела в землю. У многих появились лишние конечности. Кто-то шёл на четвереньках, и делал это ловко и привычно, будто ходил так всю жизнь.

А между людьми шли… твари. Жуки, приземистые бронированные туши, ещё какая-то мелочь, которую даже тренированный глаз Арбитра не мог разобрать в этом месиве, но которые останутся на записи и это можно будет просмотреть потом. Люди тварей не боялись. Твари людей не трогали. Все они двигались в одну сторону, одним общим потоком, ровно и без спешки, и голова колонны уже успела уйти за край «облачного окна»…

На мостике «Истины» стало очень тихо.

Полтора десятка человек одновременно буквально перестали дышать. Связист второго поста, молодой парень, сглотнул так громко, что этот звук услышали все на огромном мостике звездного корабля. Кто-то за спиной Арбитра сказал вполголоса: «Император милосердный». В уставе имперского флота такого обращения не значилось, и произносить его вслух на борту дредноута ВКС Империи не следовало никому.

Но замечания Арбитр не сделал, потому что он стоял перед экраном и молча смотрел на картину со спутника.

— Навести камеру… — от Арбитра посыпались чёткие указания. — Максимальное увеличение.

Оператор кинулся выполнять, камера начала «летать» над колонной с разной скоростью, с полным увеличением. Арбитр рассматривал лица бывших людей.

Он открыл формуляр и задумался. Графа называлась «Состояние контингента», и внести в неё полагалось одно из двенадцати уставных значений, от «боеспособен» до «утрачен». Арбитр перебрал все двенадцать. Уставные значения писались для людей и описывали то, что с людьми случается на войне, а того, что сейчас шло по дороге на северо-запад, в имперском уставе не предусмотрели.

Он оставил графу пустой. И тогда от переборки отделился Инквизитор.

Инквизитор всё это время был там, стоял неподвижно, как тень. Теперь же он прошёл через весь мостик и встал за плечом Арбитра. Люди на постах втянули головы, немедленно отведя взгляды в стороны.

Инквизитор посмотрел на экран и смотрел он совсем недолго.

— Сколько всего колонн? — спросил он.

Вопрос Инквизитор задал ровно, со стороны это могло бы выглядеть, как будто скучающий человек поинтересовался о чем-то несущественном.

— В разрыв попали три колонны. Одна основная и две второстепенные идут к ней на соединение, — ответил Арбитр. — Общий вектор направления одинаковый.

— Расстояние между колоннами?

— Сто сорок восемь километров и семьдесят два.

— В какой точке они соединятся?

Арбитр вывел трассировку. Три колонны, продлённые за край прорехи, сходились в одну точку километрах в трёхстах к северо-западу, в предгорьях, где стояла отметка базы «Гамма-4». И да, все это было видно на виртуальной карте, потому что саму «Гамму-4», как и часть основной колонны, скрывала буря, которая стремительно затягивала прореху.

Инквизитор просто кивнул. А затем начал отдавать распоряжения.

— Записи сеанса присвоить код «Красный». Смена с мостика остается на местах до особого распоряжения, вахту не менять. Пост дальней связи перевести на мой персональный код.

Голос у него остался таким же ровным, но Арбитр знал настоящую цену такому спокойствию, ведь он сам был сделан из того же материала и на той же «кухне». Точно так же он отдавал бы приказы и сам, будь у него на этот случай инструкция. Однако, инструкции у него не было. А вот у Инквизитора она была. Он не удивился увиденному, не задал ни единого лишнего вопроса и с первой секунды знал, что нужно сделать, в каком порядке и что закрыть в первую очередь.

Значит, такое уже видели. Значит, у Империи есть на это порядок действий. Значит, кто-то этот порядок написал, положил под печать и не дал к нему доступа. По факту, первому человеку на борту.

Потому что по факту «Истина» принадлежала Военно-космическим силам Империи, а главой миссии был назначен Арбитр. Инквизитор же здесь был в качестве наблюдателя. Ровно до этого самого момента, когда все поменялось в одно мгновение.

Окно в атмосфере Скверны затянулось через двенадцать минут.

И да, были еще проблемы, ведь вышли на связь с орбитой, на данный момент, не все базы Великих государств.

Мощность передатчика на Мёртвом мире держалась на элериуме, как и всё прочее в этом мире. Чтобы пробить атмосферу и достать до кораблей, следовало спалить в передатчике целое состояние, ну кроме того, что передатчиками дальней связи обладали только первые базы секторов. Позволить себе такое могли лишь те, кто уже наладил добычу элериума. За шестьдесят два дня таких нашлось двое.

И Арбитр вспомнил последние доклады, которые также были возможны только при наличии «прорехи» в небе, ведь никакой передатчик не смог бы пробиться через бури в верхних слоях атмосферы. Учитывая, что для связи должно было сложиться два условия — наличие элериума для передачи и свободного окна над головой, то сеансы связи были не очень частыми.

Доклад Протектората Драконов был три дня назад и был следующим:

— Сектор «Дельта». Зачистка ведётся согласно утверждённому графику. Убыль инициированного контингента за декаду шесть тысяч четыреста. Опорные базы удерживаются. Корректировка графика не запрашивается.

Арбитр тогда сверился с предыдущей декадой. Там стояло три тысячи двести. Декадой раньше — тысяча сто. График, которому Протекторат следовал «согласно», отставал от расчётного уже на девятнадцать суток, и отставание росло вместе с убылью. Военная монархия об этом не докладывала, поскольку запрашивать корректировку считала ниже собственного достоинства и предпочитала открыто не озвучивать очевидные проблемы.

Единая Республика вышла на связь два дня назад.

— Выход элериума на единицу контингента ноль целых шесть десятых от планового. Коэффициент замещения расходной единицы снижен до одной целой двух десятых. Прогноз выхода на очищенный плацдарм, пригодный для высадки экспедиционного корпуса, при сохранении текущей эффективности четыреста десять суток.

«Расходной единицей» в республиканских ведомостях назывался человек. Арбитр это знал, знал он и то, что четыреста десять суток выходят далеко за рамки планового окончания Игр. Республика, назвав это число вслух, доложила о полном провале, ни разу не произнеся слова «провал». Считать они умели лучше всех остальных, просто… похоже они тоже понимали, что что-то идет не так, сильно не так!

Арбитр поднял сводки обоих государств за все шестьдесят два дня и мгновенно перечитал их заново.

И Протекторат, и Республика исправно докладывали убыль контингента. Люди пропадали сотнями, но ни в одной сводке не значилось ни точных причин убыли, ни внятной теории происходящего. До сегодняшнего дня Арбитр читал это как обычную неточность полевого учёта, которая неизбежна в хаосе в начале Голодных Игр. Но теперь он видел, куда именно уходит разница между подтвержденными и неподтвержденными потерями. Она сейчас маршировала по Мертвому миру ровными рядами, в общих колоннах со зверьём. Оставался, конечно, шанс, что увиденное только что Арбитром происходит исключительно в зоне ответственности Золотой Лиги, но опыт и интуиция подсказывали Арбитру, что это исключительно маловероятно.

Остальные пять зон высадок молчали.

Молчала и Золотая Лига, победительница прошлых Игр, чью территорию Арбитр разглядывал только что. За всё время проведения Голодных игр, к исходу второго месяца молчала обычно одна зона, редко две, да и те обязательно выходили на связь к третьему месяцу. Пять одновременно молчащих зон высадки в имперских анналах не значилось. Арбитр помнил такую информацию наизусть, и это тоже пришлось занести в формуляр отдельной строкой, потому что всё, что выходило за пределы имевшихся моделей, подлежало передаче наверх.

Инквизитор не отстранил Арбитра от общего командования. Формально Арбитр все еще оставался главой миссии. Вот только то, что сейчас происходило на борту «Истины», было не совсем нормально…

Смена на мостике дредноута не сменялась вторые сутки, по распоряжению, которого не отдавал Арбитр. Люди спали и ели прямо здесь, операторы вели спутники, связисты сидели в наушниках, вылавливая из помех чужие зоны, и все они были обыкновенными живыми людьми, со страхом, усталостью и семьями где-то за тысячи парсеков. Они служили машине Императора молча и самоотверженно, вот только… теперь существовал шанс того, что с мостика их уже не выпустят.

Тяжелый крейсер «Справедливость», флагман флота Золотой Лиги, в данный момент был пришвартован к «Истине». Спецподразделение Ордена Инквизиции изъяло… да, именно «изъяло», если это слово вообще можно было сюда применить, дежурную смену и высшее руководство крейсера и представителя Золотой Лиги. Все, кто наблюдал через последнюю «прореху» за территорией зоны ответственности Золотой Лиги, сейчас находились в изоляторах дредноута.

Инквизитор действовал быстро и эффективно.

А ещё с этого дня над Скверной действовал полный запрет на дальнюю связь. Любой корабль любого флота, попытавшийся отправить пакет за пределы системы, ждала незавидная участь: аппаратура «Истины» слушала весь эфир разом, и у Инквизитора имелось право уничтожить нарушителя на месте. Без предупреждения и без разбирательств. Семь Великих государств могли сколько угодно скрипеть зубами, но знание о том, что творится на Скверне, не должно было покинуть систему BTC-83956АА. Пока Инквизиция не решит иначе.

На шестьдесят третьи сутки Единая Республика внесла предложение.

Пришло оно по защищённому каналу флагманской связи и было настолько логичным, что Арбитр не сразу нашёл в регламенте основание для отказа.

— Плацдарм не будет поднят ни одним из участников в отведённый срок. Дальнейшее ожидание ведёт к полной потере контингента и к утрате Мёртвого мира как источника элериума. Предлагаем пополнение контингента за счёт личного состава флотов. Расчётная потребность от двух до трёх миллионов единиц. Источник — экипажи транспортного и вспомогательного флота всех участников, на добровольной основе.

Термин «на добровольной основе» представитель Республики произнес без запинки. Что означает слово «доброволец» в республиканских законах, знали все семь государств, и Арбитр в том числе: там оно означало человека, который, как любой гражданин Республики, отказаться в принципе не может.

Дальше шла арифметика, и была она безупречна. Два миллиона человек, сброшенных на поверхность поверх той волны, что перемалывалась там второй месяц, давали при самом худшем раскладе четыре тысячи инициированных, а четырёх тысяч по их расчетам хватало, чтобы поднять хотя бы один плацдарм и открыть небо для экспедиционного корпуса. Стоимость мероприятия Республика посчитала тоже. Выражалась она в тоннаже транспортов, в расходе топлива и в сроках замещения экипажей. Человеческих жизней в этой смете не значилось, потому что графы для них республиканские ведомости не предусматривали.

Прочие флоты промолчали.

Никто не сказал «да». Никто и не возразил, но все остальные точно понимали, что если чужая волна и вправду поднимет плацдарм, доля элериума у Республики будет наивысшей. Каждому хотелось, чтобы мясо в мясорубку добавил сосед, и каждый был готов воспользоваться результатом, но простая человеческая жадность давала себе знать…

Арбитр молчал и считал.

Обрабатывать новую информацию, взвешивать новые данные, принимать решения он был обязан. На одной чаше весов лежал прямой запрет — правила проведения Голодных игр были однозначными. Одна высадка на неподготовленный Мертвый мир. И вторая волна ломала это правило целиком. А на другой чаше весов лежало то, что Арбитр сейчас видел очень ясно. Без дополнительного вмешательства терялось все разом. Эти Игры были обречены на провал.

— Нет, — сказал Инквизитор, как будто прочитав его мысли. Хотя почему «как будто»? Он и прочитал.

Инквизитор даже не повернулся от своего экрана.

— Законы Империи не пересматриваются. Ни ради прибыли, ни ради спасения Игр. Ни ради чего вообще! Ты и сам отказал бы Республике, Арбитр. Через минуту.

— Через две, — ответил Арбитр, произведя в уме необходимые размышления.

Это была правда, но в этой правде было кое-что… так ему не свойственное. Отказать Республике Арбитр был обязан, и он пришёл бы к отказу сам, доведя расчёт до конца. Вот только он две минуты взвешивал прямой запрет Императора как величину, которую можно перевесить другой величиной. А ведь запрет Императора величиной не был! Запрет Императора абсолютен.

Два имперских инструмента, стоя в трёх шагах друг от друга над одной и той же умирающей планетой, показали разные значения там, где обязаны были показать одно. Оба это заметили. Но ни один не подал виду.

Молчание на мостике разорвал тот самый связист второго поста, молодой парень с бледным лицом.

— Арбитр! Чёрная Уния вышла на связь.

Третья зона за два месяца сумела пробить атмосферу, и одно это стоило бы отдельной строки в донесении. Если бы Инквизитор не запретил отправлять какие-либо донесения.

Сигнал шёл рвано, сквозь вой помех, и не было в нём ни отчета о территориях, ни процентов потерь, ни прогнозирования добычи элериума. Чёрная Уния, магократия и техно-оккультный улей, которого сторонились все остальные Великие государства, передавала информацию про базы, где к утру не оставалось ни единого тела и ни единого следа борьбы. Про своих одаренных, чародеев, как они их называли, которые за сутки до беды начинали кричать во сне, и которых пришлось убивать раньше, чем они закричат наяву. Про существо, замеченное в одну и ту же ночь сразу на трёх базах за сотни километров одна от другой…

Существо носило лицо коменданта одной из баз. Одно и то же лицо на всех трёх базах, один и тот же голос, спокойный и знакомый, который звал людей по именам и знал, кого как зовут. А ещё доклад Унии сухо сообщал, что каждая из этих трёх баз к следующему утру замолкала навсегда.

Трансляция шла в прямом эфире. Связь с поверхности приходила на флагман Чёрной Унии, а тот дублировал её на «Истину», таков был порядок, ради этого имперский наблюдатель здесь и сидел. Так что доклад с Мёртвого мира Арбитр и Инквизитор слушали одновременно с командованием Унии, слово в слово.

Инквизитор дослушал до конца. А затем отдал два приказа, и калька с Золотой Лиги повторилась один в один, только теперь в режиме реального времени: флагману Унии погасить передачу и пришвартоваться к «Истине», спецподразделению готовиться принять на борт всех, кто слышал этот доклад. Всех до единого, от командующего флотом до последнего связиста.

Самого главного слова Чёрная Уния так и не произнесла. Маги Унии знали его лучше всех в Галактике и именно поэтому не сказали вслух даже сквозь помехи.

Изнанка!

Арбитр это слово знал. Знал по роду своей службы и согласно своему допуску: сводки, закрытые лекции, сухие строки отчётов Инквизиции с других миров огромной Империи. За десятилетия службы он ни разу не столкнулся с этим лично и до сегодняшнего дня считал, что так будет всегда. Изнанка была прерогативой Инквизиции. Арбитры мерили людские государства, их войны, их жадность и их договоры, а то, что лежало за гранью людского, мерили другие. Поэтому Арбитр молчал и не лез.

Зато именно сейчас он окончательно понял логику Инквизитора.

Инквизиция воевала не с тварями внизу, с ними с орбиты воевать невозможно. Инквизиция воевала с распространением. Знание о том, что на Скверне поднялось нечто, чего нет в открытых имперских каталогах, само было заразой, и заражён был каждый, кто видел трансляции или слышал доклады. Экипаж «Справедливости». Командование Унии. Смена на мостике «Истины». Дежурные связисты Протектората и Республики, чьи сеансы Инквизитор уже наверняка поднял и уже наверняка решал, что делать с каждым, кто сидел в тот момент в наушниках. Эпидемия знания. И если для того, чтобы она не ушла в Империю, потребуется уничтожить корабль-другой… что ж, Арбитр очень не хотел бы оказаться на месте того капитана.

Пакет ушёл в ту же смену.

Код «Красный», высший приоритет, адресат — Орден Инквизиции. Император был фигурой космического масштаба, и даже в такие дни ему не писали с наблюдательных миссий: для того и существовали Ордены, чтобы разбираться, просеивать и класть на стол только то, что уже нельзя решить без его участия. Что было в пакете, Арбитр не читал. Но примерно представлял. И так же примерно представлял, каким может оказаться ответ.

Потому что у «Истины» было чем… действовать.

Право пустить в ход главный калибр имелось и у Инквизитора, и у самого Арбитра. В истории Империи прецеденты случались, мятежные миры тому примером. Но правило было простым: если время терпит, согласуй с высшим руководством. Время пока терпело. И вот что занимало Арбитра сильнее всего остального: Инквизитор мог отдать этот приказ ещё после того, что они увидели в последнем «окне». Основания были, полномочия были, а приказа не было. Значит, Инквизиция хотела не только сжечь всех и всё. Инквизиция хотела разобраться. Похоже, все эти допросы после Голодных игр, изъятые коменданты, пропавшие свидетели, о которых шептались в высоких кабинетах имперских Орденов, были не просто зачисткой. Империя училась. Век за веком, тело за телом она пыталась понять, как воевать с тем, у чего нет ни лица, ни числа, ни имени в каталогах.

А ещё Арбитр посчитал.

Это было несложно, вся математика лежала на поверхности: скорость пешей колонны, координаты трёх дорог, точка схождения. Через трое суток, плюс-минус несколько часов, все колонны… тварей в зоне Золотой Лиги сойдутся у отметки «Гамма-4». Буря к тому времени вряд ли разойдётся, но прямой видимости и не требовалось: у главного калибра «Истины» имелся точечный режим. Удар по координатам, вслепую, сквозь любые тучи. Планета останется целой, а вот в радиусе полусотни километров от точки попадания не останется ничего живого. Ни тварей, ни колонн, ни базы «Гамма-4», если на ней ещё кто-то есть.

Просто и чисто? Как бы не так.

Элериумные месторождения связаны под землёй, и детонация одного способна потянуть за собой соседнее, а соседнее потянет следующее, цепочкой, через весь материк. Именно поэтому Мёртвые миры никогда не выжигали с орбиты, иначе никакие Голодные игры не понадобились бы вовсе: выжег плацдарм на тысячу километров, посадил экспедиционный корпус и добывай спокойно. Так сделать было нельзя. Точечный удар по «Гамме-4» мог остаться точечным ударом. А мог вскрыть под предгорьями жилу, о которой не знает ни один имперский сканер, и тогда вместо пятидесяти километров выжженной земли Империя получит детонацию половины планеты. Вместе со всем элериумом, ради которого всё это и затевалось.

Ударить точечно и рискнуть планетой. Сжечь планету сразу и потерять всё гарантированно. Или ждать?

«Истина» ждала ответа из Ордена Инквизиции.

А внизу, под сомкнувшимся «одеялом», к неприметной отметке «Гамма-4» с трёх сторон стягивались колонны нечисти… Изнанки. Им оставалось трое суток ходу. И люди на этой базе, если там ещё оставались люди, не знали ни того, что идёт к ним по земле, ни того, что… висит над их головами, и у кого есть реальное право просто окончательно покончить с этим миром…

Обращение Автора

Сорян, камрады за задержку. Зато глава "жирненькая"! Тут было раскрытие ЛОРа и я реально несколько дней писал, удалял и переписываал, вот сейчас выкладываю с «пылу с жару», перечитал — вроде всё норм, но вы покритикуйте если чё. Повторюсь, я создал МЕГАМАСШТАБНЫЙ мир и сам могу в нем немного потеряться.

Ну и да, прочел все ваши комменты и мне, пипец, как приятно! Я пишу "Рыцарей" так, как нравится мне, и значит, моё «нравится» совпадает с вашим. Спасибо. От души прям!

Глава 2

До леса оставалось шагов семьсот, но всё это расстояние приходилось на поле, которое ещё утром было ровной, пристрелянной с вышек территорией перед стенами «Гаммы-4». Теперь на этом пространстве из края в край велась одна сплошная драка, и мы с Гриммом шли прямо через неё.

Идти через месиво из тварей, которые в буквальном смысле рвут друг другу глотки — занятие своеобразное. Сейчас здесь дрались несколько сотен тварей Скверны с одержимыми, которых те же самые твари ещё час назад послушно прикрывали при штурме. Когда я разорвал «поводья», то я напомнил тварям, кто именно идёт с ними в одном строю. И теперь бывшие «братья по оружию» увлечённо выясняли отношения по всему полю, а про нас вспоминали, только когда мы подходили слишком близко.

Ну, а мы изо всех сил старались близко не подходить.

Причем переть вперед подобно «волнолому» я точно не собирался. Ведь что такое волнолом? Это сооружение, которое разбивает ведущие на него волны, буквально своим телом. Мы же точно не были дураками, и наши тела я берег. Чтобы прорубаться напролом сквозь такое, надо быть или идиотом, или полноценным Звёздным Рыцарем, а я не был сейчас ни тем, ни другим. Ну, точнее, Рыцарем я уже вроде как был. Блин, никак не привыкну к этой мысли! Но сдохнуть почем зря я точно не собирался.

Поэтому мы просто «обтекали» крупные очаги сражений. Видим большую свалку слева, значит забираем правее. Если наблюдается клубок тел прямо по курсу, то обходим по дуге, не сбавляя хода. Но вот если какая-то мелочь огрызается конкретно на нас, вот тут в дело вступают наши клинки и после короткой, но кровавой расправы мы идем дальше.

Логика моих действий была весьма простой. После ментального удара по «поводьям» мой резерв показывал дно. Там оставалось совсем чуть-чуть, как говорится, на самом донышке, и это было последним резервом, который я вообще не планировал тратить. Ну, если не случится что-нибудь экстраординарное. И да, мне очень не хотелось бы, чтобы это самое «экстраординарное» случилось. Боевой транс все еще держался. Он у меня теперь, похоже, не выключался вовсе. Новое, уже такое привычное зрение работало, как часы. Но вот все, что требовало настоящей Воли, подозреваю, что сейчас стоило бы мне моего сознания.

Так что весь имеющийся у меня арсенал на сегодня был весьма скуден. Два моих клинка, Гримм, моя врожденная наглость и везение.

Ну и Олег, конечно, всё это время незримо присутствовал рядом, куда же уж без него!

Слева от нашего маршрута кадавр, раздутый одержимый из бывших «физиков» с плечами шириной с дверной проём, методично разбирал жука на органы голыми руками. Жук, похоже, был не очень согласен, но его никто не спрашивал. «Каменную кожу» бывшего одаренного жвалы жуков явно не могли проломить.

Чуть дальше двое одержимых-энергетов жгли файерболами приземистую бронированную тушу непонятного происхождения. Файерболы коптили панцирь, панцирь чернел, жутко вонял, но держал, а туша пёрла на энергетов с завидным упорством. Молодец какой!

Дальше картинки вообще пошли, одна краше другой. Рой жучиной мелочи облепил одержимого-физика со всех сторон. Тот пытался вырваться из-под хитиновой массы тел, не сдавался до последнего, отрывая жукам лапы и умудряясь пробивать с помощью «Выброса» панцири тварей. Но на место покалеченных жуков лезли новые. И мне уже было понятно, чем все это закончится.

Еще один одержимый-энергет, судя по всему, с большим потенциалом, огрызался короткими вспышками «Искр», буквально выжигая перед собой окружающее пространство. Вот только глаз у него на затылке не было. И один жук, то ли поумнее, то ли поудачливее, в длинном прыжке обрушился на него сзади, завалив на землю. В этот же момент и другие жуки набросились на энергета и начали рвать его в клочья.

С другой стороны сцепились тяжеловесы. Здоровенный физик-кадавр и бронированная туша твари уперлись друг в друга буквально лбами и давили, взрывая конечностями землю. Это был силовой клинч в чистом виде, как у борцов-профессионалов. Вот только вместо настила ринга под ногами у них была ржавая земля Скверны.

А между всеми этими поединками металась бесхозная мелочь, не понимающая, кого теперь жрать, и на всякий случай пытавшаяся жрать все подряд.

Драка тварей с бывшими «физиками» вообще сильно отличалась от драки с «энергетами». Кадавры принимали жвалы на «Каменную кожу» и с хрустом ломали панцири и лапы голыми руками. Энергеты, наоборот, старались держать дистанцию и работали издали — файерболами, кривыми «Искрами», у одного я заметил даже что-то вроде «Ледяного Взрыва», на минуточку, двухзвездной техники, которой он расшвыривал мелочь целыми пачками. Как так-то?! Твари при этом также вели себя достаточно осознанно. Энергетов они пытались подловить с помощью скорости, передвигаясь перебежками, от укрытия к укрытию, а на кадавров просто наваливались числом.

Моим новым истинным зрением вся эта картина читалась ещё проще, чем глазами. В груди каждого одержимого висел плотный сгусток черноты, то единственное место, куда их вообще имело смысл бить. Твари светились иначе: ровные серые огни тварей послабее, и тусклые, как угли под пеплом, оранжевые искорки у более мощных тварей.

И между всем этим болтались обрывки порванных «поводьев», ранее четкая структура вражеского войска, сорванная мной одним ударом.

Одним моим ударом, хах! Я слышал, что скромность украшает, но сегодня можно…

Одержимый буквально вывалился из свалки шагах в двадцати, увидел нас и пошёл на разгон. Я даже клинок довернуть не успел, голова его лопнула, как перезрелая тыква, и тело по инерции пробежало ещё пару шагов, прежде чем осесть.

С вышки, с расстояния более чем полкилометра, в подступающей темноте, по движущейся цели… Красавец, Олежа!

Наш бывший учитель бальных танцев вёл нас через это поле, как хороший осветитель ведёт актёра по тёмной сцене: сам будучи невидим, но вот мы, «актеры» всегда в луче. За время нашей короткой пробежки он стрелял ещё дважды.И оба раза я узнавал об опасности уже постфактум, когда эта самая опасность была уничтожена.

Ближе к середине поля дорогу нам заступила крупная тварь Скверны: бронированная, приземистая, с тем самым оранжевым огоньком внутри, который явно указывал на наличие элериума под панцирем.

И вот конкретно ее всё еще держал «поводком» один из поводырей. Рвать её «повод» было нечем, резерв не позволял. Но и сражаться с подобной тварью было рискованно.

— Отвлеки! — рявкнул я Гримму.

Тот понял с полуслова и заревел так, что любая из тварей Скверны сейчас наверняка позавидовала бы его лужёной глотке. Расставив руки с мечами широко в стороны, он пошел вперед на тварь, в лоб. За здоровяка я не переживал, я видел его в деле и знал, что глупить он не будет и в случае опасности отойдет в сторону. Но моя затея удалась и тварь полностью сконцентрировалась на Гримме.

Я же оббежал тварь сбоку и взмахнул мечом, казалось бы, творя очевидную дичь. Я просто рубанул клинком по воздуху в месте, где истинным зрением видел тонкую струну натянутого поводка. Клинок вспыхнул лазурным светом и лазурная искра пробежала по нити, даже не разрывая, а полностью сжигая эту мерзкую черноту. Тварь мотнуло, будто её дёрнули за ухо, она развернулась и, полностью потеряв к нам интерес, убыла разбираться с ближайшим одержимым.

Голос Маршала в моей голове прозвучал с интонацией эксперта, у которого на глазах студент наконец сделал что-то не через задницу.

«Изящно. Мы называли это „прямое воздействие“. Для этого не обязательно было махать мечом, как сумасшедший, но для человека с пустым резервом — приемлемо. Запомни ощущение. Далеко не все можно решить грубой силой»

«Ульрих мне примерно то же объяснял. Только, почему-то, палкой»

«Значит, толковый был человек. Жаль, мы не встретились»

«Ну, надеюсь, что все-таки встретитесь»

Старый ворчун был доволен, я это чувствовал даже сквозь его учительский тон. Ещё бы! Ученик научился экономить! Собственно, в этом он был не оригинален. Да, я был все еще эсквайром, когда проходил обучение, но о необходимости экономии внутреннего резерва слышал неоднократно. Звездный рыцарь с пустым резервом — это мертвый Рыцарь почти без вариантов.

Я это прекрасно понимал, но у меня сейчас буквально кипела внутри кровь, а мой сомнительный юмор помогал мне не сойти с ума. Два человека… точнее один человек и один мутант, посреди кровавой свалки из сотен ужасных тварей? Я старался не думать о том, что мы сейчас делаем, а просто бежать к своей цели.

Но очень быстро поводыри поняли, что мы идём именно к ним.

Я почувствовал это по тянущимся со стороны леса нитям. Оба уцелевших «пастуха», что торопливо пересобирали стадо у кромки леса, пытаясь сформировать новый ударный кулак, разом бросили это занятие. Секунду они не делали ничего, две тёмные фигуры на фоне леса, два сгустка черноты в моём новом зрении просто неподвижно застыли. А затем нити «поводков» хлестнули в стороны, сгребая всё, до чего дотягивались, и между нами и лесом начала вырастать… живая стена.

Жуки, покалеченные твари, пара бронированных особей покрупней, всё, что ещё слушалось поводырей, выстроилось поперёк нашего пути. Эта разнородная масса не стремилась идти в атаку. Они стояли именно стеной, живым заслоном, чтобы задержать нас.

А сами пастухи… просто развернулись и побежали прочь.

Вот честное слово, я немного подофигел и даже рефлекторно притормозил. Эти твари управляли целой толпой ужасающих отродий, крепко держа их за поводки. Они умело управляли ими, направляя, натравливая, либо одёргивая. Они буквально дирижировали этим смертоносным «оркестром». Но сейчас я наблюдал, как два пастуха, бросив собственное стадо на убой, со всех ног чешут к лесу, даже не оглядываясь! Это что вообще такое?!

Я ожидал большего. Финальные боссы сегодняшней ночи драпали от нас, как ботаники от школьных хулиганов, и это было несколько… неожиданно.

«Они бросили стадо», — сообщил я Маршалу на бегу, хотя он видел всё то же, что и я. — «Вот так просто. Собирали, собирали, и сейчас бросили»

«Ничего удивительного, Виктор. Для Изнанки стадо это простое мясо, расходный материал, а поводырь — ценный инструмент. Мясо на этой планете можно набрать заново, а вот нужный инструмент найти сложно. Они не струсили. Это тактическое отступление»

«Звучит почти как имперский военный устав»

«Ты сейчас прав больше, чем ты думаешь. Мы сражались с ними долго. Слишком долго… И на этой войне учились как мы, так и они»

— Гранаты! — бросил я Гримму. — Все сразу! И сразу на землю!

На наших разгрузках так и висели гранаты, которые я не снял, вернувшись на «Гамму-4». Да, Гримм испытывал некоторые трудности с огнестрельным оружием, но кидать гранаты у него получалось хорошо. С его силой и ловкостью он мог закинуть гранату на расстояние выстрела из гранатомета.

По четыре гранаты были у каждого из нас. И всего эти восемь штук очень быстро полетели в толпу тварей, которые стояли на нашем пути. Раздались взрывы, вопли и крики. Во все стороны полетели комья земли, плоти и хитина, чёрная кровь тварей и все еще красная кровь одержимых…

— На прорыв! — рявкнул я, вскакивая с земли.

Гримм также резво вскочил на ноги, оскалился и повёл плечами. Для него моя команда звучала как приглашение на праздник. Я пока не понял, эта видимая «отмороженность» моего нового друга была лично его заслугой, либо же все Незримые отличались практически полным отсутствием чувства самосохранения.

Гранаты, конечно, штука хорошая, но только против обычных людей без силовых доспехов. А вот против жуков и одержимых, которые могут пользоваться техниками, они были не так эффективны. Да, для самых простых жуков, как показал мой личный опыт, они работали, но как-то серьезно проредить стоящую перед нами живую стену я и не пытался. Идея была в том, чтобы их ошеломить. И это мне почти удалось.

Да и «стена» оказалась жиже, чем выглядела. Поводырям было не до качества, они пригнали то, что у них было под рукой, в том числе и покалеченных особей. А вот одержимых в этой массе оказалось совсем мало, и это было хорошей новостью.

Гримм шёл первым и работал обоими «Гладиусами» в режиме «мясорубка», а на мне фактически оставалась только зачистка: добить, оттолкнуть, перешагнуть. Одного особо бронированного я «щёлкнул» по нити — он с готовностью развернулся и вломился в собственный заслон, чем нам здорово помог. Второго обезвредил Олег: пуля его винтовки вошла точно в сочленение панциря между головой и телом, и тварь хоть и не сдохла, но из боя вышла и нам не мешала. Судя по всему, это был предел даже для его феноменальной дальности, потому что больше выстрелов с вышки не прилетало. Дальше начинался лес, и дальше мы были сами…

Первого поводыря мы догнали на опушке.

Тварь поняла, что не уйдёт, развернулась и встретила нас всерьёз: чёрные жгуты, на этот раз вполне себе материальные сгустки энергии, хлестнули веером, а видоизмененная кожа… точнее, уже скорее — шкура вздыбилась как чешуя у рыбы или рептилии. Первый жгут я принял на скрещенные «Гладиусы», и меня протащило по земле на добрых пару метров — силы в этой твари оставалось куда больше, чем я думал. Второй жгут прошёл над головой, срезав ветку толщиной с руку, и я машинально отметил, что эта дрянь очень быстро могла бы собрать себе новое стадо, дай мы ей время.

Но мы не дали. Теперь я работал первым номером. Удары клинками, перекаты, неожиданные выпады. Тварь бесилась, жгуты свистели всё размашистее, броня ходила волнами. Она видела перед собой одного усталого человека и никак не могла понять, почему этот человек до сих пор жив.

А потом я ушёл в очередной перекат и увидел то, ради чего точно стоило сюда бежать!

Поводырь… не видел Гримма!

Нет, глаза у твари работали: она махнула жгутом ровно туда, где Гримм только что стоял. Но там уже никого не было, а тварь продолжала молотить по пустому месту, поскольку здоровяк оказался у него за спиной, а глаз у твари было всё ещё два и спереди, и смотрели они сейчас на меня. Я уже понял, что у всех одержимых так или иначе работало наше «Пробуждение инстинктов», которое точно так же помогало им контролировать окружающее пространство. Но с Гриммом оно не работало….

В чёрных глазах твари Изнанки металось что-то, что у человека я назвал бы ужасом. Она видела картинку, но не находила в ней того, кто пытался её убить. Незримый, будучи невидимым для Изнанки, зашёл ей за спину, и последним, что эта тварь почувствовала, был клинок «Гладиуса», вошедший под вздыбленную броню сбоку на шее, где пластины расходились на сгибе.

Я добил тварь в сгусток темноты на груди. Чернота лопнула и потекла, бывшее человеческое тело осело, а нити вокруг посыпались, как перерезанные струны.

— Красавец! — нервно хохотнул я. — Ты ей чуть инфаркт не устроил раньше времени.

Гримм издал звук, который у него означал смех. Я же серьезно задумывался, хватит ли у меня сил на второго поводыря. Складывалось четкое ощущение, что силы меня смогут покинуть в любой момент. Нужно поторопиться!

Второго мы взяли на прогалине, в сотне шагов дальше. Точнее, Гримм его сбил и притёр к земле. В этой твари оставалось больше человечного и она была явно слабее предыдущей. Я подошёл и переломал твари передние и задние лапы. Процедура была отработана ещё на Роше. В голове уже строился план, я всерьёз рассчитывал выжать из неё хоть что-то о Пастыре.

Размечтался, хах! Потому что тварь заорала…

Орала она одновременно и через глотку и всем нутром, всей своей чернотой, и даже моему тренированному телу со сформированной истинной Звездой от этого ора стало тошно. Это был Зов… И зов этот был чертовски сильным!

Голос Маршала в голове был быстрым и жёстким.

«Убей его, Виктор. Сейчас же!»

«Он же может знать про…»

«Да прими ты, наконец! Изнанка в одержимых не спит, не теряет сознания и не замолкает. Пока это тело живо, оно будет звать. А зов слышат не только твари. Посмотри на поле»

Я посмотрел. Новым зрением, через прогалину и редкие деревья. И увидел, как по полю, побросав драку, недобитых противников и собственные конечности, к лесу разворачиваются одержимые. Десятки — все, кто ещё держался на ногах. Они бросили всё и бежали спасать своего пастуха с такой прытью, какой не показывали даже на штурме.

Ближайшие были уже на самой опушке. Я прикинул скорость: минуты полторы, может, две, и на этой прогалине станет очень людно, причём «людно» в самом скверном смысле этого слова.

И вот тут до меня дошло окончательно. Эту тварь нельзя было не то что тащить на базу, её нельзя было даже держать живой лишнюю минуту. Кричащий поводырь в лагере — это ни черта не пленный! Это бомба, которая рванёт в любой момент. Сейчас она зовет к себе тварей. Но что-то мне подсказывало, что этим самым зовом она сможет вполне себе свести с ума наших людей! Ну или же обратить их в одержимых…

Триста человек сейчас находились за стенами «Гаммы-4» и каждый из них был для этой дряни дверью, в которую она… умеет стучать.

— Прошу прощения, — скривился я. — Интервью отменяется.

Клинок вошёл в тёмный сгусток в середине груди, и ор мгновенно оборвался.

Гримм выпрямился, взмахнул лезвиями, стряхивая кровь, и вопросительно глянул на меня: мол, всё? Я прислушался к полю новым зрением. Волна спасателей запнулась на бегу, как оркестр, у которого посреди представления внезапно умер дирижёр.

— Всё, — сказал я. — Концерт окончен.

Дальше случилось то же, что и в прошлые разы, оставшись без хозяина, бегущая толпа рассыпалась на глазах. Кто-то встал столбом посреди поля. Кто-то развернулся и вцепился в соседа. Пара одержимых так и продолжила бежать в лес, уже не понимая зачем, просто бежали, потому что бежали. Единый порыв умер вместе с поводырём, и на поле остался «мусор» — несколько десятков тел и каждое само за себя.

И по этому «мусору» уже работала «Гамма-4»!

Я услышал, как с базы длинными очередями заработали «Утёсы». Мы выбрались на опушку, и мне открылась картина, от которой я сначала чертыхнулся, а потом заткнулся, покачав головой.

Люди с «Гаммы-4» перешли в наступление.

Ворота стояли распахнутыми, но никакого героического и безумного штурма не последовало. Из ворот, прикрываясь ростовыми щитами и бортами двух погрузчиков, выдвигалась плотная коробка стрелков, и двигалась она ровно с такой скоростью, с какой успевала выкашивать всё перед собой. Крупнокалиберные пулеметы с вышек аккуратно клали очереди поверх голов наступающих, отсекая любых тварей, что собирались сбиться в кучу. Из-за «коробки» методично, по несколько штук разом, вылетали гранаты; а когда на фланге из свалки выломился кадавр и попёр на строй, его встретил сдвоенный залп из РПГ, и сразу за ним — три «Искры».

А ведь первой моей мыслью было: «Какого чёрта?! Сидели бы за стенами, целее были бы!»

Второй моей мыслью было: «А ведь он прав!»

Грейн не геройствовал. Он добивал врага. Он поймал самый удобный момент, когда враг остался без управления, дрался сам с собой и стоял к стенам спиной, и комендант это понял раньше всех, включая меня…

Ещё один плюсик коменданту Грейну. Я вёл счёт «плюсов» с первого дня знакомства, и счёт этот был уже вполне внушительный. Мне явно было чему поучиться у старого коменданта!

Обратно через поле мы шли уже почти спокойно — если считать спокойной прогулку между полуживыми кучами тел под аккомпанемент крупнокалиберных пулеметов. Драка выдыхалась. Уцелевшие твари расползались к лесу, остатки одержимых люди с базы методично уничтожали, и вскоре поле перед «Гаммой-4» перестало быть полем боя, а стало просто свалкой трупов.

Больше всего мне хотелось упасть и отрубиться, но по команде Грейна началась зачистка, и вместе с ней всплыл вопрос, которого я ждал.

Элериум.

В тушах крупных тварей его было много, я видел это новым зрением ещё ночью: плотные золотые узлы, вросшие в плоть. Грейн это знал, хоть и не через зрение, а из опыта, и люди уже поглядывали на бронированные туши и ждали отмашки. Причём, что характерно, ждали не от Грейна, ждали от меня. Как-то незаметно вопросы такого рода на этой базе перешли в моё ведение, и я пока не решил, льстит мне это или… напрягает.

А я же стоял над тушей вожака, того самого, что первым развернул башку и повёл тварей Скверны на одержимых, и торговался с собственной совестью.

Эти твари, без всяких сомнений, спасли всем нам жизнь. Не по своей воле, положим, я просто напомнил им, кто враг, а дальше они дрались за себя. Но дрались они там, где должны были драться мы, и лежали теперь там, где могли лежать наши бездыханные тела. Выковыривать из них элериум было… ну, скажем так, примерно как обшаривать карманы мертвого союзника, умершего за тебя.

А с другой стороны, передатчик работает на элериумной пыли. Связь, судя по всему, в ближайшее время нам очень понадобится. Причем что-то мне подсказывает, чем больше будет мощности у передатчика и дальше мы дотянемся, тем более показательная картинка нам откроется. А для всего этого нужен как раз элериум. И нужно его много.

— Режьте, — сказал я наконец. — Аккуратно. И… — я поискал слово и не нашёл ничего умнее, — с уважением.

Один из людей, уже надевший специальные перчатки для извлечения элериума, посмотрел на меня как на человека, который попросил уважения к… ну, допустим, к булыжнику, но спорить не стал. Работа пошла: туши крупных тварей вскрывали, оранжевые гроздья кристаллов извлекались из туш. Панцири решили не выкидывать: кто-то из мастеровых уже прикидывал вслух, что из бронированной спины вожака выйдет отличная дополнительная обшивка для ворот. Война войной, а хозяйство хозяйством.

Про то, кем эти твари могут однажды стать для всех нас, я промолчал. Подобный разговор был сейчас точно не ко времени и уж точно не для ушей рядовых бойцов. Сначала мне нужно поговорить с одним старым рыцарем у меня в голове, потом с одним очень мудрым комендантом, а уже потом, может быть, со всеми остальными.

У ворот нас встретил Олег. Он уже спустился с вышки и стоял, привалившись к опоре, с винтовкой на плече и с лицом человека, который всю ночь работал и сейчас не прочь бы отдохнуть.

— Четырнадцать, — сказал он вместо приветствия.

— Чего четырнадцать?

— Четырнадцать раз я спас вам жизнь этой ночью, командир. Я считал. В приличных школах бальных танцев, а у меня была очень приличная, за такое положено благодарить. И да, я предпочитаю выдержанный коньяк.

— Почему-то мне кажется, что в школах бальных танцев, — заметил я, — учеников не заставляют бегать через поле с тварями.

— Потому я оттуда и ушёл, — вздохнул Олег. — Скука.

Я хлопнул его по плечу, и этого было достаточно: мы оба знали цену этим четырнадцати выстрелам, и оба знали, что говорить о ней вслух необязательно. Кажется, у меня наконец появились люди, с которыми можно не проговаривать очевидное. Мы понимали друг друга и без слов.

— Но коньяк за мной, — улыбнулся я. — Как только, так сразу.

— Договор, — в ответ улыбнулся Олег.

Грейна я нашёл сразу за воротами. Он стоял под вышкой, на которой находился один из «Утесов», с перегретого ствола которого еще поднимался горячий пар, и раздавал указания привычно жестко и доходчиво.

Я не стал ему мешать и просто постоял со своими людьми в сторонке, не мешая коменданту. Тем более я видел, что он заметил нас и просто кивнул, показывая, что да, «я вас вижу, дайте мне закончить».

Люди сновали туда-сюда по базе. Кто-то, проходя мимо, косился на меня и торопливо отводил взгляд. Кто-то, наоборот, смотрел в упор, как на какую-то неведомую зверушку. Одна из женщин, кажется повариха, внешне тётка серьёзная и явно битая жизнью, увидев меня, всхлипнула и зачем-то поклонилась.

Вот с этим точно надо было что-то делать.

— Ты понимаешь, что ты им сегодня показал? — Ко мне как раз подошел комендант, закончив раздавать приказы.

— Показал, что стадо можно развернуть против пастухов, — пожал плечами я.

— Нет, Виктор, — он покачал головой. — То, что ты развернул стадо, это было… без преувеличения скажу, потрясающе. Я это оценил, спасибо. Ну что увидели все они? — Грейн махнул рукой в сторону суетящихся людей. — А они увидели надежду! Вчера вечером на этой базе триста человек увидели приближающееся стадо и чётко осознали, что им всем пришёл конец! Без вариантов! А сегодня они наблюдали со стены, как целая армия сожрала сама себя. И сделала это из-за одного человека. И теперь они верят, что с тобой можно выжить. Все триста…

— Звучит как хорошая новость, — я все еще пытался изображать скучающий вид, не заостряя внимание на… скользких фактах.

— Это отличная новость, — согласился Грейн. — Но при этом чрезвычайно опасная. Да, они теперь пойдут за тобой куда угодно, что бы ты ни сказал, но они… — тут я увидел, как на лице у Грейна отразилась настоящая боль, как у мудрого родителя, который переживал за своих неразумных детей. — Они еще не готовы, Виктор. Не делай того, что может их погубить. Не за себя прошу.

Я посмотрел на поле. На туши, из которых бригада «сборщиков» уже вырезала элериум. На воронки от гранат, на чёрные пятна там, где траву сожгли файерболы, на кучи разбросанных тут и там разнообразных трупов. Где-то на северо-западе, за лесом и предгорьями, сидел тот, кто эту армию создал. Он был там. Он никуда не делся. И что-то мне подсказывало, что выводы из сегодняшней ночи он сделает быстрее, чем мы.

— Постараюсь, — сказал я. — Но всем нужно быть готовым. Отбились сегодня — ещё не значит отбились насовсем.

— Ну кто бы сомневался, — Грейн наконец усмехнулся. — В любом случае, утро вечера мудренее, Виктор. Вам нужно отдохнуть. Что-то мне подсказывает, что в ближайшее время другого случая может не представиться. И да… Спасибо! От всех тех, кому ты спас сегодня жизнь!

Глава 3

Я открыл глаза и невольно улыбнулся.

Улыбка, наверное, была глупой, потому что поводов для веселья вокруг не наблюдалось никаких, но настроение с утра оказалось на удивление хорошим. Впрочем, чему тут удивляться: я был жив, база стояла, а солнце Скверны, судя по мутному свету, пробившемуся в узкое окошко контейнера, уже поднялось над предгорьями. Три обстоятельства, каждое из которых вчера вечером выглядело не то чтобы гарантированным.

Вчера вечером, к слову, я собирался поработать.

Помню, как шёл от ворот к отведённому мне контейнеру с чугунной головой и с твёрдым намерением подумать. Впереди был разговор с Грейном, и разговор этот обещал быть непростым, потому что вопросов у коменданта накопилось примерно на трое суток непрерывной беседы, а ответов у меня было существенно меньше. Значит, следовало заранее решить, что я расскажу, что придержу и как объясню необъяснимое. Серьёзная работа, требующая ясной головы.

Ясной головы не нашлось. Я лёг, подложив под щёку свёрнутый комбинезон, который на Скверне заменял мне подушку, и отрубился примерно между первой и второй мыслью.

Последняя мысль, впрочем, была любопытная. Я подумал, что вообще-то ложиться спать без охраны на базе, где ты только что публично проделал нечто, чего людям видеть не полагалось, — решение так себе. Триста человек. Триста перепуганных, измотанных, доведённых до края людей, каждый из которых своими глазами наблюдал, как я разворачиваю армию тварей против одержимых. Кто-то из них решил, что это чудо. Кто-то — что это спасение. А кто-то вполне мог решить, что живой парень, который умеет командовать тварями, и сам, знаете ли, немножко тварь, и лучше бы с ним разобраться, пока он спит.

И вот тут, уже проваливаясь, я поймал вторую мысль, которая шла следом за первой и противоречила ей полностью: сегодня мне не нужно было ставить Гримма у входа или гонять Олега на вышку. Здесь были стены, караулы, часовые и комендант Грейн, который сам, лично, выставил у моего контейнера четверых. Кто-то другой сегодня не спал, чтобы спал я.

Вот на этой мысли я и уснул. Как выяснилось, ненадолго.

Точнее, ненадолго — по ощущениям. Потому что глаза я закрыл в контейнере на «Гамме-4», а открыл уже в Зале Ордена.

Зал встретил меня привычным простором и привычной тишиной. Колонны уходили вверх, теряясь там, где у нормальных зданий полагается быть потолку, каменные плиты под ногами были холодными и гладкими, и всё это огромное пространство существовало исключительно у меня в голове, что нисколько не мешало ему быть больше любого зала, который я видел в жизни.

Маршал ждал меня у своего места.

Он стоял, опираясь на гарду меча, здоровенная фигура в силовой броне Ордена, с глухим шлемом, за визором которого никогда ничего не было видно. За два месяца знакомства я успел изучить его позы лучше, чем изучал в детстве настроение Ульриха — а от настроения моего наставника, между прочим, зависело очень многое, и конкретно эта поза означала «разговор будет долгим».

— Я, вообще-то, спать собирался, — сообщил я вместо приветствия. — Прямо очень собирался. У меня, между прочим, был тяжёлый день.

— На том свете отоспишься.

— Очень смешно.

— Не благодари. А теперь слушай внимательно, потому что вопрос серьёзный, а времени у тебя мало.

Я вздохнул и уселся прямо на плиты, привалившись спиной к основанию колонны. Раз уж будят посреди законного сна, то хотя бы устроиться можно с комфортом. Надеюсь, за такое поведение меня не наругают. Хотя о чем это я? В этом зале давным-давно нету уже тех, кто мог бы хоть что-то что-то сказать. Ну, кроме моего любимого наставника.

— Ты сегодня потратил очень много своей силы. Больше, чем у тебя было.

— Это я как раз заметил, — согласился я. — Резерв в ноль. Причём в такой ноль, что я даже испугался немного. Я и раньше выгорал досуха, но обычно это ощущается как… чёрт, не знаю… как пустая фляга? А сегодня было ощущение, что от самой фляги отпилили кусок.

Маршал молчал секунды три.

— Вот именно так. И это, Виктор, довольно точное определение. Ты влез в Волю.

— Опять ты это слово говоришь так, будто я обязан понимать, что оно значит.

— Ты и поймёшь. Но сначала поговорим про то, что попроще. Про резерв. Скажи мне, ты понимаешь, чем твой Источник отличается от источника любого осколочника Империи?

— Ну-у-у… Возможно, тем, что мой правильный, а их — нет, — предположил я. — Ты мне это раз двадцать объяснял.

— Я объяснял тебе, что у них разорванное Созвездие, а у тебя цельная Звезда. И Созвездие у тебя тоже всего одно. Истинное. А теперь я объясню, что это значит на практике.

Он привычным движением закинул меч на плечо и прошёлся вдоль колонны. У меня сразу возникло два вопроса. Где он хранит эту здоровенную дуру? И почему он с ней не расстается даже здесь? Дело в том, что, как правило, Звездные Рыцари использовали в основном аналог полуторных мечей. В зависимости от культуры или государства, обычаев и много-много чего, это было разное оружие, но объединяло его одно. Его можно было носить постоянно в ножнах, либо у себя на поясе, но в крайнем случае в ножнах за спиной.

Что-то отличающееся от обычного меча, например наше родовое копье — Астральное Жало, хранилась в запасниках рода под семью замками и бралась только на битву. Похоже, это здоровенный двуручник у маршала был своеобразным аналогом нашего родового оружия. Вот только мой отец точно постоянно не таскал его с собой.

Ладно, об этом спрошу Маршала как-нибудь попозже. Сейчас мне было интересно другое, ведь… ходил Маршал редко, и это тоже кое-что означало.

— Представь себе кружку.

— Кружку?

— Обыкновенную кружку. Ты в неё наливаешь воду, вода в ней держится, ты её пьёшь. Вот это твой Источник и твой резерв. Кружка — Источник, вода — сила, ну или энергия, как тебе удобней. Всё просто.

— Допустим.

— А теперь возьми кружку, у которой стенки в трещинах. Не разбитая, она всё еще держит форму, ею даже можно пользоваться, но она подтекает. Постоянно. Всё время, когда в ней что-то налито. Налил полную, отвернулся, вернулся — полкружки. Вот это осколочник.

Я поморщился. Картинка получилась неприятная и очень узнаваемая, потому что я такие «кружки» видел всю свою сознательную жизнь. Каждый одарённый, которого я знал, включая отца, включая Ульриха, каждый рыцарь клана Ястребов — все они были такими вот «кружками с трещинами», и никто из них об этом не догадывался.

— Поэтому им нужны медитации, — медленно сказал я.

— Поэтому им нужны медитации. И вот здесь начинается самое смешное. Ты знаешь, кто её придумал?

— Понятия не имею. Она была всегда. Ей учат с детства, это как… как чистить зубы.

— Её придумали мы. Орден Стальной Воли. Причём ради двух вещей сразу, и вторая тебя сейчас интересует куда больше первой.

— А первая?

— Первая обычный рост. Медитация — это то, чем строят и укрепляют Звезду. Без неё не укрепится старая и не сформируется следующая. Но это долгий разговор, и мы к нему ещё вернёмся: там своя механика и свои правила, и половину из них ты пока не поймёшь.

— А вторая?

— А вторая как раз про сегодня. Восстановление резерва между боями. У нас с «кружками» было всё в порядке, нам просто требовалось наполнять их быстрее, чем это делает обычный отдых.

— То есть медитация — это…

— Инструмент, Виктор. Для тех, у кого всё работает. Истинный Рыцарь может вообще не медитировать: поест, поспит, отдохнёт — и Источник наполнится сам. Медленнее, но полностью, потому что ему неоткуда деваться.

— Погоди. Ты же сам только что сказал, что медитацией растят Звезду.

— Правильно поймал, — одобрил он. — Растят. И вот здесь разница между тобой и ими, слушай внимательно. Если ты бросишь медитировать, ты ничего не сломаешь. Ты просто остановишься. Резерв будешь восстанавливать сном, воевать сможешь, жить сможешь. И даже развиваться будешь. В боях и при применении техник рост все равно происходит, но не так быстро, как если бы ты помог сам себе медитацией.

Я начал понимать, к чему он клонит, и мне это не нравилось.

— А у нас… то есть, я хотел сказать у «них»?

— А они начнут разваливаться. У них медитация не только про рост, но и про удержание: она латает то, что протекает, и держит структуру, которая сама себя не держит. Их учат медитировать не для того, чтобы они восстанавливались быстрее, а для того, чтобы они восстанавливались вообще. Осколочник, бросивший практику, через несколько месяцев не просто станет слабее. У него начинает деградировать Источник и он станет опасен сам для себя. У осколочников та же самая медитация делает не две, как у нас, а три работы сразу. Ускоряет наполнение — раз. Помогает с развитием — два. И подливает в дырявую кружку, компенсируя течь — три. Так себе история, верно? Сразу видно, что КПД совершенно иное.

Я вспомнил статистику из учебника, которую в своё время зазубрил и благополучно забыл за ненадобностью. Четырнадцать и две десятых процента случаев спонтанной мутации при отказе от практики. Тогда это была просто цифра, придуманная имперскими методистами, чтобы школяры вроде меня не филонили по вечерам. Сейчас цифра обрела очень конкретный смысл, и смысл этот стал… понятным.

— Значит, вся имперская система обучения одарённых, — сказал я, — это, по сути, инструкция по эксплуатации сломанного оборудования.

— Именно. Причём написанная людьми, которые не подозревают, что оборудование сломано. Они уверены, что так и должно быть. У них нет ни одного целого образца для сравнения.

— Значит, я могу устроить себе отпуск, — подытожил я. — Не медитировать вообще, отсыпаться и творить дичь в своё удовольствие. Класс!

Маршал помолчал ровно столько, сколько нужно, чтобы я успел оценить глубину собственной мысли.

— Можешь. Скажи мне только одну вещь: сколько отпусков ты собираешься взять до того, как сюда придёт Пастырь?

Я промолчал.

— Вот и я о том же. Рыцарь не отдыхает от роста, Виктор. Он либо становится сильнее, либо его убивают. Третьего на войне не бывает. А теперь война — это вся твоя жизнь, мы уже об этом говорили.

Прозвучало это до неприличия торжественно, и мне немедленно захотелось всё испортить.

— Хорошо, — сказал я. — Кружка целая, вода наливается, медитация ускоряет. Всё понял, всё отлично. А теперь объясни мне, откуда я сегодня взял силы после того, как резерв кончился? Потому что он кончился, я это чувствовал совершенно однозначно, но потом я продолжал сражаться, и на это откуда-то брались силы. Вот откуда?

На этих моих словах Маршал остановился и повернул ко мне голову.

— Я как раз к этому и веду. Ты выпил всю воду из кружки. А потом взял и отгрыз кусок от самой кружки.

Я молчал довольно долго.

— Погоди, — наконец сказал я. — Ты хочешь сказать, что Воля — это…

— Материал. То, из чего сделан твой Источник. То, что держит форму и не даёт содержимому вытекать. У осколочников кружка треснувшая именно потому, что Воли в ней не хватает, чтобы держать целое. А у тебя она есть, и её много, и в критический момент ты можешь черпать оттуда. Из стенок. Понимаешь, что это значит?

— Что я сегодня ел… сам себя? — предположил я.

Маршал согласился, и в согласии этом слышалось одобрение пополам с тревогой.

— Что ты сегодня себя ел, можно и так сказать. И, надо признать, ты сделал это вовремя и с толком. Не сделал бы этого, база бы не выстояла. Но запомни, что произошло: воду можно налить обратно. А вот восстановить кружку когда-нибудь можно уже не суметь.

Я поднялся на ноги. Сидеть после такого расхотелось.

— Что это, вообще, значит?

— Один раз, как сегодня, при полном резерве до того и при отдыхе после это не страшно. Материал восстановится. Но если делать так часто, если привыкнуть добирать из условных «стенок» каждый раз, когда не хватает, то стенки истончатся. Воля истончится. И в какой-то момент кружка останется треснувшей навсегда. Ты станешь тем же осколочником, только с большим гонором.

— Прекрасно, просто прекрасно!

— Поэтому завтра ты будешь медитировать. Долго. Не для резерва, резерв уже начнет наполняться сам по себе ночью. Ты будешь «чинить стенки кружки». Сначала целостность, а потом вода, именно в таком порядке, и никогда наоборот. Понял?

— Понял, — вздохнул я. — А сколько это займёт?

— Полдня. Может, чуть больше. И, Виктор… — он помолчал. — Ты вчера сделал то, за что в Ордене отправили бы на разбор к Магистру. Причём с двумя возможными исходами: похвалой или отстранением. У нас за такое хвалили и наказывали одновременно, потому что и то и другое было заслуженно.

— Меня можно наказать? — заинтересовался я. — Ты будешь ставить меня в угол? Мысленный угол в мысленном зале?

— Не искушай меня, брат!

Настроение у меня, что характерно, поднялось ещё выше.

А потом я вспомнил, зачем вообще собирался разговаривать с Маршалом до того, как он выдернул меня сюда сам. И настроение немедленно вернулось на место.

— Ладно, — сказал я. — У меня тоже есть вопрос. Даже два, и оба важные. Первый: твари. Вчера они дрались за меня. Не просто ушли, не просто разбежались — они развернулись и вцепились в одержимых, и дрались до конца, пока их не перебили. Я разорвал «поводья», напомнил им, кто их настоящий враг, и они пошли. Дважды за две недели у меня это получилось: на броде и вчера. — я внимательно посмотрел в глухой шлем собеседника. — Значит, у меня есть союзники. На этой планете, где союзников нет ни у кого. Я прав?

Маршал в этот раз замолчал так надолго, что я успел прокрутить в голове с десяток вариантов ответа, но он ответил просто.

— Нет. Ты неправ.

— Обоснуй, — потребовал я, чувствуя, как снова начинаю напрягаться.

— Охотно. Скажи мне: что такое союзник?

— Тот, кто на твоей стороне.

— Нет. Союзник — это тот, кто пришёл, когда его позвали, потому что дал слово. Союз — это договор. Обещание на будущее. А теперь скажи, что такое жертва?

— Тот, кого сожрали.

— Тот, с кем что-то сделали в прошлом. Это не обещание, тебе лично, брат Виктор, это простая биография. Тварям Скверны когда-то выжгли их мир, изуродовали тела и оставили ненависть, вбитую в саму их изувеченную душу так глубоко, что она пережила их разум. Это факт про них. И этот факт никак не связан с обещанием чего-либо тебе лично.

Я открыл рот. Закрыл. Открыл снова.

— Но они же…

— Они дрались с Изнанкой, а не за тебя. Ты не привёл их, ты не позвал, ты не приказал. Ты показал им пальцем на то, что они ненавидят и без тебя. Дальше они всё сделали сами и для себя. Их вектор и твой вектор вчера случайно совпали, только и всего. Вот это тебе нужно понять до конца, и понять сейчас, а не в тот момент, когда оно тебя убьёт.

— Ты сгущаешь краски, — возразил я, но не очень уверенно.

— Хорошо. Проверим. Ты сможешь приказать им стоять на этом месте и защищать эту базу?

— Хмм… Нет.

— Сможешь приказать не трогать людей?

— Не уверен.

— Сможешь позвать их завтра, если завтра тут не будет ни одного одержимого?

Я открыл было рот, чтобы возразить, и заткнулся. Потому что понял.

— Точно не смогу, — медленно проговорил я. — Мне не на что показывать. Весь фокус в том, что я подсвечиваю им Изнанку. Нет Изнанки на поле — нет и фокуса.

— Вот. Это не оружие, Виктор. Это случайность, которая работает только при определённом положении звёзд, и звёзды эти складывает не твоя рука. И третье, самое неприятное: сегодня между тобой и ими стояли одержимые. Завтра между вами может не оказаться никого. И тогда для голодной твари Скверны ты будешь ровно тем же, чем был вчера любой человек на этой стене. Мясом!

Тут уж и я прошёлся по залу. Слушая, как эхо шагов отражается откуда-то сверху из темноты, где не видно потолка.

Обидно было до чёртиков. Причём обиднее всего было то, что я знал: он прав. Я сам вчера, стоя на стене, думал ровно об этом, что твари помогли нам не по своей воле, а потом благополучно забыл, потому что победа приятно кружит голову и очень хочется верить, что у тебя появился козырь в рукаве.

Голос Маршала неожиданно смягчился.

— Но есть и плюсы. Ты поступил вчера очень умно. Просто не делай из своего поступка неверных выводов. Тем более что хороший вывод есть, и он куда интереснее того, который ты себе придумал.

— Это какой же?

— А ты подумай. Стадо низкоуровневых тварей Скверны тебе не союзник, потому что у стада нет разума, нет речи и нет намерения. С ним нельзя договориться, его можно только подтолкнуть. Так?

— Так.

— А теперь вспомни стража у стен «Браво-7». Того самого, что вышел из земли ночью и встал на пути тварей Изнанки. Он тебя защищал?

— Нет, — сказал я, вспоминая. — Он дрался с Изнанкой. Он просто оказался между Изнанкой и мной.

— А тот, что вывел дозорных за пределы своей зоны и три дня вёл их вдоль вашего маршрута? Тот, что смотрел на вас их глазами? Он тоже случайно оказался?

Я остановился. Вот об этом я как-то не подумал. Совсем не подумал, если честно, потому что тогда, на дороге к «Гамме», у нас были заботы поважнее. Страж выпустил дозорных за границу зоны. Страж вёл их параллельно нашему пути. Страж смотрел. Зверь, охраняющий нору, так себя не ведёт. Это было осознное, разумное решение.

— Он нас изучал, — сказал я.

— Или сопровождал. Или проверял. Или всё сразу. Я не знаю, Виктор, и врать тебе не буду. Но одно я знаю точно: мелкая тварь стада действует по инстинкту, а страж действует по намерению. Внутри него что-то осталось. Не разум в нашем понимании, может быть, вообще не разум, но что-то, что принимает решения.

— И с ним… — я попытался поймать ускользающую мысль, — можно договариваться?

— С ним теоретически можно договариваться. Разница между этими двумя фразами — примерно как между «мост построен» и «мост можно построить». Для нормального договора нужны, как минимум, две вещи, которых у тебя нет.

— Какие?

— Первое — язык. Как ты будешь с ним говорить? У него нет речи. У тебя нет способа задать вопрос иначе, чем ударить Волей, а удар Волей это не разговор, это именно удар. Тебе нужно научиться… — он помедлил, подбирая слово, — говорить тише…

— А второе?

— А второе хуже. Тебе нужна причина, по которой он захочет тебя слушать. Потому что с его стороны, Виктор, ты выглядишь очень… скверно.

Я нахмурился.

— В смысле?

— В прямом. Лучшие наши ученые так и не пришли к единому мнению. Являются ли Мертвые миры как-то друг между другом связанными? Но представь, что это так. И тогда у Стражей есть резонные вопросы. Кто приходил в их зоны последние тысячи лет? Кто вычищал кристаллы, убивал стражей и уходил, считая это простой «работой»? — голос его стал глуше, — Мы приходили. Орден Воли. Точно такие же, как ты, только сильнее. Для них человек, у которого горит истинная Звезда, это не спаситель и не собеседник. Это безжалостный враг.

Я сглотнул. Хорошая мысль на ночь глядя, ничего не скажешь.

— Замечательно, — сказал я. — То есть единственные существа на этой планете, с которыми теоретически можно договориться, имеют все основания меня ненавидеть.

— Имеют. Оговорюсь, это если Мертвые миры как-то связаны. Но тем не менее ни один из них до сих пор тебя не тронул. Червя в первой зоне ты просто прогнал, хотя он мог тебя переломить пополам. Страж у «Браво-7» сражался за тебя, а не против. Тот, что вёл дозорных, мог бы натравить их на вас, и ты бы даже не понял, откуда они пришли. Но ни один не вас тронул.

— И почему?

— Не знаю.

— Как это — не знаешь? Ты вообще-то тысячелетний магистр Ордена. Ты обязан знать.

— Я обязан не врать тебе. Есть три возможных объяснения, и ни одно из них я не могу проверить. Может быть, дело в твоей Звезде, в настоящей, целой, а не в осколках, которые убивали их последние тысячи лет. И они видят в ней что-то знакомое. Может быть, дело в Воле: ты умеешь давить и умеешь отпускать, а тот, кто умеет отпускать, отличается от тех, кто приходил раньше. А может быть…

Он замолчал.

— Может быть? — подтолкнул я.

­ — А может быть, дело в Гримме.

Я нахмурился.

— Мы уже говорили об этом, Виктор, но я напомню. Он Незримый, он прошёл ровно тот же путь, что прошли они: разрушил своё нутро, чтобы не пустить внутрь Изнанку, и выжил, перестав быть тем, кем был. Для них он не человек с Волей. Он свой. И, возможно, всё это время ты ходил по Мёртвому миру с «живым пропуском», о котором сам не догадывался.

Я вспомнил край зоны у «Браво-7». Стража, который вышел из земли, посмотрел на меня, задержался на Гримме и уступил дорогу. Я тогда решил, что это меня он пропустил.

— Чёрт меня дери! — сказал я с чувством.

— Но если однажды ты решишь, что тебе нужен разговор со стражем, а не драка с ним, то идти к нему тебе придётся не одному. И идти придётся туда, где они живут, а не ждать, пока кто-нибудь из них придёт к тебе в гости

— Внутрь зоны, — сказал я. — В глубину.

— В глубину. Туда, куда мы в своё время ходили как на работу и куда с тех пор не заходил ни один Рыцарь. Так что за последние тысячи лет ты первый Рыцарь, кто может туда войти и вернуться своими ногами.

Я замолчал надолго, глядя в темноту между колоннами.

— Можно я пойду туда не сегодня? — криво усмехнулся я.

Маршал шутку мою оценил и даже издал короткий смешок.

— Даю разрешение, сегодня можешь не ходить. Сегодня ты будешь чинить кружку. Но ты спросил, что делать с твоим открытием, и я тебе ответил: с рядовыми тварями Скверны ты не сделаешь ничего. С их хозяевами… или же, возможно, старшими братьями возможны варианты. И, Виктор, я тебе прямо скажу, чтобы не было двоечтений. Если ты решишь, что ты повелитель тварей Скверны, ты сдохнешь! Быстро и глупо. В первом же бою, где не окажется одержимых, ты по привычке потянешься за поддержкой, не получишь ничего и умрёшь удивлённым.

— Я запомнил, — сказал я.

Мы помолчали. Потом я вспомнил про второй вопрос.

— Кстати. Про Звезду.

— Что с ней?

— Ты сегодня уже трижды сказал, что я всё сделал правильно, и ни разу не сказал, что мне за это будет. В смысле, я вчера отработал так, как не работал никогда. Это как-то отразилось? На Звезде?

Маршал развернулся в мою сторону, и я готов был поклясться, что за визором мелькнуло что-то вроде удовлетворения.

— Отразилось. И довольно заметно. Твоя Звезда за одну ночь продвинулась дальше, чем за предыдущие две недели вместе взятые.

— О, — сказал я. — Это хорошая новость.

— Это ожидаемая новость. Истинная Звезда растёт не от сидения в тишине. Она растёт под нагрузкой. Чем тяжелее и чаще ты работаешь на пределе, тем быстрее она набирает силу. Это, кстати, первое, что узнаёт каждый послушник Ордена, и последнее, что понимает каждый осколочник Империи, потому что им это знание бесполезно.

Я почесал затылок и осторожно уточнил:

— То есть если я буду каждый день осушать резерв досуха и залезать в Волю, как вчера, то…

— НИ В КОЕМ СЛУЧАЕ!!!

Он не крикнул. Он вообще никогда не кричал, по крайней мере, я ни разу не слышал. Но эти четыре слова прозвучали так, что я невольно отступил на полшага.

— Прости. Но выбей эту мысль из головы немедленно. Мы только что говорили: Воля — это стенки сосуда. Ты же предлагаешь разрушать этот самый сосуд. Это тупо, Виктор. В самом начале, пока Звезда ещё молодая, пока структура не устоялась, это верный способ остаться калекой навсегда. Именно так, между прочим, гибли многие потенциальные Рыцари. И случалось это даже не в бою с Изнанкой, а просто от… собственного нетерпения.

— Понял, — быстро сказал я. — Не грызть кружку. А как тогда?

— Тяжёлая работа помогает развитию. Регулярные бои на пределе резерва также, это и есть твой рост. Простые медитации опять же. Но в Волю лезть нужно только тогда, когда тебе грозит смерть. Как вчера. Такие встряски двигают прогресс очень хорошо, и от одного случая, повторюсь, ничего страшного не случится, даже наоборот. Но между этими «случаями» должен быть полноценный отдых. И медитация. И время! Чем моложе звезда, тем больше времени.

Я прикинул расклад и повеселел.

— Ну хорошо. Тогда, при таком графике, я вторую Звезду соберу… — я изобразил задумчивость, — …ну, скажем, через месяцок?

В зале раздался громкий смех. Смех Маршала был вещью редкой и, честно говоря, жутковатой: глухой, идущий откуда-то из-под брони, с металлическим отзвуком. Но сейчас он был вполне добродушным. Снисходительным, я бы сказал.

— Через месяцок. Прекрасно! Скажи мне, Виктор, будущий владелец двух Звёзд: сколько времени у осколочника Империи уходит на вторую звезду в Созвездии?

Я открыл рот, чтобы бодро ответить, и понял, что бодро ответить не получится. Потому что я знал ответ. Я вырос в клане, я видел это своими глазами. К нам по квоте привозили выживших с Голодных игр, и их учили. Неделями и месяцами и…

— Год, — неохотно сказал я. — Год-полтора-два. У самых способных вторая Звезда формировалась примерно через год. У большинства дольше. У некоторых вообще никогда… ну, это если мы говорим о Стражах.

— Вот ты и ответил на свой вопрос.

— Погоди, — возмутился я. — Но у них же кружка дырявая! У меня-то целая! Значит, у меня должно быть быстрее!

— Логично. Но неверно.

— Да почему, блин?!

— Потому что осколочник качает один осколок. Один. У него нет выбора, ему больше нечего качать, вся его сила течёт по одному руслу, и он год выгрызает свою вторую звезду в единственном доступном ему Созвездии. А ты?

Я приуныл, понимая к чему он ведет и промолчал.

— А ты качаешь три грани сразу. Силу, Энергию, Разум. Причём все три одновременно, потому что Истинная Звезда это одна «вещь» с тремя гранями, а вовсе не три звезды в одном человеке. И всё это ты держишь Волей, чтобы оно не перекосило и не треснуло. Скажи мне честно: если смотреть на это с точки зрения логики, то это должно занимать больше времени или меньше?

— Больше, — сказал я тоскливо.

— Больше. Год-два — это нормальный срок и для осколочника, и для нас. Разница не в скорости, Виктор. Разница в том, что у него на второй звезде потолок начинает проглядывать, а у тебя вторая это только начало длинной лестницы в небеса. Он будет ползти вверх и застрянет. Ты же будешь идти до конца.

Я вздохнул так, что вздох, кажется, отразился от колонн.

— А я-то думал, что вот сейчас-то заживём. Пара удачных драк — и здравствуй, вторая Звезда!

— Ты вообще много о чём думаешь неправильно. Это, впрочем, поправимо.

Я уже собрался разворачиваться, чтобы наконец пойти в тот угол зала, где меня, по идее, ждал остаток законного сна, откуда я обычно «вываливался» в реальность, но тут Маршал сказал ещё одну вещь.

— Хотя ты правильно упомянул про способных.

Я замер на середине шага.

— В смысле?

— Гении бывают везде. Были они и у нас. И иногда, редко, но всё же, случалось так, что человек проходил этот путь заметно быстрее, чем ему полагалось по всем расчётам.

Я развернулся обратно так резко, что чуть не поскользнулся на гладкой плите.

— Насколько быстрее?

Маршал молчал.

— Маршал. Насколько. Быстрее.

— Тебе сейчас не об этом надо думать.

— Ну уж нет, — я подошёл ближе. — Ты сам начал. Ты не имеешь права начать такой интересный разговор и не закончить, его это против всех правил приличия!

— Против правил приличия — будить человека посреди сна, когда он устал как собака, а я это уже сделал, так что терять мне нечего.

— Маршал!

— Спать, Виктор!

— Да ладно тебе! Просто скажи порядок! Полгода? Три месяца?

— Это приказ твоего Магистра, брат!

И Зал Ордена начал гаснуть.

Знаете, что самое обидное? Что сделано это было совершенно намеренно. Я в этом убеждён, потому что где-то на краю сознания, уже проваливаясь в нормальный человеческий сон без всяких залов и мысленных наставников, я услышал этот его глухой металлический смешок.

Старый ворчун меня подколол. И сделал это мастерски. И еще, кстати, вопрос. Может ли он быть моим Магистром? Если он живет всего лишь у меня в голове? С этими мыслями я и заснул…

Глава 4

Второй раз я проснулся уже по-настоящему, полежал немного, разглядывая ржавый потолок контейнера и прислушался к себе. Ощущения были странные. Тело выспалось и хотело двигаться, а вот внутри всё было… непривычно.

Резерв наполнялся. Медленно, куда медленнее, чем обычно, раньше мне хватало ночи, чтобы к утру быть практически полным, а сейчас едва набралась треть. Я попытался мысленно определить то место, где, по идее, полагалось быть «стенкам кружки», и ничего конкретного не нащупал. Никаких трещин, никакой боли, никакого ощущения повреждения. Просто общая, ровная неправильность, как ноющий зуб, который вроде и не болит, но постоянно о себе напоминает.

К этому, похоже, придётся долго привыкать. Маршал говорит: чувствуй Волю! Легко сказать. Я и Источник-то научился чувствовать далеко не сразу, на это ушли годы тренировок под присмотром Ульриха.

Впрочем, кое-какие выводы я сделал. На хороший бой, из тех, что вчера, меня сейчас не хватит. А вот на час не самой активной работы — вполне. Учитывая, что вчера в это же время я был пустой, как барабан, результат неплохой.

Я оделся и вышел на улицу.

И сразу же, с порога, увидел картину, от которой у меня внезапно потеплело в груди.

«Гамма-4» работала.

Не выживала, не сидела в осаде и не ждала конца. Именно работала: шумно, деловито и по-хозяйски. Где-то за стеной надсадно выл дизель, слышались голоса и лязг железа, у пролома возились люди, кто-то кому-то орал через двор насчёт троса, и всё это составляло тот самый неповторимый звук живого человеческого поселения, который я не слышал уже…, а сколько я его, собственно, не слышал?

С «Браво-7». То есть с тех пор, как я остался там вдвоём с Олегом среди пустых контейнеров. Оказывается, я по этому соскучился. Сильно соскучился, и понял это только сейчас.

А в трёх шагах от моего контейнера, на составленных штабелем ящиках, сидели двое и завтракали.

— Командир! — обрадовался Олег, и от него шло такое искреннее и простое удовольствие, что мне немедленно стало неловко. — Доброе утро! А мы уж думали, ты до обеда проспишь.

Гримм молча поднял руку с зажатой в ней миской. Приветствие вышло величественным.

Чуть в стороне, старательно смотря в сторону, торчали двое караульных. Комендант Грейн, как выяснилось, охрану на ночь не снял и утром тоже не снял, и я поймал себя на том, что и это меня, в общем, устраивает.

— Сиди, — велел Олег, увидев, что я собираюсь куда-то идти. — Сейчас принесу горячего.

Я хотел было сказать, что вполне способен дойти до пищеблока сам, и не сказал. Человеку хочется сделать приятное, а я вчера, если разобраться, доставил ему достаточно поводов для нервотрёпки. Пусть несёт.

Пока Олег ходил, я размялся. По привычке, вбитой Ульрихом: суставы, спина, шея, десяток резких движений на разогрев. Тело отозвалось нормально, только ныли ссадины на левом предплечье, которые я вчера в горячке даже не заметил.

Потом я повернулся к караульным.

— Уважаемые. А где здесь у вас душ?

Они переглянулись. Молодая, лет двадцати, невысокая девушка со стриженными под каре волосами, открыла было рот, замялась, посмотрела на напарника и наконец выдала:

— Комендант Грейн хотел вас видеть. Как проснётесь.

— Насколько срочно?

Она растерялась окончательно. Заморгала, покраснела и совсем тихо, почти жалобно сказала:

— Я… я не знаю. Он не сказал. Он просто сказал — как проснётся.

И вот тут я на неё посмотрел уже внимательно.

Ей было лет двадцать, то есть она была старше меня года на два. Она стояла перед восемнадцатилетним парнем в мятом комбинезоне, и от неё волнами шло такое сложное, густое, перепуганное почтение, что мне стало неуютно. Она боялась не того, что я её ударю. Она боялась сказать что-то не то. Существу, которое вчера на её глазах развернуло армию.

— Ясно, — сказал я как можно мягче. — Ну, я думаю, комендант меня не расстреляет, если я сначала помоюсь и позавтракаю. Так где душ?

— Там, — она махнула рукой вдоль ряда контейнеров, и в голосе её прорезалось невероятное облегчение. — За тем модулем. Полотенца в там есть чистые.

— Благодарю.

Душевые на «Гамме-4» оказались устроены ровно так же, как на «Браво-7» и, подозреваю, на всех семидесяти пяти базах любого Великого государства: длинный жестяной модуль, ряд леек, метллический пол с решёткой и никакого намёка на перегородки. Голодные игры вообще не то место, где кто-то будет заморачиваться приватностью. Люди тут мылись, справляли нужду и умирали при свидетелях, и через неделю такой жизни у большинства ложная скромность отваливалась сама, за ненадобностью.

Так что я разделся в предбаннике, прихватил полотенце и пошёл под воду, где уже стояли под лейками человек шесть.

И вот тут началось интересное.

Я это почувствовал через пару секунд. Новое зрение никуда не делось со вчерашнего дня, и та его часть, которая читала не тела, но то, что внутри них, работала теперь постоянно, без всякого моего участия, как слух работает у человека, который не может заткнуть себе уши. Последние недели меня это не особо напрягало: сначала мы были вдвоём с Олегом, потом втроём с Гриммом, а Гримм в этом смысле вообще пустое место, его не видно совсем.

А сейчас вокруг меня было шесть человек в одном тесном помещении. И все шестеро на меня смотрели.

Причём смотрели, изо всех сил делая вид, что не смотрят.

Их чувства навалились разом, и я на секунду буквально растерялся от этой густоты. Любопытство — жадное, откровенное, разглядывающее. Осторожный, холодноватый интерес: мужик у дальней лейки изучал меня так, будто прикидывал, сколько я вешу и что со мной делать в случае чего. Изумление, у двоих сразу, то самое изумление, у которого есть очень конкретное содержание: с виду обычный пацан, худой и жилистый, весь в ссадинах, а вчера творил такое, что до сих пор снится. И где-то на заднем плане неуютно горел страх, тихий и вязкий, но его было меньше, чем я ожидал.

А ещё от двух женщин у ближней стены шло кое-что совершенно недвусмысленное.

Причём горячее и очень конкретное, безо всякой робости, и я его считал мгновенно и целиком, со всеми, так сказать, подробностями. И, вот честное слово, едва не рассмеялся.

Нет, ну а что вы хотите! Я был молодым парнем, наследником рода Ястребов, и до Скверны моя жизнь была вполне себе… насыщенной. Не то чтобы я слыл ловеласом, но и монахом отродясь не был: молодой, здоровый, при титуле и, чего греха таить, вполне симпатичный. Такое сочетание в Лиге открывает многие двери, это я не говорю уже про популярность у женского пола.

А потом были Голодные игры, и два месяца на Скверне, и за эти два месяца я думал о чём угодно: о том, как не сдохнуть, как накормить людей, как собрать Звезду, как убить тварь, которая крупнее меня втрое. И ни разу, вообще ни единого раза, я не думал о женщинах.

И вот стою я под ржавой лейкой, смываю с себя чужую кровь, вокруг меня плещется чужое желание, и в голову мне приходит простая, ясная и вполне себе человеческая мысль: а ведь этот вопрос тоже придётся когда-нибудь решать. Потому что как ни крути, но здоровый молодой организм рано или поздно, но потребует разрядки.

Я обернулся.

Обе тут же опустили глаза, так синхронно, что это выглядело почти отрепетированным. Одна женщина постарше густо покраснела и с преувеличенным вниманием занялась своими волосами. Вторая, та самая караульная, которая, оказывается, ненавязчиво дошла со мной до самых душевых и, судя по всему, имела приказ Грейна не терять меня из виду, уставилась в стену с таким сосредоточенным видом, будто там висело что-то важное.

Я усмехнулся и вернулся к своему занятию.

Жизнь, что называется, продолжается. Приятно знать, что она продолжается и в эту сторону тоже, но сейчас у меня были дела поважнее. Меня ждал комендант, а до коменданта — завтрак.

Комбинезон в предбаннике меня ждал новый.

Чистый, аккуратно сложенный, вместо моего вчерашнего, точно моего размера. Кто-то из людей Грейна принёс его сюда, пока я мылся, и подобрал ровно как надо. Мелочь. Совершенная мелочь, на которую в мирной жизни я бы не обратил внимания вообще.

Здесь эта мелочь означала, что комендант Грейн, у которого сегодня ночью половина базы стояла на ушах, нашёл минуту, чтобы распорядиться насчёт моей одежды.

Олег ждал у ящиков с миской.

— Держи, командир. Извини, но сегодня без мяса. Похоже местные всё еще не освоили охоту.

В миске обнаружилась уже знакомая бурда, только я понял, что уже вполне привык к жареному мясу, как к чему-то обыденному, что очень сильно разнообразило наш рацион. Я вздохнул, но умял всё за минуту, поблагодарил и пошёл к командному модулю.

Грейн сидел за своим столом и что-то писал, но, стоило мне возникнуть в дверях, отложил карандаш, поднялся и молча снял с плитки исходящий паром чайник.

— Садись. Или не садись. Тут уж как захочешь.

Он уже без вопросов кинул ложку растворимого кофе мне в кружку, добавил сахаром и залил все это кипятком. Поймав мой взгляд, чуть усмехнулся:

— Нет, не последняя банка. Последняя была вчера. Эта — предпоследняя, я нашёл ещё одну в загашнике у прежнего интенданта. Так что можешь пить спокойно, не изображая благодарность.

— И не собирался, — заверил я, принимая кружку.

— Слушай, — сказал он, — а пойдём пройдёмся? Чего в этой душегубке сидеть. Тем более на улице сегодня отличная погода.

Я выглянул в дверь. На улице висело ровное серое небо, дул промозглый ветер и пахло гарью с поля.

— Отличная? — уточнил я.

— На голову не капает, — пожал плечами Грейн. — Утром даже солнце два раза выглянуло. По меркам Скверны это, Виктор, практически курорт.

Крыть было нечем.

Первые минуты мы просто шли и пили кофе. Молча, не торопясь, глядя по сторонам, и это молчание было каким-то… хорошим, из тех, что не нужно заполнять словами. База вокруг гудела. У пролома в восточной стене возились с лебёдкой, заводя на место вывернутую плиту; двое тащили моток веревки, кто-то ругался на погрузчик, который не хотел заводиться, а погрузчик равнодушно отвечал ему густым чёрным дымом.

Мы поднялись на стену.

И вот со стены открылся вид, ради которого, кажется, Грейн меня сюда и повёл.

Поле перед «Гаммой-4» чистили. Два экскаватора рыли ямы метрах в трёхстах от стены, погрузчики свозили туда то, что осталось после ночи, а команды с крючьями и лопатами работали в поле, растаскивая завалы. Работа была мерзкая, тяжёлая и совершенно необходимая: оставь это всё лежать под открытым небом на пару дней, и к базе придёт эпидемия пострашнее любого стада.

Я смотрел минуты две, прежде чем понял, что именно меня зацепило.

Ям было две.

Две отдельные, в полусотне метров друг от друга, вместо одной большой. И к одной из них тащили одержимых, а к другой — тварей Скверны. Ошибиться было невозможно: я видел, как погрузчик с раздутыми телами кадавров проехал мимо ближней ямы и потащился к дальней, хотя ближняя была ровно по пути.

Это была лишняя работа. Лишнее топливо, лишний ресурс, лишний час для людей, которые и так не спали ночь. Одна общая яма решила бы вопрос вдвое быстрее.

Я повернулся к Грейну.

Он смотрел на поле и лицо у него было совершенно непроницаемое. А потом он поймал мой взгляд и чуть-чуть, самым краешком губ, улыбнулся.

И всё. Больше ничего.

Мы поняли друг друга без единого слова, и вот это, пожалуй, было самым удивительным событием сегодняшнего утра. Потому что вчера я никому ничего не объяснял. Я не говорил ни Грейну, ни кому-либо ещё, кем на самом деле являются твари Скверны, откуда они взялись и что с ними сделала Изнанка. Я вообще собирался обсудить это сначала с Маршалом, потом с комендантом, и в строго определённой последовательности.

А Грейн просто увидел, как всё это происходило. Как твари развернулись. Как они дрались с одержимыми и умирали. И, ничего не зная и ни о чём не спрашивая, распорядился хоронить их отдельно.

— Комендант, — начал я. — Я так понимаю, у вас ко мне накопились вопросы.

Грейн поперхнулся кофе и захохотал.

Смеялся он долго, от души, вытирая слезящиеся глаза, а отсмеявшись, посмотрел на меня почти с нежностью:

— Виктор. Это ты сейчас очень мягко сказал. У меня к тебе вопросы копятся с каждой минутой, что я тебя знаю, и с каждым днём их становится всё больше. Я уже сбился со счёта.

— Спрашивайте. Отвечу на всё, на что смогу.

— Вот именно, — он покивал. — «На что смогу». Поэтому давай сделаем так, по-стариковски. Я буду задавать вопросы, а ты будешь отвечать. Или не отвечать. И если ты не ответишь, я не обижусь и переспрашивать не стану. Идёт?

— Идёт.

— Хорошо. — Он отхлебнул из своей фарфоровой кружки с надписью «Лучший папа на свете» и спросил буднично, как о погоде: — Нападение ещё будет?

— Будет, — сказал я. — Обязательно.

— Уверен?

— Абсолютно.

Он кивнул, будто получил подтверждение тому, что и сам знал.

— Когда?

Вот тут я задумался. Пожал плечами, покрутил кружку в руках.

— Точно не скажу. Но давайте посчитаем вместе. Помните тварь, которую я притащил в контейнер? Ту, которая была Рошем Гарео?

— Такое забудешь, — хмыкнул Грейн.

— Она сказала важную вещь, и я не уверен, что вы обратили на неё внимание. Двадцать девять баз из семидесяти пяти в нашей зоне уже принадлежат Изнанке. И только двадцать три из них молчат в эфире. Остальные шесть продолжают выходить на перекличку голосами своих комендантов и докладывать Старкову, что держатся.

Я собирался объяснять дальше и предложить вернуться к карте в командном модуле, но Грейн меня опередил.

— Виктор, — сказал он мягко. — У меня тоже есть уши. Я стоял в том же контейнере, что и ты, и слышал ровно то же самое.

— И?

— И я всю ночь с этим сидел, — он поставил кружку на парапет. — Двадцать девять баз я знаю поимённо, знаю, где какая стоит и сколько людей там было на последнюю сводку. Хочешь мой расклад?

Я молча кивнул, чувствуя, как во мне поднимается знакомое уже уважение пополам с оторопью.

— Ну смотри, — Он развернулся к северо-западу и стал показывать рукой, как показывают человеку, который тут ничего не знает, хотя оба мы понимали, что это не совсем так. — Дальняя группа — вон там, за грядой, шесть баз одним сектором. Между ними от двадцати до сорока километров, все шесть замолчали в первые три недели. Если их людей собрали в стадо, то это самое большое стадо в зоне: тысячи две, может, чуть меньше. Идти им сюда… — он прищурился, — суток трое-четверо, если гнать пешком без остановок. И это если они вышли вчера.

— А если раньше?

— Если раньше, то они уже в пути и мы увидим их раньше, — Он пожал плечами и показал левее. — Дальше. Юго-западнее нас, вдоль реки, ещё две базы, они молчат недели полторы. Оттуда людей меньше, сотен пять-шесть, идти им двое суток. И третья группа, северная группа, эти замолчали последними. Тоже сотен шесть. Тоже двое суток.

Я слушал и понимал, что всё это мне сильно не нравится.

— И вот что я думаю, — закончил Грейн буднично. — Три потока с трёх сторон. Дальняя группа — основная, две ближние собираются по дороге и подтягиваются к ней на соединение. Идут они сюда. Все три. И встретятся они, если я правильно считаю пешую скорость, где-то через двое-трое суток. — Он посмотрел на меня. — Я бы на месте того, кто ими командует, сделал именно так.

Я довольно долго молчал.

— Комендант, — сказал я наконец. — Вы вообще-то сейчас сами ответили на свой вопрос.

— Ну да, — согласился он совершенно спокойно. — Это же простая логика, Виктор. Складываешь расстояния, скорости и численность, и получаешь ответ. Тут не надо быть одарённым. Тут надо уметь читать карту и не врать себе.

— Тогда зачем спрашивали?

— Затем, что я надеялся, что ты знаешь что-нибудь другое. Что-нибудь, чего я по карте не вижу.

И он посмотрел на меня. Внимательно, спокойно и очень, очень цепко. Ах ты ж старый лис!

Вот оно что. Вот зачем всё это было: и кофе, и прогулка, и «давай я буду спрашивать». Комендант Грейн, иммунный, двенадцать Голодных игр за плечами, сейчас аккуратно, вежливо и очень профессионально прощупывал, что я такое и на что способен. Абсолютно без подвоха и всякой враждебности. Просто ему нужно было знать, каким ресурсом он располагает, а спросить прямо, мол: «Виктор, покажи весь список своих способностей», было бы и одновременно грубо, и бесполезно.

Что ж, тут я его понимал прекрасно.

— Не знаю, что вы там себе про меня напридумывали, — сказал я, глядя в поле, — но на двести километров сквозь предгорья я не вижу. Увы.

— Жаль, — Грейн вздохнул с деланым сожалением. — А то бы очень пригодилось.

— Может, когда-нибудь и смогу, — пожал я плечами.

— Вот когда сможешь, — серьёзно сказал он, — ты мне обязательно скажи. Я тогда сразу пойду и напьюсь.

— Можно я с вами? Особенно мне интересно, что мы будем пить.

— Есть способы, Виктор. За двенадцать Голодных игр я имел много времени и кое-чему научился.

Мы посмеялись. И оба, я думаю, прекрасно понимали, что произошло: он спросил, я не ответил, он не обиделся, и я не соврал. Всё ровно так, как договаривались.

— Значит, двое-трое суток, — подытожил я уже серьёзно. — Тут я с вами полностью согласен. И ещё одно, комендант, чтобы вы понимали расклад до конца. Они придут сюда не потому, что им что-то нужно от вас. Они придут за мной.

Грейн ответил не сразу, глядя на поле, где погрузчик как раз опрокидывал в дальнюю яму очередную пару трупов.

— Знаешь, — сказал он наконец, — я бы очень хотел спросить, чем ты для них так интересен. Прямо очень хотел бы. Но не буду.

— Почему?

— Потому что я это вижу собственными глазами уже вторую неделю. — Он повернулся ко мне. — И знаешь, что самое неприятное? Что ответа у тебя, скорее всего, тоже нет.

Я невесело хмыкнул.

— Хоть кто-то это понимает. Я и сам, комендант, до конца не знаю, что я такое. Я знаю, что я могу делать. А что я такое — нет.

Грейн кивнул, и мы снова замолчали, только теперь молчание было другое, потяжелее.

А потом снизу, от ворот, донёсся такой звук, что мы оба обернулись.

Звук был… специфический. Звонкий, дребезжащий железный лязг, будто кто-то бил кувалдой по огромной пустой бочке. Мы подошли к внутреннему краю стены и посмотрели вниз.

У распахнутых створок ворот трудилась бригада человек в десять. И эта бригада с энтузиазмом, достойным лучшего применения, приколачивала к воротам панцирь.

Здоровенный, метра три в поперечнике, изогнутый щит из хитина — спина того самого бронированного вожака, который вчера первым развернулся и повёл стадо на одержимых. Его выварили, выжгли, отчистили от остатков плоти и теперь крепили к створке на болты, примеряя так и эдак, споря о том, как лучше лечь, и хохоча над собственными спорами.

— Я думал, это была шутка, — сказал я.

— Я тоже, — признался Грейн. — Вчера кто-то из мастеровых ляпнул, что из этой пластины выйдет отличная обшивка. Все посмеялись. А утром я выхожу — а они уже болты подбирают.

Мы понаблюдали ещё немного. Внизу спорили, куда крепить второй панцирь и не будет ли перевешивать; кто-то предложил приделать по бокам жвала, для «красоты» и предложение было встречено громовым одобрением.

— Выглядит это, конечно, — я не сразу подобрал слово, — первобытно. Как в книжке про варваров с древней Терры. Черепа врагов на воротах.

— Именно так это и выглядит, — согласился комендант. — И я не буду им мешать.

— Почему?

Он ответил не сразу.

— Виктор, эти люди вчера прощались с жизнью. Все триста человек. Они стояли на этой стене и смотрели, как на них идёт то, от чего им скорее всего не отбиться. И они как-то с этим прожили ночь, — он смотрел вниз, на хохочущих мужиков с кувалдами. — А сегодня им нужно чем-то занять голову. Руками что-нибудь поделать, поспорить о ерунде, поржать. Иначе они начнут думать о том, что было ночью и что будет завтра, и вот тогда я их потеряю. Так что пусть приколачивают. Это самое малое, что я могу им дать.

Я смотрел на коменданта сбоку, сухого, немолодого, страшно уставшего человека, который вчера вёл стрелков в поле на тварей Мертвого Мира, а сегодня думал о том, чем занять руки трёмстам напуганным людям.

Ещё один плюсик коменданту Грейну.

— Кстати, о вчерашнем, — сказал он, будто вспомнив. — Ты, наверное, ещё не знаешь. У нас ноль потерь.

Я повернулся к нему.

— В смысле — ноль?

— В прямом. Раненые есть, восемь человек, из них двое тяжёлых, но вытянем. А убитых нет. Ни одного, — он покачал головой. — Я, Виктор, двенадцать Игр отходил и такого не видел. Триста человек вышли в поле, где кишело живое море тварей, и вернулись все. Люди уже говорят, что это чудо.

Я почувствовал, как у меня краснеют уши.

— Никакого чуда там не было, комендант, — сказал я. — Там было грамотное командование. Вы поймали момент, когда у них не стало управления, вы не полезли в ближний бой, вы шли ровно так быстро, как успевали расчищать себе дорогу. Я смотрел с опушки и, честно скажу, сначала подумал, что вы полезли зря. А потом понял, что вы всё сделали правильно.

Грейн посмотрел на меня и хмыкнул.

— Ну, спасибо. Похвала от человека, который в одиночку разворачивает стада нелюдей, дорогого стоит.

— Я серьёзно.

— И я серьёзно, — он допил кофе. — Но своим я всё равно скажу, что это было чудо. Им сейчас чудо полезнее, чем лекция по тактике.

Мы ещё немного постояли, а потом он спросил, опять буднично, опять как бы между делом:

— А какие у тебя планы на сегодня?

— Медитировать, — честно сказал я. — Большую часть дня. Я вчера очень сильно потратился, комендант. Сильнее, чем выглядело со стороны. Мне нужно восстановиться, и это не тот случай, когда можно выспаться и побежать дальше.

Грейн понимающе кивнул. Одарённым он не был и никогда им не станет, но за двенадцать Игр он насмотрелся на одарённых столько, что разбирался в вопросе получше иного инструктора.

— Разумно, — сказал он. — Хотя, признаться, я думал, тебе понадобится несколько суток. После такого-то.

И опять посмотрел этим своим взглядом. Я мысленно усмехнулся. Ну не может человек остановиться, вот просто не может.

— Надеюсь, что мне хватит половины дня, — ответил я.

Брови коменданта поползли вверх, и на этот раз он даже не стал скрывать.

— Половины дня, — повторил он.

— Если повезёт.

— Угу, — сказал Грейн. — Половины дня. Ясно… — он опустил кружку на парапет с преувеличенной аккуратностью. — Знаешь, Виктор, вот ты сейчас ответил мне куда больше, чем на все предыдущие вопросы вместе взятые. И, если тебе интересно моё мнение, врать ты не умеешь совершенно, зато молчать научился прилично.

— Учусь у лучших.

— Иди уже медитируй, — проворчал он. — Как закончишь — найди меня. Будем думать, что делать с этими двумя-тремя сутками.

Медитировал я в своём контейнере.

Собственно, «медитация» — слово, которое в имперских учебниках занимает три страницы описания и не значит толком ничего. На практике это выглядело так: я сел на пол, закрыл глаза и полез внутрь себя, туда, где горела Звезда.

И начал делать то, чего никогда раньше не делал, потому что раньше об этом попросту не знал.

Я не стал наполнять резерв. Резерв набирался сам, потихоньку, как набирается вода в яму на болоте, и торопить его было бессмысленно. Вместо этого я нащупал ту самую ровную неправильность, которую утром принял за ноющий зуб, и попробовал с ней работать.

Получилось не сразу. Совсем не сразу.

Часа полтора я вообще не понимал, что делаю: тыкался вслепую, как человек, которому велели починить механизм в тёмной комнате, не объяснив, где механизм и что в нём сломано. Пару раз я срывался в обычную медитацию, привычную с детства, и Маршал, присутствие которого я всё это время ощущал где-то рядом, тут же меня осаживал. Он почти не говорил. Только изредка ронял короткое «не туда» или «глубже», и я снова лез искать.

А потом я нашёл.

Описать это словами не выйдет — я потом полдня пытался и ничего не придумал. Но ощущение было такое, будто я всё это время смотрел на воду в кружке и не видел самой кружки. А тут увидел. И увидел, что в одном месте стенка стала тоньше, чем должна быть. Не треснула, нет. Просто истончилась, будто её обточили изнутри.

И обточил её я вчера, своими собственными руками. Маршал заговорил очень тихо.

«Вот. Теперь ты знаешь, как это выглядит. Запомни навсегда»

— Как чинить? — спросил я.

«Никак. Ты просто сидишь и держишь на этом внимание. Оно чинится само, если ему не мешать и если хозяин помнит, что оно есть. Это как срастается кость, Виктор. Врач не сращивает кость. Врач складывает её правильно и не даёт ей снова повредиться»

Я сидел и держал внимание.

Не знаю, сколько это продолжалось на самом деле. Когда я открыл глаза, свет в щели под дверью изменил угол, тело затекло до состояния деревяшки, а внутри было… лучше. Ровнее. Ноющая неправильность не исчезла совсем, но потускнела и отодвинулась, а резерв за это время натёк почти доверху.

Я вышел, размялся, сходил поесть, на обед была та же бурда, но я умял две порции и потом медитировал ещё.

К вечеру Маршал наконец сказал:

«Достаточно. На сегодня. Всё, что можно было сделать за день, ты сделал. На остальное просто нужно время»

— И сколько?

«Дня три-четыре, если не будешь лезть в Волю. И, Виктор… Ты справился быстрее, чем я ожидал. Ты молодец»

От этой скупой похвалы я почему-то расплылся в улыбке, как школяр, которому Ульрих наконец сказал «сойдёт».

К командному модулю я подошёл, когда небо над предгорьями начало сереть. Дверь была приоткрыта, изнутри доносились голоса, и я, честно говоря, притормозил на пороге, потому что рассчитывал застать коменданта одного.

Но Грейн был не один.

За столом с расстеленной картой сидели трое. Сам комендант во главе стола. Справа от него знакомая мне физиономия эсквайра-инструктора Фридриха, того самого, который вчера пытался качать права насчёт своего отряда, а потом увидел пропуск Грейна и очень быстро передумал.

А слева сидел человек, которого я до сих пор не встречал.

Лет тридцати пяти, поджарый, с коротко стриженными русыми волосами и спокойным, оценивающим взглядом. Одет он был в такой же комбинезон, как все, но сидел этот комбинезон на нём так, как сидит на человеке, привыкшем к хорошей одежде.

— А, Виктор. Заходи, — Грейн поднялся. — Ты вовремя, мы только начали. Позволь представить: эсквайр-инструктор Жиль из Клана Воронов.

Клан Воронов.

Я сохранил лицо, за это, кстати, отдельное спасибо Ульриху, который вбивал в меня умение сохранять лицо палкой и подзатыльниками, но внутри у меня явно проснулся интерес.

Вороны — это вам не рядовой клан Золотой Лиги. Вороны — это клан, который до моего отца держал должность лорда-стратега. Великий командор Крис, глава Воронов, десять звёзд в Созвездии Разума, ушёл на покой по старости, и только после этого лордом-стратегом стал Константин из клана Ястребов.

То есть последние, кажется без малого семьдесят лет, у Золотую Лигу на должности лорда-стратега были Вороны. А потом два года — мы. А потом Арлекин, Перезагрузка и конец клана Ястребов.

И вот сидит передо мной эсквайр-инструктор из клана Воронов и смотрит на меня спокойно и внимательно.

Забавно, кстати: я за два месяца на Скверне ни разу не поинтересовался, из какого клана люди на соседних базах. Мне и в голову не приходило. А ведь связка «комендант плюс эсквайр-инструктор» на каждой базе неспроста: их подбирают заранее, чтобы работали вместе. Только вот коменданты — иммунные, а иммунные кланам не принадлежат, де-юре, они вольнонаёмные, но де-факто все принадлежат Империи. А вот инструкторы клановые.

То есть Фридрих у нас был Медведем, потом Ястребом, но ушел и от нас после расформирования клана к Росомахам. А Жиль — Ворон.

Жиль поднялся и коротко, без подобострастия, наклонил голову.

— Господин… Рыцарь… или Страж? Простите, милорд, но я не знаю как к вам обращаться.

— Я тоже не знаю, Жиль, поэтому просто предлагаю обращаться ко мне по имени, Виктор.

— Принято. Наслышан о вас, Виктор.

Интересная реакция. Мои новые способности работали. Истинную звезду я успешно скрывал, по крайней мере, от этих эсквайров. Но то, что у меня сформировалась звезда, это они видели ясно. Уверен, они голову сломали, пытаясь понять, как это произошло и почему я до сих пор жив. Но думаю, что в конце концов они дошли до стадии принятия.

— Полагаю, слышали много интересного, — сказал я.

— Много, — согласился он серьёзно. — И, честно говоря, половину я до вчерашнего вечера считал враньём.

— А сейчас?

— А сейчас я стоял на стене и всё видел сам, — он смотрел прямо, без страха, но и без вызова. — Так что теперь у меня к вам примерно двести вопросов, Виктор, из которых я, при всём уважении, не задам ни одного.

Я невольно улыбнулся. Этот мне сразу понравился.

Фридрих за всё это время не проронил ни слова. Он поднялся вместе с Жилем, коротко кивнул и снова сел, и всё это время от него шло такое, чувство что я даже слегка озадачился.

Страх. Много страха. Причём не того липкого ужаса, который вчера накрыл базу, а совершенно конкретного, адресного: он боялся, что я ему что-то припомню. «Браво-7» и его поведение там, плац, его: «Обосравшийся наследничек, явился», «Последний из Ястребов», «Посмотрим, как ты ползаешь»… И то, чем всё это кончилось, когда он лежал под гарпией, руками закрывая голову, и я стоял над ним те самые полторы секунды, которые Ему наверняка до сих пор снятся по ночам. Он боялся, что я пришёл не спрашивать, а наказывать

Но под этим страхом, глубже, лежало ещё кое-что. То животное чувство, что бывает у зверя, который встретил кого-то крупнее себя и решил для себя вопрос раз и навсегда: не связываться.

Что ж. Пусть будет так. Мне от него требовался не восторг, а исполнение приказов, а с этим, судя по всему, проблем больше не предвиделось.

— Господа, — сказал Грейн, разворачивая карту, — я пригласил обоих эсквайр-инструкторов, потому что мы будем планировать оборону. Надеюсь, ты не против.

Я посмотрел на карту, на которой уже стояли карандашные пометки: три стрелки, идущие к «Гамме-4» с северо-запада, юго-запада и севера. Комендант, похоже, времени не терял и всё утреннее наше рассуждение уже перенёс на бумагу.

Потом посмотрел на Жиля, который спокойно ждал. На Фридриха, который старательно смотрел в стол.

Двое-трое суток. Три потока. Тысячи три-четыре, если верить расчетам коменданта, и это только одержимые. Вот только там обязательно будут еще и твари!

— Конечно, не против, комендант, — сказал я и придвинул к столу свободный ящик. — Давайте приступим, господа.

Глава 5

Стол в командном модуле был один, и за ним сидели трое, а четвёртого места не полагалось изначально, потому что модуль этот собирали для коменданта и его бумаг, а не для военных советов. Так что я придвинул ящик из-под патронов к торцу стола, сел, поставил локти на колени и приготовился слушать. Вышло символично: молодой эсквайр без клана, без права голоса и без понятного всем статуса, сидит на ящике сбоку от стола. Ульрих бы оценил.

Грейн между тем поднялся, обошёл стол и подошёл к стене.

Там висела карта, большая, бумажная, приклеенная прямо к листовому железу, собственно, копия той, что была у коменданта на «Браво-7». Наш сектор целиком, все семьдесят пять точек, реки, леса, предгорья, отметки высот. Кто-то до Грейна вёл её карандашом, потом кто-то стирал, потом вёл снова, и от этого бумага в некоторых местах выглядела потертой.

— Начнём с начала, — сказал комендант. — Часть из этого я уже говорил Виктору сегодня утром, но повторю для всех, потому что решение мы будем принимать общее, и я хочу, чтобы каждый в этой комнате понимал, из чего оно складывается.

Я слушал во второй раз и поймал себя на неожиданном: утром, на стене, с кружкой в руке, всё это звучало как размышление умного человека вслух. Сейчас, у карты, с карандашом, это звучало гораздо серьёзнее.

Дальняя группа за грядой. Шесть замолчавших баз одним сектором, до двух тысяч человек, если их собрали в стадо целиком. Юго-западная, вдоль реки, две базы, пять-шесть сотен. Северная, замолчавшая последней, ещё столько же. Три карандашные стрелки на бумаге, три потока, сходящиеся в одной точке, и точка эта была подписана аккуратным почерком: «Гамма-4».

— Итого от трёх до четырёх тысяч, — закончил Грейн. — Это одержимые. Твари Скверны в эту цифру не входят, и сколько их будет, не знает никто, включая меня. Нас на базе триста двенадцать человек, из них восемь в лазарете и двое из этих восьми в ближайшую неделю воевать не будут. Считайте сами.

Фридрих смотрел в карту. Жиль смотрел в карту. Я смотрел на Фридриха и Жиля, потому что карту я уже видел, а вот их в такой ситуации ещё нет.

От Жиля шло ровное и деловитое напряжение человека, который прямо сейчас считает в уме и ему не нравится то, что получается. От Фридриха шло совсем другое. Не паника, до паники было далеко, но такая холодная, вязкая тяжесть, которая появляется у человека, когда он слышит цифры и понимает, что цифры эти не несут ничего хорошего ему лично.

— Хорошо, — сказал Грейн. — Теперь варианты. Их два.

Он постучал карандашом по карте, чуть левее нашей точки.

— «Гамма-5». Трое суток пути, если идти колонной с ранеными и не терять людей по дороге. Дальше, вот здесь, «Гамма-3», четверо суток. Обе живые, обе отвечали на последней перекличке. Первый вариант: мы снимаемся с базы, бросаем всё, что не унесём, и уходим на «Гамму-5». Если стада действительно будут здесь через трое суток, как я считаю, то мы успеваем. Они приходят к пустым стенам, а мы приходим к живым людям, и там нас уже около семи сотен, а не триста. И тогда разговор с ними будет совсем другой.

Он помолчал ровно столько, сколько нужно.

— А теперь то, что мне в этом варианте не нравится. Мой расчёт построен на пешей скорости обычной колонны. Но я не знаю, устают ли одержимые. Я не знаю, спят ли они. Я не знаю, будут ли они останавливаться на ночь, потому что человек останавливается, а вот про этих мне неизвестно ничего. Если я ошибся хотя бы на сутки, если они придут не через трое, а через двое, то они возьмут наш след на выходе с базы и догонят нас в поле. Триста человек, растянутых колонной на полкилометра, с носилками, в чистом поле, без стен и без вышек. Вот это будет уже не бой, господа. Это будет избиение.

Тишина стояла секунд пять.

— Второй вариант, — сказал Грейн, — мы остаёмся и готовимся. У нас есть стена, ров, восемь «Утёсов» и примерно двое суток на работу. Минус в том, что мы отдаём им инициативу и садимся ждать. Я всё сказал. Теперь я хочу услышать вас, и услышать не «как скажете, комендант», а то, что вы на самом деле думаете. Виктор.

Ну да. Конечно, с меня.

— Оставаться, — сказал я. — Без вариантов, комендант. Стена это то, что у нас есть, а в поле у нас не будет ничего.

— Обоснуй.

— Да нечего тут обосновывать, вы на самом деле все правильно сказали. На марше в растянутом походном ордере мы не сможем нормально защититься, а дома, как говорится, и стены помогают.

— Принято, — кивнул Грейн. — Эсквайр-инструктор Жиль.

— Оставаться, — Жиль ответил сразу, будто держал ответ наготове с самого начала. — Плюс, добавлю. Комендант, у нас триста инициированных. Из них воевать более-менее умеет от силы половина, и умеет это совсем недолго. Такие люди хоть что-то смогут сделать здесь, в защищенной базе, за стенами. В обороне я из них что-то выжму. В поле же, когда на колонну навалятся со всех сторон, они просто побегут, и я их не удержу. Даже вдвоём с эсквайром-инструктором Фридрихом не удержу.

Фридрих поднял голову.

Вот тут стало интересно, потому что от него в этот момент шло сразу два разных чувства, и они друг другу мешали. Первое, очень простое и очень громкое: уходить. Немедленно, сейчас же, любой ценой, потому что стена рано или поздно падает, а ноги пока целы. Второе было слабее, но глуше и тяжелее, и оно противоречило первому. Это был не долг и уж точно не совесть. Это был стыд. Не перед нами, а перед самим собой, что было даже почти уважительно.

— Оставаться, — сказал он и криво усмехнулся. — Раз уж все такие храбрые.

— Единогласно, — подытожил Грейн.

И вот тут я решил, что тянуть дальше некуда.

— Комендант. Есть третий вариант, и вы его не рассматривали, потому что не сказали господам инструкторам одной вещи, — я подождал, пока все трое посмотрят на меня. — Одержимые придут не за базой. Они идут за мной.

Никто ничего не сказал. Грейн опустил карандаш на стол И я увидел, как дернулся уголок его рта. Он явно был недоволен тем, что я поднял эту тему при эсквайр- инструкторах, но слово уже было сказано.

— Продолжай.

— Вчера мы с Гриммом добили на опушке двух поводырей. А ещё раньше, на броде, отобрал стаю у третьего и покалечил его так, что он уполз на четвереньках. Они меня ищут, комендант. Не будет здесь меня, не будет здесь и трёх колонн. Может быть, они придут сюда потом. Может быть, через месяц. Но не послезавтра и не все три сразу.

— И что ты предлагаешь? — очень ровно спросил Грейн.

— Ровно то, что вы уже подумали. База снимается и уходит на «Гамму-5» налегке, всеми тремястами, с ранеными, с запасом, спокойно. А мы уходим в другую сторону. Втроём: я, Олег и Гримм. И мы уводим их за собой. — Я развёл руками. — Вам не придётся ни с кем воевать. Вообще ни с кем.

— Ты понимаешь, что это самоубийство, — сказал Грейн. Не спросил, а сказал.

— Ну почему сразу самоубийство, — я постарался, чтобы это прозвучало легко, и, кажется, даже получилось. — Бегаю я быстро, прячусь хорошо, а Гримма они вообще не видят. Попетляю, разведу их по разным направлениям, потом уйду в предгорья, а там их можно водить кругами хоть месяц.

Соврал я, честно говоря, вдохновенно.

Потому что три человека против четырёх тысяч это не «попетляю». Почему трое? Потому что уверен, что Олег меня точно не бросит. Это трое суток, максимум четверо, а потом первая же ошибка, первая же подвернувшаяся нога или неудачно вставшая стая, и всё. Никакой Печати Тишины не хватит, чтобы прятать троих, когда за тобой идёт половина сектора и когда тот, кто их ведёт, точно знает, что ищет. Я это понимал абсолютно ясно.

— Комендант, — сказал я, с трудом подбирая слова. — Я говорю это не из благородства. Я просто считаю, как вы. Если убрать из этой задачи меня, у вас триста живых. Если оставить, у вас триста человек в осаде против четырёх тысяч. Арифметика простая.

И вот тут я почувствовал Жиля.

Он молчал и по-прежнему смотрел в карту, но от него шло такое густое, тяжёлое и совершенно недвусмысленное неприятие, что я невольно повернул голову. Он хмурился. Не так, как хмурятся, когда не согласны с расчётом, а так, как хмурятся, когда при тебе говорят вслух что-то неприличное. Ему не нравилось. Ему сильно не нравилось, и, что забавно, из всех четверых в этой комнате именно он, вчерашний незнакомый мне человек из клана Воронов, воспринял мою идею как личное оскорбление.

Правильный, чёрт бы его побрал, эсквайр! Их таких ещё делают, оказывается.

А от Фридриха шло ровно противоположное, и шло очень отчётливо. Он колебался. Не радовался, ничего такого низкого в нём в этот момент не было. Он просто взвешивал, и на одной чаше у него лежали триста человек, а на другой вполне конкретная возможность оказаться от этого всего в трёх сутках пути. И я вдруг очень ясно понял, что если бы сейчас решение зависело от него, он бы согласился. Не сразу, помучившись, с тяжёлым лицом и правильными словами. Но согласился бы.

Грейн же улыбнулся.

Именно улыбнулся, спокойно и почти весело, и от этой улыбки мне сразу стало ясно, что ответ у него был готов ещё до того, как я открыл рот.

— Знаешь, Виктор, я мог бы сейчас устроить демократию, — сказал он. — Собрать все триста человек, выйти к ним, честно изложить оба варианта и предложить проголосовать. Красиво было бы. Только вот я двенадцать Игр отходил и заметил одну закономерность: те, кто на Мёртвом мире играют в демократию, умирают первыми. Причём умирают всем составом и очень быстро. Поэтому я собрал здесь четверых, чьё мнение я готов учитывать, и на этом голосование закончено. Моё мнение — оставаться.

Он снова взял карандаш и постучал им по карте, по нашей точке.

— И вот что я хочу, чтобы ты услышал правильно. Я принимаю это решение не потому, что ты вчера спас базу. Спасибо тебе за вчера, я это оценил и не забуду, но к делу это отношения не имеет. Я принимаю его потому, что вероятность того, что стада догонят колонну в поле, не равна нулю. И если она не равна нулю, то я не имею права рисковать жизнями своих людей. Так что не обольщайся, Виктор, ты тут ни при чём. Голая арифметика.

Сказано было сухо, ровно и, если слушать одними ушами, довольно обидно. Вот только я слушал не одними ушами.

Потому что за этими словами у коменданта Леонарда Грейна скрывался совсем другой смысл. Он не хотел меня отпускать. Не как ресурс, не как одарённого, который вчера развернул стадо, а просто… по-человечески. И вся эта сухая арифметика была сказана не мне. И все его громкие слова про чистую логику оказались пустыми. «Железный» комендант Грейн всё еще оставался человеком, причем человеком хорошим.

Уточнение это было сказано специально для двух эсквайр-инструкторов. Потому на базе, где триста человек, очень сложно утаить секреты и все будут знать, что именно комендант решил остаться. И вот тогда очень важно, чтобы никто, ни один человек, не смог сказать, что комендант поставил базу под удар ради своего «любимчика».

Умный, холодный, всё просчитывающий Грейн. Даже когда делает что-то по-человечески, он делает это так, чтобы придраться было не к чему.

— Понял, комендант, — сказал я. — Не обольщаюсь.

— Вот и славно. Значит, воюем, — он развернулся к карте и стал вдруг деловитым и быстрым. — Дальше. Мне не нравится сидеть тут слепым и ждать, пока враги вырастут из-за деревьев. Мне нужно знать, откуда и когда. Направлений три, — карандаш ткнул трижды, — вот, вот и вот, и одной группой я их не закрою. Значит, три дозора.

— Главную группу я возьму, — сказал Жиль.

Сказал он это спокойно, не вызываясь и не геройствуя, а просто как человек, который занимает место, потому что оно его.

— У меня двое на примете, крепкие ребята, я с ними работал. Пойдём втроём, вот сюда, — он поднялся на ноги и коснулся карты в стороне гряды. — Навстречу дальней колонне, по центру. «Пробуждение» у меня работает нормально, комендант, вы знаете. И бегаю я быстро.

Он выпрямился и добавил, чуть повернув голову к соседу:

— Из присутствующих, пожалуй, быстрее всех.

Фридрих криво усмехнулся, но, что интересно, без злости.

А я посмотрел на Жиля новыми глазами и понял, что вчера, в дверях, оценил его неправильно. Со стороны он выглядел просто поджарым, каких много. На самом деле он был сухой и жилистой сволочью из тех, что кажутся хрупкими ровно до того момента, пока не возьмутся за что-нибудь тяжёлое. Плечи узкие, а руки длинные, с плоскими крепкими кистями, и запястья толщиной с моё предплечье. Такие бегут восемь часов и потом ещё дерутся, и по ним никогда не скажешь. А его ярко голубые глаза смотрели смело и вызывающе. Этот мужчина нравился мне все больше и больше.

— На два остальных направления я бы отправил кукушек, — продолжил Жиль. — Драться они не будут, драться там незачем, их дело подождать, послушать и вовремя убежать. Но одних я бы их не пускал, комендант. Двое суток в поле, ночёвки, спать по очереди. Одержимые пока далеко, а вот обычная местная живность их сожрёт на второй час, и мы даже не узнаем, что случилось. Значит, к каждой кукушке по паре нормальных бойцов, лучших, кого не жалко снять со стены. То есть жалко, конечно, но снять.

— Примерно так я и думал, — кивнул Грейн.

И тут заговорил Фридрих.

— Одну группу могу повести я, — сказал он. — С «Пробуждением» у меня всё в порядке, комендант, и с ногами тоже. Не хуже, чем у некоторых.

Сказал он это ровно, спокойно и абсолютно правильно. И, если бы я не сидел в трёх шагах от него и не чувствовал того, что от него шло, я бы, наверное, поверил.

Но я сидел. И то, что от него шло, было густым, мутным и очень сложным. Там был расчёт: он прекрасно понимал, как выглядит сейчас, и понимал, что молчать в этой комнате не в его пользу. Там был страх: и перед полем, и, гораздо сильнее, перед тем, как это всё будет выглядеть потом. И там было ещё что-то на самом дне, вязкое и тёмное, чего я не смог разобрать, потому что оно было слишком старым и слишком его личным.

Грейн повернулся к нему, и я мысленно замер, потому что вот сейчас можно было испортить всё.

Но комендант Леонард Грейн портить ничего не собирался.

— Не выйдет, эсквайр-инструктор, — сказал он спокойно и деловито, будто отклонял заявку на паёк. — По двум причинам, и обе к вам лично отношения не имеют. Первая: Виктор эти двое суток будет заниматься по собственному плану, восстанавливаться после вчерашнего, и на подготовку базы я его дёргать не буду. Верно, Виктор?

— Верно, — подтвердил я. — Мне нужно минимум сутки, лучше — двое. Иначе послезавтра от меня толку будет мало.

— Вот. А вторая причина простая. Я иммунный, эсквайр-инструктор. Я комендант, а не одарённый, и всё, что касается сражен в поле, это не про меня, к сожалению. Если я отправлю в разведку обоих инструкторов и вы оба не вернетесь, у меня на стенах не останется никого, кто способен командовать боевой группой. — Он выдержал паузу. — А теперь скажите мне честно, как профессионалы: я не прав?

Фридрих медленно кивнул.

— Правы, комендант.

Жиль тоже кивнул, и вот у него внутри не дрогнуло ровным счётом ничего. Он выслушал, что они могут не вернуться, спокойно принял это к сведению и остался при том же ровном рабочем настрое, с каким был десять минут назад. Профессионал, который трезво оценил риск и убрал его в сторону, потому что риск в работу входит.

А вот в Фридрихе снова закрутилось.

Он ведь понимал, что Грейн прав. Всё было сказано верно, логично и без единого намёка на прошлое. Ни слова про лес, ни слова про «разведку», из которой он когда-то не вернулся, ни взгляда в ту сторону. Комендант выстроил отказ так, что зацепиться было не за что.

Именно поэтому Фридрих и не поверил.

Он сидел, кивал, соглашался, а внутри у него по кругу ходило одно и то же: правда ли это причина или ему просто не доверяют? И проверить было никак, и спросить было нельзя, и оставалось только сидеть и переваривать. Я поймал себя на том, что почти ему сочувствую. Почти.

— Теперь механика, — Грейн вернулся к карте. — Слушайте внимательно, потому что повторять я это буду ещё раз, уже группам, но хочу, чтобы оба инструктора понимали одинаково. Уходите на один дневной переход. Восемь часов хода, не больше и не меньше, это километров тридцать по здешней местности. Дальше не надо, ближе бессмысленно. Садитесь и слушаете. Как только почуяли, уходите. Не смотрите, не считаете, не проверяете, уходите сразу. Можете высадить резерв досуха, мне плевать, в каком состоянии вы прибежите, лишь бы прибежали. В бой не вступать ни при каких обстоятельствах. Вообще ни при каких! Если обнаружите, что между вами и базой встала другая стая, обходите, теряйте время, но обходите.

— Тридцать километров они пройдут часов за семь-восемь, — сказал Жиль задумчиво. — Мы добежим за четыре.

— Верно, — кивнул Грейн. — Три-четыре часа. Это всё, что вы мне дадите, и это очень много.

— Комендант, — подал голос Фридрих. — Вопрос, раз уж мы всё считаем. А другие базы предупредить не надо? «Гамма-5», «Гамма-3», Старков в конце концов. Если сюда идут три колонны, то это не только наша проблема.

Логичный вопрос. Правильный вопрос. Я бы на его месте спросил то же самое, и Грейн даже не изменился в лице.

— Связь между базами это моя прерогатива, эсквайр-инструктор, — сказал он ровно. — При всём уважении.

И всё. Фридрих открыл было рот, посмотрел на коменданта и рот закрыл. А я сидел на своём ящике и очень старался, чтобы по лицу у меня ничего не читалось, потому что я-то знал, чего Грейн не сказал вслух.

Двадцать девять баз из семидесяти пяти в нашем секторе уже не наши. Двадцать три из них честно молчат. А оставшиеся шесть каждые трое суток выходят в эфир голосами своих мёртвых комендантов и бодро докладывают Старкову, что держатся, что отбиваются, что ждут снабжения. И это значит, что на той стороне не просто слушают эфир. Там умеют им пользоваться, и делают это лучше нас.

Выйти сейчас в эфир и сказать «к „Гамме-4“ идут три колонны, готовьтесь», значит сообщить Изнанке, что мы про эти колонны знаем. И примерно откуда идут, тоже знаем. И это не считая того, что подсказывать врагу, где именно сидит твой дозор, вообще как-то не принято.

Двум клановым эсквайрам-инструкторам этого знать не следовало. Не из-за недоверия, а потому что знание такого сорта имеет отвратительную привычку доходить туда, куда не надо. Я всё это понял без единого слова, и, судя по мимолётному взгляду, который Грейн бросил в мою сторону, он понял, что и я понял.

Хороший он всё-таки мужик.

Кукушек выбирали во дворе, при свете прожектора, и на это стоило посмотреть.

Их вывели четверых, два местных и два с «Браво-7», всех, кого когда-либо гоняли по «Пробуждению» отдельно от общей массы. Стояли они неровной кучкой, переминались, и я, глядя на них, подумал очень простую вещь.

Формально это были инициированные. Золотой фонд человечества, будущие Звёздные Рыцари, элита, чёрт бы её побрал! А по факту передо мной стояли кладовщик, двое совсем молодых, парень и девушка лет по двадцать, и немолодой мужик с руками работяги. У всех пробуждён Источник, все два месяца учились не умирать, и всё равно они изначально были слабейшие из всех, именно за это их и определили в «кукушки». А сейчас слабейших из всех собирались отправить в поле на двое суток, чтобы они первыми услышали то, чего нормальный человек так-то боится до усрачки.

Грейн говорил с ними коротко и очень спокойно. Не врал, не обещал, что всё будет хорошо, не давил на долг. Просто объяснил задачу: сесть, слушать, услышать, убежать. Дважды повторил, что драться им запрещено. Ещё раз повторил, что задача их не геройствовать, а предупредить базу.

Двое согласились сразу, и по ним было видно, что они и сами не поняли, как это у них вышло.

Третий, тот самый работяга, стоял и мотал головой. От него шёл такой густой, простой и совершенно честный ужас, что мне стало даже немного неудобно. Он не был трусом. Он просто очень отчётливо представлял себе, как это, сидеть двое суток в поле и ждать, пока из-за деревьев выйдет то, что он видел вчера перед стенами во всей красе.

Грейн отвёл его в сторону и говорил с ним минут пять. Негромко, я не слышал ни слова. Потом «работяга» вытер лицо ладонью, кивнул и пошёл собираться.

А охрану комендант отбирал совсем иначе. Быстро, по фамилиям, не спрашивая согласия и не объясняя ничего.

— Хрулев. Тедеско. Ланге. Ковач. Мбеки. Штерн.

В охрану Грейн ставил лучших. Собственно, тех самых, кого нормальный комендант в первую очередь оставил бы на стене, потому что от них там больше всего толку. Он снимал со стены шестерых лучших и отдавал их по трое молодому парню (девушку он отсеял) и «работяге».

И вот это, если кому интересно, и есть разница между командиром, который хочет получить результат, и командиром, который хочет получить результат и вернуть людей. Разница, вообще-то, огромная.

Ушли они за два часа до рассвета.

Жиль уходил последним, уже в воротах обернулся и коротко кивнул мне. Не поклонился, не сказал ничего пафосного, просто кивнул, как кивают человеку, с которым, возможно, ещё увидятся. Я кивнул в ответ.

А потом створки закрыли, и я остался стоять во дворе, слушая, как за стеной затихают шаги, и очень хорошо понимая, что кого-то из этих девятерых я вижу в последний раз.

Гримм ждал меня у контейнера.

Он вообще довольно часто оказывался там, где я собирался быть, минуты за две до того, как я туда приходил, и я так и не понял, чутьё это, привычка или он просто хорошо считывает мои маршруты. В любом случае мне это нравилось, я к этому уже начал привыкать. Сидел он на корточках у стены и смотрел на ворота, за которыми только что скрылись дозорные.

— Гримм, — сказал я. — Есть работа. Тяжёлая, и я не могу тебе приказать. Могу только попросить.

Он поднялся одним движением и посмотрел мне в глаза. Он всегда смотрел в глаза, кому угодно и сколько угодно, спокойно и без вызова, и это, кстати, была одна из первых вещей, которая заставила меня к нему присмотреться всерьёз. Люди, которых всю жизнь били, так не смотрят.

— Говори.

— Через двое суток сюда придут три колонны. Дозорные скажут мне, когда и сколько, — я помолчал, подбирая слова попроще. — Но мне нужно другое. Мне нужно знать, кто их ведёт.

— Поводыри, — сказал Гримм.

— Может быть, поводыри. А может быть, тот, кто был позавчерав Роше Гарео. Тот, кто вышел на связь в конце. Понимаешь разницу, дружище? Если это поводыри, то это одно дело. Если это будет Пастырь, поводки будет держать он, а это совсем другое дело. И мне нужно знать об этом заранее, а не за минуту до того, как всё начнётся.

Гримм слушал не перебивая. Он вообще слушал очень хорошо, гораздо лучше многих людей, которых я знал.

— Тебя они не видят, — продолжил я. — Ни твари, ни одержимые. Ты можешь подойти вплотную, посмотреть и уйти, и никто даже головы не повернёт. Я не могу отправить туда человека, Гримм. Человек не вернётся. А ты вернёшься.

— Куда идти?

Я вывел его к воротам и показал рукой на северо-запад, туда, где за чёрным ночным полем угадывалась гряда.

— Туда. По следам Жиля, они ушли той же дорогой, только тебе идти дальше. Дальняя колонна самая большая, около двух тысяч одержимых по нашим прогнозам, — тут я гадал, и гадал вслух, потому что скрывать это от него не имело смысла. — Я думаю, он там. Если ты собираешь три стада с трёх сторон и сводишь их в одну точку, ты идёшь с самым большим, потому что оно решает исход, а два других просто должны прийти вовремя. Так поступил бы я. Так поступил бы Грейн. Так, надеюсь, поступит и он.

— А если нет?

Хороший вопрос. Обидно, что ответа у меня не было.

— Тогда мы узнаем об этом через несколько дней, — сказал я честно. — И это будет плохой день.

Гримм кивнул. Потом сделал то, чего я от него не ждал: протянул руку и коротко, крепко тронул меня за плечо. Так делают старшие, когда говорят «не переживай», и это было настолько по-человечески, что у меня что-то внутри дрогнуло.

— Смотреть. Не трогать, — сказал он. — Вернусь.

— Три вещи меня интересуют, Гримм. Первое: идут ли с ними твари Скверны или одни одержимые. Это важнее всего, запомни. Второе: есть ли поводыри и сколько. Третье: есть ли сам Пастырь. Если увидишь его, не подходи. Не приближайся вообще. Посмотри издали и уходи.

— Понял.

— И, Гримм… — я запнулся. — Если выбирать между «узнать» с риском для твое жизни или же просто «вернуться», ты возвращаешься. Это приказ. Единственный, который я тебе сегодня отдам.

Он посмотрел на меня ещё секунду, коротко наклонил голову и пошёл к воротам.

Караульные его пропустили. Их предупредили, и всё равно оба отступили на шаг, когда он проходил мимо, и оба потом ещё долго смотрели ему вслед. Мутант, идущий ночью за ворота по своей воле, зрелище, к которому простой человек вряд ли когда-нибудь привыкнет.

Я стоял и смотрел, как мой друг растворяется в темноте, буквально за десять шагов. Гримм не спрятался, не пригнулся, просто шёл, и в какой-то момент его не стало видно, хотя я точно знал, где он.

Гримма не видит никто. Это, конечно, огромное преимущество.

Плохо только, что это работает и в обратную сторону: если он не вернётся, я об этом тоже никак не узнаю…

Удачи тебе, мой новый верный друг! И обязательно возвращайся!

Глава 6

Утром люди на «Гамме-4» проснулись и взялись за лопаты.

Началось это, впрочем, ещё до рассвета, потому что Грейн, судя по всему, спал этой ночью примерно столько же, сколько и я, то есть нисколько. К тому моменту, когда небо посветлело, у него уже был расписан весь день: кто, где, сколько человек, с каким инструментом и до какого часа.

Я вышел во двор и обнаружил, что база превратилась в стройку.

— Комендант, — сказал я, найдя Грейна у восточного пролома. — Куда меня?

— Никуда, — не оборачиваясь, отозвался он. — Ты идёшь в свой контейнер и садишься медитировать. Это не обсуждается, Виктор, мы вчера всё решили.

— Я могу таскать брёвна, — не то чтобы я сейчас геройствовал или козлил, просто тело требовало физической нагрузки немного перед медитацией.

— Ты можешь таскать брёвна, — согласился Грейн. — А ещё послезавтра ты можешь оказаться единственным, кто способен остановить то, что сюда придёт. Угадай, что из этого мне нужнее? — он всё-таки обернулся и посмотрел на меня своим сканирующим взглядом. — Хотя знаешь что. Походи полчаса, посмотри. Тебе полезно, а мне спокойнее, когда ты на виду.

И я пошёл смотреть.

Ров у «Гаммы-4» был всегда, его отрыли ещё при закладке базы, по нормативу и без души: полтора метра глубины, пологие стенки, скорее обозначение, чем препятствие. Полсотни человек с лопатами занимались тем, что превращали норматив во что-то настоящее. Углубляли, срезали внешнюю стенку круче, а из вынутой земли валили бруствер по внутреннему краю.

А в дно рва вбивали колья.

Срубленные деревья и крупные ветки обтесывали тут же, десятка полтора человек сидели рядком у стены и работали топорами, и вокруг них было по колено щепы. Кол выходил в руку толщиной, с грубо, но остро заточенным концом, и ставили их в дно частой щёткой, наклонно, остриями наружу, так, чтобы тот, кто прыгнет в ров сверху, встретился с ними всем весом.

— Толково, — сказал я подошедшему Фридриху совершенно искренне.

— Сойдёт, — буркнул он. — Против этих сойдёт. Тварь ведь не думает, куда ставит лапу. Она идёт, потому что ей приказали. Первая сотня насадится, вторая пойдёт по первой, третья по второй, и вот тогда ров кончится. Но это будет уже не через минуту, а через полчаса.

И вот тут я увидел совсем другого Фридриха.

Он всю ночь и всё утро работал, это было видно по нему сразу: грязный по локоть, голос сел, а глаза при этом были не мутные, а очень внимательные. Он ходил от участка к участку и делал одну и ту же вещь, которую я поначалу даже не сразу понял: смотрел, как получается, и переставлял людей. Здесь кто-то слишком быстро расходовал резерв, таская брёвна в одиночку, и он молча ставил его в группу. Там кол вбивали слишком отвесно, и он забирал у человека кувалду, показывал руками угол, отдавал кувалду обратно и шёл дальше, не сказав ни слова похвалы или упрёка.

Это была работа профессионала. Причём хорошего профессионала, надо признать.

Отец его за это и терпел, вспомнил я. Все годы, что Фридрих ходил по нашему клану с этой своей вечной кислой рожей и называл Ястребов мягкотелыми идеалистами, отец закрывал на это глаза ровно потому, что инструктором он был по-настоящему хорошим.

Обидно, конечно, что хороший инструктор в комплекте с гнильцой шёл. Но, видимо, так бывает чаще, чем нам хотелось бы.

Опушка подходила к базе метров на четыреста в самой ближней точке на востоке, и всё это время она была для нас скорее плюсом, потому что оттуда шли дрова, а обзор с вышек она не закрывала. Теперь её безжалостно прорежали. Не вырубали подчистую, на это не хватило бы и недели, а валили выборочно, полосой, кронами наружу, к лесу.

Засека. Древняя, как сама война, штука, о которой я читал только в книжках про древнюю Терру: поваленные деревья лежат сплошным ломаным полем, ветки заострены и торчат навстречу, и через это невозможно ни пройти строем, ни пробежать, ни толком проползти. Можно только пытаться пролезть медленно, по одному, и очень долго. То есть ровно столько, сколько нужно пулемётчику на вышке.

— Виктор! — раздалось откуда-то сверху.

Олег сидел на крыше жилого модуля и оттуда, свесив ноги, наблюдал, как внизу таскают брёвна.

— Ты, я смотрю, тоже в трудовом порыве, — заметил я.

— Я, командир, при исполнении, — оскорбился он. — Комендант велел мне выбрать позицию. Я вот выбираю. Уже четвёртый час выбираю, между прочим, дело ответственное.

— И как успехи?

— Отвратительно, — вздохнул Олег и посерьёзнел. — Отсюда хорошо видно север и восток, но не видно ничего западнее вон той вышки. С самой вышки видно всё, но там «Утёс», а рядом с «Утёсом» стрелять из винтовки это как читать книгу в кузнице. Вот и сижу, выбираю из двух плохих вариантов.

Он был прав, и он думал в правильную сторону, и я поймал себя на том, что за два месяца этот человек, которого я вытащил с «Браво-7» полусумасшедшим от страха, превратился в кого-то, с кем можно советоваться о тактике предстоящего боя.

— Бери крышу, — сказал я. — С вышки будешь глохнуть и мазать. И скажи Грейну, что я велел выдать тебе мешки с песком, если он спросит, я подтвержу.

— Слушаюсь, командир, — Олег отдал воинское приветствие ладонью и чуть не свалился с крыши.

Волчьи ямы копали на трёх направлениях, там, где по расчёту коменданта пойдут основные потоки. Ямы получались небольшими, в человеческий рост, с колом на дне, и сверху их закрывали жердями, ветками и дёрном.

— Может кого задержит, может даже убьет, при хорошем раскладе, — пожал плечами Грейн, когда я спросил, есть ли в них смысл при таком количестве идущих. — Но дело не в этом. Дело в том, что за первым, кто провалится, вся толпа замедлится на пару секунд. Лишнее время для пулемётчиков.

Рогатки вязали у ворот. Крест-накрест сбитые брёвна, из которых во все стороны торчали заострённые колья, и всё это на грубых деревянных крестовинах, чтобы можно было выкатить и оттащить вручную. Их ставили в два ряда перед створками и перед восточным проломом, который к тому времени уже наполовину заложили.

Я ушел медитировать и провел в контейнере почти весь день, восстанавливая поврежденную «кружку» Воли. Когда я вышел из контейнера к вечеру первых суток, я поднялся на стену и посмотрел на то, что у нас получилось.

Поле перед «Гаммой-4» стало неопрятным и… каким-то «злым». Ров ощерился щёткой кольев. На опушке полосой лёг завал из поваленного леса. Между ними и стеной торчали надолбы, вкопанные наклонно, остриями наружу, и всё это было расставлено не сплошняком, а с умом: так, чтобы идущий инстинктивно уходил в проходы, а проходы эти сходились ровно к волчьим ямам. Ну и «Утёсы» на вышках пристрелялись заранее.

Красиво, чёрт возьми, по-своему!

Грейн поднялся и встал рядом. Молча, как и вчера утром, и я уже начинал понимать, что это его манера: он приходил и вставал рядом, когда хотел о чём-то подумать вместе.

— На «Браво-7» тыл был прикрыт рекой, — сказал он наконец.

— Помню, — отозвался я. — Это было удобно.

— Река это, Виктор, лучшее, что может быть у базы. Река не спит, не устаёт, не требует патронов и работает всегда, — он усмехнулся невесело. — А здесь база на возвышении. Красиво, обзор хороший, элериум рядом, всё по инструкции. У нас триста шестьдесят градусов открытого горизонта, и всё это придётся закрывать людьми.

— Ну, я так понимаю, инструкции не предполагали набег одержимых вперемешку с тварями Мёртвого мира? — невесело усмехнулся я.

— Нет, Виктор, не предполагали, — едва поддержал мою усмешку комендант.

Мы постояли ещё немного.

— Успеем? — спросил я.

— К завтрашнему вечеру закончим ров и завал, — сказал Грейн. — Послезавтра с утра начнём двигать контейнеры. Это последнее, что мы будем делать, потому что после этого база превратится в мешок: ворота подопрём, лестницы снимем, и наружу выйти будет уже нельзя. Пока люди ходят за брёвнами, двигать их рано.

Он повернулся ко мне.

— Так что успеем, эсквайр. Если они придут послезавтра, — он помолчал. — Вот если они придут завтра, тогда не успеем.

Вторые сутки были тише.

Совсем не потому, что работы стало меньше, работы как раз хватало, а потому что из неё ушёл некий… азарт. В первый день люди рубили, копали и таскали с каким-то злым воодушевлением, и на базе стоял тот же гул, что я услышал вчерашним утром, когда вышел из контейнера. На вторые сутки все просто работали. Молча, ровно, глядя себе под ноги, и вот это молчание мне очень не нравилось, потому что я знал, что за ним стоит.

Люди начали считать время до часа «Х».

Я сам медитировал в контейнере, по восемь-девять часов в сутки, разбивая это на куски, потому что дольше трёх часов подряд у меня попросту не выходило. Работа была скучная, тупая и совершенно неблагодарная: я садился, закрывал глаза, находил внутри себя то место, где стенка истончилась, и держал на нём внимание. Всё. Никакой мистики, никаких откровений. Держал внимание, отвлекался, ловил себя, возвращал внимание обратно.

«Кружка» чинилась. Медленно, куда медленнее, чем мне хотелось, но чинилась: та ровная неправильность, которая позавчера ныла как больной зуб, к вечеру вторых суток стала тише и как будто отодвинулась вглубь. Резерв набирался ровнее и держался лучше.

Готов ли я был к бою? Нет. Даже близко. Но между «пустой, как карман у нищего» и «двумя третями» разница была примерно такая же, как между смертью и борьбой, так что я сидел и держал внимание дальше.

Маршал за эти двое суток говорил со мной трижды, и первый раз он заговорил, когда я точил «Гладиусы».

Занятие это я любил, потому что оно не требует работы головы и при этом даёт рукам ощущение осмысленности. Я вынес табурет к контейнеру, сел на солнце, которое в тот день даже пару раз показалось из-за облаков, разложил на коленях тряпку и работал бруском, слушая, как во дворе кто-то ругается на застрявший погрузчик.

«Ты считаешь»

Он всегда начинал именно так, без «здравствуй» и без разгона, и я уже перестал от этого вздрагивать.

— Считаю, — согласился я. — И у меня не сходится. Скажи мне честно, на сколько меня хватит? Позавчера я развернул стадо один раз, и после этого меня пришлось буквально выносить. Послезавтра стад будет три. Сколько таких общих «обрубов» я вытяну?

Маршал молчал секунд десять. Я ждал умного осмысленного ответа, но не дождался.

«Не знаю»

— В смысле, не знаешь? — немного офигел я.

«В прямом. Ты спрашиваешь, сколько раз человек может поднять вес, которого не поднимал никто. У меня нет ответа, брат. Я могу сказать, сколько бы выдержал Рыцарь с полным Созвездием и целым контуром, я видел это сотни раз. У тебя пока одна-единственная Звезда, контур повреждённый, а опыта нет вовсе. Такой статистики у меня нет»

— То есть узнаем на месте?

«То есть узнаем на месте. Но одно я скажу точно, и ты это запомни. Тот предел, который ты нащупал позавчера, был не пределом твоей Воли. Воля не кончается, брат, она останется при тебе и после того, как ты рухнешь. Предел есть у твоего тела. Поэтому не считай, сколько раз ты можешь ударить. Считай, сколько раз ты можешь ударить и остаться в сознании. Это разные числа, и второе гораздо меньше»

Утешил, что называется.

Я поднял «Гладиус», посмотрел вдоль кромки на свет и вернулся к бруску. Руки работали сами, а в голове сама собой раскладывалась задача, которую я уже второй день не мог отложить.

А вечером я пошёл с ней к Грейну.

Мы сидели у него в модуле, вдвоём, при свете свечи, и на столе между нами лежала карта, но смотрели мы не на неё.

— Комендант, — сказал я, — у нас два сценария, и я хочу, чтобы мы оба понимали каждый одинаково. Потому что послезавтра обсуждать это будет некогда.

— Излагай.

— Сценарий первый. Они приходят с тварями. Одержимые идут, а тварей гонят перед собой или рядом, как позавчера. Это выглядит страшнее, и на самом деле это лучший вариант из двух.

Грейн приподнял бровь.

— Обоснуй.

— Тварями управляют через… чёрт, я не знаю как объяснить, я назвал это «поводок». Я его вижу и могу перерезать. Именно это я сделал позавчера: перерезал, и стадо тварей Скверны развернулось на тех, кто его вёл. Если твари придут, у меня есть чем работать, и работать я буду по ним, а не по одержимым.

— Хорошо. Второй?

— Второй, — я помолчал, — они приходят одни. Несколько тысяч одержимых, без единой твари. И вот тогда, комендант, у меня на руках козырей нет.

— Совсем ничего?

— Совсем, — я развёл руками. — Одержимый это человек, в котором сидит Изнанка. У него нет поводка снаружи, он внутри. Я не могу его перерезать, я могу только убить носителя, и то по одному. У меня останется меч, техники и мои навыки. Полезно, но это не то, чем разворачивают тысячи. В этом сценарии я просто встаю на стену, беру себе сектор, желательно самый сложный, и держу его, пока держится. Как обычный эсквайр-инструктор, только немного злее.

Грейн долго молчал, глядя на колышущийся огонь свечи.

— То есть в первом случае ты выйдешь наружу? — сказал он наконец.

— Именно. Поводки я могу перерезать со стены, но… Представьте ножницы в моих руках. И кучу поводков в руках поводыря. И они расходятся веером. Я могу резать их по одиночке, но у меня тупо не хватит сил. А если я подберусь ближе, то длины лезвия ножниц хватит, чтобы я за один раз перерезал если не все, то большую часть. Понимаете, о чем я?

— Понимаю, — глухо ответил Грейн голосом человека, который очень хочет сказать «нет», но понимает, что сказать это не может. — Сколько людей тебе надо?

— Ни одного. Со мной пойдёт Гримм, и это всё.

— Виктор…

— Комендант, это не благородство и не рисовка, — перебил я. — Это опять же чистая логика. Гримма они не видят вообще, никак, и рядом со мной он полезнее десяти стрелков. А любой человек, которого вы мне дадите, будет слабее меня и прекрасно виден тварям, и умрёт в первые три минуты, причём умрёт, пытаясь меня прикрыть. От базы мне нужно не сопровождение. Мне нужно, чтобы вы нам, по возможности, организовали коридор. Огонь на подавление плотно, из всего, что стреляет, по сектору, который я предварительно укажу. Минуты три огня. Больше вряд ли понадобится, я или успею или… успею! — Я засмеялся и с вызовом посмотрел на коменданта.

Грейн слегка улыбнулся.

— Хороший настрой, мне нравится, — сказал он. — Три минуты по твоему сигналу и по указанному тобою участку. Какой будет сигнал?

— Вы поймёте, — заверил я. — Уж поверьте, комендант, вы его ни с чем не спутаете!

Второй раз Маршал заговорил, когда я стоял на стене, уже после разговора с Грейном.

Стоял я там просто так, без всякой цели, потому что после четырёх часов медитации мне надо было размять ноги и посмотреть на что-нибудь, кроме внутренней стороны собственных век. Внизу заканчивали обустраивать очередной сектор рва. Далеко на северо-западе горизонт был серым и пустым.

— Слушай, — сказал я, не открывая рта. — Прошло почти 2 суток и вот что мне пришло в голову. А почему ты меня не научил ничему за эти двое суток? Ну, не знаю… какой-нибудь одной супер-технике, одному приему, чему угодно, что можно было применить?

«Потому что это твои фантазии, Виктор. К реальности они не имеют никакого отношения»

— Почему это?

«Потому что за двое суток ничему осмысленному не учат. За двое суток можно только нормально восстановиться, чем ты и занимаешься. И даже если бы я сошел с ума, а разум мой трезв как никогда, то любая техника, которую я бы тебе показал, легла бы на поврежденный контур, и ты бы сжег все, что чинил. Ты бы вышел на стену с новой красивой техникой и разбитой кружкой. И на второй минуте боя просто сдох»

— Я понял. Фигню спорол…

«Ты не понял. Ты услышал и согласился, а это разные вещи. Поэтому слушай прямо: восстановление и есть твоя единственная задача до момента, когда они придут. Не подготовка базы, не разговоры с комендантом, ни какие-либо тренировки. Всё, на что у нас с тобой хватило времени, мы сделали, Виктор. Всё, чему ты мог научиться, ты научился. Осталось уйти в бой полным и отдохнувшим и это полностью в твоих руках. Перед смертью не надышишься, брат. А вот выспаться перед ней можно»

Вот тут я засмеялся вслух.

Стоявший в десятке шагов караульный посмотрел на меня с некоторым испугом, и я его понимал: молодой то ли эсквайр, то ли полноценный Рыцарь, тот самый, стоит один на стене, смотрит на пустой горизонт и ржёт. Отличная картина для человека, которому скоро, возможно, предстоит умирать.

— Извините, — сказал я ему. — Смешное вспомнил.

Он торопливо кивнул и стал смотреть в другую сторону.

А чуть позже, когда наступила ночь и люди закончили работу, сидя возле костров, ужиная и о чем-то переговариваясь, то как называется… рвануло! Почти…

Я как раз вышел из контейнера, и сразу понял, что во дворе что-то не так, потому что там стояла толпа. Человек шестьдесят стояли у командного модуля, и от этой толпы шёл такой плотный, вязкий, накатывающий волнами страх, что я невольно положил ладонь на рукоятку «Гладиуса».

Впереди стояли трое. Двое мужчин и женщина, и говорил самый старший, немолодой и совершенно седой.

— …четверо суток! — донеслось до меня. — До «Гаммы-3» четверо суток пути, комендант! Люди говорят, что до «Гаммы-5» и вовсе трое! Так почему мы здесь сидим?!

Ага. Вот оно!

Я поймал взглядом Фридриха, который стоял чуть в стороне, у стены, и по лицу его всё было понятно без всякого нового зрения. Он не собирался никого подстрекать, никакого злого умысла не было и в помине. Просто вчера, или уже сегодня, он стоял со своими людьми, кто-то спросил, а он ответил. Ответил честно, как ни крути: до «Гаммы-5» трое суток, до «Гаммы-3» четверо, и если бы мы вышли, налегке, то шансы добраться до спасительных баз есть.

Он сказал это как собственную оценку. А люди услышали это как надежду, а потом страх добавил топлива в эмоции.

— Продолжайте, — спокойно сказал Грейн. — Я слушаю.

— А что продолжать? — седой шагнул вперёд. — Мы просим. Просим, комендант, а не требуем. Отпустите тех, кто хочет уйти. Мы всё понимаем, мы никого не зовём с собой, мы просто уйдём сами, ночью, налегке, без оружия. И никого с собой подбивать не будем, оставайтесь, кто хочет…

— Сколько вас? — перебил Грейн.

— Сорок. Может, пятьдесят.

— Пятьдесят, — комендант кивнул, как будто получил подтверждение чему-то давно им предполагавшемуся. — Хорошо. Теперь я скажу, а вы послушаете. И слушать будете внимательно, потому что повторять я не буду.

Он не повышал голоса. Он вообще, кажется, ни разу за всё время, что я его знал, не повышал голоса, и от этой его манеры к нему явно прислушивались лучше.

— Никто никуда не уйдёт.

Толпа выдохнула, и в этом выдохе было всё сразу: и злость, и отчаяние, и облегчение, потому что половина из них, я это чувствовал, боялась выйти за ворота гораздо сильнее, чем остаться.

— Я здесь царь и бог, — с холодной улыбкой сказал Грейн. — Это моя база. И вы мои люди, чтобы вы там о себе не возомнили.

Молчание стало почти абсолютным.

— Я вас понимаю, хоть и осуждаю, — продолжил комендант уже мягче. — Страшно всем, включая меня. Но выбор, который у вас есть, гораздо проще, чем вам кажется. И я вам его дам. Вы можете встретить тварей на стене, с оружием, рядом с людьми, вашими товарищами, с которыми вы прожили не один месяц и которые будут вас прикрывать. Или можете сидеть в запертом контейнере, куда я вас посажу, без оружия, слушать, как это происходит снаружи и ждать смерти. И возможно жалеть о том, что вы могли бы помочь, но не помогли. Вот и весь выбор, и я вам его предоставляю.

Он обвёл толпу глазами.

— Кто хочет в контейнер, шаг вперёд.

Никто не шагнул.

Постояли ещё немного, потом кто-то в задних рядах развернулся и пошёл, и через минуту двор опустел. Седой ушёл последним, ссутулившись, и мне его было даже немного жаль.

— Красиво, — сказал я, подойдя.

— Мерзко, — отозвался Грейн, не оборачиваясь. — Это, Виктор, самая мерзкая часть моей работы, и делать её надо было именно так. У них есть право бояться, но у меня нет права дать им уйти, — он потёр лицо ладонью и вдруг стал выглядеть на все свои годы разом. — А теперь иди отдыхать.

Третий раз Маршал заговорил ночью, когда я шёл через двор к своему контейнеру. Было темно и очень тихо. Работы остановили, база спала, и только на вышках угадывались часовые.

«Он справился хорошо»

— Грейн-то? Еще как!

«Я видел это тысячу раз, брат. Люди… Они не меняются. Мы иногда сражались рядом с обычными человеческими армиями. Чаще, чем нам хотелось бы…. Я видел, как это подобное плохо. Часто командир начинает обвинять подчиненных в трусости, и вот тогда всё разваливается, потому что напуганный человек, которого назвали трусом, перестаёт быть человеком и становится крысой. А этот комендант так не поступил. Он просто разложил перед ними два исхода и дал выбрать. И выбрали они то, что он хотел, и при этом сами»

— И теперь они пойдут за ним…

«Теперь они пойдут за ним. Ты запоминай, брат. Ты собираешься восстанавливать Орден, а Орден это в первую очередь люди, а не сияющие клинки. Даже если эти люди — лучшие воины человечества»

Я дошёл до контейнера, но заходить не стал. Сел на ступеньку, привалился спиной к железу и посмотрел в чёрное небо, где не было видно ни звёзд, ни туч, вообще ничего.

Где-то там, за облаками, висели корабли семи Великих государств и наблюдатель от Империи. Где-то на северо-западе, за грядой, спал или не спал Жиль с двумя своими крепкими ребятами. Где-то там же ходил Гримм, и я понятия не имел, где именно, жив ли он и что видит.

А завтра или послезавтра сюда придут тысячи тварей…

— Слушай, — сказал я в темноту. — А ты боялся когда-нибудь? Перед боем.

«Всегда»

— Врёшь.

«Не вру. Я боялся перед каждым, включая и последний. Просто в какой-то момент я перестал считать это чем-то, о чём стоит говорить вслух. Страх перед боем это не слабость, брат, это показатель того, что ты еще в своем уме. Бояться перестают те, у кого что-то сломалось внутри, и такие живут недолго и тянут за собой остальных»

— Спасибо. Как ни странно, помогло.

«Иди спать, Виктор»

Второй человек за вечер, которого я уважаю, отправляет меня спать. Ну, значит, надо идти спать.

Жиль вернулся под утро.

Меня разбудили громкие крики дозорных. Я сел, натянул ботинки и вышел ровно в тот момент, когда створки ворот пошли в стороны.

Их было двое. Они не бежали. Они шли, тяжело переставляя ноги, и один держался за плечо другого, и оба были в грязи по самые глаза. Жиль шагал первым, и лицо у него было серым, каким становится лицо у одарённого, выжегшего резерв досуха: не бледным, а именно серым, как несвежая штукатурка.

Похоже, третий уже не вернется…

Грейн уже стоял у ворот, он кажется вообще не спал последние сутки.

— Комендант, — сказал Жиль, и голос у него сел до хрипа. — Есть контакт.

— Воды ему, — не оборачиваясь, бросил Грейн. — Санитара Ковачу. Докладывай.

Жиль взял кружку, выпил половину, вылил вторую половину себе на лицо и вытер его ладонью, размазав грязь.

— Вчера к вечеру почуял фон. Сместились на два километра на высотку, и через час увидели своими глазами, — он сглотнул. — Похоже, что они шли всю ночь, комендант. Без остановок.

— Дистанция?

— Когда снимались, было около сорока километров. Значит, сейчас двадцать пять или меньше.

Грейн посчитал за секунду.

— Часа четыре, — сказал он. — Может, три с половиной.

— Может, — согласился Жиль. — Комендант, теперь главное. Их больше, чем вы считали.

Стало очень тихо.

— Насколько?

— Не знаю точно, темно было, но я считал по фронту и по глубине, как учили, и меньше пяти тысяч там не получается никак. — Жиль поднял на коменданта воспалённые глаза. — Может, шесть. Вместе с тварями.

Я почувствовал легкое облегчение. Значит твари все-таки есть!

— Точно? — всё же уточнил я.

— Точнее не бывает, — Жиль повернулся ко мне. — Жуки, шакалы, упыри, большие туши по бокам колонны и что-то ещё в хвосте, чего я не разглядел. Идут не отдельно, а внутри, вперемешку с людьми. Одержимые их не боятся, твари не трогают одержимых, точно также, как они шли на штурм.

— Хорошо, — сказал я и поймал недоуменный взгляд эсквайр-инструктора.

Объяснять почему именно для меня это хорошо я не стал, а Жилю видимо было не до этого.

— Дожили, — Жиль криво усмехнулся. — Ну а мы с ребятами на обратном пути тварей всё-таки встретили. Стая жуков, большая, три десятка, взяли нас на открытом. Мы попытались отбиться на ходу, но затем… побежали, — он замолчал на секунду и продолжил ровно: — Тедеско не добежал. Мы не останавливались, комендант. У нас был приказ.

— У вас был приказ, — подтвердил Грейн.

Через час пришли двое из второй группы. Мбеки и Штерн. Они пришли с юго-запада, и они не потеряли весь резерв, но потеряли кукушку.

— Джонсон мёртв, — сказал Мбеки, глядя куда-то мимо коменданта. — Он всё услышал, описал как учили, мы даже отойти успели чисто. А потом на переходе через балку сверху сошла тварь, одна, но очень быстрая. Он был третьим в цепочке. Она просто утащила его в лес.

— Хорошо, — тяжело кивнул головой Грейн. Я буквально чувствовал, как ему сложно переживать смерть людей, которых он отправил на рискованную миссию.

— Что видели?

— Тысячи полторы, — сказал Штерн. — Идут вдоль реки, ровно, без остановок. Твари вместе с одержимыми. Дистанция до нашего ухода была километров тридцать пять.

Ну а третья группа так и не вернулась…

Ни в тот час, ни в следующий, ни потом. Грейн не стал говорить об этом вслух, он просто, начал будить людей и готовить базу к обороне.

Это, если честно, было почти красиво. Никто не бегал и не орал. Люди просто выходили из контейнеров, быстро ели, брали то, что было им приказано брать, и шли туда, куда им было сказано идти, потому что за двое суток каждый успел выучить своё место. Погрузчики загудели с первых минут: контейнеры двинулись к стенам, и их ставили торцами вплотную, подпирая изнутри, а самый крайний, тот, что стоял ближе всех к воротам, погрузчик втолкнул в створки, и створки крякнули, но встали намертво.

Лестницы сняли. Верёвки смотали. Наружу с «Гаммы-4» больше выйти было нельзя, разве что прыгать.

Отступать некуда, только стоять до конца, как и обещал Грейн.

Гримм пришёл последним, и я едва его не проглядел.

Он не входил в ворота, потому что ворота были уже подпёрты. Он просто оказался внутри периметра, у северной стены, и один из караульных увидел его и заорал так, что я услышал это через весь двор.

Я подбежал. Гримм стоял, где стоял, с поднятыми руками, спокойно глядя на направленный на него ствол, и не двигался. За время вне периметра он не стал ни грязнее, ни более усталым. Такое ощущение, что он вообще никуда не уходил. Обычный Гримм, чёрт его дери… Но как же я был рад его видеть!

— Свои, — сказал я караульному. — Опустите оружие и свободны.

Когда люди ушли, я обернулся к здоровяку.

— Гримм, — сказал я. — Рассказывай.

— Много. Больше, чем ты думал. Идут всю ночь, не спят. Твари с ними, внутри, вместе, — он говорил по своему обыкновению ровно и коротко, и я слушал, не перебивая. — Поводыри есть. Шесть штук. Идут по краям, далеко друг от друга. Я подходил близко, они меня не видели.

— Хорошо. Что ещё?

Гримм посмотрел мне в глаза.

— Пастырь там.

Я знал, что услышу это. Я всю дорогу от ворот до северной стены знал, что услышу именно это, и всё равно у меня внутри что-то опустилось.

— Уверен?

— Да.

— Гримм, это важно. Ты его видел? Или почувствовал?

— Видел, — сказал Гримм. — Он идёт в середине. Вокруг него пусто на двадцать шагов, никто туда не заходит. Он высокий. Идёт не как они… — Гримм помолчал, подбирая слово, и это было единственное, что выдало в нём хоть какое-то затруднение. — Они идут, потому что их ведут. Он идёт, потому что хочет.

— Он тебя заметил?

— Нет, — Гримм помолчал. — Он посмотрел один раз в мою сторону. Потом отвернулся.

Ну прекрасно.

— Спасибо, дружище, — сказал я. — Иди поешь. Через три часа ты мне понадобишься. Ты нам всем понадобишься…

Гримм кивнул и пошёл к пищеблоку, и я успел заметить, как расступаются люди на его пути, и как быстро они после этого делают вид, что просто шли по своим делам.

Я поднялся на стену, встал у парапета и стал смотреть на северо-запад, где пока ещё ничего не было.

— Ты слышал, — сказал я.

«Слышал»

— Тогда объясни мне одну вещь, потому что у меня она не сходится. Позавчера я перерезал поводки, и всё стадо развернулось на своих. Он это знает. Должен знать, он же вроде видит их глазами и слышит их ушами? И после этого он берёт тварей и снова тащит их сюда, прямо ко мне. Лично! Зачем? Он же понимает, что я сделаю это ещё раз.

Маршал молчал дольше обычного.

«Одного ответа у меня нет, брат. У меня есть три, и я не знаю, какой из них верный»

— Давай все три.

«Первый. Он мог не узнать. Позавчера от стаи не ушёл никто более-менее разумный. Поводырей ты убил, стадо легло под пулемётами, а те, кто уцелел, разбежались по лесу и до сих пор бегают. Информация не передаётся сама по себе, Виктор, её кто-то приносит. Если приносить оказалось некому, то он знает лишь одно: он потерял стадо у этих стен. А почему потерял — не знает»

— Ладно. Это я готов принять. Хоть и с изрядной долей скептицизма. Вспомни одержимого Гарео, который говорил голосом Пастыря и с которым ты разговаривал?

«Повторюсь, у меня нет точного ответа, Виктор. Но Изнанка не всесильна. Уж поверь мне. Тем более, что Пастырь, он… тебе сложно это принять, но он мелочь по сравнению с их демон-лордами»

— Ладно. Это я готов принять. Второй ответ?

«Второй хуже. Он знает и пришёл проверить. Ты для него что-то новое, неучтенное и тебя нужно „измерить“. Он привёл тварей не вопреки тому, что ты умеешь, а именно из-за этого. Он хочет посмотреть, как ты это делаешь, сколько раз подряд ты можешь это сделать и что с тобой происходит после. И скажу прямо: если бы я командовал с той стороны, я поступил бы именно так»

— А третий?

«Третий самый плохой. Он знает, но пришёл и ему всё равно. Потому что там, где ты рвал поводки, поводки держали поводыри. А эти держит он сам. И он совершенно уверен, что его Волю ты не перешибёшь»

Я стоял и смотрел на пустой горизонт.

Первый вариант был хорошим. Первый вариант означал, что через три часа я выйду за стену, дотянусь до поводков, перережу их к чёртовой матери, и несколько тысяч одержимых внезапно окажутся в компании очень злых и совершенно неуправляемых тварей.

А второй и третий означали, что меня ждут. Что вся эта колонна, все эти твари Скверны — это, по большому счёту, приманка на одного восемнадцатилетнего бывшего эсквайра из бывшего клана Ястребов.

И самое поганое было в том, что и то и другое могло оказаться правдой. Одновременно, чёрт меня дери!

— Спасибо, — сказал я. — Утешил, как всегда.

«Я не утешаю, брат. Я предупреждаю»

— Да я заметил.

Впрочем, размышлять об этом было довольно бессмысленно, и я это отлично понимал. Какой бы из трёх вариантов ни оказался верным, делать мне предстояло ровно одно и то же, потому что других вариантов у меня не было в принципе. Выйти, дотянуться, попробовать. Не выйдет — драться на стене.

Как говорил мой мудрый наставник Ульрих, когда ему надоедало объяснять: думать будешь после, если ещё будет чем.

Они вышли из леса в начале одиннадцатого.

Сначала на опушке, там, где мы валили лес двое суток, что-то поменялось: тени между стволами стали гуще и начали двигаться. Потом на открытое место шагнули первые твари. Не доходя до засеки, не погружаясь в тот древесный хаос, который мы устроили. Но со стены их было прекрасно видно, даже невооруженным взглядом.

А потом лес начал… «наполняться» и это продолжалось очень, очень долго!

Я стоял на стене и смотрел, как они группируются перед атакой, и в какой-то момент поймал себя на том, что у меня сейчас нет никаких эмоций вообще. Врагов было слишком много для любых эмоций.

И они действовали осмысленно. Не стали лезть на рожон, а ровно, соблюдая интервалы, обтекали нашу засеку с двух сторон и не пытались через неё лезть. Фланги выдвигались чуть вперёд, центр отставал, и вся эта масса медленно, аккуратно, без лишней суеты выгибалась подковой, охватывая «Гамму-4» с трёх сторон.

И, наконец, встала.

Ровно на границе эффективной дальности «Утёсов», и ни шагом ближе, и я готов был поспорить на что угодно, что граница эта отмерена не случайно.

Тишина стояла такая, что было слышно, как внизу, во дворе, кто-то уронил магазин.

— Бессмертный Император… — очень отчётливо сказал кто-то неподалеку от меня.

И вот тут база начала ломаться.

Не сразу и не вся. Сначала просто пошёл гул, потом в этом гуле прорезались отдельные голоса, потом кто-то на восточной стене бросил винтовку и пошёл вниз, и его схватили за плечи, и он начал вырываться. Слева заплакали, громко, навзрыд, и этот плач был страшнее криков. От трёхсот человек на меня накатило такой волной чистого ужаса без посторонних примесей, что я вцепился в парапет ожидая катастрофы. Мы могли проиграть даже до начала боя. И причиной этой был простой человеческий страх.

— СТОЯТЬ!!!

Голос Грейна прошёл по стенам, как удар кувалдой по рельсу. Он всё-таки умел повышать голос, оказывается. Просто до этого дня не считал нужным.

— Всем стоять по местам! Смотреть на меня!!!

Он шёл по стене вдоль парапета, не пригибаясь, спокойным быстрым шагом, и на ходу говорил, и говорил он вещи совершенно будничные.

— Они встали! Вы это видите? Они встали, потому что боятся наших пулемётов! Того, кто боится, мы уже били! Кирш, подбери оружие. Рощин, ты старший на этом участке, займись своими. Проверить оружие, живо! Медики свалите со стены к хренам собачьим!

И это… сработало! Люди видели и слышали, что комендант здесь, он не боится и все держит под контролем.

— Не время умирать, дамы и господа! — раздался мощный голос Жиля, который уже также был на стене. — Если ты думаешь, Стенберг, что ты сдохнешь и не отдашь мне карточный долг, то ты глубоко ошибаешься!

Истерика потихоньку стихала, кто-то даже пару раз засмеялся. Эсквайр-инструктор Жиль, молодец! Отвлек народ от мыслей о смерти. Далее я увидел, что Фридрих поступил проще, раздав несколько подзатыльников тем, кто собирался впадать в истерику. Что ж, немного другие методы, но главное, что работают.

Люди приходили в себя и крепче сжимали в руках оружие. Паника потихоньку затихла, особо и не начавшись.

Грейн дошёл до меня, встал рядом и, глядя за стены, сказал очень тихо, одними губами:

— Виктор. Мне всё ещё нужно, чтобы ты сейчас что-нибудь сделал. Всё равно что. Просто чтобы они видели, что ты работаешь.

Я его прекрасно понял. Работать я в любом случае собирался.

Я положил ладони на холодный и мокрый парапет, закрыл глаза и начал работу.

«Пробуждение» развернулось привычно, и мир стал другим. Я перестал видеть подкову из тел и начал видеть то, из чего она была сделана: около трех тысяч тусклых, мутных, одинаково потухших искр одержимых, и все они горели в одном ритме, будто кто-то один дышал за всех сразу.

Твари внутри читались иначе, ярче и злее, и от каждой уходила вверх и в сторону тонкая нить.

Девять основных узлов. Девять поводырей, разнесённых по фронту так, чтобы одним ударом было не достать. Я нашёл их все, аккуратно, не касаясь, и запомнил, где стоит каждый.

А потом я пошёл мыслью дальше, в центр, туда, где по словам Гримма было пусто на двадцать шагов вокруг.

И нащупал…

ЭТО не было похоже ни на искру, ни на узел, ни на что-либо ещё, что я уже встречал на этой планете. Оно было похоже на… дыру. На место, где в ткани мира вырезали кусок и вставили что-то чужое, и это чужое было ощутимо, объёмно и абсолютно неподвижно, и от него в стороны расходилось девять толстых, спокойных, ленивых нитей, каждая из которых уходила ровно к одному из девяти узлов поменьше.

Значит, третий вариант… Поводки в его руках.

И в этот момент ЭТО повернулось ко мне.

Тело осталось стоять там, где стояло, в середине пустого круга. Повернулось внимание, огромное и медленное, как поворачивается корабль, и я вдруг оказался в его центре, весь, целиком, со своей свежепочиненной «кружкой», со своей одинокой Звездой и со своей Печатью Тишины, которая ему, судя по всему, мешала примерно никак.

Меня рассматривали…

Спокойно, с ленцой, обстоятельно и как-то очень по-хозяйски, будто прицениваясь, а я стоял, вцепившись в парапет, и не мог отвести взгляд, потому что… пытался его понять.

А потом ЭТО узнало меня, и я это почувствовал совершенно отчётливо, как чувствуют, когда собеседник улыбнулся.

— Ну типа, привет, уродец…

Кажется, я произнес это вслух.

— Что там? — спросил Грейн, по ощущениям, как будто очень издалека.

Я открыл глаза.

— Он меня увидел, комендант, — сказал я и удивился тому, каким ровным вышел голос. — И, кажется, он этому даже рад…

Глава 7

Грейн не переспросил и не уточнил.

Я видел по его лицу, что он понял всё и сразу: и кого именно я увидел, и что это значит для защитников базы. Думаю, что любой другой комендант на его месте начал бы требовать подробностей, выяснять что к чему. Грейн же просто на секунду сжал челюсти, кивнул и промолчал, и за это я был ему благодарен, потому что объяснять мне сейчас было некогда.

— Виктор, — напомнил он тихо. — Им нужно что-то увидеть. Или услышать.

Услышать. Ну что ж…

Идея пришла сама, и она была настолько простой, что я даже не успел её обдумать, а руки и Источник уже всё сделали. Я направил «Выброс» не в мышцы, рук или ног, как делал это сотни раз, и даже не в корпус, а в горло. В связки, в грудь, в дыхание. Получилось легко и естественно, будто я всю жизнь только этим и занимался, и уже одно это должно было меня насторожить, но мне было не до того.

Я набрал воздуха и заговорил, и голос мой прогремел над базой без всякого усилителя.

— ДАМЫ И ГОСПОДА! У МЕНЯ ЕСТЬ ХОРОШАЯ НОВОСТЬ И ПЛОХАЯ НОВОСТЬ. А ЕЩЁ ОЧЕНЬ ПЛОХАЯ НОВОСТЬ!

База замерла. Три сотни лиц развернулись ко мне, и на меня накатила волна эмоций от них всех: недоумение, испуг, любопытство, у кого-то короткая злость, потому что нервы у всех были натянуты, как тросы. Слева, у ворот, кто-то выронил цинк с патронами, и в наступившей тишине этот грохот прозвучал как выстрел.

— НАЧНЁМ С ХОРОШЕЙ. МЫ СЕГОДНЯ НЕ СДОХНЕМ. НЕ СЕГОДНЯ!!!

Секунда тишины, а потом по стенам покатилось. Не смех ещё, но что-то живое: хмыканье, шевеление, чей-то одинокий свист. Я чувствовал, как эмоции сдвигаются, как испуг уступает место самому простому мужицкому интересу: а что дальше скажешь, парень? Это было обращение не рыцаря и не командира, и именно поэтому оно дошло: с ними говорил не устав, с ними говорил «свой парень».

— ПЛОХАЯ НОВОСТЬ: НАМ ВСЕМ ПРИДЁТСЯ ПОРАБОТАТЬ. ПОРАБОТАТЬ ОЧЕНЬ ХОРОШО. ПОТОМУ ЧТО МЯСА ПЕРЕМОЛОТЬ НАМ СЕГОДНЯ ПРИДЁТСЯ — МАМА НЕ ГОРЮЙ!

И я указал рукой на опушку.

Настроение качнулось обратно. Люди и так видели, что тварей там без счёта, но одно дело стараться не смотреть, и совсем другое, когда тебе на это показывают пальцем. Кто-то посерел, кто-то перехватил винтовку поудобней. Я дал этой волне секунду осесть и добавил, уже веселее:

— НО САМАЯ ПЛОХАЯ НОВОСТЬ ЖДЁТ ВАС ПОСЛЕ БОЯ! ПРЕДСТАВЬТЕ, ЧТО ВСЮ ЭТУ КУЧУ МЯСА НАМ ПРИДЁТСЯ ХОРОНИТЬ!!!

Я снова ткнул рукой в сторону подковы и засмеялся, громко, и смех этот покатился над стенами.

— ВОТ ЭТО ДЕЙСТВИТЕЛЬНО РАБОТА ДЛЯ НАСТОЯЩИХ ТИТАНОВ! КОМЕНДАНТ ГРЕЙН! ЧТО-ТО МНЕ ПОДСКАЗЫВАЕТ, ЧТО СУЩЕСТВУЮЩЕГО КЛАДБИЩА НАМ НЕ ХВАТИТ, А РАБОТЫ ЗДЕСЬ НЕ НА ОДНИ СУТКИ!

Народ ожил. Тут и там уже смеялись в голос, кто-то крикнул про экскаватор, кто-то про то, что копать будет проигравший в карты, и Грейн, надо отдать ему должное, подхватил игру мгновенно.

— Не волнуйтесь, господин рыцарь! — крикнул он со стены, и слово «рыцарь» он выделил голосом так, что его услышали все. Не «эсквайр»., а именно «господин рыцарь» — Мы справимся! Правда, ребята?!

И стены взвыли.

Это был ещё не боевой клич, но это был звук трёхсот глоток, которые только что испуганно молчали и считали тварей на опушке. Я слушал этот вой и одновременно читал то, что под ним: страх никуда не делся, он сидел почти в каждом, потому что это были живые люди, а не герои с плакатов. Но поверх страха теперь лежало другое — злость, азарт, вот это солдатское «да и хрен с ним, помирать, так с музыкой». Общий настрой был именно тот, который нужен. Больше я сделать не мог ничего.

Грейн подошёл ближе, встал рядом, глядя на опушку, и сказал очень тихо, только для меня:

— Спасибо.

И пошёл по стене дальше, раздавая приказы.

А я вернулся к работе.

Поднял бинокль и начал разглядывать гигантскую «подкову», метр за метром, и почти сразу пришлось решать первую задачу, к оптике отношения не имеющую. Внимание Пастыря лежало на мне всё это время и через это внимание в голову полезла… всякая чертовщина.

Мысли были аккуратные, вкрадчивые и по форме почти мои собственные. А зачем вообще драться? Людей жалко, они ведь погибнут, все эти весёлые люди на стенах, а ведь можно просто поговорить. Выйти, спокойно всё обсудить, мы оба разумные существа, наверняка найдётся общее решение, и никто не умрёт, вообще никто, только выйди, только опусти…

«Не слушай эту мразь!»

Голос Маршала хлестнул коротко, как пощёчина.

— Да понял я, понял, — пробормотал я, сплёвывая. Послевкусие от чужих мыслей было гадкое, будто в рот залили постное масло. — Не дурак.

Я собрался и усилием отвёл его внимание в сторону, точнее закрылся от него, как закрываются ладонью от солнца. Получилось на удивление легко, без всякой борьбы: Пастырь сейчас не давил всерьёз, он просто держал своё вниманием на мне, как кот придерживает лапой мышь, играю с ней перед тем как убить. Но лапу эту оказалось можно достаточно легко убрать. И да, я понимал, что возможно это всего лишь «пока». Пока можно. Что будет, когда он навалится по-настоящему, я выяснять не спешил.

Итак, поле…

Считать врага оказалось труднее, чем мне хотелось бы.

Во-первых, лес. Подкова, которую я видел глазами и «Пробуждением», была только передним краем: за опушкой, в глубине, стояло ещё, а сколько именно я не мог понять ни с помощью бинокля, ни с помощью своего чутья. Во-вторых, и это было для меня неприятной новостью, меня натурально «глушили». Девять поводырей, растянутых по фронту, забивали фон своим присутствием, как девять костров забивают ночное зрение, и моё «Пробуждение», которое ещё месяц назад казалось мне безотказным, сейчас честно доставало только до первых рядов.

По первым рядам выходило так: тысячи две одержимых и примерно столько же тварей. На виду. А если Жиль с его «меньше пяти никак не получается» не ошибся, то за опушкой стояло ещё столько же, и общий счёт шёл на семь-восемь тысяч. Против трёхсот человек. Я прикинул это соотношение и решил его больше не считать, потому что настроение оно не улучшало, а других эффектов не имело.

Состав порадовал не больше, чем сам подсчёт, но в нём хотя бы была логика. Четыре из пяти тварей — мелочь: шакалы и жуки. Оно и понятно. Шакалы бродят по всей планете, их можно грести как песок, а жуки пасутся вокруг элериумных зон в качестве внешних патрулей, и их, судя по всему, проще всего брать «на поводок». Упыри — уродцы из предгорий, в лесах не водятся, их натаскали заметно меньше. Ну, и гарпии.

Гарпий я насчитал десятков пять, и вот на них я задержал своё внимание.

Они не летали свободно. Они висели над строем врагов низко, метрах в десяти, неровным дрожащим слоем, и было видно, как их дёргает: крылья бьют рвано, строй плывёт, то одна, то другая проседает вниз и рывком выравнивается. Летуна удержать на поводке — это, похоже, отдельное искусство: отпусти чуть дальше, и она сбежит в небо, только её и видели. Поэтому их держали реально на «коротком поводке», у самой земли, и они хоть и бесились, но самостоятельно вырваться не могли. Кто-то очень постарался, собирая эту полусотню.

И зря я, честно говоря, мысленно назвал их «всего» полусотней. Пятьдесят тварей, которым не будет помехой ни ров, ни засека и ни ворота, они просто перемахнут через стену по воздуху, пока все стволы смотрят в поле. Вот это может стать очень большой проблемой!

— Комендант, — я опустил бинокль, почувствовав, что комендант снова подошёл ко мне. — Гарпии на вас. Что бы ни происходило в поле — эти летающие уродцы ваша зона ответственности.

— Я так и рассчитывал, — спокойно отозвался Грейн, даже не переспросив. — Расчеты «Утесов» предупреждены о том, что в приоритете воздух. Плюс две группы на стене, персонально за ними присматривают. Принято, господин рыцарь.

Издевается. Ну и пусть его.

Оставшаяся пятая часть, всё то, что серьёзнее мелочи, стояла в толпе точечно, как куски мяса в солдатской каше. Пара бронированных туш вроде той, чей панцирь висел сейчас на наших воротах. Что-то низкое и длинное, в котором я с неудовольствием опознал породу того подземного бронированного червя, которого когда-то убил у «Браво-7», этих было две или три, и они мне не нравились категорически, потому что стена для них не преграда, они просто проберутся под ней. Дальше шли твари, которых я не знал. Одни поджарые, на длинных, сложенных вдвое задних лапах, что сейчас сидели в передних рядах неподвижно, как кузнечики перед прыжком, и чего от них ждать, я не понимал. Другие — приземистые бочонки с раздутыми, отвисшими зобами, эти стояли глубже, во втором эшелоне, и тоже ничего не делали. Я всмотрелся в одного такого через бинокль, не нашёл ни клыков, ни когтей, достойных упоминания, и от этого насторожился только сильнее: тварь, у которой не видно оружия, всегда хуже твари, у которой оно навиду.

А в самой глубине, у опушки, стояли силуэты, которые я также не смог опознать вообще. Несколько штук, редко и далеко друг от друга: высокие, тонкие, неподвижные настолько, что глаз соскальзывал, принимая их за обгоревшие деревья. «Пробуждение» до них не доставало, бинокль давал только контур. Я отметил каждого на мысленной карте и пошёл дальше, но зарубку сделал жирную.

Теперь «поводки»…

Общую архитектуру я уже изучил: от каждого поводыря веером расходились нити к тварям, а к самим поводырям, ко всем девяти, уходили толстые ленивые канаты от Пастыря. Красивая, стройная система, и на первый взгляд она даже играла мне на руку: мне не нужно тягаться с самим Пастырем, достаточно резать поводки между поводырями и тварями, как я это делал всегда.

На первый взгляд… но… Я не дурак, и подарки такого размера меня настораживают. Если от Пастыря к поводырю идёт канат, значит, по этому канату он на тварей влияет фактически через голову поводыря, транзитом. Вопрос был только один: насколько глубоко? Держит ли он сам поводки в кулаке, а поводыри просто чёртовы ретрансляторы, через которые он подключён к «конечному потребителю»? Или поводыри самостоятельны, а он лишь дирижирует? От ответа зависело очень многое, но отсюда со стены я ответа точно не получу.

В голове снова всплыли три расклада, которые мы с Маршалом разобрали утром. Либо Пастырь до сих пор не знает, что я умею делать с поводками, и тогда первый же мой удар просто решит исход сражения в нашу пользу. Либо знает и пришёл посмотреть, как я это делаю, и тогда каждый мой удар будет уроком для него, а не для меня. А может, знает и ему попросту всё равно, потому что свои поводки он мне перерубить не даст. Утром все три варианта казались теорией. Сейчас теория стояла во плоти в прямой видимости и чего-то ждала.

Вопрос, чего?

И вот ответ на этот вопрос, я понял, наверное, одновременно с Грейном. Твари не двигались. Пастырь не двигался. Прошёл час с лишним с того момента, как твари выстроились полукругом, и за этот час не сдвинулся ни один шакал. А люди на стенах тоже ждали, но… Вот тут как раз было огромное различие между нами и тварями. Люди не умеют стоять на взводе часами: запал и задор, который мы с комендантом в них вкачали, горел ярко, но у любого костра есть время жизни. Ещё полчаса-час и азарт прогорит дотла, и на его место вернутся усталость, сомнения и страх. Нас не собирались брать штурмом с ходу. Нас собирались сначала подержать на медленном огне и дождаться пока мы «приготовимся» самостоятельно, без чужой помощи.

Значит, ждать нельзя. Значит, первый ход должен быть за нами. Точнее, за мной.

Логика орала благим матом: за стеной стояло по двадцать голов на каждого нашего человека, и добровольно выходить из-за укреплений навстречу такому стаду не посоветовал бы ни один тактический учебник. Но учебники писались для войн, где обе стороны устают одинаково. А здесь и сейчас уставали только мы.

Я нашёл взглядом Олега. Он устроился на вышке для «кукушки». Не на боевой, что стояли по периметру с «Утёсами», а на одной из двух внутренних, высоченных и худых, как жердь, которые строили для дозорных. Сейчас, вместо одного дозорного, там на сидело по три стрелка — максимум, чтобы сама вышка не обрушилась и трем снайперам было удобно работать. Олег поймал мой взгляд, и я приложил два пальца к виску — шуточно, как он сам вчера. Он отсалютовал в ответ, серьёзно и чётко, и снова прильнул к прицелу.

— Комендант, — сказал я. — Мы пошли.

Грейн посмотрел на меня, на поле, снова на меня. Спрашивать «куда» или «зачем» он не стал — всё было оговорено ещё вчера.

— Работаем, — сказал он просто.

Гримм уже стоял у стены, там, где была приготовлена верёвка.

На этот раз, экономя силы, мы не стали пафосно спрыгивать на землю как какие-то супергерои, а спустились по верёвке, перебрались через ров по ранее оставленной доске и пошли к подкове.

Просто пошли, спокойным шагом, двое против предположительных семи тысяч, и я держал осанку так, как учил Ульрих: подбородок выше, плечи свободнее, не как жертва, а как хозяин, который вышел посмотреть, кто тут шумит на его огороде.

Сзади, со стен, нам вслед катились и перекатывались людские эмоции. Я уже плохо различал отдельные эмоции на такой дистанции, но общий фон читался и без «Пробуждения»: сначала волна чистого воодушевления — «Вон идут наши! Сейчас они покажут!» А следом, по пятам, холодок здравого смысла. Потому что здравый смысл подсвечивал очевидное: если сейчас эти двое умрут, следом умрут все. Восторг и ужас шли по стенам рядом, рука об руку, и только от нас зависело кто победит.

Твари не шевелились.

Но вдруг ряды разошлись, пропуская кого-то из глубины, и на открытое пространство перед строем вышли трое.

Первым шёл кадавр. Я видел кадавров и раньше, но этот был другой породы: метра три ростом, перекачанный до безобразия, с плечами, на которые можно было, думаю, переносить экскаватор, и руками толщиной с меня. Когда-то это был человек. В этом и была самая мерзость: сквозь всю гору мяса ещё читался человеческий костяк, человеческая посадка головы, но все как-то карикатурно увеличенное. Даже шагал он по-человечески, чуть вразвалку, как грузчик после тяжелой смены. Что нужно сделать с человеком, чтобы получилось вот… ЭТО, я не знал. И не был уверен, что хочу знать.

«Если Изнанке дать время, она делает из людей настоящих чудовищ»

Голос Маршала был ровным, однако я всё же услышал тщательно скрываемую, но рвущуюся наружу ярость.

По бокам от кадавра шли двое энергетов, и эти были еще больше похожи на обычных людей. Телосложение у них было обычное, на телах были практически неповрежденные комбинезоны Золотой Лиги, даже ботинки сохранились. Однако, головы у обоих были раздуты, как будто череп изнутри распирало: огромные, безволосые, с истончившейся кожей, под которой проступало что-то тёмное. Еще они были выше обычных людей и какие-то болезненно худые, а вокруг ладоней у обоих уже крутилась грязно-багровая дрянь, в которой я все же распознал видоизмененные Изнанкой «фаерболы».

Поединщики, чёрт их дери! Как в старых хрониках древней Терры, где перед битвой сходились лучшие воины от каждого войска. Пастырь выставил своих чемпионов, и от этого несло таким издевательским пониманием наших древних обычаев, которые даже многие из нас, людей, забыли, что у меня свело скулы.

В этот момент, чтобы понимать на каком я свете, я коротко потянулся к пастырю своим вниманием, одним касанием, только глянуть и… чуть не рассмеялся!

Пастырь был озадачен. Его внимание, всё это огромная, ленивая и самоуверенная мощь, сейчас судорожно щупало пространство рядом со мной — раз за разом, как человек хлопает себя по карманам в поисках потерянного кошелька. Он видел глазами своих тварей, что рядом со мной кто-то идёт. Двое людей шли от стены, но почувствовать второго он не мог. Там, где полагалось быть живому существу, для его чувств не было ничего, прореха, пустое место, которое видно глазами и не видно ничем больше. Страха в нём не было и близко, страх этой твари, кажется, вообще был неизвестен, но раздражение точно было! Самое настоящее, почти человеческое раздражение существа, которое привыкло видеть всё и вдруг упёрлось в то, чего не понимает.

Я улыбнулся. Это хорошо, когда враг нервничает. Это просто отлично!

— Гримм, — сказал я негромко. — Туша твоя. Головастики мои. Начали.

А дальше не было ни речей, ни ритуалов, лишь яростная схватка…

Я ушёл в «Рывок» с места, наискось, ломая им прицел. Первый файербол лопнул за спиной, обдав жаром затылок, второй я перепрыгнул — буквально, оттолкнувшись от подвернувшегося валуна, и с верхней точки, ещё в воздухе, вбил «Искру» в раздутую голову левого энергета.

В моей «прошлой» жизни «Искра» у меня была зачатком энергетической техники — жалким подобием настоящей техники, которой можно было разве что добить мелочь. Та «Искра», что сорвалась с моих пальцев сейчас, была лазурного цвета, толщиной с запястье, и голову головастика она не прожгла. Она её тупо «слизала»! Начисто, вместе с содержимым, и нечеловеческое тело в человеческих ботинках ещё стояло, когда я приземлился рядом с ним.

Второй оказался быстрее, чем меня неприятно удивил. Он разорвал дистанцию скачком, отпрыгивая от меня подальше и выбросил вперед обе ладони, из которых в меня полетела не россыпь «наших» файерболов, а сплошная багровая струя, гудящая, как горелка. Я мог бы принять её на скрещенные «Гладиусы», попутно выставив «Энергетический щит», если бы я сейчас был моим отцом, имевшим девять звезд в созвездии Энергии, но… я им не был. И пятизвездочная техника Энергии мне была, к сожалению, недоступна.

Я же сейчас поступил просто. Применяю «Выброс», «Рывок», ныряю под ревущий поток багрового пламени, перекатываюсь по земле быстрее, чем тварь смогла опустить руки, вскакиваю на ноги и оба клинка крест-накрест, как ножницы, смахивают его уродливую голову. Безголовое тело, несмотря на это, продолжает выпускать огонь куда попало. Поэтому, коротко развернувшись, я всаживаю один из «Гладиусов» твари в спину, туда, где у человека сердце, а у этой твари — тёмный ком, который я чётко вижу «Пробуждением».

Хрустнуло. Багровая дрянь в его ладонях погасла, и безголовое тело осело на землю.

Я обернулся к Гримму, и как раз вовремя, чтобы увидеть финал.

Кадавр стоял на коленях. Как Гримм успел подрубить ему обе подколенные связки, я не видел, но трёхметровая туша уже не стояла, а оседала, слепо молотя руками по месту, где никого не было. Гримм работал вокруг него молча, деловито и очень спокойно, как мясник на разделке, у которого рабочий день подходит к концу, а туш ещё надо обработать много. Обманное движение, шаг внутрь, клинок под мышку по самую гарду, выдернул, отступил, дал туше развернуться, снова шаг внутрь. Кадавр был сильнее его раз в десять, но не мог его достать вообще ни разу, даже по касательной. Гримм ни разу не оказался там, куда прилетал очередной тяжелый удар.

Последний удар он нанёс сверху, в основание черепа, повиснув на рукояти всем весом. Тварь покачнулась и молча упала мордой в землю.

Стало тихо… На всё про всё ушло, наверное, секунд двадцать, а то и меньше.

А потом со стен докатился рёв!!!

Настоящий, звериный, восторженный рёв трёх сотен глоток — так ревут трибуны, я слышал такое на турнирах Лиги, только там ревели сытые зрители в шелках, а здесь орали люди, для которых этот бой был не зрелищем, на которое ходят от скуки, а решающим фактором, от которого зависит их собственная жизнь. И увиденное им сейчас явно понравилось. Я не разбирал слов, да и не нужно было: сама эмоциональная волна, докатившаяся до нас через поле, окатила меня воодушевлением и ликованием.

И сквозь всё это, тонкой холодной нитью, я снова почувствовал эмоции Пастыря.

Удивление. Лёгкое, но всё ещё без ноток страха: так удивляется шахматист, когда противник делает ход быстрее, чем ожидалось. Он явно не думал, что мы разберём его чемпионов так быстро.

Я улыбнулся во второй раз за короткий бой. В моей личной копилке лежали уже два его удивления, и я твёрдо намеревался на этом не останавливаться.

Ответ прилетел через полминуты, и ответ был уже серьёзный.

Твари разом пошли в атаку. Сотни две тварей: шакалы, жуки, пара упырей в первых рядах. И следом, плотной группой, десятков пять одержимых. А перед ними, впереди, открыто и не прячась, шёл поводырь. Сгорбленная фигура в лохмотьях того, что было когда-то формой, и от неё к атакующей волне тянулся веер тугих чёрных нитей.

Вот он, момент истины! Вся наша вылазка была ради этого момента, и Пастырь сам буквально выкатил мне навстречу чёртов «испытательный стенд»!

Я не стал тянуться к мечам. Резерв позволял, дистанция позволяла, и я ударил Волей дистанционно, вдоль веера чёрных «поводков», одним широким режущим движением, которым уже успешно резал подобное ранее.

И… лезвие прошло сквозь пустоту!

Поводков не стало за какую-то долю мгновения до моего удара. Они не порвались, а исчезли, все разом, и моя Воля, моя сила, часть моего тщательно сберегаемого резерва ушла в никуда, в чистый воздух, не встретив вообще ничего на своём пути.

А ещё через мгновение… поводки возникли снова!

На тех же местах, той же силы! Твари в атакующей волне даже не сбились с шага, так, дёрнулся один шакал, фыркнул, мотнул башкой, и всё. Они даже не почувствовали, что их на мгновение отпускали.

А у меня в голове раздался… ХОХОТ!

Пастырь хохотал открыто, издевательски и очень по-человечески, что невольно пугало. Во всю глотку, которой у него не было, довольный произведённым эффектом, как фокусник, у которого удался трюк. Меня не просто переиграли. Надо мной сейчас издевались, специально, напоказ, и это было несколько… обидно.

— Чёрт… — выдохнул я. — Гримм! Отходим!

И мы побежали назад.

За спиной стадо взревело, но уже не двумя сотнями. Пастырь бросил вперёд всё, что у него было, подкова сломалась, и тысячи тварей потекли за нами через поле, а земля загудела от такого количества лап, копыт и ног. А со стен, я чувствовал это даже издалека, потянуло холодом. Ещё бы! Только что их герой красиво резал вражеских чемпионов, а теперь он бодро улепётывает под защиту стен, а за ним катится живое море адских тварей. Страх на стенах быстро набирал свою силу и это было плохо… Этого я не предусмотрел.

Причем не предусмотрел я именно реакцию людей. Ведь никакой неожиданности в моем нынешнем побеге не было. Как и никакого позора, потому что всё шло по плану. По плохому плану, да, но по плану. Ещё утром, раскладывая с Маршалом три расклада, я принял решение: если поводки не поддадутся с первого удара, я не буду упираться и геройствовать, не буду хаотично тратить резерв на второй или же третий заход, а просто отойду назад за стены. Если проверка покажет, что поводки находятся в руках именно Пастыря, это будет тоже информацией.

Да, полученное знание стоило мне куска резерва и минуты позора, но! По меркам Скверны это было почти даром.

Но прямо сейчас я наблюдал побочный эффект этой моей проверки. Нельзя просто так сбежать на базу на глазах ее защитников. Однако у меня был еще один туз в рукаве. Спасибо отцу.

Об этом мало кто знал за пределами семьи: Даром по наследству в Империи распоряжается не отец и не мать, а долбанная лотерея, и как она работает, не знают даже имперские учёные. Но статистика — упрямая вещь: у сильных энергетов чаще рождаются энергеты, у физиков — соответственно, физики. Мой отец носил девять Звёзд Созвездия Энергии, и он всерьёз рассчитывал, что я пойду его дорогой. Настолько всерьёз, что, не дожидаясь моей первой Звезды, сам дал мне несколько занятий: теория, структура техник, разводка потоков. Применять я тогда не мог ничего — эсквайру без Звезды такие вещи недоступны, но теорию я впитал, как сухая земля воду, потому что это были часы с отцом, а их всегда было мало.

Именно поэтому я знал про существование «Энергетического щита», который находился на недоступном для меня сейчас ранге. Но вот кое-какая техника мне была доступна прямо сейчас. Это если Маршал прав и моя истинная Звезда способна воспроизвести все техники своих граней.

— Гримм! Вперёд, не жди!

Как всегда без разговоров, здоровяк ускорился и оторвался на десяток шагов. Я же развернулся на бегу, встал, выдохнул и поднял обе руки, разводя потоки так, как показывал отец на давно сгоревшей тренировочной площадке Утёса.

«Волна огня». Техника первой Звезды Созвездия Энергии. Но с одним нюансом. Эта техника была масштабируемой. Ее сила росла вместе с ростом силы хозяина. Поэтому эту технику любили и уважали все адепты Энергии. К примеру, при девяти Звездах у моего отца получалась натуральная огненная буря.

Прямо сейчас из моих ладоней выплеснулось… море лазури!

Невысокая, примерно мне по колено, стена жидкого огня рванулась от меня веером, расширяясь, пожирая ржавую траву, и вкатилась в первые ряды погони. И от того, что я увидел, у меня радостно забилось сердце. Несмотря на свой размер, моя «Волна» оказалась чрезвычайно эффективной!

Шакалы, шедшие первыми, просто сгорели! Не обуглились и не загорелись, а мгновенно сгорели, целиком и полностью, как мотыльки в свече, сразу десятками. Жуков волна брала хуже: хитин держал первый жар, да и они шли дальше, но даже их сбивало и опрокидывало, катило по земле горящими комьями, и рядах наступающих тварей начался хаос, потому что бегущие сзади не успевали понять, что переднего края больше нет.

На тех, кто был дальше, «Волна» выдохлась, однако! Это была явно не сила одинокой Звезды в куцом Созвездии Энергии… Это было… нечто, что одним махом забрало у меня еще треть резерва!

«Впечатляет, но оно того стоило?»

Тут как тут нарисовался Маршал у меня в голове с очередным ехидным вопросом. Хотя… В его голосе явно проскальзывала гордость наставника.

За меня ответило само окружающее пространство.

Погоня встала. Вся, разом, как будто кто-то нажал кнопку «стоп».

Потому что лазурь увидели все. Люди на стенах. Твари в поле. Поводыри. И даже ОН.

Удивление Пастыря на этот раз было не мимолетным. Оно было мощным и глубоким, а где-то внутри него, на самом дне, я наконец почувствовал то, чего я так же жаждал увидеть — короткий, тонкий, тщательно скрываемый росток… страха. Он знал этот цвет. Не мог не знать!

На этот раз голос Маршала был немного смущенным.

«Гхм… Точно стоило. Но теперь он точно знает, кто ему противостоит»

— А раньше, можно подумать, не знал, — буркнул я недовольно.

Мое недовольство сейчас наверняка выглядело мальчишеским, но мне было немного обидно. Это была моя минутка триумфа. Вы хоть видели, ЧТО я сейчас сделал?!

«Раньше он догадывался. Теперь точно знает. Согласись, брат, есть разница!»

А вот сейчас эмоция, явно читающаяся в его словах, вызвала у меня недоумение.

— А ты чему так радуешься, вообще?

«Как же я, оказывается, соскучился по сражениям!»

И в этой короткой фразе было столько простой, честной, хоть и застарелой ностальгии, что я на бегу, а мы уже снова бежали к стенам, едва не расхохотался. Тысячелетний Маршал Ордена Стальной Воли, гроза Изнанки, легендарный человек, сидел сейчас у меня в голове и откровенно наслаждался происходящим, как старый полковой конь, услышавший трубу. Сейчас я был почему-то уверен., что больше всего на свете он хотел бы стоять сейчас здесь сам, со своим двуручником, и разносить всю эту нечисть к хренам собачьим. Но… не судьба! Надеюсь, что «пока» не судьба.

Замешательство погони мы разменяли на дистанцию, и разменяли выгодно. Когда Пастырь опомнился и толпа тварей снова хлынула вперёд, между нами и рвом оставалось меньше сотни метров, а стены… стены сначала молчали. Я даже успел удивиться этому молчанию.

А потом они снова взорвались!

Такого рёва не было даже после поединка с тройкой «поединщиков». Люди орали, свистели, молотили прикладами по парапету, кто-то палил в воздух, пока на него не рявкнули. Они видели всё: и как их рыцарь встал один против накатывающей лавины, и как из его рук выплеснулось лазурное море, и как это море сожрало первые ряды. Люди были впечатлены до самых печёнок, и страх, только что пускавший ростки, сгорел в этой лазури вместе с передовыми шакалами.

Мы перемахнули ров по доске — Гримм первым, я следом, и доску тут же закинул наверх. Верёвка, стена, парапет, мы… дома.

И тут началось!

Первыми заговорили «Утёсы».

Все восемь, почти одновременно, длинными очередями, и по полю от стен пошла смертоносная коса. Дистанция была пристреляна заранее до метра: расчёты знали каждую складку, каждый надолб, каждый проход в засеке, и туда, куда сходились эти проходы, сейчас лился перекрёстный огонь. Мелочь, шакалов и жуков, крупный калибр не останавливал. Он их разбирал на запчасти. Десятками в минуту, и задние ряды бежали по тому месиву, что осталось от передних.

Чуть с запозданием заработали минометы, о существовании которых в арсенале баз я знал, но еще ни разу не наблюдал на Скверне, натурально добавив огня и хаоса в ряды врага.

Сотни винтовок отправляли свинец в надвигающееся стадо. Один за другим послышались хлопки РПГ и среди тварей расцвели цветки взрывов гранат.

Но твари всё равно шли в атаку.

Это выглядело реально жутко. Живое существо побоялось бы сунуться в это море огня. Эти же не боялись, потому что бояться в них было уже нечему: страх остался там же, где и всё остальное, в той жизни, где они были зверями или людьми. Поводки держали их накрепко. Поле перед базой превращалось в кровавый фарш, слегка прожаренный, и по фаршу, не замедляя шага, шла следующая волна.

Ров встретил врагов так, как и предсказывал Фридрих. Первые ряды ссыпались вниз, на колья, вторые прошли по первым, третьи по вторым — но на всё это ушли минуты, и все эти минуты по краю рва работали пулемёты и три сотни винтовок. Волчьи ямы срабатывали одна за другой: тварь проваливалась, линия за ней спотыкалась на два-три удара сердца, и эти удары сердца стоили каждый раз давали время кому-либо из защитников, чтобы отправить порцию свинца практически в упор.

На гребне бруствера всё смешалось. Шакалы лезли через колья, оставляя на них себя кусками; жук перевалился через край, встал на нашей стороне рва и тут же лёг под перекрестным огнём двух «Утёсов»; упырь, худой и серый, прошёл сквозь огонь, как сквозь дождь, добежал до самой стены и умер на надолбах, получив залп из дробовика в упор с парапета. Пахло порохом, палёным хитином и той сладковатой дрянью, которой всегда пахнет смерть.

— Фланг! Тридцать градусов, гарпии!

Полусотня летающих тварей сорвалась с места разом по команде, единой группой, и быстро сократила расстояние до базы. Но Грейн был готов: оба зенитных расчёта развернулись, и небо над базой располосовало трассерами. К ним присоединились, я так понимаю, заранее предупрежденные бойцы на стенах. Кроме свинца вверх полетели «Искры» разной степени силы, но кое-какие из них выглядели достойно. Судя по всему, работали самые талантливые из местных инициированных в части энергетических техник.

Гарпий рвало в воздухе, они падали вниз на пеших тварей, на поле, в ров, одна рухнула прямо на парапет, уже мёртвая, и её спихнули вниз небрежным ударом ботинка. Но остальные шли сквозь огонь, теряя одну за другой, и было понятно, что сколько-то прорвётся.

— Внутренний двор, приготовиться! — голос Грейна перекрыл грохот. — Смотреть по верхам!

Я стоял на своём участке стены, с «Гладиусами» наголо, бил «Искрой» по тем, кто добирался до надолбов, и параллельно, свободным краем сознания, вёл счёт. Резерв — чуть меньше половины, и это хорошая новость, ведь изначально мне показалось, что ловушка Пастыря с «Поводками» и «Волна огня» совокупно обошлись мне в две трети. На самом деле они стоили мне чуть дешевле, но все равно было неприятно, ведь бой только начинался.

Девять поводырей работали из-за спин стада, за пределами огня. Пастырь вообще все еще находился в глубине, неподвижный и внимательный. Он никуда не спешил. Он тратил мелочь, как тратят разменную монету, и смотрел, смотрел, смотрел…

А затем боец слева от меня на секунду замер. По его телу прошла судорога и из его рта раздался гортанный нечеловеческий крик. Он приложил свой дробовик к затылку ничего не подозревающего товарища и нажал на спусковой крючок…