Звёздные Клинки

Глава 1

Серое небо висело низко, почти цепляя брюхом обломанные шпили высоток. Мелкая ледяная крупа сыпалась сверху, смешивалась с вечной бетонной пылью и оседала на броне грязно-белым налетом. Холод пробирался под термоткань, находил старые шрамы, крутил суставы.

Привычное дело. Шестой год холода. Шестой год бетона.

Под моими ногами с хрустом лопалось стекло и крошился кирпич. В этой тишине звук бил по ушам, но деваться было некуда — весь проспект завален мусором, оставшимся от города. Справа — скелет торгового центра, слева — жилая коробка с вырванным боком. Арматура торчала из стен, как перебитые жилы.

Я поднял кулак. Группа замерла.

Пять секунд тишины, и только ветер гулял в пустых оконных проемах, да где-то далеко, километрах в трех, ухал тяжелый калибр. Наши или нет — уже не разобрать.

— Чисто, — голос в гарнитуре прозвучал сухо. Это был Второй. Позывной «Стриж».

Я опустил руку, давая сигнал двигаться дальше.

Мы шли «змейкой», держа дистанцию в десять метров. Стандартный патруль в красной зоне. Моя винтовка привычно легла в плечо, ствол чертил дуги, проверяя темные провалы подвалов и вторые этажи. Глаза работали отдельно от мозга: сектор — сканирование — следующий сектор. Тело двигалось на автомате, вбитом в подкорку тысячами часов таких же выходов.

Усталость сидела где-то глубоко, под ребрами, кажется. Она давно стала частью организма, заменила страх, заменила надежду. Осталась только механика. Проверить угол. Оценить укрытие. Сделать шаг.

Я не оборачивался, чтобы проверить своих. Знал, что они там. Слышал их дыхание в эфире, шорох их шагов, лязг амуниции.

Пятеро.

Я не запоминал их лиц. В этом не было смысла. За последний месяц состав менялся трижды. Новенькие приходили голодными и злыми, наслушавшись пропаганды. Через две недели они либо учились смотреть сквозь стены, либо возвращались в чёрных мешках.

Я сразу записывал их в покойники. Если видеть в них людей, то когда кого-то размажет по стене, сам свихнёшься. Терять мертвеца — это просто статистика.

— Командир, на три часа движение. Верхний ярус, — шепот в наушнике.

Я сместился к стене, сливаясь с серым бетоном. Прицел скользнул вверх, к разбитому балкону седьмого этажа.

— Вижу.

Тряпка. Просто кусок изоляции трепало ветром на арматуре.

— Отбой. Мусор.

— Принял.

Мы продолжили движение.

Город был мертв, но он не был пуст. В руинах всегда кто-то есть. Крысы, одичавшие собаки, мародеры, вражеские снайперы. Враг любил такие места. Бетонные лабиринты, где дистанция боя сокращается до броска гранаты, где каждый угол может стать последним.

Вкус во рту был металлическим. Медь и известка. Фильтры шлема справлялись с радиацией, но этот привкус войны они отсеять не могли. Он въелся в кожу, в одежду, в саму суть этого места.

Впереди показался перекресток. Широкая улица, перегороженная остовом сгоревшего танка. Ржавая башня валялась отдельно, дуло смотрело в небо, словно прося пощады. Плохое место. Открытое. Идеально для засады.

Я жестом показал рассредоточиться.

Стриж и Четвертый ушли влево, прикрываясь обломками ларьков. Пятый и Шестой взяли правую сторону. Я остался по центру, используя остов танка как укрытие.

Я провел перчаткой по шершавому борту. Сквозь копоть проступило: «За мир». Кто-то написал это, когда танк еще ездил. Смешно. Мира не осталось. Только перерыв на перезарядку.

— Сектор чист, — доложил Стриж.

— Движение, — коротко бросил я.

Инстинкт опередил зрение и слух, вздыбив шерсть на загривке. Ощущение взгляда, тяжёлого, непрерывно сверлящего спину. Опыт, замешанный на паранойе.

Я повел стволом, сканируя окна углового здания. Темные, пустые провалы. Ни блика оптики, ни движения силуэта. И эта тишина мне не нравилась. Обычно, даже мёртвый город наполнен разными звуками. Сейчас все звуки исчезли, словно кто-то выкрутил ручку громкости на минимум.

— Внимание, — сказал я в эфир. — Контроль верхних этажей.

— Думаешь, гости?

— Думаю, нас ведут.

Палец лег на скобу спускового крючка. Мышцы напряглись, готовые к рывку. Шестой год войны научил меня одному: если тебе кажется, что тебя хотят убить — тебе не кажется.

Мы прошли танк. Ботинки скользили по мокрой брусчатке. До следующего укрытия — тридцать метров открытого пространства. Смертельная зона. Я чувствовал себя мишенью в тире. Большой, медленной, удобной мишенью.

Взгляд зацепился за странную тень в глубине первого этажа бывшей аптеки.

— Контакт, — выдохнул я, вскидывая винтовку.

Мир сузился до перекрестия прицела. Усталость исчезла. Остался только холодный расчет и ожидание выстрела, который разорвет эту серую пелену.

Спусковой крючок подался назад мягко, без усилия. Приклад толкнул в плечо — коротко, сухо. В глубине аптеки тень дернулась и сложилась пополам, словно марионетка, у которой разом перерезали все нити.

Тишина продержалась полсекунды. Ровно столько, сколько нужно звуку, чтобы отразиться от бетонных коробок.

А потом улица взорвалась.

Окна второго этажа над аптекой, до этого пустые и мертвые, выплюнули снопы огня. Автоматные очереди хлестнули по брусчатке, выбивая фонтаны крошки. Рикошет взвизгнул где-то у уха, совсем рядом, но рефлексы сработали быстрее мысли.

Тело само бросило меня вниз, за груду битого кирпича.

— Контакт на двенадцать! — голос в воксе хрипел от помех. — Пулемёт на втором!

— Подавить! — рявкнул я, не выглядывая. — Левый фланг, обход через двор! Живо!

Над головой свистело. Воздух наполнился визгом свинца и грохотом.

Пулеметчик — крепкий парень с третьего взвода... не помню, как там его... — выполз из-за угла разрушенного киоска. Его «Печенег» загрохотал басом, перекрывая треск вражеских автоматов. Выстрелы потянулись к окнам второго этажа, кроша старую кладку.

Враг прижался. Огонь ослаб.

— Вперед! — скомандовал я.

Мы рванули через открытое пространство. Тридцать метров смерти. Подошвы скользили по гильзам и мокрому бетону. Сердце колотилось в ребра, отсчитывая секунды. Раз. Два. Три.

Справа, из подвала, ударили. Очередь прошла по ногам бегущего рядом бойца. Он не вскрикнул — просто рухнул лицом в грязь, будто споткнулся. Я не остановился. Нельзя. Остановка сейчас — смерть для всех.

— Гранату в подвал!

Кто-то из замыкающих метнул черный ребристый шар. Взрыв ухнул глухо, под землей. Из вентиляционной шахты выбило облако серой пыли. Стрельба оттуда прекратилась.

Мы влетели в дверной проем аптеки. Внутри было темно и сыро. Под ногами хрустело стекло витрин, смешанное с упаковками лекарств, которые уже никому не помогут.

— Чисто, вход! — крикнул я, водя стволом по углам.

— Чисто! — отозвалось эхо за спиной.

Тот, кого я снял первым выстрелом, лежал у кассы. Мальчишка ведь, лет двадцать. Грудная пластина бронежилета расколота, под ней — мокрое месиво. Винтовка валялась рядом. Обычный автомат, старый, потертый. Такой же инструмент, как у меня.

Сверху, через пролом в потолке, посыпалась штукатурка. Они были там. Прямо над нами.

— Потолок! — крикнул я, но было поздно.

Ствол просунулся в дыру в перекрытии. Очередь ударила сверху вниз, вслепую. Пули высекали искры из кафельного пола. Мы рассыпались по углам, вжимаясь в стены.

Ситуация дрянь. Они держат лестницу, они над нами. Выбивать их оттуда честно — положить половину группы.

Честно мы воевать не будем.

— Второй, заряд на несущую! — я указал на колонну в центре зала. Бетон там был изъеден временем и сыростью, арматура торчала наружу ржавыми ребрами.

Боец кивнул без вопросов и подбежал, лепя брикет пластида прямо на оголенный металл.

— Готово!

— Отход в коридор!

Мы выкатились в служебное помещение. Грохнуло так, что с потолка посыпалась штукатурка кусками размером с кулак. Здание дрогнуло. Бетон заскрипел.

Вопли наверху смешались с грохотом. Пол второго этажа ушел вниз вместе с теми, кто там сидел.

— Зачистка!

Мы вернулись в зал. Пылевая завеса стояла плотной стеной, тепловизор в шлеме расцвечивал её зелеными и красными пятнами. Куча обломков посередине шевелилась.

Кто-то кашлял в пыли. Хрипло, надрывно.

Я шагнул вперед, держа винтовку у плеча. Из-под бетонной плиты выбирался человек. Весь серый от пыли, контуженный, он пытался нащупать оружие. Не нашел. Поднял на меня глаза. Белки ярко выделялись на грязном лице.

Взгляд был бессмысленный. Он смотрел сквозь меня, застыв в той самой секунде падения.

Палец дважды дёрнул спуск.

— Контроль, — бросил я.

Бойцы двигались среди обломков, добивая выживших. Никакой жестокости. Никакой злости. Простая логика. Раненый враг за спиной — это опасность. Мы не могли позволить себе такое.

Я переступил через торчащую арматуру. Мой ботинок с сухим треском раздавил пластиковую фигурку. Кто-то носил её как талисман?

Слева мелькнуло движение. Дверь подсобки.

Я развернулся корпусом, уходя с линии огня. Выстрел из темноты прожег воздух там, где секунду назад была моя голова. Щеку обдало жаром.

Вход в подсобку был узким. Гранату тратить не хотелось — осталось мало.

— Выходи! — крикнул я. — Жить будешь!

Ложь. В плен мы не берем. Некуда вести, нечем кормить. Но он мог поверить. Надежда — глупая штука.

Тишина. Потом шорох.

— Пошел ты! — голос молодой, срывающийся.

Я стиснул зубы.

Подошел к стене сбоку от двери. Гипсокартон, обшитый дешевым пластиком. Тонкий. Я знал планировку таких зданий. За этой стеной — угол, где он, скорее всего, сидит, направив ствол на дверь.

Поднял винтовку. Представил силуэт сидящего человека. Нажал на спуск.

Пули легко прошили перегородку. Раз, два, три, пять. Веер огня на уровне груди сидящего.

За стеной вскрикнули, что-то тяжелое упало. Потом — звук, похожий на бульканье.

Я выбил дверь ногой.

Он лежал на боку, прижимая руки к животу. Кровь толчками выходила сквозь пальцы, черная в полумраке. Глаза смотрели на меня с ужасом и обидой. Как будто я нарушил правила игры. Как будто стена должна была его спасти.

— Вода... — прошептал он.

Я опустил ствол, смотря на него.

— Чисто, — сказал я в рацию.

Выстрел в голову поставил точку. Милосердие — единственное, что я мог ему дать.

Группа стягивалась в зал. Дыхание у всех тяжелое, с хрипом. Фильтры не справлялись с бетонной пылью.

— Потери? — спросил я, меняя магазин. Пальцы двигались привычно, на ощупь находя подсумки.

— Минус один. "Связной", — отозвался пулеметчик. Он сидел на обломке стены, стирая грязь с лица рукавом. — Остался на улице.

Я кивнул. Связной. Веселый парень, любил травить анекдоты. Я даже не знал, как его зовут по-настоящему. И теперь уже не узнаю.

Снаружи снова начала нарастать стрельба. Враг перегруппировался. Мы разворошили муравейник, и теперь муравьи злятся.

— Уходим, — скомандовал я. — Через задний двор. Двойками. Я замыкаю.

Мы двинулись к выходу. Война продолжалась. Мы выиграли этот бой, убили десяток людей, потеряли одного своего. Равноценный обмен? Статистика скажет "да". Память промолчит. Просто еще одна зарубка.

Очередной коридор, очередной пролом в стене. Серые руины смыкались над головой, как своды склепа. Небо в прорехах крыш давило на плечи не хуже полной выкладки.

Я шел последним, постоянно оборачиваясь. Прицел сканировал темноту позади. Ствол винтовки был горячим — тепло пробивалось даже через перчатки.

"Еще один день", — подумал я. Всего лишь еще один день, который нужно пережить.

Впереди, в проеме выхода, показался свет. Тусклый, дневной. Мы выбирались из каменного мешка. Но чувство тревоги не отпускало. Наоборот, оно скручивалось в животе холодным узлом. Слишком легко мы ушли. Слишком охотно они дали нам прорваться.

Я проверил гранаты. Одна. Мало.

Взгляд скользнул по спинам бойцов впереди. Усталые, ссутуленные фигуры в грязном камуфляже. Живые. Пока живые.

Мы вышли из тени арки в серый, пыльный свет двора-колодца. Воздух дрожал над нагретым бетоном. Слишком тихо для сектора, где еще час назад работала артиллерия.

Я поднял кулак. Группа замерла. Подошвы перестали шуршать по крошеву кирпича.

Мой взгляд метался по пустым глазницам окон девятиэтажки напротив. Третий этаж — чисто. Пятый — выбитая рама, темнота. Седьмой — подозрительная тень. Или тряпка, или стрелок.

— Чисто? — шепот в гарнитуре. Голос молодого, шедшего вторым номером.

Я не ответил. Я слушал.

Ветер гонял обрывок газеты по асфальту. Шурх-шурх. Шурх-шурх. Где-то далеко, на окраине, ухали минометы, но здесь, в центре каменного мешка, царило безмолвие кладбища.

Шаг. Еще шаг.

Мысок моего ботинка коснулся крышки канализационного люка. Металл звякнул.

И тогда двор взорвался.

Всё случилось до омерзения буднично. Боец, шедший впереди меня, с позывным «Студент» — дернулся. Голова мотнулась назад.

Тело рухнуло секундой позже. Тяжело, мешком, без попытки выставить руки.

— Контакт! Двенадцать часов!

Я упал на колено за остов сгоревшей легковушки, вжимая приклад в плечо. Мир сузился до прорези прицела и серых стен.

Пули крошили бетон в полуметре от меня. Крошка брызнула в лицо, царапая кожу, но я даже не моргнул. Рефлексы работали быстрее мысли.

— Подавить верхние этажи! Живо!

Автоматы залаяли с флангов. Пулеметчик, залегший у стены арки, дал длинную очередь по пятому этажу. Пули впивались в темноту окон, выбивая облака штукатурки.

Я видел, как Студент лежит посреди двора. Открытое пространство. Смертельная зона.

Он лежал неудобно, подвернув ногу. Из затылка на серый бетон натекала густая, почти черная лужа. Она расширялась толчками, пульсируя в такт последним ударам сердца.

Сто сорок два.

Цифра просто вспыхнула в голове.

Счетчик щелкнул. Барабан провернулся.

— Командир! — крик сзади. — Он живой? Надо вытащить!

Я перевел взгляд на тело. Левая рука Студента судорожно скребла асфальт. Пальцы сгибались и разгибались, царапая камень. Ногтей не было видно под слоем грязи.

Это была агония. Мозг умер, а тело еще не поняло.

— Отставить, — сухо бросил я.

— Но он шевелится!

— Отставить! — рявкнул я, давая одиночный по подозрительному блику на седьмом этаже. — Он двухсотый. Работаем!

Выстрел. Отдача толкнула плечо. Гильза дзынькнула о капот машины.

Я знал, что мои люди сейчас ненавидят меня. Чувствовал их взгляды спиной, сквозь бронежилет. Они видели скрюченные пальцы товарища. Они хотели сдохнуть героями. Броситься под пули, потащить.

И лечь рядом с ним.

Снайпер ждал именно этого. Вторая пуля уже сидела в патроннике, ожидая спасателя.

Я снова посмотрел на Студента. Секунда. Всего одна секунда.

Его пальцы замерли. Рука обмякла. Лужа крови добралась до брошенного шлема, огибая его, как черная река огибает камень. В этой крови отражалось свинцовое небо.

Спи, — подумал я. — Твоя война кончилась. Наша продолжается.

Внутри, где-то под ребрами, что-то царапнуло. Тонкая, острая игла вины. Я знал это чувство. Если позволить ему разрастись, оно сожрет тебя изнутри, превратит в дрожащий кусок мяса, неспособный нажать на спуск.

Силой воли я запихнул его поглубже.

— Смена позиции! — скомандовал я, перекатываясь к углу здания. — Пулемет — заградительный! Уходим дворами!

Мы бежали. Гнулись к земле, перепрыгивали через битый кирпич и арматуру. Я слышал тяжелое дыхание бойцов, слышал лязг амуниции.

Никто не оглянулся.

Война жрала время и людей с одинаковой жадностью.

Мы влетели в один из подъездов, выбивая плечами рассохшиеся двери. Внутри было сыро и темно. Осыпавшаяся штукатурка хрустела под ногами.

— Проверка! — выдохнул я, прижимаясь к стене.

— Второй — цел.

— Третий — цел.

— Четвертый — порядок.

Голоса хриплые. В них — страх и злость. Злость на врага, злость на меня. Это хорошо. Злость помогает выжить.

Я прислонился затылком к холодному бетону стены. Руки не дрожали. Автомат лежал в ладонях как влитой. Но во рту стоял отчетливый медный привкус.

Сто сорок два человека. Целая рота призраков, марширующая в моей голове.

Я закрыл глаза на мгновение, собираясь с мыслями.

"Надо было..." — проскочила предательская мысль.

"Нет", — жёстко оборвал я сам себя.

Есть приказ. Есть задача. И выживший отряд, который нужно ещё довести до точки эвакуации. А мертвым уже все равно.

Я открыл глаза.

— Двигаем, — сказал я. Мой голос прозвучал ровно.

На площадке третьего этажа я остановился у пролома в стене. Отсюда был виден тот самый двор.

Маленькая, изломанная фигурка в грязном камуфляже осталась там. Одинокая точка на сером фоне.

Внутри брони, которой я сковал свою душу, появилась новая трещина. Тонкая, как волос. Едва заметная. Но я чувствовал, как она расходится под давлением, пропуская внутрь холод.

Усталость накатила волной. Мышцы всё ещё могли выдержать суточный марш, но в самой основе заскрипело иное чувство.

"Сколько еще?" — спросил я в пустоту лестничного пролета.

Ответа не последовало. Только где-то наверху, под самой крышей, завывал ветер, похожий на плач ребенка.

Я поправил ремень автомата. Пальцы привычно проверили предохранитель.

Я вышел в длинный и тёмный коридор третьего этажа. Ветер гулял свободно, гоняя по полу обрывки обоев и какой-то пластиковый мусор.

Мне не приходилось задумываться о том, как ставить ногу, чтобы не хрустело стекло. Шесть лет посреди боевых действий превратили эти движения в безусловный инстинкт, такой же естественный, как дыхание.

Впереди показался просвет. Выход на балкон или то, что от него осталось. Ботинок опустился на кусок штукатурки. Мягкий хруст прозвучал как выстрел.

И тогда мир моргнул.

Сначала была вспышка. Она ударила наотмашь, лишая мир объёма. Белая, выжигающая сетчатку, стирающая тени и контуры. Она заполнила собой всё пространство, не оставив места для воздуха.

Потом пришел звук. Сквозь кости черепа, ударил прямо в мозг. Зубы клацнули друг о друга, и я почувствовал, как крошится эмаль.

Земля ушла из-под ног. В прямом смысле. Меня подбросило, закрутило, швырнуло назад, как сломанную куклу.

Время словно растянулось.

Я видел, как мимо визора проплывает кусок бетонной плиты. Медленно, словно в густой смоле. Видел трещины на нем, торчащий ржавый прут. Видел пыль, которую выбило из стен — она висела в воздухе неподвижным серым туманом.

Потом спина встретилась с препятствием.

Стена.

Удар вышиб остатки воздуха из легких. Я услышал хруст. Сухой, противный звук, похожий на то, как ломают сухую ветку. Бронепластина на спине треснула, вминаясь в позвоночник, или это сам позвоночник решил сдаться — в тот момент разницы уже не было.

Попытка вдохнуть окончилась вспышкой боли. Острой, горячей, рвущей. Словно внутри провернули зазубренный нож. Сломаны ребра. Минимум два. Возможно, пробито легкое.

"Вставай", — скомандовал я себе.

Тело не ответило.

Сигнал от мозга ушел в пустоту. Ноги я уже не чувствовал. Они были где-то там, внизу, но связь оборвалась. Словно кабель перерезали. Руки ощущались ватными. Правая лежала под неестественным углом, автомат валялся в метре от нее. Черный, матовый, бесполезный.

Пыль оседала. Медленно, хлопьями, засыпая все серым пеплом. Сквозь звон в ушах начало пробиваться что-то еще. Стук. Влажный, ритмичный.

Тук. Тук. Тук.

Кровь. Густая, теплая жижа наполняла рот. Она текла из носа, возможно — из ушей. Я сплюнул, но вместо слюны на бетон выплеснулся красный сгусток.

Визор треснул. По диагонали, через все поле зрения, бежала паутина трещин. Индикаторы интерфейса мигали красным, требуя внимания.

"Критическое повреждение брони".

"Множественные травмы".

"Введение стимуляторов... Ошибка. Системный сбой".

Да заткнись ты.

Я попробовал пошевелить пальцами левой руки. Получилось. Слабо, едва заметно, но пальцы скребанули по бетону. Это хорошо. Возможно, шея цела.

Но холод уже был здесь. В животе, в груди, он расползался ледяными щупальцами по венам. Холод потери крови.

Зрение начало сужаться. Края картинки темнели, расплывались, теряли четкость. Серый бетон становился черным. Оставался только маленький круг света в центре — там, где висела пыль в луче солнца, пробившемся через пролом.

Надо доложить. Нужно сказать парням. Сказать, что сектор... что сектор перекрыт.

Смешно.

Почему-то стало смешно. Шесть лет. Шесть гребаных лет я бегал от смерти. В подвалах Рейна, в горящих полях под Киевом, в руинах Москвы. Я пережил артиллерию, снайперов, химию, голод. Я хоронил друзей и учил новобранцев, которые умирали через неделю.

А поймала она меня здесь. В безымянном коридоре, в городе, названия которого уже нет на картах. От банальной растяжки или шального снаряда.

Странно, но страха не было. Была усталость. Огромная, тяжелая, как бетонная плита. Мне больше не нужно бежать. Не нужно проверять каждый угол. Не нужно считать патроны.

Можно просто лежать.

Когда глаза совсем закрылись я увидел не окружающую меня пыль. Я увидел пар.

Белый, густой пар, поднимающийся от железной кружки.

Память подбросила картинку, четкую до рези в глазах. Сегодняшнее утро, которое казалось далеким, как другая эпоха. База в подвале универмага. Я сижу на перевернутом ящике из-под 5.45. Холодно. Изо рта идет пар.

На ящике стоит кружка. Старая, эмалированная, со сколом возле ручки — там виден черный металл под белой краской.

В кружке — кофе. Растворимый, дешевый, горький как хина. Сахар уже месяц как кончился, но это не имело значения.

Он был горячим. Я грел руки об этот металл. Чувствовал тепло сквозь тактические перчатки с обрезанными пальцами.

От него тянуло чем-то забытым. Домом. Утром. Жизнью.

Я поднес кружку к губам. Собирался сделать глоток. Первый, самый вкусный, обжигающий.

Но завыла сирена. "Тревога! Группа Мороза — на выход!"

Я поставил кружку обратно на ящик. Аккуратно, чтобы не расплескать.

"Допью, когда вернемся", — подумал я тогда.

Обещание самому себе. Маленькое, глупое обещание.

Сейчас, лежа на холодном бетоне с раздробленной спиной, я жалел только об этом. Не о стране. Не о невыполненном приказе. Не о том, что не попрощался с кем-то важным.

Я жалел лишь о кофе.

Он ведь остынет... да уже остыл, наверное. Никому не нужный.

Глупо.

Светлое пятно моргнуло и погасло.

Звон в ушах начал стихать, удаляясь куда-то далеко-далеко, словно поезд уходил в тоннель. Боль ушла следом за ним. Тело растворилось. Ничего.

Сначала вернулся звук.

Ритмичный. Монотонный. Острый, как игла, втыкающаяся в барабанную перепонку.

Пииип. Пииип. Пииип.

Звук раздражал. Он требовал внимания, вытягивал из спасительного небытия в реальность, к которой я не был готов. Я попытался отмахнуться, но руки не подчинились. Сигнал ушел в пустоту и растворился где-то в районе плеч.

Затем пришло осязание.

Холод. Спиной чувствовалась твёрдая поверхность, покрытая чем-то гладким и скользким. Металл. Холодный металл под лопатками.

Я попытался сделать вдох.

Грудная клетка отозвалась тяжестью, словно на ней лежал мешок с песком. Воздух ворвался в лёгкие со свистом, обжигая горло химическим привкусом.

Кашель скрутил тело. Каждое сокращение диафрагмы отдавалось тупой пульсацией в затылке.

Глава 2

Свет резанул по глазам — какой-то мертвенно-белый, слишком яркий для полевого госпиталя.

Попытка сесть с треском провалилась — тело наотрез отказалось выполнять команды.

Я живой? Мысль прозвучала как-то удивленно, даже недоверчиво.

Где я? Плен? Или всё-таки госпиталь?

Я снова попытался пошевелиться, и на этот раз пальцы правой руки неохотно, но все же дрогнули.

И вот тут меня накрыло.

Мои пальцы сжимались иначе. Мои суставы ныли перед дождем, указательный палец имел мозоль от спускового крючка старого автомата, а мизинец и безымянный плохо гнулись после перелома два года назад.

Сейчас же я не почувствовал ничего из этого. Моргнув, я уставился на свою руку, поднесенную к лицу, и не узнал её.

Широкая ладонь. Короткие, обрубленные ногти. Шрам — белая полоса, пересекающая тыльную сторону кисти, которого у меня никогда не было. Кожа грубая, темнее моей. Волосы на предплечье — черные, жесткие.

Я зажмурился. Может, контузия? Галлюцинации? На Земле ребята рассказывали, что после близкого разрыва можно забыть свое имя. Но забыть свое тело?

Я медленно поднял руку и ощупал свое лицо, чувствуя под пальцами каждый бугорок.

Скулы широкие, жесткие. Нос — сломан и сросся неправильно, с горбинкой. Над бровью прощупывался ещё один шрам. Щетина колола подушечки пальцев — жесткая, как проволока.

Лицо тоже чужое, я не чувствовал в нем ни одной знакомой черты.

Внутри всё сжалось — к горлу подкатил комок, но я выдал только сухой хрип.

Не в силах двигать чем-то кроме руки, я лежал и слушал гул. Низкий, вибрирующий звук, проникающий через койку в позвоночник. В этой дрожи чувствовалась мощь колоссального механизма. Вентиляция шелестела над головой.

Я сглотнул вязкую слюну. В голове начинало проясняться. Я не знал, где нахожусь. Я не знал, что вообще происходит.

Но кое-что, вбитое в подкорку шестью годами войны на Земле, я знал точно: если ты не понимаешь, что происходит — наблюдай. Замри и не дергайся.

И вдруг, дверь в стене напротив, с мягким шипением ушла в сторону, открывая проход. В проёме стояла фигура в белом халате, наброшенном поверх серого комбинезона.

Высокий, сутулый мужчина. Лицо вытянутое, с глубокими тенями под глазами и щетиной. Он не смотрел по сторонам, его взгляд был прикован к планшету в руках, длинные пальцы быстро листали данные.

— Пульс семьдесят два. Давление сто двадцать на восемьдесят. Сатурация девяносто девять. — Голос был тихим, ровным, лишенным эмоций, как диктофонная запись. — Технически, сержант, ты здоровее меня. Практически, мы чудом смогли собрать тебя обратно.

Он наконец поднял взгляд. Док. Имя всплыло в голове само. Просто возникло при виде образа.

Он подошел к койке и выудил из кармана плоский металлический фонарик.

— Следи за светом, — сказал он, не спрашивая, могу ли я это сделать.

Луч ударил по глазам. Я моргнул, пытаясь отвернуться, но жесткие пальцы перехватили мой подбородок. Держали крепко, профессионально.

— Не дергайся. Зрачки реагируют. Уже неплохо. Обычно после такой травмы овощи пускают слюни в подушку. Ты, по крайней мере, пытаешься сопротивляться.

— Кто... — голос сорвался на хрип. Горло саднило, словно я глотал битое стекло.

Док убрал фонарик, сунул руку в карман и извлек небольшую флягу. Отвинтил крышку, сделал короткий глоток, поморщился. Запахло чем-то резким, химическим.

— Кто ты? — он усмехнулся, пряча флягу обратно. — Сержант Каэлен Восс. Командир отделения «Девятка». Седьмая рота Клинков. Любитель ловить головой взрывные снаряды.

— А я — тот идиот, который три дня собирал твою черепную коробку по кусочкам. Мы думали это всё. Мешок, бирка, холодильник. А ты вот. Упрямый сукин сын.

Я молчал. Информация укладывалась в голове тяжелыми кирпичами. Восс. Клинки. Девятка. Слова были чужими, но что-то в памяти откликалось на них.

Док, воспользовавшись заминкой, стукнул меня флягой по колену. Я посмотрел на него с вопросительным выражением.

— Рефлексы на месте. Это радует. Значит, мозжечок не превратился в кашу. — Он взял мою руку и начал сгибать пальцы, проверяя суставы. — Больно?

— Нет.

— Странно. Должно быть. У тебя там микротрещина в запястье.

Я посмотрел на запястье. Ничего не чувствовал. Только холод его пальцев.

— Контузия, сержант, — сказал Док, отпуская мою руку. Она упала на простыню, тяжелая и бесполезная. — У тебя адреналиновая декомпенсация. Организм глушит боль, чтобы ты мог бежать. Только бежать некуда. Мы в глубоком космосе, до ближайшей планеты три прыжка, а за бортом вакуум.

Он отошел к столу, заваленному инструментами. Металлический звон. Он что-то искал.

— Что случилось? — спросил я. Мне нужно было слышать свой голос. Убедиться, что он звучит реально, а не только в моей голове. Голос был низким, грубым. Не моим.

Док повернулся, держа в руках шприц-инъектор.

— Ты поймал близкий разрыв. Осколки прошли по касательной, но ударная волна сделала остальное. Три дня в коме. Мы даже ставки делали — я, например, ставил на то, что ты очнешься идиoтом. Кувалда ставил на то, что ты не очнешься вообще. Похоже, я выиграл. Хотя насчет идиота — время покажет.

Он подошел, закатал рукав моего больничного комбинезона.

— Витаминный коктейль. И немного стимуляторов, чтобы запустить моторику. Не дергайся.

Жидкость разошлась по вене мгновенно. Я почувствовал, как сердце ускорило ритм. Тук-тук-тук. Кровь зашумела в ушах.

— Жить будешь, — произнес Док, глядя на меня сверху вниз. Его лицо оставалось бесстрастным, как маска хирурга. — А вот как жить — это уже вопрос времени. С такой гематомой люди живут, но плохо. Голова будет болеть. Координация может шалить. Память... ну, тут как повезет. Может, вспомнишь, где заначка. А может, забудешь, как держать ложку.

— Я помню, как держать ложку... — сказал я, чтобы он наконец отвязался. Это была правда.

Док чуть прищурился. В его взгляде мелькнуло что-то острое, внимательное. Так смотрят на поврежденный модуль, прикидывая, стоит ли тратить время на восстановление данных.

— Раз ложку признал, попробуем вытрясти из твоей памяти что-то поважнее. А устав помнишь? Номер личного дела? Имя матери?

Я промолчал. Вопрос повис в воздухе, тяжелый и липкий. Я не знал ни номера, ни матери этого тела.

Док выдержал паузу, потом кивнул сам себе.

— Амнезия. Классика. — Он говорил это легко, но я видел, как напряглись уголки его губ. — Ладно. Спишем на контузию. В отчете так и напишу: «Частичная потеря памяти вследствие черепно-мозговой травмы». Командованию плевать, помнишь ли ты что-то, главное, чтобы помнил, в какую сторону стрелять.

Он убрал инъектор в карман и снова достал флягу. На этот раз не пил — просто крутил в руках.

Я смотрел на него, пытаясь понять правила игры. Этот человек знал меня — того, кем было это тело. Знал привычки, знал реакции. Он тестировал меня. И я, кажется, прошел тест, но с оговорками.

— Я могу встать? — спросил я.

— Можешь попробовать. Если упадешь — поднимать не буду. У меня спина больная.

Я спустил ноги с койки. Пол оказался холодным, гладким — пальцы ног мазнули по плотному, мертвенно-серому слою синтетического полимера. Ступни коснулись поверхности, и икры отозвались лёгкой судорогой.

Встать получилось не с первой попытки. Гравитация здесь казалась чуть иной — не слабее, но распределялась по-другому. Или просто центр тяжести у этого тела был смещён. Я пошатнулся, ухватился за край металлического столика. Инструменты звякнули.

— Осторожнее с инвентарём, — бросил Док, не оборачиваясь. Он что-то писал в своём планшете у дальней стены. — Если разобьёшь сканер, вычту из жалования. А оно у тебя и так не очень.

Я не ответил. Я был занят другим.

Зеркальная поверхность выключенного монитора над соседней пустой койкой отражала меня.

Я шагнул ближе. Ноги слушались неохотно, словно я управлял ими через толстый слой ваты. Отражение смотрело на меня исподлобья.

Я смотрел на это…существо, знакомясь со своей новой реальностью.

Широкое лицо, словно высеченное из камня грубым зубилом. Тяжёлая нижняя челюсть, созданная, чтобы держать удар. Губы тонкие, сжатые в жесткую линию. Нос перебит, хрящ сдвинут вправо. Короткий ёжик тёмных волос, местами тронутый сединой — ранней, вытравленной добела постоянным, выжигающим изнутри напряжением. И шрам..

Он пересекал правую бровь, уходя к виску. Старый, белый, затянувшийся. След от чего-то острого. Я поднял руку, коснулся кожи. Пальцы чувствовали бугристость рубца, но нервы лица молчали. Словно я трогал маску.

Внутри все похолодело, будто я снова оказался под завалом без шанса на спасение.

Сердце — мощный насос в чужой грудной клетке — пропустило удар. Дыхание перехватило. Я вцепился в край койки так, что побелели костяшки.

Хотелось закричать. Или разбить это зеркало. Или упасть на пол и выть, пока горло не сорвётся.

Но взяв себя в руки, я сделал медленный, глубокий вдох. Пульс, рванувшийся было вверх, ударился о невидимый барьер и пошёл вниз.

Я выдохнул. Посмотрел на свои руки. На левом предплечье, под кожей, выступали чёрные чернила. Цифра «9», перечёркнутая молнией. Или трещиной. Простой, армейсий рисунок, набитый, где-то в казарме иглой и тушью.

Девятка. В голове отозвалось: «свои». Девятые. Мои? Теперь да.

— Любуешься? — голос Дока вырвал меня из транса.

Я медленно повернул голову. Он стоял, прислонившись к дверному косяку, и наблюдал. Он смотрел на меня так, будто был занятным клиническим случаем, сошедшим со страниц учебника по военно-полевой хирургии.

— Вспоминаю, — хрипло сказал я. Это было безопасное слово. Универсальное.

— Что именно? — Док приподнял бровь. — Как получил шрам на брови? Осколок хитина на Тарнисе. Ты тогда сказал, что тебе идёт. Или ожог на плече? Кислота. Ты закрыл Гвоздя, хотя он того не стоил.

Я посмотрел на плечо. Там, чуть ниже дельтовидной мышцы, кожа была стянута в уродливое глянцевое пятно. Ожог.

— Помню, — соврал я.

Тело отозвалось. При упоминании кислоты мышцы спины напряглись. Фантомная память? Или просто рефлекс?

Я снова посмотрел в зеркало.

"Твоя служба окончена, Морозов", — сказал я сам себе.

— Ты выглядишь так, будто увидел призрака, — заметил Док. Он подошёл ближе, снова доставая свой фонарик. — Головокружение? Тошнота?

— Нет. Видите ли...... — я подбирал слова, стараясь говорить так, как говорил бы контуженный солдат, а не попаданец из другого мира. — Гляжу я на себя, док, а всё равно вижу, что лицо чужое.

Док хмыкнул. Убрал фонарик.

— Это нормально. Диссоциация. Мозг пытается собрать картинку заново. Дай нейронам время договориться друг с другом.

Он не понял. И слава богу.

Я отвернулся от зеркала. Хватит. Смотреть в чужие глаза было больно. Нужно было действовать.

— Где моя форма? — спросил я.

— В утилизаторе, — спокойно ответил Док. — Её срезали с тебя вместе с кусками мяса. Новая в шкафу. Панцирь в ремонте, так что пока походишь в комбезе.

Я сделал шаг от койки. Ноги держали. Я был жив. В чужом теле, в чужой вселенной, с чужим именем.

Но я был жив. А значит, мы ещё поборемся.

Док подошёл к терминалу, встроенному в стену, и набрал команду. Экран мигнул, выдавая строки текста, которые для меня были бессмысленным набором символов, но казались смутно знакомыми.

— Протокол обязывает, — сказал он, не оборачиваясь. Голос звучал сухо, как шелест бумаги. — Я должен убедиться, чтобы ты понял, где находишься. Стандартная процедура после амнезии. Слушай и запоминай. Я не люблю повторять.

Я сел на край койки, уперев руки в колени.

— Мы на борту десантного крейсера «Северный ветер», приписаного к Седьмой роте.

Слова падали в тишину медотсека тяжело и весомо. «Северный ветер». Запомним.

— Твой ранг — младший командный. Подразделение — Седьмая рота Клинков.

«Клинки».

Это слово отозвалось резче. Правая рука дёрнулась, пальцы непроизвольно сжались в кулак.

Док заметил.

Он повернулся ко мне, скрестив руки на груди. Халат висел на его сутулой фигуре мешком, но взгляд оставался цепким, пронизывающим.

— Твоё отделение — «Девятка».Ты их командир, — продолжил Док, наблюдая за моей реакцией. — Десять человек, включая тебя. Специализация — штурм, зачистка, работа в замкнутых пространствах. Грязная работа.

Я молчал, пережидая головокружение. Десять человек. На Земле у меня тоже был отряд. Двенадцать человек. Теперь — десять. И я снова командир. Снова отвечаю за жизни, которых не знаю.

— Что с ними? — спросил я.

Док пожал плечами.

— А что с ними будет? Живы. Сидят в казарме, чистят оружие, ждут. Гвоздь, твой капрал, рвёт и мечет. Он командовал эти три дня. Думал, ты не вернёшься.

— Гвоздь, — повторил я. Имя или позывной легло на язык так, словно за долгие годы успело набить оскомину, с привкусом раздражения. Тело само отреагировало на этого человека. И, судя по напряжению челюсти, отношения у нас были непростые.

— Ещё Лиска, — перечислял Док, загибая длинные пальцы. — Снайпер. Кувалда — подрывник. Рубец, Пепел, Двойка, Шёпот. И двое новичков, которых прислали перед вылетом. Жук и... чёрт, забыл второго. Неважно. Мясо есть мясо.

Я старался запомнить каждое слово. Мозг работал в аварийном режиме, записывая информацию прямо на подкорку. Это была моя карта минного поля. Оступишься — подорвёшься.

— Мы были на Щите-7, — сказал Док, меняя тон. Теперь в его голосе звучала усталость. — Орбитальная станция. Научная. Рык прорвал периметр. Нас сбросили затыкать дыры. Ты повёл своих в реакторный отсек. Там и накрыло. Взрыв плазмопровода.

«Рык».

При этом звуке по спине пробежал холод. Внутри заворочалось тяжелое, липкое и почти осязаемое отвращение. Глубокое, вшитое в генетику. Я не знал, что за Рык такой, но желание схватить оружие, появилось мгновенно.

— Три дня комы, — подытожил Док. — Тяжёлая черепно-мозговая. Ожоги второй степени. Множественные ушибы внутренних органов. По идее, тебя должны были списать. Но с другой стороны, у нас недобор, а ты слишком дорого стоишь, чтобы выбрасывать.

Он подошёл ближе, заглядывая мне в глаза.

— Ты вообще соображаешь, что я тебе вдалбливаю? Вытряхивай из головы остатки мирного сна и возвращайся в реальность, пропахшую гарью и смертью. Твои люди ждут приказов, а не пациента с амнезией.

Я кивнул. Медленно, осознанно.

— Я понимаю. «Северный ветер». Клинки. Девятый отряд.

— И Рык, — добавил Док. — Не забывай про них.

Он выключил терминал.

— Одевайся, — бросил он, кивнув на шкаф в углу. — Твои вещи там. И, Восс...

Я замер, уже сделав шаг.

— Постарайся не сдохнуть в ближайшие сутки. Мне лень заполнять бумаги о смерти уже второй раз за неделю.

Внутри шкафа висел серый комбинезон, такой же, как на Доке, только с нашивками на плечах, и тяжелые ботинки с магнитной подошвой.

Я одевался медленно. Пальцы знали, что делать. Они застегнули молнию до горла одним слитным движением. Подтянули ремни. Зашнуровали обувь сложным узлом, который я никогда не вязал на Земле. Там мы обычно запихивали шнурки внутрь, чтобы не цеплялись за арматуру. Здесь руки вязали «бабочку» с двойным перехватом.

«Мышечная память», — подумал я. Полезная и действительно пугающая штука.

Я выпрямился, проверяя посадку обуви. Ботинки сидели как влитые. Тяжелые, с жестким носком — такими можно проломить грудную клетку.

Расклад был простым, как автомат Калашникова.

Вариант первый: я говорю правду. «Док, послушай, я не Восс. На самом деле меня зовут Сергей Морозов, я погиб в две тысячи сорок третьем под обломками жилого дома, а пришел в себя уже в этой шкуре».

И что дальше?

В лучшем случае — психиатричка. Списание на берег. Или что у них тут вместо берега, астероид? Станция? На Земле психов не лечили — их отправляли в штрафбаты разминировать поля ногами. Здесь, судя по стерильности и технологиям, меня накачают препаратами до состояния овоща и положат в капсулу.

В худшем случае — лаборатория. Если Док поверит, а он умный, он может сложить два и два, тогда я стану экспонатом. Аномалией. Меня вскроют, чтобы посмотреть, как нейроны мертвого сержанта уживаются с сознанием другого мертвеца. Разберут на запчасти, слой за слоем.

Вариант второй: я — Восс. Контуженный, потерявший память, странный, но Восс.

Мой нынешний чин — Командир отделения. Боевая единица.

На Земле я выживал шесть лет не потому, что был самым сильным или самым метким. Я выживал, потому что умел пользоваться всеми доступными возможностями.

Здесь задача та же. Сменились только условия игры. Выбор очевиден.

«Ты — Восс», — сказал я себе. — «Пока не разберешься в правилах. Пока не поймешь, кто враг, а кто друг. Пока не найдешь выход».

В сознании установилась полная ясность. Страх остался там, под бетонной плитой, в момент, когда легкие забило пылью.

Молчать. Слушать. Смотреть.

Тело помнит рефлексы — отлично, буду использовать тело как экзоскелет. Руки знают, как держать оружие — прекрасно. Ноги знают дорогу — пусть ведут. А мозг... мозг будет фильтровать базар и искать информацию.

Я застегнул на комбезе последний клапан. Ткань была плотной, синтетической, но дышала.

— Готов, — сказал я. Слово прозвучало твердо.

Док наконец обратил на меня внимание..

— Быстро, — оценил он. — Обычно после комы возятся минут двадцать. Пуговицы путают, штанины. Ты справился за три.

— Руки помнят, — ответил я. Это была полуправда. Лучший вид лжи

— Руки — да. А голова?

— Голова догонит.

Док хмыкнул, убирая планшет в карман халата.

— Оптимистично. Мне нравится. — Он подошел к двери, нажал панель. Створка уехала в стену с тем же мягким шипением. — Свободен. Возвращайся в расположение. Палуба D. Лифт направо по коридору, потом вниз. Твои орлы там. Не пугай их слишком сильно. Гвоздь и так на взводе.

Я шагнул к выходу. Ботинки глухо стукнули по покрытию пола.

— Док, — я остановился в проеме.

— Чего ещё? Обезболивающее не дам, печень пожалей.

— Спасибо.

Он замер. На секунду его маска циничного костоправа треснула. Брови поползли вверх, в глазах мелькнуло удивление.

— За что? За то, что склеил? Это моя работа, Восс. Конкордат платит мне, чтобы я чинил инструменты войны. Ты — инструмент. Я — механик. Ничего личного.

— За то, что не списал, — уточнил я.

Док прищурился.

— Я не списал тебя, потому что мне лень писать рапорты. Не ищи здесь высоких мотивов, их не осталось. На этом корабле благородства нет. Оно сдохло раньше, чем мы вышли из дока.

Он отвернулся, давая понять, что разговор окончен. Но я видел, как его пальцы снова потянулись к карману, где лежала фляга.

Я вышел в коридор.

Стены были серыми, с желтыми полосами навигации. Потолок низкий, опутанный трубами и кабелями. Справа и слева — герметичные двери с номерами.

«Северный ветер». Огромная железная банка, висящая в пустоте.

Я сделал глубокий вдох. Легкие расправились. Тело Восса чувствовало себя здесь как дома. В голове всплывали знания, что вибрация пола — это работа реактора. Что гул за стеной — это система жизнеобеспечения.

Я посмотрел направо. Мне нужен лифт.

Первый шаг был сделан. Я принял правила игры. Теперь оставалось сыграть партию и не получить пулю в затылок от собственных пешек.

Я двинулся по коридору. Тяжелая поступь армейских ботинок эхом отдавалась от стен. Звук был уверенным.

Никто бы не сказал, что в этом теле идет мертвец.

Я шагнул в коридор, но спина всё ещё горела под чужим взглядом. Док не вернулся к своим экранам. Я чувствовал это лопатками — тяжёлое, липкое внимание, от которого хочется стряхнуть несуществующую пыль.

Дверь медотсека не закрылась.

— Погоди, — окликнул он. Голос изменился. Исчезла та ленивая, скрипучая интонация усталого механика.

Я остановился. Медленно, стараясь не выдать напряжения, повернулся.

Док стоял в проёме, скрестив руки на груди.

— Ты забыл спросить про Киру, — сказал он.

Мой мозг молчал. Это имя ничего не значило. Пустой звук. Набор букв.

Но тело Восса отреагировало мгновенно. Сердце споткнулось, пропустив удар, а в груди разлился горячий, болезненный спазм. Дыхание перехватило, словно меня ударили под дых. Пальцы левой руки сами собой дёрнулись к нагрудному карману, которого на больничном комбинезоне не было.

Фантомная память. Чужая боль, прошитая в нервных окончаниях.

Док наблюдал. Он видел этот микроспазм, видел, как расширились мои зрачки.

— Я... — начал я, и голос предательски дрогнул. Не от страха — от чужой эмоции, которая захлестнула горло. — Я не забыл.

Ложь. Я не знал, кто такая Кира. Но тело знало. И Док знал, что Восс должен знать.

— Конечно, — кивнул он, и уголок его рта дёрнулся в подобии усмешки. — Расслабься, я всего лишь проверяю, не вытекли ли твои мозги окончательно. А то ты сегодня всё молчал. Он достал свой планшетт, чиркнул стилусом по экрану. Одно короткое движение. Пометка.

— Контузия меняет приоритеты, — выдавил я. Спазм в груди постепенно отпускал, оставляя после себя тупую, ноющую пустоту. Кто бы ни была эта Кира, для Восса она значила больше, чем собственная жизнь.

— Или меняет человека, — тихо произнёс Док, не глядя на меня. — Забавная штука — мозг. Перетряхни его хорошенько, и, глядишь, старые нейронные связи отмирают, а новые строятся уже по другим чертежам.

Он поднял взгляд. В нём я видел понимание. Он не обвинял меня в потере памяти, но понял, что я вру.

— Свободен, — он убрал планшет, теряя интерес. Или делая вид. — Зайди ко мне, если появится головная боль. Налью синтетики.

Дверь наконец-то зашипела и поползла в пазы, отрезая меня от стерильного белого света.

Я прислонился спиной к прохладной стене в полутёмном коридоре. Закрыл глаза.

Кира.

На каждое упоминание тело отозвалось тихим, скулящим эхом где-то под рёбрами. Она была важна для Восса. Я не знал предыстории, но её тяжесть казалась почти физической.

Я оттолкнулся от стены. Ноги гудели, требуя движения. Рефлексы гнали вперёд, к месту, которое измотанное тело считало островком безопасности. Казарма. Свои.

Свои, которых я никогда не видел.

Я пошёл к лифту, стараясь ставить ноги твёрдо, по-уставному. Каждый шаг отдавался звонким эхом в пустом коридоре.

Лифт звякнул, открывая двери. Я шагнул внутрь, в тесную кабину, пахнущую смазкой и старым металлом. Нажал кнопку с символом «D».

Кабина дрогнула и пошла вниз.

Глава 3

Я остановился перед тяжелой дверью казармы. Рука легла на сенсорную панель. Предстояло войти внутрь и окончательно принять личность человека, чье место я теперь занимал. У меня есть небольшое право на ошибку, но слишком большие изменения в поведении могли мгновенно разрушить мою легенду.

Дверь поползла в сторону, и мне в лицо сразу ударил тяжелый, застоявшийся воздух — та самая смесь пота и смазки, которая всегда пропитывает житуху на войне. На Земле в подвалах пахло так же, разве что к этому добавлялась сырость бетонной крошки. Здесь же к знакомой вони примешивался сухой привкус рециркулированного кислорода.

Восемь пар глаз одновременно повернулись к входу. В помещении размером десять на двадцать метров повисла тишина, нарушаемая только мерным гулом вентиляции.

— Глядите-ка, покойник воскрес, — раздался густой такой бас.

Крупный, почти двухметровый боец с бритой наголо головой и широченными плечами медленно поднялся с койки. Гвоздь смотрел на меня как на дезертира, который вернулся за своей долей. Он замер, сжимая в огромной ладони ветошь, весь какой-то напряженный и злой, словно я только что вытащил у него из-под носа сухпаек.

— Живой, — отозвался другой голос, потише.

Коренастый, рыжеволосый парень с замасленными по локоть руками кивнул мне, не прерывая своего занятия. Кувалда сидел на табурете, ковыряясь в механизме какого-то запала. Рядом с ним, на соседней койке, Шёпот — тощий, нервный парень ростом чуть выше ста семидесяти — суетливо перебирал провода полевой радиостанции. Его пальцы мельтешили слишком быстро, а губы беззвучно шевелились — парень явно был на взводе.

Память Восса услужливо подбрасывала детали, а мой земной опыт накладывал на них свои фильтры. Гвоздь был вылитым Толстым, моим пулеметчиком. Такой же громкий, такой же амбициозный. Кувалда напоминал Химика — те же спокойные руки и вечный интерес к взрывчатке.

В углу, привалившись спиной к переборке, сидел человек, которого я узнал бы из тысячи. Сухой, жилистый, ростом около ста восьмидесяти сантиметров. Его лицо пересекал страшный шрам, идущий от самого виска до челюсти по правой стороне. Рубец сидел именно так, как сидел я сам в те редкие минуты затишья на Западном фронте: спиной к стене, лицом к выходу, ноги слегка согнуты и готовы к мгновенному рывку. Его пустые, выгоревшие глаза смотрели сквозь меня, видя что-то свое. На Земле такие люди становились либо легендами, либо первыми кандидатами в мешки для трупов.

— Сержант! — это был… Жук.

Самый молодой из всех, он вскочил, едва не выронив аптечку, которую проверял в пятый раз. Суетливость выдавала в нем новичка, только ступившего на тропу войны. Рядом с ним, на идеально заправленной койке, сидел Пепел. Его пепельные волосы сливались с серой обивкой стены. Он методично раскладывал снаряжение по линейке внутри своего ящика. На внутренней стороне его крышки я заметил едва видные царапины — счет дней до конца контракта.

— Доставка вовремя, — ухмыльнулся Двойка.

Он сидел на краю своей постели, вытянув длинные ноги. На его левой голени багровел старый шрам от осколка. Несмотря на расслабленную позу, его правая стопа непрерывно постукивала по палубе, словно он продолжал бежать даже в состоянии покоя. На Земле таких ставили связными. Они бегали быстрее пуль, но обычно недолго.

Последней я заметил Лиску. Она сидела на верхней койке, подтянув колени к подбородку. Невысокая, стройная, с острыми чертами лица. Лиска была нашим снайпером, глазами отделения. Она наблюдала за мной с каким-то странным недоверием. Будто она уже раскусила все мои попытки притвориться Воссом.

Глядя на них, я чувствовал, как старая рана в груди начинает ныть. Другие лица, другие имена, но усталость от потерь никуда не делась. Я хочу, чтобы все эти люди выжили.

— Сержант, — Гвоздь выделил это слово, превращая его в издёвку. — Раз уж ты снова с нами, может, проверим, не вытрясло ли из тебя остатки мозгов? Или контузия сделала тебя неприкасаемым?

Взгляд капрала был тяжёлым, как бетонная плита. На Земле такие парни всегда пытались прогнуть новичков или тех, кто вернулся из госпиталя с клеймом слабака. Гвоздь не скрывал злости — моё возвращение перекрыло ему путь вверх, к сержантским нашивкам. Прошлый хозяин этого тела всегда был непреодолимым препятствием, об которое Гвоздь ломает зубы, в попытках сместить.

— У тебя есть предложение, капрал? — мой голос прозвучал ровно.

Гвоздь ухмыльнулся и шагнул к столу в центре комнаты. Пальцем он начертил на металлической поверхности рваную сетку линий, обозначая коридоры и отсеки.

— Давай вспомним базу. Ты же её помнишь, Восс? — он обвёл взглядом остальных. — Ситуация: станция Щит-7, сектор три. Мы зажаты в тупиковом коридоре. Впереди гермозатвор, который Шёпот вскроет не раньше чем через пять минут. Сзади — полсотни рядовых Рыка. Кислятина уже жрёт вентиляцию над головой. У нас один гвоздомёт на всех, пустой плазменник и термитный заряд Кувалды. Твои действия?

Тишина в казарме стала плотной. Шёпот перестал ковыряться в своём планшете и замер, вытянув шею. Коренастый Кувалда отложил взрыватель и выжидательно поднял брови. Даже Рубец, сидевший в тени, обратил на нас внимание и чуть подался вперёд. Жук смотрел на меня так, будто от этого ответа зависела его жизнь прямо сейчас. Пепел и Двойка застыли у своих коек, превратившись в неподвижные изваяния.

Взгляд замер на нацарапанной схеме. Линии на металле напоминали план одного подвала в промзоне под Донецком. Там тоже был тупик, тоже была нехватка патронов и тоже был враг, который не знал жалости. На Земле мы называли такие ситуации «билетом в один конец».

— Пять минут — это вечность, — сказал я. — Долго. Шёпот не успеет.

— Точно не успею, серж, — быстро пробормотал связист, нервно облизывая губы. — Там шифрование двойное, не меньше.

Гвоздь довольно хмыкнул, сложив руки на груди. Он ждал, что я начну мямлить про устав или оборону до последнего патрона. Он хотел показать всем, что старый Восс исчез, а на его месте осталась пустая оболочка, не способная принять решение в бою.

Память тела подкинула странное ощущение в ладонях — фантомный вес ГМ-12. Но разум работал иначе. Я не знал всех нюансов работы термитного заряда Кувалды, но знал, как работает огонь в замкнутом пространстве. Знал, что делает паника с теми, кто привык побеждать числом.

— Гвоздь, ты хочешь знать, как мы выживем? — я поднял глаза на капрала. — Или ты просто хочешь услышать, как я ошибусь?

— Хочу знать, за кем я пойду завтра в капсулу, — отрезал Гвоздь. — Контуженный балласт нам в Девятке не нужен. Даже если у него твоя рожа.

На Земле я вытаскивал людей из таких дыр, о которых Клинки даже не слышали. Физика боя не меняется от того, чем ты стреляешь — свинцом или вольфрамом.

Палец замер над импровизированной схемой, процарапанной на металле стола. Взгляды всего отделения давили на плечи тяжелее, чем плиты Панциря. Капрал ждал, что контузия окажется сильнее профессионализма, и я выдам какую-нибудь глупость.

— Если центральный вход превратился в мясорубку, мы просто вычеркиваем его из уравнения, — сказал я, и голос прозвучал на удивление ровно. — Шёпот, забудь про замок. Твоя основная задача — заглушить их связь в радиусе пятидесяти метров, чтобы они не успели вызвать подкрепление из соседних отсеков.

— Кувалда, — я посмотрел на коренастого сапёра, который перестал ковыряться в своем детонаторе. — Закладываешь термитный заряд на перекрытие этажом выше. Мы обрушим потолок прямо на головы тем, кто ждёт нас у входа.

— А это дельная мысль, — Кувалда ухмыльнулся, потирая левый протез. — Грохота будет много, но эффект неожиданности того стоит. На полкило тротила потянет, если считать по старинке.

— Именно. Пока пыль не осела, входим сверху. Двойка, твоя скорость — наш главный козырь. Закидываешь две светошумовые в пролом и сразу уходишь на левый фланг, отвлекая внимание на себя.

Двойка, казавшийся особенно бледным в тусклом свете казармы, коротко кивнул. Его нога, постоянно дергавшаяся в такт какому-то внутреннему ритму, на секунду замерла. Он был рожден для таких рывков — худой, длинноногий, готовый сорваться с места в любую секунду.

— Жук и Пепел прикрывают сектора справа и слева, — продолжил я, стараясь говорить четко, как на инструктаже перед выходом в промзону. — Пепел, ты работаешь вторым номером, страхуешь малого. Не давай ему лезть вперед раньше времени.

Пепел даже не поднял головы от своего снаряжения, оставаясь неподвижным. Он просто коротко буркнул что-то утвердительное. Жук же, наоборот, подался вперед, впитывая каждое слово с восторгом новобранца, который еще не видел настоящей крови на своем визоре.

— Гвоздь, — разворот к капралу был медленным. — Твой ПР-7 — это наш основной калибр. Выжигаешь центр сразу после взрыва потолка. Рубец замыкает группу и держит тыл. У нас будет всего пять секунд на полную зачистку, прежде чем они сообразят, откуда пришла смерть.

Гвоздь прищурился. Он искал изъян в плане, пытался найти зацепку, чтобы снова уколоть меня, но я уверен в своей тактике. Благо, фрагментов памяти Восса хватило для понимания ситуации.

— Рискованно, сержант, — наконец выдавил он, нехотя отступая на шаг. — Обрушение конструкции может завалить и нас самих, если Кувалда переборщит с зарядом.

— Риск — это стоять в дверном проеме под перекрестным огнем, — отрезал я. — А это — единственный способ выполнить задачу и вернуться на корабль. Ещё будут вопросы?

Капрал хмыкнул и отвел взгляд. Напряжение в казарме, которое еще минуту назад казалось почти осязаемым, начало медленно оседать. Гвоздь не признал поражения, он лишь отложил свое недовольство до лучших времен. Расклад сил в Девятке снова вернулся в равновесие.

Взгляд Лиски был прикован к моим рукам. Я чувствовалось этот пристальный взгляд кожей. Мой прошлый снайпер умел так смотреть — долго, не мигая, словно вычисляя поправку на ветер. Прядь тёмных волос упала ей на лицо, но она даже не шевельнулась, чтобы её убрать.

— Ты какой-то другой, сержант, — голос её прозвучал тише гула вентиляции, но в наступившей тишине казармы его услышали все.

Шёпот замер, перестав копаться в своей станции связи. Жук застыл с открытым ртом, глядя то на меня, то на Лиску. Даже Двойка перестал постукивать ногой, хотя его колено продолжало мелко дрожать.

— Другой — это как? — спросил я.

— Раньше ты сначала проверял крепления на бедре, а потом опускался на койку. Всегда. Три года подряд. А сейчас ты сразу сел.

— У меня полголовы в шрамах, Лиска, — пришлось придать голосу побольше усталости. — Координация сбоит. Иногда забываю, как руками двигать.

— Координация может сбоить, — она сощурилась, превращая глаза в узкие щели. — Но привычки так просто не вытравить.

Выдох получился тяжелым. На Земле такая заминка стоила бы мне жизни. Здесь она стоила доверия.

— Если хочешь проверить мои рефлексы — давай сделаем это завтра на тренировочной палубе, — сказал я, глядя ей прямо в глаза. — А сейчас я хочу спать.

Лиска молчала еще несколько секунд. Потом она медленно отвернулась и начала расшнуровывать ботинки. Напряжение в воздухе никуда не делось, оно просто стало фоновым…

***

На тренировочной палубе «Северного ветра» стоял такой же, как и везде, гул вентиляции и лязг металла. Этот бетонный мешок триста на стопятьдесят метров, залитый холодным светом, напоминал мне то ли гараж, то ли тир. Здесь палуба отзывалась на каждый шаг тяжелой вибрацией, напоминая, что под ногами — километры пустоты.

Кувалда уже ждал в центре зала. Наш подрывник, коренастый и крепкий, выглядел в этом техническом освещении еще более внушительно. Его левая рука-протез тускло поблескивала, пока он возился со своими креплениями на стойке.

— Сержант Восс, — Кувалда коротко кивнул, не отрываясь от дела. — Эта красавица-то заждалась. Пора проверить, не заржавели ли твои рессоры в медотсеке.

Рядом возился Шёпот. Связист, как всегда нервный и дерганый, быстро перебирал пальцами по тактическому планшету. Тонкие провода тянулись от его оборудования к раскрытому Панцирю, стоявшему на гидравлическом подъемнике.

— Показатели в норме… нет, подождите… да, частота стабильная, — пробормотал Шёпот, на секунду подняв на меня взгляд. — Нейроинтерфейс готов к калибровке, сержант.

Я уставился на броню. В центре стоял Панцирь — огромный высокотехнологичный доспех с кучей всяких креплений и механизмов. Наверняка, внутри ощущаешь себя настоящим танком. Главное, чтобы у пользователя не было клаустрофобии.

— Сержант! — Воскликнул Жук, самый молодой в отделении. Он стоял чуть в стороне, восторженно глядя на подготовку. — Всё уже подготовлено. Вы же покажете класс?

— Естественно, — Спокойно ответил ему я. — Кто же ещё, кроме меня, сможет показать вам настоящее мастерство?

В дальнем углу палубы Двойка наворачивал круги по полосе препятствий.Пепел на огневом рубеже методично всаживал гвозди в мишень — один за другим, с пугающей кучностью. Рубец, привалившись к стене, медленно протирал свой модифицированный гвоздомёт с укороченным стволом.

Гвоздь стоял в дверном проёме. Скрестив руки на широкой груди, капрал молча наблюдал за мной. Он смотрел на меня так, словно уже сочинял в уме рапорт о моей профнепригодности. Он уж точно не упустит возможности сместить меня.

Я подошел к Панцирю и замер, когда внутри всё сжалось от холодного, расчетливого страха. Мозг земного солдата лихорадочно искал точки опоры, но не находил их. Как зайти внутрь? С чего начинать? Какая застежка первая?

— Пять минут на проверку систем, — подал голос Кувалда, отходя в сторону. — Залезай, серж. Пора напомнить телу, зачем оно нужно.

Я смотрел на темный зев брони. Пальцы едва заметно дрогнули, и я заставил себя сделать шаг вперед, к металлическому остову, который должен был стать моей кожей.

Ноги словно налились свинцом, и шаг внутрь дался с трудом. Я почувствовал спиной холодную обивку, и тут же сработали магнитные захваты. Глухой щелчок отозвался в костях, фиксируя торс и бедра.

Металлическая рама Панциря сомкнулась вокруг, превращаясь из кучи запчастей в тесную высокотехнологичную гробницу. Внутри было вроде как мало места, ребра ощутимо сдавило фиксаторами, а перед самым лицом оказалась темная панель визора.

Кувалда подошел вплотную, так что его широкое лицо на мгновение заслонило свет, и принялся проверять внешние крепления. Сапёр работал сосредоточенно, без лишней суеты. Его ловкие пальцы пробежались по зажимам на моих плечах, проверяя герметичность стыков.

— Не дергайся, — прохрипел он, затягивая фиксатор на моем поясе. — Сейчас подключу питание, и станет легче.

«Интересно, каково это — когда машина становится частью тебя?» — подумал я, стараясь дышать ровно. Стенки Панциря прилегали так плотно, что я чувствовал весь вес мощных и ещё не оживших сервоприводов.

Тяжесть сорока пяти килограммов композита и стали… вот она безжалостно давила на плечи. Без энергии Панцирь был лишь грудой мертвого металла, превращающей солдата в неповоротливую мишень. Ноги начали подрагивать от напряжения, пока Кувалда возился с энергоячейкой на моей спине.

Шёпот что-то быстро застучал по клавишам своего планшета, не поднимая головы.

— Синхронизация нейроинтерфейса через три… две… одну…

Вспышка интерфейса перед глазами заставила зажмуриться. Визор ожил, заливая внутреннее пространство шлема мягким оранжевым светом HUD-панели. По краям поползли строчки диагностических данных, цифры заряда батареи и показатели давления кислорода. Запотевшее стекло мгновенно очистилось — сработала система вентиляции, обдав лицо прохладным воздухом.

Пальцы в бронированных перчатках непроизвольно дернулись. Я не отдавал приказа, но рука сама нашла скрытый рычаг на бедре, проверяя надежность крепления резака. Тело Восса сработало само по себе, опережая сознание отточенным жестом проверки оружия, который за годы долгой службы превратился в чистую механику. Жутковато, чувствовать, как собственные руки живут своей жизнью, но сейчас это то что нужно

Наконец, сервоприводы взвыли низким, едва слышным гулом. Вес брони исчез. Вместо давящей тяжести пришло ощущение неестественной, пугающей силы. Панцирь обнимал меня, считывая малейшее сокращение мышц и усиливая его втрое.

Кувалда отошел в сторону, вытирая замасленные пальцы о край технического комбинезона.

— Готово.Питание в норме, — он коротко хохотнул, похлопав меня по бронированному плечу. — Теперь ты официально весишь на сорок пять кило больше.

Шёпот замер со своим планшетом, вглядываясь в бегущие графики на экране.

— Нейросенсоры фиксируют стабильный отклик, — пробормотал он, быстро облизывая пересохшие губы. — Синхронизация идет даже быстрее, чем в прошлый раз.

В голове стоял гул, похожий на шум далекого прибоя, и в этом шуме отчетливо слышно было только команды, которые я никогда не учил. Проверь герметичность. Проверь заряд.

Гвоздь наконец оттолкнулся от косяка и сделал шаг вперед, в свет ламп тренировочной палубы.

— Хватит любоваться, — его голос прозвучал резко, перекрывая шум систем жизнеобеспечения. — Сержант, огневой рубеж ждет… Покажи, что твои руки помнят не только застежки.

Глава 4

Тяжелый ГМ-12 лег в ладони. Угловатая железка без намека на дизайн — надежно, и это главное. Этот кусок металла выглядел так, будто им можно забивать сваи, если кончатся патроны.

Движения давались удивительно легко. Сервоприводы Панциря отзывались едва слышным гулом, полностью компенсируя вес брони и семикилограммового гвоздомета. Гвоздь стоял рядом, скрестив руки на груди. Шёпот замер за консолью, Жук вытянулся в струнку за моей спиной, стараясь не упустить ни одного движения.

— Огонь по готовности, — раздался голос Шёпота.

Прицельная марка на визоре мигнула, окрашиваясь в красный. Стационарная мишень в тридцати метрах казалась крошечной, но нейроинтерфейс услужливо вывел поправку на дистанцию.

Я выжал спуск до упора.

Вместо ожидаемого грохота пороховых газов палубу разорвал хлёсткий треск. Будто кто-то резко оторвал полосу плотного брезента. Отдача коротко ударила в плечо. Панцирь послушно принял импульс, гася его на две трети, но я все равно почувствовал, лёгкий толчок.

Первый гвоздь ушел выше из-за непривычной развесовки, а второй впился в самый край мишени, выбив облако синтетической крошки.

"Ниже. Локти к корпусу," — промелькнуло где-то на периферии сознания.

Хват изменился. Я последовал советам кричащих о неправильности инстинктов. Расставил ноги чуть шире, сместил центр тяжести. Следующие шесть выстрелов слились в единый звук рвущейся ткани.

О результатах попаданий свидетельствовали лишь фонтаны выбитой пыли и мгновенные всполохи искр там, где металл вгрызался в цель.

Хорошо, остальные шесть из восьми легли в центр. Остальные два — чуть в стороне, но всё еще в пределах убойной зоны.

— Шесть попаданий, — Шёпот сверился с показателями на планшете. — Кучность в пределах допустимого.

Жук за спиной шумно выдохнул.

— Сержант! Это было круто. Как будто вы и не уходили в медотсек.

Кувалда подошел ближе и заглянул в результаты стрельб. На его роже расплылась ухмылка.

— Нормально, серж, — подрывник хлопнул меня по наплечнику так, что сервоприводы обиженно взвизгнули. — Гвозди ложатся плотно. Если б там была кислятина, ее бы сейчас по стенкам размазало, как полкило тротила в закрытой бочке.

— Показатели нейроинтерфейса в зеленой зоне, — пробормотал связист, не глядя на меня. — Отклик системы почти мгновенный... нет, подождите... да, всё чисто. Моя девочка говорит, что ты в полном порядке, сержант, — Шёпот не отрывался от цифр.

А вот Гвоздь совсем не выглядел обрадованным. Сейчас он видел что-то, что не укладывалось в его понимание мира. Человек после тяжелой контузии и комы не может моментально вернуться в строй.

Слева снова раздался сухой треск. Пепел закончил очередную серию. Он стоял неподвижно, как статуя, и только легкий дымок из ствола выдавал недавнюю активность. Мишень перед стрелком превратилась в сплошное решето.

В глубине палубы, на полосе препятствий, мелькнула тень. Двойка преодолевал лабиринт из переборок и завалов с грацией хищника.

— Сорок семь секунд! — Шёпот ударил кулаком по ладони. — Рекорд Девятки. Минус две секунды от прошлого захода, Двойка!

Бегун остановился у финишной черты, даже не сбив дыхания. Он обернулся к нам, широко улыбаясь.

— Я даже не бежал, — Двойка отсалютовал Шёпоту. — Ходил быстро. Разминался.

Я опустил гвоздомёт. На Земле мы называли свои винтовки “умными палками”. Вонь пороха, скрежет металла и звон в ушах до вечера. Здесь технологии ушли на столетия вперёд, но суть осталась прежней. Наведи ствол на то, что хочет тебя сожрать, и нажми на спуск раньше него.

Панцирь давал опасное чувство неуязвимости. Сервоприводы едва слышно гудели под композитными пластинами, превращая каждое малейшее усилие в мощный рывок. На Земле мы считали за удачу новый бронежилет с целыми керамическими плитами, который хотя бы не разваливался от первого попадания из старой «плётки».

Теперь я буду упакован в высокотехнологичную консервную банку стоимостью, наверное, дороже целой земной армии. Но за всей этой сияющей мощью скрывался всё тот же хрупкий мешок мяса. Уязвимый, смертный, истекающий кровью точно так же, если враг сумеет пробить внешнюю оболочку.

Враг в этом мире тоже был иным. На Западном фронте мы убивали людей. У тех солдат были семьи, письма в карманах и такая же потрёпанная броня, как у нас. Рык — это просто биологическая машина. С ним не договоришься, его можно только выжечь. Мы все хотели вернуться домой, хотя в глубине души понимали, что возвращаться многим уже некуда. У Девятки домом стал «Северный ветер», а у меня остались только выжженные руины в памяти, которых больше не существует ни на одной карте.

— Эй, серж, — голос Кувалды вырвал меня из вязкого оцепенения. — Ты в порядке? Завис секунд на десять, на одну точку пялился.

— Контузия, — ответил я, и это слово снова стало моим надежным щитом. — Голова гудит, иногда картинка смазывается.

Я посмотрел на гвоздомёт в своих руках. Вольфрамовый стержень в патроннике ждал своего часа, готовый лететь в темноту. Впереди был Коррос, ядовитые фиолетовые джунгли и Рык.

Знакомая последовательность действий привела механизмы в движение, и через мгновение Панцирь с тихим шипением раскрылся, позволяя мне освободиться от тяжелого композита. Я начал выбираться из стального плена, ощущая, как затекшие мышцы наконец получают долгожданную свободу.

— Хорошая работа, сержант, — Кувалда хлопнул меня по плечу, едва я выбрался наружу. — Для человека, который только вчера вылез из медотсека, ты держишься на удивление бодро. А если бы мы еще и пару зарядов взорвали для наглядности, было бы совсем отлично.

— Контузия проходит медленнее, чем хотелось бы, — ответил я.

Тем временем, помешанный на технике Шёпот уже копошился у моей брони, отсоединяя диагностические кабели и ласково поглаживая сенсорную панель на грудном щитке.

— Отклик системы безупречен, нейроинтерфейс подключился без помех, во время боя задержек отклика не будет, — он довольно прищурился, окончательно закрывая окна диагностики и пряча планшет в набедренный подсумок.

Каждый раз, когда вшитые рефлексы срабатывали быстрее моих осознанных команд, граница между Морозом и Воссом стиралась. Возникает неприятное ощущение, что настоящий владелец этого тела не исчез. Кажется, что он всего лишь затаился где-то в глубине мозга, ожидая момента, чтобы вернуть себе контроль. Посмотрим.

***

Сирена взвыла так, что уши заложило, полностью выбивая остатки сна. Свет мгновенно сменился на багровый — тяжелые, ритмичные вспышки аварийного освещения превращали пространство в дерганый кошмар, где каждое движение казалось ломаным и неестественным. Девятка сорвалась с коек раньше, чем я успел сообразить, что происходит.

Не отставая от отряда, я вскочил с кровати и рванул к стойке со снаряжением. Не обращая внимания на окружающую среду, я быстро нашёл знакомые защелки лёгкой боевой брони и начал отрабатывать цикл облачения. Сейчас нет времени на активацию Панцирей.

Красный свет заливал отсек, выхватывая из темноты суетящиеся фигуры. Воздух в казарме стал густым и горячим, наполнившись гулом сервоприводов и щелчками оружейных магазинов. Что-то внутри подсказывало, что будет резня.

— Техпалуба, четвертый сектор! Прорыв! — выкрикнул Шёпот, прижимая ладонь к наушнику связиста.

— Сержант Восс! Это Рыки? — Жук спросил, и его голос сорвался почти на писк. Молодой боец возился с плечевыми ремнями, его руки заметно подрагивали, а глаза расширились от возбуждения и страха.

— Они самые, свежак, — огрызнулся Гвоздь, не оборачиваясь. — Гады решили, что мы тут заскучали.

Двойка уже стоял у самого выхода, он нетерпеливо притоптывал, проверяя легкость хода усилителей на ногах. Кувалда, коротко ухмыляясь, вешал на пояс тяжелый подрывной комплект, его улыбка до ушей означала желание как можно скорее метнуть пару гранат.

— А если там что-то крупное? — Шёпот продолжал тараторить, переводя взгляд с приборов на меня. — Датчики сходят с ума, там минимум пять-семь сигнатур, и они движутся быстро.

— Значит, будет работа, — отозвался Пепел, проверяющий свой гвоздомет.

Рубец стоял чуть поодаль, молча затягивая ремни на суставах. Он не смотрел вокруг и не слушал обрывки докладов. Старый ветеран просто ждал команды к бою..

Холодный металл нагрудника прижался к груди — я невольно выдохнул, чувствуя его тяжесть. Враг уже пробрался внутрь стального чрева корабля. Шесть ног, хитин, вонючая кислота. Для меня это был первый раз, но думаю, я справлюсь.

— Девятка, за мной! — слова вырвались из горла быстрее, чем я их обдумал.

Пепел, как всегда бесшумно, возник рядом и протянул мне запасной магазин, не проронив ни слова. Его сосредоточенное лицо оставалось непроницаемым, пока он проверял готовность снаряжения у Жука.

Девятка превратилась в единый механизм. Гвоздь еще раз смерил меня тяжелым, подозрительным взглядом, но промолчал, понимая, что приказ уже отдан.

Лифт опустился на техническую палубу с тяжелым лязгом, который, вроде как, разнесся по всем вентиляционным шахтам. Здесь царил вязкий полумрак, разрываемый редкими вспышками аварийного освещения. Красный свет пульсировал медленно, выхватывая из темноты переплетения кабелей и обрывки изоляции, свисающие с низкого потолка. Из поврежденной трубы где-то в глубине коридора мерно капала вода.

Рубец шел первым. Следом за ним скользила Лиска, её шаги были настолько легкими, что подошвы ботинок едва касались палубы. Остальные бойцы отделения растянулись цепочкой, контролируя фланги и тыл. Кувалда держал палец на спуске, Пепел прикрывал Жука, который старался дышать тише, а Шёпот то и дело поглядывал на экран своего прибора, отслеживая биосигнатуры.

— Движение впереди, — почти беззвучно произнесла Лиска, замирая у развилки.

Гвоздь сместился влево, занимая позицию за массивным распределительным щитом. Его плазменник ПР-7 издавал едва слышный низкий гул, накапливая энергию в конденсаторах. Двойка уже исчез где-то в тенях бокового ответвления, готовый ударить с фланга.

Там, в тридцати метрах от нас, что-то шевелилось. Скрежет хитина по металлу. Сухой, острый звук, который ни с чем не спутаешь.

Рык-разведчик. Шесть суставчатых конечностей, покрытых темным, маслянисто блестящим панцирем. Размером с крупную собаку, но с неестественно вытянутым туловищем и массивными мандибулами, которые непрерывно щелкали, пробуя воздух. Тварь двигалась короткими рывками, перескакивая с места на место.

Мышцы на руках натянулись, плечи развернулись под нужным углом, компенсируя будущую отдачу.

— Вижу цель, — прошептал я в микрофон шлема.

Гвоздь коротко кивнул, не сводя глаз с темного проема. Еще несколько теней отделились от стен. Их было пятеро или шестеро — мелкие, быстрые, они просачивались сквозь щели в переборках, как чернильные пятна. Едкая жидкость капала из их пастей, с шипением разъедая краску на палубе.

Твари замерли, припадая к палубе, их антенны-усики лихорадочно вибрировали.

— Контакт! — выкрикнула Лиска, снайпер нашего отделения, и звук ее голоса стал триггером. В голове что-то щелкнуло. Холодная волна пробежала по позвоночнику, вытесняя липкую тревогу и тупую заторможенность.

Рык-разведчик был уже в двух метрах, занося когтистые лапы для смертельного удара. В этот краткий миг время будто замедлилось. Страх и суета мгновенно исчезли, уступая место полному спокойствию и расчету.

Отдача гвоздомёта трижды ударила в плечо. Три вольфрамовых гвоздя вошли в сочленение между головой и грудным щитком твари. Хитин лопнул, брызги темной жижи расплескались по полу, и разведчик, потеряв инерцию, рухнул к моим ногам бесформенной грудой дергающихся конечностей.

Еще три тени отделились от потолочных балок, двигаясь со скоростью, которую человеческий глаз едва успевал фиксировать.

— Чисто! Двойка, фланг! — мой голос прозвучал хрипло.

Слева послышался сдавленный вскрик. Жук замер, завороженный видом твари, которая припала к полу в пяти метрах от него. Шесть лап рыка напряглись для прыжка, мандибулы защелкали, предвкушая плоть. Пепел среагировал быстрее. Без единого слова он шагнул вперед, схватил Жука за ворот и буквально швырнул его в нишу за распределительным щитом. В ту же секунду Пепел вскинул своё оружие и всадил очередь в голову твари.

Где-то в глубине коридора мелькнула вспышка. Двойка исчез за поворотом секунду назад, а теперь его голос донесся уже с противоположной стороны, из-за вентиляционной шахты.

— Доставка! — его ГМ-12 хлёстко треснул дважды. — Два гвоздя в хитин, подпишите!

Тварь, пытавшаяся зайти к нам с тыла, дернулась и затихла, прибитая к стене вольфрамовыми штырями. Двойка выскочил из тени, тяжело дыша.

Лиска работала чуть поодаль. Каждым выстрелом она выбивала разведчиков одного за другим, не давая им даже приблизиться к нашей группе. Шёпот в это время лихорадочно выкрикивал цифры, пытаясь отследить перемещение оставшихся целей по датчикам.

— Еще двое в вентиляции, уровень три! — его голос срывался на высокой ноте.

Кувалда коротко хохотнул, вскидывая оружие. Гвоздь рявкнул что-то одобрительное, выжигая плазмой кусок обшивки вместе с затаившимся там рыком. Коридор наполнился едким дымом и шипением горящего хитина. Мы работали как единый механизм, где каждый винтик знал свое место.

Ствол гвоздомёта медленно опустился. Только теперь, когда угроза исчезла, пальцы начали предательски дрожать.

Рубец стоял в пяти шагах, неподвижный и сосредоточенный. Пепел, как всегда бесшумно, подошел к Жуку. Молодой боец, наш новобранец, все еще тяжело дышал, привалившись к переборке, его глаза были широко распахнуты. Кувалда, наш опытный подрывник, вытирал перчаткой визор шлема, что-то неразборчиво бормоча под нос. Шёпот, связист отделения, уже возился со своим планшетом, проверяя, не осталось ли в вентиляции других сигналов.

Взгляд зацепился за изуродованные останки разведчика прямо у моих ног. Шесть лап, скрюченных в предсмертной судороге, напоминали ветки обгоревшего кустарника. Хитин, пробитый вольфрамовыми гвоздями, выглядел хрупким, почти бумажным.

Гвоздь, капрал и мой заместитель, подошел ближе. Он коротко глянул на меня, потом на дымящиеся останки рыков. Двойка, наш бегун, успевший вернуться с фланга, замер рядом, его грудь часто вздымалась под броней. Мы все были здесь, в этом узком стальном коридоре, разделяя один и тот же момент временного затишья.

Лиска не убирала палец со спуска своего модифицированного гвоздомёта. Она замерла в конце коридора, контролируя темный проем, откуда могли появиться новые разведчики. Её фигура казалась частью теней, отбрасываемых мигающими аварийными лампами.

— Нормально, серж, — пробасил наш подрывник. И вот в его-то голосе не было ни капли того напряжения, которое стягивало мои мышцы. Для него это было лишь очередное досадное препятствие на пути к отдыху.

Жук замер рядом, уставившись на туши. Его дыхание было частым и рваным, парень явно был в шоке.

— Сержант Восс! — воскликнул он, срываясь на мальчишеский фальцет. — Вы это видели?

Шёпот не обратил внимания на восторги Жука, продолжая вглядываться в показатели тактического планшета и что-то быстро печатать.

— Пульс у тебя скакнул, сержант. В три раза перед первым выстрелом, — Шёпот не поднимал головы от планшета. — Системы жизнеобеспечения чуть не взбесились.

— Контузия, — отрезал я, ощущая, как немеют кончики моих пальцев от напряжения и этого холода в груди.

Гвоздь подошел вплотную, нависая надо мной, и небрежно опустил ствол плазменника.

— Контузия? — Гвоздь сплюнул под ноги. — Слишком уж много ты оправдываешь контузией, Восс. Странно это. Если всё так плохо, сиди в больнице.

Гвоздь упорно искал во мне изъяны, провоцировал, но я молча посмотрел ему в глаза и коротко кивнул на выход.

Глава 5

— Сержант Восс. На мостик.

Динамик выдал сухую команду на весь этаж без помех. Не ожидая такого поворота, я на секунду остановился, пытаясь понять что делать теперь.

— Иди, — буркнул Гвоздь, отворачиваясь к стене. Видимо, решил, что за бардак в техсекторе отвечать буду только я. В его интонации даже прорезалось облегчение.

Я не стал отвечать, просто двинулся в сторону лифтов.

Палуба D осталась внизу. Грязная, шумная, пропитанная запахом пота и оружейной смазки. Лифт полз вверх, и с каждым метром менялась сама атмосфера корабля.

Палуба C. Палуба B.

Открывшиеся двери на палубе А, выпустили меня в коридоры, ставшие ещё шире. Освещение здесь ещё ярче, белее. Пол покрыт чем-то мягким, поглощающим звук шагов.

Мимо прошел офицер флота — идеально выбритый, в своей форме без единой складки. Он скользнул по мне равнодушным взглядом, словно я был незначительной частью интерьера.

На Земле штабные тоже любили чистоту. Чем дальше от фронта, тем чище были их воротнички. Ситуация, конечно, сложная. Я шел на встречу с человеком, который знал Каэлена Восса двадцать лет. В то же время, я не знал о нём ничего.

Мне придётся вновь воспользоваться своим статусом травмированного.

Контузия, универсальное оправдание. Если я буду молчать — это контузия. Если скажу что-то невпопад — контузия. Если не узнаю старого знакомого — тоже она, родимая. Удобно. Главное не перебарщивать, иначе стану только более подозрительным. Жаль, что совсем скоро такое перестанет работать.

Впереди показались двойные двери мостика. Массивные, с эмблемой флота — стилизованный щит и звезда. Охраны не было. Видимо, на этой палубе лишние люди встречались редко, приученные к железной дисциплине и давящему штабному распорядку.

Я сделал глубокий вдох и медленно выдохнул, настраиваясь на разговор.

Ладонь легла на сенсорную панель. Зеленый свет. Пневматика сработала бесшумно. А я шагнул внутрь.

Десятки экранов заливали помещение холодным синим светом, отражаясь в чёрном пластике панелей. Операторы сидели в глубоких креслах, мониторя и управляя тысячами различных систем корабля.

Я прошёл мимо навигационной секции, стараясь не задевать оборудование. Никто вообще не обратил внимания.

В центре полусферы, возвышаясь над ямами операторов, стоял тактический стол. И за ним стоял он.

Командор Хальс.

Седые волосы, коротко стриженные, почти белые в этом освещении. Лицо, словно вырубленное из куска старого дерева — глубокие морщины у рта, шрам, пересекающий левую бровь и уходящий к виску.

Я остановился в трёх шагах, как полагается по уставу.

— Сержант Восс прибыл по вашему приказанию.

Хальс молчал секунду. Его взгляд был тяжелым, физически ощутимым. Взгляд человека, который видел тысячи солдат и научился определять их ценность за одно мгновение.

Он медленно кивнул, и я заметил, как скованно двинулось его левое плечо. Рука висела вдоль тела чуть неестественно, пальцы были полусогнуты. Старая рана.

— Вольно, сержант, — голос Хальса был таким же, как его лицо. Сухой, шершавый, будто перетёртый песком. — Рад, что ты жив. Мне уже достаточно мёртвых.

— Служу Конкордату, — ответил я. Почему-то в ответ, у меня в голове всплыла именно эта фраза. Хотя я никогда ранее такого не говорил, смысл фразы понятен и так.

Хальс обошёл стол. Правая рука легла на край голографической панели.

— По просьбе Дока было решено выпустить пару жуков, — сказал Хальс. — Неплохо справился с проверкой боем.

Хальс чуть склонился над тактическим столом, и свет проектора выхватил глубокие тени под его глазами. Он не спешил переходить к делу, хотя карта уже мерцала перед нами.

— Док прислал отчёт, — произнёс Хальс, не отрывая взгляда от звездной россыпи. — Пишет, что у тебя частичная ретроградная амнезия. Потеря некоторых социальных навыков. Зато моторика улучшилась. Странное сочетание для контузии, сержант.

Он повернул голову. Взгляд снова упёрся в меня.

— Медикам виднее, — я старался говорить без лишних эмоций. — Тело делает работу, а разум пытается не мешать.

— Голова... — Хальс выпрямился. — Хрупкая штука. Ненадёжная.

Он постучал костяшками здоровой руки по виску. Звук вышел глухим, костяным.

— Я свою потерял двадцать лет назад, на Вердене. Осколок вошёл здесь, вышел за ухом. Три недели в коме. Очнулся — не помню, как зовут мать, зато помню, как разбирать генератор щита в темноте.

Я смотрел на шрам, уходящий в седые волосы. История была похожа на мою, но он забыл прошлое, а я нет.

— И как вы справились? — вопрос вырвался сам собой.

Хальс криво усмехнулся.

— Мы все здесь сломаны. Целые люди сидят на Авалоне и пишут инструкции, как нам правильно умирать. А здесь... — он обвел рукой мостик, но жест относился к ледяному вакууму, жадно прильнувшему к обшивке с той стороны. — Здесь люди делают всё возможное, чтобы выжить. У нас нет права опускать руки. Понимаешь о чём я?

Это было то, что я знал по своему прошлому. На Земле герои жили только на плакатах, а в настоящих окопах оставалось лишь упрямство. Тупое, злое желание не сдыхать врагу назло.

— Понимаю, — сказал я.

— Хорошо, если понимаешь. Тогда слушай задачу. Она как раз для таких, как мы. Для упрямых. Станция «Щит-7». Научный сектор.

На голограмме возникла схематичная модель — вращающийся «бублик» с длинными антеннами связи. Рядом пульсировал красный маркер.

— Связь оборвалась одиннадцать дней назад. Последний пакет данных — обрывочный, с кучей шума. Штаб считает, что это сбой реактора или поломка дальней связи.

Хальс сделал паузу.

— А я считаю, что Штаб — идиоты. Сбои реактора не заканчиваются тишиной. Они заканчиваются взрывом. Тишина бывает только тогда, когда кричать уже некому.

— Одиннадцать дней, — повторил я, глядя на красную точку. — Если там был прорыв, одиннадцати дней хватит, чтобы они сожрали переборки вместе с экипажем.

Хальс нажал на сенсор, и карта приблизилась. Станция развернулась в разрезе: жилой сектор, лаборатории, реакторный блок, ангары.

— Штаб хочет верить в сбой связи, — продолжил командор. — Потому что если это Рык, то они пропустили проникновение в глубокий тыл. А никто не любит признавать ошибки, особенно когда цена ошибки — трибунал. Но мы с тобой реалисты, Восс.

Он ткнул пальцем в сектор ангаров.

— Мы заходим здесь. Технический шлюз, уровень три. Основные стыковочные узлы, скорее всего, заблокированы или находятся под контролем автоматики, которая больше просто не работает. Технический шлюз работает по старинке, на ручном приводе.

Ручной привод — это хорошо. Это значит, что никакой вирус или сбой программы не заклинит дверь в самый неподходящий момент. Надёжно.

— Задача простая, — Хальс говорил буднично, как будто мы обсуждали доставку груза, а не высадку в потенциальную могилу. — Разведка боем. Проверяем состояние реактора. Ищем выживших. Если находим Рыка — зачищаем. Если находим причину сбоя связи — устраняем.

— А если станция уже стала ульем? — спросил я.

— Тогда активируем протокол «Омега» и уходим. Станция самоуничтожится через десять минут. Но это крайняя мера. Там примерно четыреста человек персонала. Включая учёных, охрану и гражданских.

Он развернул другую проекцию — маршрут подхода.

— Подходим на «Ветре» в режиме тишины. Высадка через капсулы невозможна — слишком высокий риск, что системы ПВО станции примут нас за астероиды или атаку. Пойдём челноком. Стыковка жёсткая.

Я изучал схему. Длинные коридоры, узкие переходы. Идеальное место для засад. Вентиляция тянется через все уровни — магистраль для тварей.

— Мои люди готовы, — сказал я. Я абсолютно уверен в своих людях. Девятка пойдёт туда, куда я скажу.

— Я знаю, что готовы, — Хальс выключил карту, и мы снова остались в полумраке мостика. — Но не жди, что всё ограничится отработанным штурмом отсеков. Это чужая территория. Там может быть отключена гравитация. И света тоже может не быть.

Он помолчал, разглядывая меня.

— Это будет «простая работа», Восс. Так говорят в Штабе. Залетели, посмотрели, починили провод, улетели.

Я усмехнулся.

— «Простая работа» обычно означает, что мы будем отмывать кишки от брони ещё неделю.

Уголок рта Хальса снова дёрнулся.

— Именно. Поэтому я отправляю Девятку. Вы точно справитесь с поставленными задачами.

Он опёрся здоровой рукой о стол, наклонившись ко мне.

— И ещё одно. Сигнал бедствия оборвался, но перед этим они успели передать фрагмент аудио.

Хальс коснулся панели, и в тишине мостика раздался треск. Сквозь статические помехи пробивался звук — нечеловеческий, вибрирующий, похожий на скрежет металла по стеклу. А потом — крик. Короткий, оборванный на высокой ноте.

Звук смолк.

— Жутко. Это совсем не похоже на простой сбой реактора. — тихо проговорил я.

Он выпрямился, возвращаясь к своему обычному командному виду.

— Поднимай своих людей. Выход через четыре часа. Снаряжение — полный штурмовой комплект. И возьмите побольше энергоячеек. Может понадобиться запустить какие-то системы автономно.

— Есть, — я отдал честь, чувствуя, странное предвкушение хорошей битвы

Хальс кивнул, отпуская меня, но когда я уже развернулся, чтобы уйти, он вдруг добавил:

— Восс.

Я остановился.

— Не геройствуй там. Мне нужен тот, кто вернёт людей назад живыми, а не очередной покойник с жестяным крестом на груди.

Я посмотрел на него через плечо.

— Я не планирую умирать, командор.

Хальс не ответил. Он снова коснулся панели управления, и голограмма станции «Щит-7» сжалась в точку, исчезнув в водовороте света.

Двери зашипели за спиной, отсекая гул тактического центра. Я снова оказался в стерильном коридоре палубы А.

Я двинлуся в сторону зала совещаний. Нужно собрать своих для брифинга и обсудить задачу до вылета.

***

В зале совещаний я вывел на проект голограмму станции «Щит-7». Она медленно вращалась над столом, отбрасывая бледные отсветы на лица бойцов. Я стоял перед ними, ожидая вопросов и предложений по тактике.

Гвоздь сидел, подавшись вперед, и нетерпеливо барабанил пальцами по столешнице. Он выглядел как пёс, который натянул цепь до предела и ждет команды «фас». Для него война сводилась к простой схеме: враг, оружие и приказ. Именно поэтому он так и не может продвинуться по службе.

— Значит, заходим через техничку, — произнес он, не глядя ни на кого конкретно. Голос звучал громко, с вызовом. — Нормально. В узких коридорах плазма работает лучше. Меньше места для манёвра — проще попасть.

Кувалда, сидевший напротив, задумчиво почесал подбородок.

— А если взорвать? — спросил он.

Я медленно повернул голову.

— Что именно?

— Шлюз, — Кувалда пожал плечами, словно предлагал очевидное решение. — Ручной привод — это долго. Крутить, потеть. Направленный заряд, двести грамм пластида по контуру — и мы внутри за секунду. И сразу видно, кто там прячется.

Кувалда говорил серьезно, и я видел, как он уже прикидывает варианты. Для него любая проблема имела тротиловый эквивалент.

— Отставить взрывы, — отрезал я. — На станции может быть разгерметизация. Лишняя дыра нам не нужна.

Кувалда кивнул, принимая аргумент. Любую досаду мгновенно вытеснила сосредоточенность на основной задаче...

Шёпот что-то бормотал себе под нос, уткнувшись в планшет. Его губы шевелились беззвучно, но я уловил обрывки фраз: «частота шестнадцать... экранирование... если там глушилка...». Он уже был далеко за пределами этой комнаты, продираясь сквозь вязкие слои помех, которых еще даже не существовало.

Рядом с ним ёрзал Двойка. Нога парня ходила ходуном, задевая ножку стула.

— Снова эти железные кишки? — шепнул он, наклоняясь к Шёпоту. — Опять побегать будет негде.

Шёпот отмахнулся, не поднимая головы. Двойка не унимался, его энергия искала выход.

Лиска сидела неподвижно. Она впилась глазами в схему проходов на голограмме. Снайпер есть снайпер. Сразу ищет выгодные позиции для обстрела.

Я посмотрел на Рубца.

Жук, наш «свежак», сидел бледный. Он старался держать спину прямо, копируя позу Гвоздя, но пальцы выдавали его — они теребили край ремня, скручивая и раскручивая жесткую ткань. Он боялся. И это хорошо. Может проживёт подольше.

Пепел был почти невидим. Он устроился в самом дальнем углу, сливаясь со стеной. Молчал. Слушал. Я знал, что он запомнит каждое слово, каждый поворот коридора.

— Ещё есть вопросы? — пришлось оборвать размышления, свободное время подходит к концу.

— Никак нет, — ответил за всех Гвоздь.

— Тогда — в арсенал. Выход через полтора часа.

Бойцы начали подниматься. Шум отодвигаемых стульев, лязг снаряжения, короткие смешки Двойки. Они шли к выходу, толкаясь плечами, лениво подкалывая друг друга.

Я задержался на секунду, глядя им в спины. Мне хочется думать, что я больше не буду одинок. Это моя стая. И мне предстояло вывести их из огня. Или сгореть вместе с ними.

Я проводил взглядом смыкающиеся створки, отрезавшие гомон Девятки. В зале совещаний снова повисла тишина, разбавляемая только гулом вентиляции.

Оставшись в одиночестве, я прислонился спиной к прохладной стене. В голове роились тысячи мыслей. Я старался держать марку, но страх неизвестности накатывал всё сильнее. Передо мной будет стоять задача, с которой я ранее сталкивался только в фантастических книжках, которыми развлекался между миссиями.

Я оттолкнулся от стены и пошёл следом за отделением.

Чистые коридоры сменились техническими переходами, потом — жилыми отсеками. Мне не нужно было сверяться с навигационными панелями. В памяти уже есть карта всего корабля. Который я называл “Домом”.

Дом. А был ли он у меня когда-то? В какой момент этот корабль стал для меня таковым?

Нет. У меня не было дома. Ни там, в воронках Западного фронта, ни здесь, среди звёздной пустоты. Но была койка, ящик с личными вещами. А ещё было оружие, подогнанное чётко под мою руку. И был отряд, который ждал команд.

На Земле я не выбирал войну. Она пришла сама, выбила дверь сапогом и осталась жить со мной плечом к плечу.

Но есть ли у кого-то из нас выбор? Есть только обстоятельства и то, как ты в них действуешь.

Я вспомнил лицо Хальса. Его усталость. Его шрам. Он прав. Мы окончательно превратились в безликую, лишённую всякого пафоса функцию. Инструмент, которым затыкают дыры в тонущем корабле человечества. И если я хочу выжить — а я, чёрт возьми, хочу, потому что умирать второй раз было бы глупо, — мне придётся стать лучшим инструментом.

Шаги гулко отдавались от металлических плит палубы.

Раньше я думал, что я — Сергей Морозов, который притворяется сержантом Воссом. Играет роль, чтобы не сойти с ума и не попасть в лабораторию.

Сейчас, проходя мимо рядов одинаковых переборок, я понял, что грань начинает стираться.

Если я хочу вывести Девятку из того дерьма, в которое нас отправляют, мне придётся использовать всё, что есть в этой голове. Весь свой опыт, своё упрямство, и самое главное, все доступные знания Восса.

Я свернул к казармам. На входе в отсек Девятки я остановился.

В помещении стоял привычный гомон. Гвоздь что-то громко доказывал Кувалде, размахивая руками. Двойка сидел на полу, перебирая содержимое рюкзака. Лиска протирала оптику винтовки — медленно, с любовью.

Они не знали, кто я на самом деле. И им было плевать. Им требовался командир. Тот, кто скажет «иди туда», «стреляй сюда» и «мы выберемся».

Я глубоко вздохнул, втягивая этот спёртый воздух.

Я принимаю свою роль. Больше я не буду отделять себя от бывшего владельца тела. Это моя война.И я сделаю всё, чтобы эти девять человек выжили. Просто потому что они зависят от меня. Как зависели Толстый, Химик и Студент.

Там я не смог их спасти. Здесь — попробую.

Я шагнул через порог.

— Гвоздь, хватит орать, — сказал я. — Лучше проверяй сервоприводы. На станции гравитация может скакать.

Гвоздь заткнулся на полуслове, коротко обозначил согласие и полез в ящик за инструментами. Без споров.

Я прошёл к своему месту. Сел на койку. Пальцы сами нашли знакомые выемки и легли на холодный металл гвоздомёта.

Я взял свою ветошь и в несколько отточенных движений разобрал затвор. Щелчок, поворот, деталь в ладонь. Металл холодил кожу.

Простой ритуал успокоения нервов. Делай что-нибудь руками, чтобы голова не думала. Движение успокаивает. Пока руки заняты — ты жив. Пока ты чистишь оружие — у тебя есть будущее, в котором это оружие понадобится.

Щелчок. Пружина встала на место.

Глава 6

«Северный ветер» подходил к «Щиту-7» медленно, гася инерцию маневровыми двигателями, и на обзорном экране в десантном отсеке станция приближалась, постепенно закрывая звезды своими размерами. Грязный металл, тусклые навигационные огни, вращающиеся секции гравитационных колец, которые давно остановились.

— Выглядит хреново, — прокомментировал Гвоздь, проверяя заряд плазменника. — Даже для фронтира.

На внешней обшивке, там, где должны быть гладкие листы бронепластика и металла, виднелись язвы. Черные, оплавленные края пробоин. Оторванные солнечные панели болтались на кабелях, как перебитые конечности. И странный налет — серовато-зеленый, словно плесень, только в космическом масштабе.

— Увеличение на сектор четыре, — скомандовал я.

Экран мигнул, приближая изображение.

— Кислота, — тихо сказала Лиска. Она стояла рядом, опираясь плечом на переборку. Винтовка уже висела на груди, ствол смотрел в пол. — Проело внешнюю обшивку до силового набора.

— Бомбардиры? — спросил Жук. Голос у него дрогнул, совсем чуть-чуть.

— Или что-то покрупнее, — отозвался Док, не отрываясь от своего планшета. — Судя по радиусу поражения, там плевок был размером с бочку. Конечно, это могла быть и утечка реагентов из лаборатории. Но на самом деле, мы знаем, куда летим.

В голове появлялось только одно слово: засада. На Земле, тихий дом — это всегда плохо. Если в разбитом квартале не стреляют, не лают собаки и не кричат птицы — значит, кто-то сидит и ждет, пока ты высунешь голову.

— Шёпот, что по сканерам? — спросил я.

Связист дёрнулся, словно я его ударил. Он сидел, обхватив коленями переносную станцию, и вслушивался в помехи.

— Пусто, сержант. То есть… фон есть. Статика, наводки от реактора. Но полезного сигнала ноль. Либо передатчик сдох, либо его сожрали вместе с радистом.

— Оптимистично, — хмыкнул Двойка. Он единственный не мог усидеть на месте — переминался с ноги на ногу, проверяя крепления на облегченном Панцире. — Зато бегать не придется. Всё уже зачищено до нас.

— Отставить разговоры. Шлемы надеть. Проверить герметичность по контуру.

Лязг замков. Шипение пневматики. Мир сузился до прямоугольника визора и данных на HUD-дисплее.

[Система: Активна.]

[Заряд: 99%.]

[Кислород: 4 часа.]

[Связь: Помехи отсутствуют.]

Поправив на ходу лямку, я прошелся вдоль строя, разглядывая своих бойцов.

— Слушать внимательно, — сказал я в общий канал. — Станция мертва. Это факт. Наша задача — зайти, забрать данные, зачистить угрозу, выйти. В таком порядке.

— А если угроза не захочет зачищаться? — спросил Кувалда.

— Тогда ты её взорвешь, — ответил я. — Но только после того, как мы убедимся, что это не несущая переборка. У меня аллергия на вакуум.

— Ха, без проблем. Взрывать аккуратно я умею.

Корабль вздрогнул, и я почувствовал, как глухой удар прошел через подошвы моих ботинок прямо в зубы.

— Стыковка, — произнес голос пилота по громкой связи. — Шлюз герметизирован. Давление выравнивается. Удачи, Клинки.

Лампа над шлюзом сменила цвет с красного на зеленый. Массивная дверь начала ползти вверх с тяжелым скрежетом.

За ней аварийное освещение мигало тусклым багровым светом, выхватывая из мрака куски коридора. Изодранный пластик стен. Провода, свисающие с потолка, как внутренности выпотрошенного зверя.

Стерильные палубы «Ветра» остались позади. Здесь всё напоминало подвалы в промзоне под Донецком, всё тот же застоявшийся воздух с привкусом пыли и старой химии.

— Двойка, вперед, — скомандовал я. — ИК-режим. Смотри под ноги и на потолок.

— Принял.

Он скользнула в проем первым, водя винтовкой по сторонам. Бесшумно, плавно ступая вглубь коридора.

— Чисто, — раздался из гарнитуры голос. — Входная зона пуста. Только старые следы боя.

Я шагнул следом. Ботинки лязгнули по решетчатому настилу.

— Девятка, за мной. Пошли.

Гравитация здесь была чуть слабее, чем на корабле. Желудок неприятно подпрыгнул к горлу, но ноги, благодаря магнитным подошвам, удержались на месте.

Темнота внутри была густой, осязаемой. Аварийное освещение работало рывками: красные проблесковые маяки вращались под потолком, выхватывая из мрака куски искореженного металла. Вспышка — и ты видишь разодранную переборку. Темнота. Вспышка — свисающие кабели. Темнота.

— Визоры, — скомандовал я.

Темнота отступила, сменившись зернистой красно-зеленой картинкой тепловизора. Стены остыли, они светились тусклым, болотно-зеленым цветом. Трубопроводы, спрятанные под панелями, пульсировали красными венами, по какой-то причине, они сохраняли тепло.

— Давление ноль-семь атмосфер, — голос Шёпота дрогнул в эфире. — Сектор три и пять разгерметизированы. Если пробьем переборку слева — нас высосет в космос.

— Принял, — отозвался я. — Кувалда, слышал? Взрывать только по команде.

— Обижаешь, сержант. Я сама аккуратность.

Мы двигались колонной. Двойка шёл впереди, он единственный кому хватит скорости и реакции, чтобы выскочить из-под удара. Он скользил вперед текучей тенью, методично прощупывая каждый темный угол стволом винтовки. За ним — я и Гвоздь. Громила с плазменником занимал половину коридора.

Справа, за тонкой пластиковой панелью, шипело. Вакуум пытался найти дорогу внутрь. Звук был тихим, на грани слышимости, но от него мороз шел по коже. Одно неверное попадание, одна шальная пуля — и коридор превратится в аэродинамическую трубу.

— Температура падает, — заметил Пепел. Он замыкал строй вместе с Рубцом. — Минус пять по Цельсию.

— Хладнокровным тварям это не понравится, — пробурчал Гвоздь. — Замедлит их.

— Или они уже в спячке, — предположил Жук.

— Не надейся, Рык не спят, когда чуют еду.

Мы прошли первый перекресток. На полу валялся шлем — гражданская модель, треснувший визор, а рядом с ним тёмное пятно. В ИК-спектре оно не светилось. Кровь давно остыла.

— Сержант, — остановился Двойка, всё так же переминаясь с ноги на ногу. — Движение впереди. Тепловой след. Слабый, затухающий.

— Свои?

— Нет. Не думаю.

На всякий случай, я проверил предохранитель.

— Всем стоп. Оружие к бою.

Коридор уходил в темноту, мигающую красным. Где-то там, за поворотом, нас ждали.

Мы двигались по кишке, которую инженеры Конкордата по недоразумению назвали коридором. Потолок опускался всё ниже, заставляя нас двигаться в полуприседе и задевать шлемами рваные края перекрытий. Из вспоротых коробов свисали жгуты проводки, путались в антеннах и скрежетали по композиту.

Тактика была простой. Там, на Земле, мы зачищали такие же бесконечные лабиринты подвалов и коллекторов. Тут главное не подставляться. Из любой двери может прийти смерть. А на каждом перекрестке могут зажать с двух сторон.

Мы продолжали идти парами.

Следом за мной и Гвоздём шла сначала Лиска, а прямо за ней Кувалда и Жук. Странная пара: матерый подрывник и перепуганный новобранец. Жук дергался от каждого шороха, водя стволом из стороны в сторону. Кувалда шел расслабленно, словно гулял по парку, но я видел, как его пальцы поглаживают детонатор на поясе.

— Жук, ствол ниже, — голос Кувалды был тихим, почти ласковым. — Ты мне задницу прострелишь. А она мне дорога как память.

— Виноват… то есть, принял! — Жук дернулся, опуская гвоздомет.

Замыкали Пепел и Рубец. Тыл — самое важное место. Если нас окружат, они примут первый удар. Я оглянулся. Рубец стоял в полуобороте, контролируя пройденный участок. Пепел методично проверял боковые ответвления, не пропуская ни одной ниши.

— Двойка, — я махнул рукой. — Иди к замыкающим. Убедись, чтобы связь не сбоила.

По какой-то причине, связь действительно «плыла». Помехи от реактора или чего-то еще обрубали фразы на полуслове.

— Доставка! — его голос возник в эфире всего через несколько секунд.

Через минуту он вернулся.

— Хвост на месте, сержант. Рубец передает: чисто. Пепел нашел склад расходников в технической нише, уже оприходовал.

— Пепел как всегда, — хмыкнул я. — Ладно. Встать в строй.

Лиска, не оборачиваясь, произнесла в общий канал:

— А ведь он хромает.

— Кто? — не понял Жук.

— Двойка. Левая нога.

— Холодно тут, — огрызнулся бегун. — Смазка в суставах мерзнет.

— Он хромает и всё равно быстрее нас всех. — хмыкнула снайпер.

Мы продвигались дальше. Комната за комнатой. Отсек за отсеком.

Вход. Лиска бросает датчик движения. Чисто. Входим мы с Гвоздем, контролируя сектора. Жук и Кувалда держат коридор. Пепел и Рубец смотрят назад.

Схема работала как часы. Только в голове постоянно всплывали уставные процедуры абордажа, но мой разум накладывал на них грязь и эффективность городских боёв. Устав говорил: «Занять позицию у входа». Я говорил: «Не стоять в проеме, идиот, это рамка для мишени». Устав требовал: «Проверить помещение визуально». Я требовал: «Сначала граната или сканер, потом голова».

В одном из отсеков, бывшей кают-компании, царил хаос. Перевернутые столы, разбросанные пластиковые подносы. На стене длинный, рваный след от чего-то острого, пропоровшего металл насквозь.

Я провел пальцем по краю разрыва. Края вывернуты наружу. Удар изнутри стены.

— Они были в переборках, — тихо сказал я. — Вылезли, когда люди обедали.

— Внезапно, — кивнул Кувалда, разглядывая дыру. — Как крысы.

— Движение, — голос Лиски хлестнул как кнут.

Все замерли.

— Где?

— Сектор два. Вентиляция. Ушло на нижний уровень.

— Разведчик?

— Да. Мелкое и быстрое.

Я выдохнул. Значит, они уже знают, что мы здесь. Элемент внезапности потерян, теперь начинается охота. Осталось только выяснить, кто из нас дичь.

— Уплотнить строй, — скомандовал я. — Смотреть на решетки. Гвоздь, если увидишь хоть ус — жги.

Мы двинулись дальше, к техническому блоку. Коридор сужался. Теперь идти можно было только по одному.

Я чувствовал спиной взгляд Рубца — при уплотнении строя он сменил Пепла. Обернулся. Замыкающий стоял у поворота, направив дробовик в темноту, откуда мы пришли. Ни звука, ни движения. Но я знал: если там что-то появится, Рубец выстрелит раньше, чем я успею подумать.

Это успокаивало. Словно бетонная стена прикрывала спину. На Земле таких людей ценили на вес золота. Здесь, похоже, тоже.

Каждый шаг отдавался вибрацией в металлическом полу. Следы боя стали гуще. Если у шлюза это были просто царапины, то здесь коридор напоминал бойню, которую пытались отмыть, но бросили на полпути.

На стенах появились бурые мазки. Широкие, размашистые — словно кого-то тащили, а он цеплялся пальцами за ребристую обшивку. В ИК-режиме старые пятна крови выглядели как пролитый мазут, холодные, мертвые кляксы на полу.

Но хуже крови было другое.

В металл переборок вросли странные наросты. Серо-зелёные, бугристые, похожие на застывшую монтажную пену, только твёрже камня. Хитин этих тварей.

— Осторожно, — голос Лиски был тихим, как шелест. — Кислота.

Я перевёл взгляд на пол. Палуба перед нами превратилась в решето. Толстые листы стали, рассчитанные на попадание микрометеоритов, оплавились до дыр, края которых стекли вниз застывшими каплями.

— Свежак, — прокомментировал Гвоздь. — Ещё не окислилось до конца.

— Не совсем, — возразил Рубец. Он присел на корточки. — Судя по цвету оксидной плёнки — часов двенадцать. Может, сутки.

Я посмотрел в дыру. Она уходила сквозь перекрытие на нижний уровень.

— Двигаемся. Лаборатория дальше по коридору.

Дверь в лабораторный блок была вырвана. Створку выворотили из рамы с чудовищной, запредельной силой. Петли с мясом выдраны из стены, металл скручен в спираль. Тот, кто это сделал, обладал безумной мощью.

— Чисто, — сказала Лиска, обводя помещение стволом. — Визуально чисто.

Лаборатория была разгромлена. Разбитые мониторы, опрокинутые столы, осколки стекла, хрустящие под ногами. И посреди этого хаоса — два тела.

Они лежали в углу, за баррикадой из перевёрнутых шкафов. Баррикада не помогла.

Тела выглядели странно. Трупы были похожи на мумий. Кожа натянута на кости, серая, пергаментная. Глазницы пустые. Рты открыты в беззвучном крике, обнажая дёсны.

Я включил камеру на груди и отправил изображение «Северному Ветру», там должен сидеть Док.

— Обезвоживание? — спросил Пепел с порога.

— Тотальное, — Ответил Док, после недолгого осмотра через камеру на моей броне. — Из них выкачали всё. Воду, лимфу, кровь. Оставили только сухой остаток. Как будто выжали тюбик с пастой.

Он указал на грудную клетку одного из учёных. Там, где должен быть белый халат, зияла дыра размером с тарелку. Края раны были чёрными, обугленными, но не от огня.

— Кислота, — констатировал Док. — Высокая концентрация. Прожгло грудину, рёбра, лёгкие. Сердце… растворилось.

— Бомбардир? — спросил я. Память тела подсказала название.

— Технически — да. Практически — их было минимум два. Угол вхождения разный.

— Бомбардир — это который плюётся? — уточнил я, чтобы убедиться.

Док замер на секунду, и по его позе я понял — сейчас будет лекция.

— Плюётся — мягко сказано, сержант. — Из этой пасти под чудовищным напором хлещет плотная струя едкой дряни. Фтороводородная основа с ферментами. Обугливает органику за секунды, металл — за минуты. Этих ребят накрыло залпом. Они даже не поняли, что умерли. Болевой шок наступил раньше, чем мозг обработал сигнал.

Я посмотрел на стены вокруг. Хитиновые наросты здесь были гуще. Они формировали странный узор, похожий на рёбра гигантского зверя, внутри которого мы находились.

— Гнездо, — тихо сказала Лиска. Она стояла у дальней стены, рассматривая массивный нарост, перекрывающий вентиляционную шахту. — Они начали строить прямо здесь. Использовали тела как… фундамент.

— Биомасса, — кивнул Док. — Рык ничего не выбрасывают. Вода пошла на нужды роя. Кальций из костей — на укрепление хитина.

Меня передёрнуло. На Земле я видел всякое. Видел, что крысы делают с трупами в подвалах. Видел, что делают люди, когда сходят с ума от голода. Но это…

— Значит, они здесь давно, — сказал я. — Гнездо не строится за час.

— Сутки, может двое. Эти наросты свежие. Ещё мягкие внутри. Если нажать — брызнет. И прожжет перчатки до мяса.

— Двойка, передай на корабль. Подтверждаем заражение класса «Улей». Стадия строительства.

— Принял, сержант.

— Уходим, — скомандовал я. — Здесь мы закончили. Идём к реакторной. Если они строят гнездо, им нужно тепло. А самое тёплое место на станции…

— Реактор, — закончил за меня Кувалда. — Логично. Жаль, нельзя взять и взорвать его к чертям.

— Нельзя, — отрезал я. — Нам ещё нужны данные с серверов. А они, по закону подлости, рядом с реактором.

Мы вышли в коридор. Темнота казалась теперь ещё плотнее. Красные лампы продолжали мигать, превращая проход в бесконечное слайд-шоу из теней и металла.

— Рубец, как тыл?

— Тихо… — отозвался замыкающий.

Мы двинулись дальше. Шаги гулко отдавались в металле палубы, смешиваясь с треском статики в наушниках и далёким, едва слышным скрежетом где-то в глубине стен.

Звук был похож на сухой кашель в пустой комнате. Сначала — тихий, на грани слышимости, словно кто-то прочистил горло за стеной. Потом — отчётливое царапанье. Металл по металлу. Коготь по решётке.

Я остановился, подняв кулак. Жестом быстрее, чем голосом. Группа замерла, вжимаясь в тени.

Вентиляция над нашими головами была слишком узкой для человека, но идеальной для чего-то гибкого и многоногого.

— Шёпот, — прошептал я. — Датчики движения.

— Чисто… нет, подождите. Есть сигнал. Слабый, прерывистый. Как будто… — он запнулся. — Как будто оно течёт.

Скрежет усилился. Теперь это напоминало звук тысячи маленьких ножек, бегущих по жести. Цок-цок-цок-цок. Быстро. Слишком быстро.

Лиска стояла впереди, чуть присев, ствол её винтовки смотрел вверх, в темноту под потолком.

— Контакт, — её голос был ровным, лишённым всяких эмоций, словно она диктовала список покупок. — Двенадцать часов. Вентиляционная решётка.

В следующий миг решётка вылетела наружу, словно выбитая ударом кувалды.

Она лязгнула об пол, и следом из чёрного зева шахты вывалилось оно.

Глава 7

Хитин блестел в свете фонарей жирным, маслянистым блеском. Тварь приземлилась на все шесть лап, спружинив, и тут же распласталась по палубе. Мандибулы, размером с моё предплечье, щёлкнули влажно и жадно. С жвал капала густая, желтоватая слюна, шипя при контакте с металлом.

Рядовой Рык. Основная боевая единица. Полтора метра хитина, мышц и ненависти.

За ним из дыры посыпались другие. Второй. Третий. Они двигались не как животные — как ртуть. Перетекали друг через друга, заполняя пространство коридора щелчками и шорохом.

— Кислятина! — рявкнул Гвоздь.

Время растянулось. Тот крошечный промежуток между осознанием угрозы и действием, когда решается, кто сегодня уйдёт домой, а кто останется лежать в грязи.

— Огонь! — мой крик слился с первым выстрелом.

Проход сотрясся от грохота. В замкнутом пространстве звук выстрелов гвоздомёта был осязаемым, словно удар тяжелого молота, вбивающий барабанные перепонки внутрь черепа.

Я увидел, как вольфрамовые иглы вгрызлись в хитин передней твари. Панцирь брызнул осколками и зеленоватой жижей. Рык дёрнулся, но не остановился. Боли для них не существовало — только повреждение механизма. Тварь рванулась вперёд, сокращая дистанцию прыжком.

— Назад! — Кувалда оттолкнул Жука к стене, закрывая его своим массивным корпусом.

Гвоздь шагнул вперёд, заслоняя нас своей широкой спиной. Его плазменник загудел, набирая заряд. Вспышка ослепила даже через фильтры визора.

Сгусток перегретой материи ударил в центр массы прыгнувшего Рыка. Тварь лопнула как воздушный шарик Хитин, внутренности, кислота, всё это превратилось в облако перегретого пара и ошмётков. Ударная волна швырнула остатки назад, в морды тем, кто лез следом.

— Не лезьте под выстрел! — орал Гвоздь, его голос гремел в общем канале. — Сектор огня, мать вашу!

Второй Рык, воспользовавшись замешательством собратьев, метнулся по стене. Он бежал боком, цепляясь когтями за кабели и выступы, игнорируя гравитацию. Его цель была очевидна — обойти Гвоздя сверху и перебить мягкую, слабо бронированную шею.

— Верх! — крикнула Лиска. И раздался выстрел её винтовки.

Тварь на стене дёрнулась, словно наткнулась на невидимую преграду. Гвоздь снайпера вошёл точно в сочленение между головой и грудным сегментом. Рык сорвался вниз, суча лапами в агонии, и рухнул прямо под ноги.

Сапёр не растерялся. Тяжёлый ботинок Панциря с хрустом опустился на хитиновую голову, вдавливая её в палубу.

— А ну лежать! — выдохнул Кувалда.

Но их было больше. Из вентиляции продолжали лезть новые твари. Четвёртый, пятый... В узком проходе началась настоящая мясорубка.

— Пепел, Рубец, тыл! — скомандовал я, не оборачиваясь. — Держать спину!

— Чисто, — короткий ответ Рубца.

Я стрелял короткими очередями, целясь в сочленения лап. Гвозди прошивали хитин, отрывая конечности, но твари продолжали ползти даже на обрубках. Безумно живучие существа.

Жук вжался в стену, его гвоздомёт ходил ходуном.

— Стреляй, парень! — рявкнул я.

Новичок зажмурился и нажал на спуск. Очередь ушла в потолок, высекая искры из переборок.

— Глаза открой! — Кувалда отвесил ему подзатыльник, не прекращая поливать огнём проход. — В мясо целься, в мясо!

Один из Рыков прорвался через заградительный огонь. Он был меньше остальных, быстрее. Проскочил под плазменным лучом Гвоздя, стелясь по полу, и кинулся к ногам Двойки. Бегун попытался отпрыгнуть, но в тесноте коридора деваться было некуда.

Мандибулы клацнули в сантиметре от его голени. Двойка вскрикнул, пнув тварь здоровой ногой. Удар отбросил Рыка на полметра, но тот тут же сгруппировался для нового прыжка.

Я перевёл ствол. Три гвоздя. Два в корпус, один в голову. Тварь обмякла, истекая зелёной жижей.

— Спасибо, командир! — выдохнул разведчик.

— Не расслабляемся! — отрезал я. — Это только начало!

Будто отвечая на мои слова, бой внезапно затих. Последний Рык, поняв, что лобовая атака захлебнулась, попытался юркнуть обратно в вентиляцию. Выстрел Лиски пригвоздил его к краю люка. Тварь повисла, дёргая задними лапами, пока не затихла.

— Перезарядка! — рявкнул я, меняя магазин. — Гвоздь, сектор на двенадцать! Кувалда, левый фланг, держи перекрёсток!

Вентиляция над нами взорвалась грохотом. Не один люк, а вся секция потолка задрожала, выгибаясь под весом множества тел. Листы обшивки взвизгнули, разрываясь по швам, и на палубу хлынула вторая волна хитина.

Твари падали на нас дождём. Один Рык рухнул прямо на Гвоздя, сбив прицел плазменника. Когти скрежетнули по наплечнику Панциря, высекая сноп искр. Громила не стал стрелять на таком близком расстоянии. Он врезал прикладом, используя мощь сервоприводов на полную катушку. Тварь отлетела в стену, насаживаясь на торчащие металлические штыри.

— Слева! — заорал Жук.

В узком проходе начался хаос.

— К стене! — я вжался спиной в переборку. — Не перекрывать друг друга! Работаем парами!

Гвоздомёт в моих руках дёрнулся, выплёвывая вольфрамовые иглы. Тварь, летевшая мне в лицо, словила очередь в грудной сегмент. Её отбросило, но инерция швырнула тушу мне под ноги. Мандибулы щёлкнули в сантиметре от колена. Я ударил ботинком, ломая хитин, и добил выстрелом в голову.

Зелёная жижа брызнула на визор. Я машинально стер дрянь перчаткой, размазав её по стеклу. Антикислотное покрытие зашипело, мутнея — на адреналине я совершил опасную ошибку, едва не прожег линзу.

— Гвоздь, жги их! — крикнул я. — Обрушай стены!

— Принял!

Плазменник взвыл. Гвоздь не стал выцеливать отдельных тварей. Он повёл стволом горизонтально, на уровне полутора метров.

Тьму разорвала ослепительно-белая вспышка. Воздух мгновенно раскалился. Плазма ударила в стену, пробивая обшивку, кабели и хитин тех, кто оказался на пути. Два Рыка, пытавшиеся обойти нас по вертикали, испарились в верхней части туловища. Их нижние половины рухнули дымящимися кусками.

Воздух раскалился до предела, выжигая последние остатки кислорода в тесном пространстве.

— Кувалда, блокируй вход! Лиска, потолок! Они лезут сверху!

— Вижу.

Снайпер стреляла одиночным. Хлоп. Хлоп. Хлоп. Каждый выстрел — труп жука, ползущего по потолку.

Один из Рыков, проскочивший под плазменной дугой, метнулся к Лиске.

Я не успевал. Гвоздь перезаряжал конденсатор. Кувалда был занят двумя другими.

Рубец стоял, не шелохнувшись. Его укороченный ствол смотрел в сторону вентиляционной шахты, которую никто из нас ранее даже не заметил.

Я даже не успел повернуться. Рубец увидел угрозу, оценил её и устранил раньше, чем все остальные.

— Спасибо. — сказала снайпер.

Кислота шипела повсюду. Капли падали с потолка, прожигая металл наплечников. Пол стал скользким от слизи и крови. Мы топтались по хитиновым обломкам, которые хрустели под ногами, как битое стекло.

— Отходим к перекрёстку! — рявкнул я. — Медленно! Спиной вперёд!

— У них там ещё! — крикнул Жук, указывая стволом в глубину коридора.

— Знаю! Кувалда, подарок!

Сапёр оскалился. Он ждал этой команды. Его рука метнулась к поясу, срывая плоский диск мины.

— С любовью! — он швырнул заряд под ноги наступающим тварям.

— В укрытие!

Мы рванули за угол. Взрыв в замкнутом пространстве ударил по ушам даже через активную защиту шлема. Взрывная волна вынесла из коридора облако пыли и ошмётков. Стены дрогнули, но внешняя обшивка сдержала удар.

И снова тишина.

Я прислонился к стене, чувствуя, как колотится сердце. Всего пара минут, а показалось, что битва длилась целый час.

— Все целы? — спросил я.

— У меня норма, — Гвоздь стряхнул с плазменника кусок хитина. — Перегрев в пределах допуска. Лиска и Кувалда подтвердили статус короткими щелчками в эфире, а Жук молча хватал ртом воздух.

— Я не... — начал было парень, но осёкся под взглядом сапёра.

— Пепел? Рубец?

— Порядок.

Я отлип от стены. Адреналин начинал отступать. Мы превратили этот узкий проход в бойню, обернув дефицит пространства против вражеского численного превосходства. Зажали, отсекли, уничтожили.

— Двойка, проверь связь, — бросил я, перезаряжая гвоздомёт. — Скажи «Ветру», что мы закрепились.

— Есть, — отозвался бегун. Он уже стоял у входа в следующий отсек, готовый сорваться с места.

Я посмотрел на пол. Кислота всё ещё шипела, пузырясь мутной пеной. Воздух стал плотным и ядовитым, он обжигал слизистую и оседал на языке тяжёлым привкусом жжёного пластика. Но мы все выжили. Хороший результат.

Дым рассеивался медленно. Вентиляция, забитая останками тварей, не справлялась, и в коридоре висела густая, сизая взвесь. Она щипала глаза даже сквозь герметику шлема. Сначала я подумал, что костюм поврежден, но потом понял, что это фантомное ощущение, память о земных пожарах, которую мозг услужливо подсовывал вместо реальности.

— Чисто, — произнёс я.

— Чисто, — эхом отозвался Кувалда.

Он пнул кусок хитиновой лапы, валявшийся под ногами. Та отлетела в стену с сухим стуком.

Гвоздь возился с охлаждением плазменника, что-то ворча под нос.

— ...перегрев, мать его, в следующий раз сам буду выбирать дистанцию...

— Что ты там бормочешь? — спросил я.

Пулемётчик вскинул голову. Я ждал огрызаний, споров, упрёков.

— Говорю, радиатор забило всякой хрень, — буркнул он. — Надо чистить.

Лиска стояла чуть в стороне, меняя магазин в винтовке. Её пальцы двигались быстро, но без суеты. Щёлк-щёлк. Старый магазин в сброс, новый в гнездо. Тем временем её взгляд блуждал по потолку, стенам, вентиляционным решёткам.

— Расход боеприпасов? — спросил я.

— Десять процентов, — ответила она. — Приемлемо.

— Кувалда?

— Минус одна «таблетка». Зато какой эффект! Ты видел, как их размазало? Искусство!

Я перевёл взгляд на Пепла. Тот уже был занят делом. Пока остальные переводили дыхание, он молча обходил трупы тварей и развороченные ниши в стенах. Я видел, как он наклонился, подобрал что-то с пола, кажется, уцелевший магазин, выпавший у кого-то в суматохе. Потом шагнул к разбитому терминалу в стене, выдернул оттуда блок питания.

Всё это исчезало в его подсумках с ловкостью фокусника.

Никто ему не приказывал. Никто даже не смотрел в его сторону. Но я знал, что если через час у Гвоздя сядет батарея плазменника, Пепел молча протянет ему запасную. Если у кого-то кончатся патроны, у Пепла найдётся ещё полный боезапас.

Я начинал уважать этого тихоню. На Земле у нас был такой же — Крот. Тащил всё, что не прибито. Мы смеялись над ним, пока не попали в окружение. Крот тогда достал из рюкзака цинк патронов и банку тушёнки, которые таскал «на всякий случай». Мы выжили только благодаря его хомячеству.

Пепел напоминал мне наших тыловиков — тех, кто не лезет на рожон, но без кого ты сдохнешь через пару дней, лишившись боеприпасов.

— Сбор, — отрывисто бросил я. — Двигаемся к реактору. Здесь оставаться нельзя.

Мы прошли ещё два отсека. Следы боя здесь были старее — засохшая кровь, глубокие царапины на стенах. Рык уходили глубже, к теплу реактора.

В конце длинного перехода, где панорамный иллюминатор чудом уцелел, я остановился.

— Стоп. Контроль секторов. Минута.

Я попытался рассмотреть “Северный Ветер” со стороны, но угла обзора не хватило. Потом попробую найти более удачный ракурс. За толстым бронестеклом висела лишь пустота.

Чёрная, бездонная, усеянная миллионами маленьких звёздочек. Станция медленно вращалась, и звёзды плыли, словно искры от костра. Где-то там, далеко внизу, висел диск планеты — грязный, затянутый облаками.

На Земле я тоже пялился на звезды, когда выдавалась спокойная минута в карауле. Думал, что там наверху всё иначе. Оказалось, те же яйца, только в профиль.

Я стоял здесь, среди звёзд, в технологическом чуде под названием «Панцирь», с оружием, которое могло пробить земной танк насквозь. А вокруг была та же самая война. Та же липкая жижа под подошвами и багровые разводы на холодных металлических стенах.

Принципы те же. Только калибр вырос и броня стала толще.

— Красиво, — Лиска подошла ближе. Она смотрела на своё отражение, сливающееся со звёздами в толстом стекле.

— Пусто, — ответил я.

— Это одно и то же.

— Двигаемся, — сказал я, проверяя заряд гвоздомёта. — Мы ещё не закончили.

Коридор уходил вниз под углом в десять градусов. Металл под ногами сменился чем-то мягким и липким, словно палубу покрыли слоем густой, застывающей смолы. Сквозь стыки плит пробивалась влажная, едва заметно пульсирующая плоть. Меня передернуло.

Мы шли вглубь третьего уровня. Свет здесь работал с перебоями: аварийные лампы мигали, выхватывая из темноты куски стен, затянутых бурой органической коркой. Вентиляционные решётки были вырваны с мясом, а сами шахты расширены — металл был разъеден едким секретом; его оплывшие, потерявшие форму края напоминали застывший воск.

— Чисто, — голос Лиски в шлеме прозвучал тихо, без помех. — Следы волочения. Крупные.

Я подошёл ближе. На полу, среди слизи, виднелись глубокие борозды, будто здесь тащили что-то тяжёлое и с острыми краями.

— Разведчики так не наследят, — заметил я, присаживаясь на корточки, чтобы рссмотреть поближе. — Свежее. Минут десять, не больше.

— Сержант, тепловой фон скачет. Стены греются. Везде сразу. И вибрация по всему корпусу.

— Источник? — спросил я, выпрямляясь.

— Со всех стороны источники, здесь каждая частица этой дряни нещадно фонит.

Гвоздь хмыкнул, поводя стволом плазменника из стороны в сторону. Луч фонаря выхватил нарост на стене, похожий на застывшую пену.

— Кислятиной несёт даже через фильтры, — проворчал он. — Их тут больше, чем говорили эти умники сверху. В рапорте было про «возможную активность».

— Рапорты пишут люди, которые здесь не были, — ответил я. — А мы здесь.

Кувалда, идущий следом, пнул кусок отвалившегося хитина. Тот хрустнул под ботинком, как сухое дерево.

— Если их тут много, может, сразу взорвём переборку? — предложил он деловито. — Завалим проход, пусть копают.

— И запрём себя с ними, — отозвался Пепел.. — Нам нужно к реакторной, а не в тупик.

Мы двинулись дальше. Стены сужались. Органическая корка становилась толще, превращаясь в полноценные хитиновые структуры. Они формировали рёбра жесткости, арки, укрепляя коридор, превращая станционный проход в подобие кишки гигантского насекомого. Это была уже не просто зараза — это было строительство. Рык перестраивали станцию под себя, меняя архитектуру металла на архитектуру улья.

На Земле мы превращали города в скелеты. Здесь скелеты обрастали мясом.

Лиска подняла руку и сжала кулак.

Мы замерли. В ушах зазвенела тяжёлая, густая тишина, разбавляемая только гулом сервоприводов и далёким скрежетом.

— Движение, — произнесла она. — Вентиляция. Справа.

Я переключил визор на тепловой режим. Сетка прицела окрасилась в зелёный. Стены фонили тусклым теплом, но в глубине вентиляционной шахты, метрах в двадцати, пульсировало яркое пятно. Одно. Второе.

Вентиляционная решётка вылетела без звука — её просто растворило.

Времени на приказ не осталось: из зияющей темноты уже вырвался, оставляя за собой шлейф ядовитых испарений, массивный зелёный сгусток — дрожащий, вязкий ком, бурлящий прямо в полёте. Он шёл по низкой траектории, целясь в центр коридора.

— Вниз! — рявкнул я, а моё тело сработало раньше голоса.

Жук стоял прямо на линии огня. Он замер. Поймал клин. Обычная ошибка новичка — смотреть на смерть вместо того, чтобы действовать.

С хрипом Пепел дёрнул парня за разгрузку, швыряя его на пол так, что лязгнули пластины брони. Сгусток прошел там, где мгновение назад была голова Жука, и врезался в переборку за его спиной.

Металл зашипел. Звук был отвратительный — как будто на раскаленную сковороду бросили кусок сырого мяса. По коридору пополз едкий, удушливый пар. Я видел, как три сантиметра корабельной стали превращаются в пузырящуюся жижу, стекающую на пол.

— Кислота! Не вдыхать! Фильтры на полную!

Жук лежал на полу, хватая ртом воздух. Пепел уже стоял над ним, прикрывая собой, ствол его гвоздомёта смотрел в сторону шахты.

— Артиллерия, — выдохнул я.

— Сержант, тепловая сигнатура растёт! — голос Шёпота сквозь помехи ворвался в эфир. — Там резервуар... огромный резервуар жидкости!

Из пролома показалась голова. Не такая, как у рядовых или разведчиков. Эта была массивнее, раздутой, с непропорционально огромными жвалами, с которых капала густая, дымящаяся слюна. Тварь не торопилась. Она знала, что у неё есть дистанция.

Она открыла свою пасть. Её горловой мешок раздулся, готовясь выплюнуть новый заряд.

— Лиска! — я сразу обозначил цель.

Пуля вошла точно в открытую пасть, пробивая мягкие ткани нёба и уходя в мозг. Тварь дёрнулась, её жвалы судорожно сжались, и кислотный заряд, готовый к выстрелу, взорвался внутри черепа.

Голову Бомбардира разнесло изнутри. Брызги кислоты полетели во все стороны, орошая стены шахты. Остатки туши сползли вниз, оставляя дымящийся след.

— Чисто, — констатировала Лиска.

— Хороший выстрел, — буркнул Гвоздь, опуская плазменник. — Но воняет теперь ещё хуже.

— Не расслабляться, — оборвал я их. — Они не двигаются по одиночке.

Жук наконец поднялся. Его Панцирь был забрызган слизью с пола, но кислота не попала. Он трясся. Мелкая дрожь била руки, ствол гвоздомёта ходил ходуном.

— Я... я не видел, — прошептал он. — Я даже не понял...

Я подошел к оплавленной стене. Дыра была сквозной. За ней виднелись коммуникации и темнота следующего отсека. Если бы это попало в человека, Панцирь бы не спас. Нейтрализатор Дока работает, когда кислота на поверхности. Когда кислоты ведро и она летит со скоростью пули — нейтрализация уже не пригодится.

— Восс, — тихо позвала Лиска, продолжая смотреть в прицел. — Тепловизор. Дальний сектор.

Глава 8

Я вывел картинку на визор шлема. В глубине коридора, там, где заканчивался свет аварийных ламп, разгорались два новых тепловых пятна. Крупных и неподвижных.

Они заняли позиции за поворотом, используя углы как укрытие.

— Ещё двое, — констатировал я. — Перекрёстный огонь. Они перекрыли коридор.

— Умные твари, — процедил Гвоздь. — Сектора распределили.

— Гвоздь, твой выход, — сказал я, отступая за угол. — Выжги их. Плазма против хитина. Покажи им, почему мы здесь.

— С удовольствием. — оскалился он.

Гвоздь шагнул за угол, широко расставив ноги для устойчивости. ПР-7 в его руках гудел, набирая заряд.

— Лови, — выдохнул он.

Вспышка была ослепительной. Сгусток перегретой материи сорвался со ствола, оставляя в воздухе ионизированный след. Коридор на мгновение превратился в черно-белый негатив. Я прищурился, фильтры шлема затемнились автоматически, спасая сетчатку.

Плазма ударила в дальнюю тушу. Точно в центр грудного сегмента, туда, где хитин был самым толстым.

Я ждал привычного шипения испаряемой плоти. Ждал ошмётки, пар, визг.

Но этого не случилось. Прозвучал лишь сухой треск, похожий на удар молнии в сухое дерево.

Сгусток расплескался по панцирю, растекаясь ослепительными ручьями. Хитин потемнел, пошел трещинами, задымился, но выдержал. Тварь пошатнулась от кинетического удара, но с места так и не сдвинулась.

— Что за?...

Второй выстрел. На этот раз он целился в голову. Сгусток ударил в жвалы, снес часть мандибулы, опалил морду, но тварь лишь дернулась и ответила плевком. Кислота ударила в стену рядом с Гвоздем, металл зашипел, брызги полетели на Панцирь.

— Назад! — рявкнул я, хватая его за плечевой привод и затягивая в укрытие.

Мы ввалились за поворот под прикрытие стены. Гвоздь смотрел на свое оружие так, будто оно предало его лично. Индикаторы на боку ПР-7 горели ровным зеленым светом. Заряд полный. Температура в норме.

— Плазма не работает, — растерянно сказал он. —- Она просто стекла, хотя ещё утром работала.

Я осторожно выглянул за угол. Бомбардиры были живы. Опаленные, дымящиеся, но живые. Я обратил внимание на то, как изменился их хитин. Ещё недавно он был матовым, бурым. Сейчас же блестел, словно покрытый слоем слюды или стекла.

— Отражающий слой, — тихо произнесла Лиска. — Они изменили структуру панциря. Теплоотвод.

— За шесть часов? Это просто невозможно. Обычно им нужно хотя бы одно пережившие атаку поколение.

— Скажи это им, — буркнул Кувалда, проверяя предохранитель на гвоздомете. — Они плевать хотели на биологию и законы логики.

Они буквально на ходу учились жить посреди губительной стихии, превращая её в свою естественную среду. Дарвин бы здесь свихнулся. Эволюция может занимать миллионы лет. Рык, похоже, управились за шесть часов.

— Принцип тот же, — сказал я, прячась обратно. — Адаптируйся или сдохни. Они выбрали первое.

Гвоздь ударил кулаком по стене. Оплавленный металл осыпался серой крошкой.

— И чем их теперь бить? — спросил он, поворачиваясь ко мне. В глазах за визором читался немой вопрос. Его главный козырь, его «бог войны» только что превратился в дорогую и бесполезную игрушку. — Гвозди их не берут с такой дистанции. Плазма отскакивает. Если подойдем ближе — они нас растворят.

— Значит, не будем подходить, — ответил я.

Я стиснул зубы, пытаясь найти решение. Перебирал варианты, отбрасывал нерабочие. Земной опыт накладывался на реалии станции, создавая причудливую смесь.

Если враг стал твердым — его нужно сделать хрупким.

— Лиска, контроль коридора, — скомандовал я. — Не давай им высунуться. Гвоздь, экономь заряд. Нам он еще понадобится, но не для стрельбы в лоб.

— А для чего? — Гвоздь все еще смотрел на дымящиеся туши рыков.

— Увидишь.

Я посмотрел на потолок, где тянулись короба вентиляции. Поврежденные, разъеденные кислотой, но все еще функционирующие. Система жизнеобеспечения станции боролась за жизнь, гоняя воздух по трубам. Воздух. Единственное, что здесь было общим для нас и для них.

— Мы потеряли преимущество, — сказал я. — Плазма была нашим молотом. Но теперь у нас осталась только зубочистка.

— Зубочистка? — он хлопнул ладонью по корпусу своего ПР-7. Звук вышел глухим, тяжёлым. — У этой «зубочистки» есть режим перегрузки. Если я всажу в них двойную дозу, они расплавятся. Хитин, стекло, да хоть чёрт лысый — физику не обманешь.

— Перегрузка сожжёт батарею за два выстрела, — возразил Рубец. — И ствол подведет.

— Зато проход будет чист, — огрызнулся Гвоздь. — Мы Клинки или кто? Нас учили давить огнём. Если стена не ломается — бей сильнее.

Он был прав. По уставу. Доктрина штурма предполагала подавление огневой мощью. Если враг адаптировался — увеличь калибр. Если калибр не работает — добавь взрывчатку. Прямая линия, вектор силы.

На Земле я видел целые батальоны, которые шли по этому вектору. Прямо в мясорубку.

— Если мы пойдём в лоб, — тихо произнёс я, глядя на показания тепловизора, — то умрём как мясо, а не герои.

— Но мы не можем сидеть здесь… — в его голосе вместо привычной ярости сквозила растерянность. — Сержант, я не понимаю… Почему не работает? Я же бил точно в центр. Они должны были расплавиться.

— На рывке ты словишь струю кислоты в голову, — голос Пепла прозвучал из тени, спокойный и безразличный. — Дистанция пятьдесят. Ты пробежишь двадцать. Математика не на твоей стороне.

— Какая к чёрту математика… — прошептал Гвоздь, глядя на свои руки. — У нас же броня…

— Броня держит три секунды, — напомнил Я. — На четвёртой секунде появятся ожоги третьей степени. А на пятой можно будет собирать твои останки в совок.

В памяти всплыла похожая ситуация. Что-то подсказывало мне, что в этом кроется ответ на поставленнную задачу.

Промзона, зима сорок третьего. Мы штурмовали цех номер восемь. Там сидел взвод противника с крупнокалиберным пулемётом. Командование требовало взять высоту к полудню. Мы пошли в лоб. Три раза. Потеряли половину людей. Пулемётчик просто менял стволы и продолжал косить нас, как траву.

Потом мы перестали быть героями и стали крысами. Мы проломили стену в подвал соседнего здания, прошли по коллектору и взорвали пол под пулемётным гнездом. Грязно. Долго. Но мы выжили, а они — нет.

Здесь было то же самое. Только вместо бетона — металл, а вместо пулемёта — живая химия.

— Отставить лобовую. Мы не будем тратить людей, чтобы доказать уставу, что он прав.

— Тогда что? — Гвоздь опустил ствол, впервые выглядя совершенно потерянным.

Я посмотрел на Кувалду. Сапёр стоял, прислонившись к стене, и подбрасывал на ладони небольшой брикет взрывчатки.

— Кинетика не берёт их снаружи, — сказал я, формулируя мысль. — Потому что хитин вязкий. Он гасит удар. Плазма не берёт, потому что они научились отводить тепло.

— Спасибо за лекцию, сержант, — буркнул Гвоздь.

— Но у любой брони есть предел, — продолжил я, игнорируя его тон. — Физику действительно не обманешь. Стекло твёрдое, но хрупкое. Если его нагреть, а потом ударить…

— Оно лопнет, — закончил за меня Кувалда. Он перестал подбрасывать заряд и сжал его в кулаке. — Термошок.

— В точку, — подтвердил я. — Мы превратим металл в хрусталь, и тогда даже слабой ударной волны хватит, чтобы разнести защиту вдребезги.

Я включил связь с шёпотом, у него должен быть частичный доступ к системам. Объяснение выдалось длинным, но он всё же понял мою идею.

— …Ты хочешь перегреть воздух? Вентиляцией?

— Мы в замкнутом пространстве, — я обвёл рукой коридор. — Здесь нагнать жару будет проще, чем в любом другом месте.

— Вентиляцией? Система климат-контроля здесь аварийная, и если я сейчас сниму блокировку с теплообменников, воздух в секторе раскалится до двухсот градусов буквально за минуту.

— Этого хватит, — сказал я.

— Хватит, чтобы спалить проводку и расплавить пластик, — возразил техник. — И вас заодно, если вы останетесь внутри.

— Мы не будем внутри.

Я подошёл к стене. Поверхность была грязной, покрытой копотью и каким-то налётом. Идеально. На Земле мы использовали куски кирпича или угля, рисуя прямо на бетоне. Здесь я лишь провёл пальцем по металлу, оставляя жирную, чёткую линию.

— Вот коридор, — сказал я. Линия получилась кривой, но понятной. — Здесь — мы. Там — они. Между нами пятьдесят метров прямого коридора.

Девятка обступила меня. Даже Рубец подошёл ближе, глядя на примитивный чертёж. Они привыкли к голограммам и тактическим сеткам. Мой палец, чертящий в грязи, выглядел как каменный топор рядом с лазером.

Но он работал.

— Двойка, — я поставил точку в начале линии. — Ты здесь. Твоя задача — быть вкусным.

Курьер хмыкнул, переминаясь с ноги на ногу.

— С этим я справлюсь. У меня природное обаяние.

— Ты выходишь, показываешься, даёшь пару очередей, чтобы они обратили внимание. И быстро бежишь назад.

— Обижаешь, сержант. Я быстрее собственной тени.

— Бежишь сюда, — я провёл линию назад, к боковому ответвлению. — В технический лаз. Шёпот, ты блокируешь гермодверь сразу за ним. Рык должны будут пойти следом.

— Как только Двойка проходит отметку, Шёпот врубает теплообменники на реверс. Максимальная мощность. Перекрываешь отток воздуха. Делаешь из коридора духовку.

— Мне нужно две минуты на взлом протоколов безопасности, — пробормотал техник, не поднимая глаз.

— У тебя есть полторы.

Я повернулся к Кувалде. Сапёр уже понимал какая роль ему предназначена и улыбался во все свои зубы.

— Твоя часть, — я ткнул пальцем в конец нарисованного коридора. — Когда температура подскочит, хитин начнёт трескаться. Он потеряет вязкость. Станет твёрдым, но хрупким. Как перекалённая сталь. В этот момент нам нужен удар.

— Фугас? — с надеждой спросил Кувалда.

— Направленный, — уточнил я. — Стены должны устоять. Нам нужно, чтобы ударная волна пошла по коридору, навстречу жару.

Гвоздь смотрел на схему сверху вниз. Его лицо было скрыто визором, но поза выражала скепсис.

— Сержант… — он замялся, подбирая слово. — Это не по уставу.

— Зато это эффективно, — отрезал я. — Мы не на параде.

— Устав запрещает манипуляции с системой жизнеобеспечения в боевых условиях, — Гвоздь всё ещё цеплялся за правила. — Это риск разгерметизации. Риск пожара.

— Чтобы выполнить поставленную задачу, нам нужно быть не сильнее, а умнее противника — тихо сказал я, глядя на Гвоздя.

Я выпрямился, вытирая грязный палец о бедро Панциря. След остался — чёрная полоса на серой броне.

— Вопросы?

Гвоздь молчал. Он смотрел на грязную схему на стене так, словно она оскорбляла его лично. Его пальцы, облачённые в бронированные перчатки, сжались на цевье плазменника, и сервоприводы отозвались едва слышным скрипом.

— Не по уставу, — наконец произнёс он. Голос звучал глухо, будто слова продирались через фильтры с трудом. — Манипуляции с системами жизнеобеспечения категории А запрещены без прямого приказа командования сектора. Пункт сорок два, раздел «Безопасность среды».

— Устав писали люди, которые здесь не стоят, — ответил я.

Повисла пауза. Тяжёлая, вязкая, как воздух перед грозой. Гвоздь привык к силовым решениям. Для него война была простой геометрией: есть враг, есть прямая линия огня, есть результат. Если линия не работает — значит, нужно больше энергии. Мой план ломал эту геометрию. Он был кривым, обходным, чужим. Неправильным для солдата Клинков, привыкшего полагаться на мощь технологий, а не на ржавые трубы вентиляции.

— Это риск, — продолжал Гвоздь, но уже тише. — Если система засбоит… если гермодверь не закроется… мы поджарим своих.

Я не успел ответить.

Рубец шагнул вперёд, все безоговорочно уважали его.

Он положил руку мне на плечо и кивнул Гвоздю.

Рубец просто так ни во что не ввязывается. Если он согласен, значит, план действительно рабочий или и вовсе единственный шанс выжить.

Плечи Гвоздя, напряжённые под бронепластинами, опустились. Он всё ещё не был согласен, его нутро протестовало против «грязной» войны, но спорить с опытом Рубца он не мог.

— Ладно, — выдохнул он. Злость ушла, осталось только глухое раздражение профессионала, вынужденного работать плохим инструментом. — Но если эта хрень не сработает, я лично напишу рапорт. Посмертно.

— Договорились, — кивнул я.

Кувалда отлип от стены, подбрасывая брикет взрывчатки.

— Мне нравится часть со взрывом, — заявил он бодро. — Остальное — детали. Главное, чтобы бахнуло в нужную сторону.

— Я в системе, — пробормотал Шёпот в эфире. — Обхожу блокировки. Две минуты до перехвата управления климатом. Но датчики взбесятся. Центр увидит аномалию.

— Пусть смотрят, — сказал я. — Пепел, займи позицию у перекрёстка. Прикрой отход Двойки. Жук, ты сиди в тылу. Смотри в оба, чтобы нас не обошли сзади.

— Есть, — тихо отозвалась команда

— По местам, — скомандовал я. — У нас мало времени. Рык не будут ждать, пока мы договоримся.

Кувалда работал быстро. Он крепил заряды на стыках переборок, выбирая точки напряжения металла. Никакой суеты. Только тихие щелчки магнитных креплений и мягкое гудение таймеров. Он возился с брикетами нежно, как с новорожденными.

— Угол тридцать градусов, — бормотал он себе под нос. — Отражение от потолка… да, здесь пойдёт хорошо.

— Давление в контуре падает… — шептал наш техник, глотая окончания слов. — Клапаны заклинило… нет, пошли… пошли, родимые. Кислород перекрыт. Вентиляция на реверс через сорок секунд.

В наушнике треснуло.

— Доставка! — голос Двойки был сбивчивым, прерывающимся тяжёлым дыханием. — Клиент недоволен! Очень недоволен!

Звук скрежета хитина по металлу нарастал. Это было похоже на звук тысячи ножей, скребущих по стеклу. Пол под ногами едва заметно завибрировал.

— Шёпот, готовность, — скомандовал я.

— Десять секунд до перегрева… система сопротивляется… давай же, детка…

Из темноты вывалился Двойка. Он бежал, выжимая из сервоприводов всё, что только можно было.

— Сейчас! — заорал Двойка, падая в подкат.

Он проскользил по слизи, влетая в боковой проход за мгновение до того, как клацнули челюсти переднего Рыка.

— Давай! — рявкнул я.

Я услышал щелчок по клавише ввода.

Гул вентиляции превратился в вой. Воздух в коридоре дрогнул. Экран тепловизора мгновенно выгорел добела, фиксируя резкий выброс колоссальной тепловой энергии. Температура скакнула с двадцати градусов до критических отметок за секунду.

Рык остановились. Их сковали суровые законы физики, лишившие материю привычных свойств и запаса прочности. Их хитин, тот самый, что отражал плазму, начал издавать жуткий, сухой треск. Звук лопающейся керамики перекрыл гул турбин. Верхний слой брони, потеряв вязкость, пошёл сеткой мелких трещин.

— Кувалда!

Сапёр нажал на детонатор.

Глухой разрыв сотряс воздух, и направленная волна врезалась в перегретый панцирь. Он осыпался, лопнул, разлетаясь осколками, открывая мягкую плоть под ним.

— Огонь! — скомандовал я.

Гвоздомёты ударили слитно. Теперь вольфрамовые иглы входили в плоть без сопротивления, превращая внутренности тварей в фарш. Рык падали и дергались в агонии. Смотреть на эту дымящуюся жижу было тошно.

Через десять секунд всё было кончено.

Двойка выглянул из своего укрытия, стирая с визора копоть.

— Курьер доставил, — выдохнул он, пытаясь унять дрожь в ногах. — Возврату не подлежит.

Воздух в коридоре остывал медленно. Вентиляция, вернувшаяся в штатный режим, вытягивала гарь и жар. На полу, среди осколков хитина и дымящейся слизи, лежали три туши. То, что осталось от Бомбардиров, больше напоминало раздавленных насекомых, чем грозную артиллерию роя.

Я опустил гвоздомёт.

— Все целы? — спросил я.

Двойка сидел на полу, привалившись к стене. Его грудная клетка ходуном ходила под бронепластинами, но на лице играла кривая, шальная улыбка.

— Зато согрелся, — выдохнул он. — На Тарнисе теплее, чем здесь было.

Но почему-то, никто не засмеялся. Все смотрели на дымящиеся останки.

Гвоздь стоял над одним из трупов. Он пнул обугленный кусок панциря носком ботинка. Тот рассыпался в пыль. Я ожидал, что он скажет что-то едкое. Может про устав, про риск, или про то, что нам банально повезло.

Но он молчал, о чём-то.

— Что ж, я признаю свою ошибку, — Наконец, тихо бросил Гвоздь. — План был… рабочий. Это неправильно, но сработало.

Я сел прямо на пол, прислонившись спиной к переборке. Ноги гудели. Адреналин, державший тело в тонусе, начал отступать, оставляя после себя свинцовую тяжесть. Руки сами потянулись к застёжкам гвоздомёта.

Щелчок. Крышка ствольной коробки откинулась. Пальцы сами знали каждое движение и извлекли возвратную пружину, проверили затвор. Тряпка, масло, шомпол.

Рубец чистил оружие каждый вечер. Я — тоже. На Земле, в подвалах разрушенных городов, под аккомпанемент артиллерийской канонады, это было единственным ритуалом, который имел смысл. Оружие — это жизнь. Грязное оружие — это смерть. Некоторые вещи универсальны, в какой бы галактике ты ни находился.

Мои пальцы скользили по металлу, удаляя нагар и копоть. Мышечная память двух разных людей сливалась в одно действие. Руки работали сами. Голова была занята другим.

Рык адаптировались к плазме за шесть часов. Они перестроили свой хитин, изменили теплопроводность, превратили наши козыри в пустышки. Мы нашли ответ — грубую физику, термошок. На этот раз сработало.

А в следующий?

Что они придумают завтра? Отрастят жабры, чтобы дышать в вакууме? Научатся глушить наши сенсоры? Станут невидимыми?

Я загнал пружину на место, щёлкнул крышкой. Механизм отозвался довольным лязгом.

Враг меняется. Он не только воюет с нами, но и использует нас для обучения. С каждым разом они становятся всё более смертоносными. И каждый раз, когда мы находим новый способ их убить, мы делаем их сильнее.

— Выдвигаемся через пять минут, — сказал я, поднимаясь.

Отряд зашевелился, возвращаясь на свои позиции.

Мы шли дальше, вглубь станции, навстречу тому, что ждало нас в темноте. И неизвестно какую хитрость мы встретим следующей. Потому что Рык уже начали адаптироваться к нашим действиям.

Глава 9

Мы прошли дальше, миновав искорёженные гермодвери. Технический сектор закончился, уступив место длинному ряду лабораторий. Здесь Рык почти не успели ничего испортить. Только мёртвая пустота. Гладкие стены, текучие формы архитектуры, ни одного прямого угла. От этих текучих стен подташнивало, стоило задержать на них взгляд чуть дольше пары секунд.

Физически, я чувствовал себя отлично. Мышцы накачанные стимуляторами и годами тренировок, могли бы выдержать ещё многое. Им хватало выносливости.

Но вот голова… В черепе гудело, как в какой-то неисправной трансформаторной будке, и мысли ворочались с трудом.

Слишком много вводных. Слишком быстро. Чужая станция, чужая война. Термошок, плазма, кислота, хитин. Всё это приходилось обрабатывать на ходу, фильтровать через земной опыт, искать аналогии. Загонять в рамки понятной тактики. Городской бой, помноженный на технологии, с которыми приходится разбираться прямо в бою. План сработал. Мы выжили. И теперь нужно повторить успех, а то и не один раз.

Но при этом, на удивление, голова не болит. Вот что по-настоящему странно. После удара, который и запихнул меня сюда, череп должен раскалываться на части. Любой полевой хирург сказал бы — тяжёлое сотрясение, постельный режим, темнота, иначе инвалидность. А я только что отбегал боевую операцию, стрелял из гаусс-пушки заряженной вольфрамовыми штырями, уклонялся от кислоты, и единственное, что меня мучит — это информационный перегруз.

Разбираться не было никакого желания. Хотелось закрыть глаза и уснуть.

Взгляд упал на сенсорный экран лабораторного стола тускло мерцающий фиолетовым светом. Пыль на гладком пластике лежала ровным слоем, не тронутая ни временем, ни сквозняками. Я провёл ребром ладони, расчищая место. Металл скрипнул при прикосновении к стеклу.

Картинка моргнула и сменилась. Светлая комната, залитая незнакомым солнцем. Темно-каштановые волосы рассыпаны по белой ткани. Тихий, глубокий смех отдаётся вибрацией прямо в моих рёбрах.

Тёплые ладони легли мне на скулы, и я физически почувствовал шершавость чужой кожи.

Имя бьёт по нервным узлам.

Кира… Черт. Я уже слышал это имя. Одно это имя сдавливает грудь с такой силой, что лёгкие отказываются работать. Под рёбрами разворачивается тяжёлая, пульсирующая воронка. Тоска, от которой сводит зубы.

Чужие эмоции.

Мои руки дёрнулись назад сами по себе, подальше от этого пульта. Рефлекс отшвырнул тело прочь от панели управления. Спина с силой врезалась в переборку. Бронеплиты Панциря глухо лязгнули о металл.

Свистящий выдох. Кислород обжёг гортань.

Стоп.

Металл, кабельные трассы, тусклое освещение. Исследовательская станция. Никакого солнца, ни той комнаты, ни женщины.

Мышцы рук свело судорогой, жёсткий металл перчатки протестующе скрипнул. Отпустил. Снова сжал. Моторика работала исправно, мышцы чётко подчинялись прямым приказам разума. Но там, глубоко под слоями металла, бронеплит и собственных рёбер, продолжало пульсировать тяжелое, инородное тепло.

Картинка из прошлого окончательно растаяла. Тихий смех оборвался, бесследно растворившись в мёртвой тишине замерших фильтров лаборатории. Однако след никуда не исчез. Физиология тела выдала полноценную реакцию на триггер, которого физически не существовало в текущей реальности. Эндокринная система щедро вбросила в кровь дофамин, смешанный с необычайной тоской.

Это пугало. По-настоящему пугало, до липкого холодного пота, проступившего между лопаток. Кислота Рыка жжёт броню, плавит плоть до кости за считанные минуты. От неё можно увернуться, закрыться переборкой, сбить нейтрализатором из аптечки. Сгусток перегретой плазмы выжигает всё на своём пути — от него спасает грамотное укрытие и скорость перебежки. Прочнейший хитин пробивается бронебойной кинетикой. Любой враг снаружи всегда имеет габариты, массу, траекторию и уязвимые точки. Таков закон войны.

А как прикажете стрелять внутрь собственной нервной системы? Как выжечь из мозгов эту тягу к женщине, чьё лицо я увидел впервые в жизни несколько секунд назад?

Кира. Имя само перекатывалось на пересохшем языке, оставляя странный, неестественный привкус. Восс её знал. Восс её любил. Мой предшественник, законный хозяин этого тяжелого, натренированного тела, носил в себе глубокую привязанность. Выходит, я унаследовал не только полезную мышечную память. Не только рефлексы и умение не глядя пересобирать магнитные катушки гвоздомёта. Я забрал и его уязвимости.

На Земле всё обстояло иначе. Гораздо проще. Шесть лет непрерывной бойни в бетонных лабиринтах вытравили из меня абсолютно всё лишнее. У меня не осталось никого в тылу, я был сам по себе.

Спасая меня из омута собственного сознания, из-за массивной стойки энергораспределителя бесшумно появилась Лиска. Видя её, я мгновенно взял себя в руки, приготовившись получать новую информацию.

— Я некоторое время думала о произошедшем. — бросила она, глядя на меня с явным подозрением. Опустилась на холодный настил рядом со мной, привалившись спиной к гладкой поверхности лабораторного шкафа. Вытянула ноги. Оружие устроила поперёк бёдер — ствол смотрит в дверной проём, рукоять под правой ладонью. Можно открыть огонь через треть секунды после обнаружения угрозы.

Снайпер одной рукой сняла шлем. Тёмные, коротко остриженные волосы прилипли к потному лбу. Острые скулы, плотно сжатые тонкие губы. Никакой расслабленности.

Минута тянулась медленно. Фильтры моей брони тихо шелестели, перегоняя очищенный воздух.

— Как ты… вообще?

— Живой.

Я сглотнул, избавляясь от мерзкого послевкусия. Руки, сцепленные в замок на коленях поверх шлема, всё ещё хранили фантомное тепло. Пришлось стиснуть фаланги крепче, подавляя остаточный мышечный тремор.

Сейчас Лиска смотрела на меня точно так же, как в перекрестье оптики. Цепко. Внимательно. Обращая внимание на каждую мельчайшую деталь мимики.

— Слабый ответ. — Эти два слова ударили точно в цель, как вольфрамовые стержни.

— Это единственный, который у меня есть.

Я уверенно встретил её взгляд, понимая, что любое микровыражение слабости будет зафиксировано и использовано против меня. Прятать лицо нельзя, сержант Клинков не имеет права на растерянность.

Пауза повисла монолитом, давя на желание прервать тишину.

Холодный, препарирующий взгляд. Лиска нахмурилась. Мелкая пыль лаборатории, осыпаясь с её брони, кружилась в лучах тусклого фиолетового света.

— Ты много чего делаешь иначе, чем раньше, — произнесла она. — Например, держишь оружие.

Я чуть сдвинул плечи, чтобы почувствовать давящую на лопатки тяжесть Панциря. Левая рука инстинктивно легла на бедро, подальше от магнитных креплений.

— Это как, иначе?

— Ниже. Левая кисть смещена от спуска на два дюйма. И локти. Ты прижимаешь их к корпусу, когда входишь в узкий проём или поворачиваешь за угол. Раньше ты так не делал, всегда шёл широким хватом, развернув грудную клетку.

— Узкий хват даёт меньший профиль в коридоре. Меньше шансов поймать кислотный плевок в сустав или напороться на мандибулы из слепой зоны.

— Логично. — Снайпер чуть склонила голову к левому плечу. — Очень логично. Беда в том, что этому не учат в тренировочных лагерях Конкордата. И в инструкциях штурмовых рот Клинков этого нет. Там учат полагаться на прочность фронтальной плиты.

На Земле широкий локоть — оторванный локоть. Три месяца городских боёв в плотной застройке вбивают эту истину намертво, прямо в спинной мозг. Здесь, укрывшись за толстой композитной бронёй и энергощитами старших рангов, бойцы привыкают габаритить, давить массой. Мой предшественник так и работал. Я — отучился. Отучился кровью своих людей. Физиология бывшего сержанта периодически пыталась двигаться широко, но рефлексы сжимали каркас, заставляли экономить пространство.

Лиска продолжила, не давая мне паузы на обдумывание:

— В техническом секторе. Когда лезла кислятина. Ты приказал Гвоздю бить из плазменника по вентиляционной шахте до того, как тварь показалась. Не по звуку движения. А именно по структуре помещения.

— Превентивная оценка сектора обстрела.

Она отрицательно качнула подбородком.

— Ты не мог её слышать за гулом реактора. И сканер сквозь переборки бьёт с трудом. Ты знал, что она пойдёт там, потому что сам пошёл бы так же.

— Враг всегда ищет высоту и укрытие. Базовое правило.

— Базовое, — эхом отозвалась она.

— Нет, что-то здесь не так. Раньше ты командовал как по книжке, почти бездумно. Теперь командуешь как будто видел что-то, чего здесь нет.

— Контузия, — сказал я, надеясь, что и в этот раз прокатит.

Универсальный щит. Удобный термин, списывающий любые отклонения в психике, моторике и памяти. Медицинский диагноз, против которого трудно спорить без глубокого сканирования коры головного мозга.

— Контузия не учит новым трюкам. Хорошо. Но я ещё присмотрюсь к тебе, возможно, Гвоздь был прав.

Она развернулась и ушла к выходу из лаборатории, не оглядываясь.

Я проводил её взглядом, чувствуя, как в лаборатории снова воцаряется мёртвая, стерильная тишина. Но продлилась она недолго. Тяжёлый шлюз в конце коридора лязгнул, и до меня донёсся стремительный, дробный топот ботинок — так бегал только один человек в отряде.

В проёме показался Двойка. Он тяжело дышал, его броня была забрызгана свежим хитином, а на шлеме горел индикатор активной передачи данных. Следом за ним, привычно сутулясь, зашёл Док, а за его спиной маячил Шёпот, согнувшийся под весом дополнительного ретранслятора.

— Сержант! — Двойка затормозил прямо перед моим столом, едва не поскользнувшись на гладком покрытии. — Есть связь с «Северным Ветром». Еле пробился через помехи в ангаре.

— Докладывай, — я поднялся, отсекая остатки мыслей о Кире.

— Приказ от командора Хальса, — Двойка вывел на мой визор зашифрованную метку.

— Мы сворачиваемся. Прямо сейчас. Отменяю зачистку «Щита-7». Командование передало, что появилась более важная точка, а сюда уже выслали пару других групп из третьего взвода и «пыль» для закрепления периметра.

— Причина? — я нахмурился.

— Для нас есть задача поважнее, — Двойка вытер перчаткой пот со лба. — Детали только на борту, под протоколом секретности. Но, судя по тому, как орал диспетчер в эфире, в секторе Предела всплыло что-то по-настоящему крупное. Шаттл уже на подходе, рампа будет открыта через семь минут.

— Принято. Девятка, пакуемся! — Крикнул я.

Шёпот тут же принялся сворачивать кабели, которые уже успел притащить, а Двойка, наконец-то расслабившись, опустился на пол, чтобы заняться своей истерзанной подошвой.

Именно в этот момент ко мне подошёл Док.

— Плановый, сержант, — раздался тихий голос прямо над ухом.

Док подошёл вплотную. Высокая, сутулая фигура нависла надо мной, перекрывая тусклый свет потолочных ламп. Медик не спрашивал разрешения. Длинные, неестественно спокойные пальцы с отработанной точностью легли на шейный фиксатор моего Панциря, отводя композитную пластину в сторону.

В другой руке уже светился портативный медицинский сканер. Тонкий синий луч мазнул по моим зрачкам, заставив рефлекторно сощуриться.

— Пульс в норме, — констатировал Док, глядя на крошечный голографический экран прибора. — Сатурация тоже.

Он выключил сканер. Убрал в подсумок. Движения медика всегда отличались пугающей размеренностью. Он никогда не торопился, но делал всё максимально точно.

— Голова-то не болит, часом? — спросил он ровным, ничего не выражающим тоном.

Вопрос прозвучал как бы между делом.

— Нет, — коротко ответил я.

Док достал из глубокого кармана разгрузки металлическую фляжку. Отвинтил крышку. В воздухе тут же разлился резкий, горьковатый дух синтетического спирта. Медик сделал небольшой глоток, ни от кого не прячась. Девятка знала о его способе регулировать настроение. Никто не осуждал.

— Странно, — произнёс он, неспешно закручивая резьбу. — Должна. С такой травмой.

Я промолчал. Оправдываться перед врачом — заведомо проигрышная тактика. На Земле наш полевой хирург часто повторял суровое правило: если пациент молчит, значит, либо мёртв, либо готовится соврать. Док явно придерживался аналогичной философии.

— Вдавленный перелом затылочной кости, тяжёлая контузия и обширный отёк тканей, — монотонно перечислил он, глядя куда-то мимо меня. — По всем медицинским протоколам Конкордата ты должен сейчас лежать в регенерационной камере, глотать сильные нейролептики и пускать слюни. А ты командуешь зачисткой, стреляешь без промаха и демонстрируешь идеальную координацию в пространстве.

Медик снова покрутил флягу в длинных пальцах.

— Ну, медицина — наука не точная. — Он окончательно убрал ёмкость в карман. — Особенно полевая. В общем-то, ты жив. Наверное, это главное, а остальное просто статистика.

Из нагрудного отсека брони появился плоский планшет. Док извлёк стилус. Тонкое острие заскользило по сенсорной панели.

Взгляд зацепился за движение его пальцев. Обычный медицинский отчёт заполняется стандартными кодами через нейроинтерфейс или коротким голосовым вводом. Док писал вручную. Текст ложился на экран мелкими, убористыми строками.

Он не давил. Не требовал объяснений здесь и сейчас, как и Лиска пятью минутами ранее. Копилка странностей пополнялась с каждым часом, и врач аккуратно складывал туда каждую новую деталь. Отсутствие посттравматических мигреней. Изменившаяся боевая моторика. Ровный пульс там, где обязана фиксироваться запредельная тахикардия.

Лиска и Док, пока что они только вдвоём уже что-то почуяли. Заметили по одиночке или уже успели обсудить? Надеюсь, первое. Маска контуженного сержанта ещё держалась, но я кожей чувствовал, как по ней ползут трещины.

Я медленно поднялся на ноги.

— Мы закончили? — спросил я, забирая шлем со стола.

— Вполне, — согласился Док. Экран его планшета погас. — Жить будешь. До следующего огневого контакта точно.

Док отвернулся, пряча планшет обратно в нагрудный карман разгрузки. Его шаги стихли в направлении выхода. Я остался один на один с гудящим шлемом под мышкой.

Пора собирать отделение и выдвигаться в обратный путь.

Я двинулся вдоль рядов лабораторных столов. Ботинки глухо стучали по металлопластику палубы. Лаборатория казалась огромной, но Девятка инстинктивно сбилась в кучу поближе к шлюзу. Стайный рефлекс. На Земле мы тоже так делали — держались рядом после зачистки, чтобы не отрезали поодиночке.

Рубец сидел чуть в стороне от остальных.

Ветеран устроился на перевёрнутом инструментальном ящике. На коленях покоился разобранный гвоздомёт. Массивные пальцы, сплошь покрытые белёсыми шрамами, методично втирали смазку в магнитные направляющие ствола. Кусок промасленной ткани двигался вверх-вниз с ритмичностью метронома. Двадцать лет на фронте. Двадцать лет одного и того же ритуала.

Чуть дальше, у самого выхода, расположились молодые. Шёпот аккуратно сворачивал кабели портативной станции связи. Двойка сидел прямо на полу, закинув ногу на ногу. Быстрый курьер Девятки остервенело ковырял подошву правого ботинка боевым ножом.

Я подошёл ближе, наблюдая это действо. Его подошва стёрлась до самого пластикового основания. Глубокие борозды от арматуры, оплавленные края от случайных попаданий плазмы. Керамические вставки почти оголились. В такой обуви опасно бегать даже по ровному плацу Академии, не то что по боевым секторам.

Шёпот защёлкнул крышку терминала и посмотрел на товарища.

— Ты можешь новые взять. — Связист мотнул головой в сторону растерзанной обуви. — У интенданта на складе полно нульцевых. Твоего размера

Двойка даже не поднял глаз от работы. Подцепил лезвием застрявший кусок хитина, выковырял его из протектора.

— Эти-то ведь разношены.

— Они убиты в хлам, — возразил связист.

— Новые — две секунды на километр. — Двойка сдул крошки с подошвы. — Пока они сядут по ноге, я потеряю скорость. А скорость меня кормит.

Шёпот обречённо покачал головой и вернулся к своим кабелям. Мой внутренний тактик зафиксировал информацию. Для Двойки мобильность — базовый инстинкт, возведённый в абсолют. Отбери у него стоптанный полимер, и парень решит, что стал мишенью. На войне у каждого свой талисман. У кого-то молитва, у кого-то стёртые ботинки.

В тени массивного генератора двигалась серая тень. Пепел.

Самый незаметный боец отделения методично обходил сектор недавнего огневого контакта. Он нагибался, подбирал отстрелянные вольфрамовые стержни, складывал их в утилизационный мешок. Затем достал из поясной сумки баллон. Присел на корточки возле дымящейся лужи, оставшейся от убитого монстра. Пшик. Белая пена накрыла разъедаемый металл.

Двойка оторвался от чистки обуви.

— Пепел, тебе заняться нечем? Эвакуация через десять минут.

Серый солдат не обернулся. Достал кусок ветоши, принялся аккуратно собирать нейтрализованную массу.

— Кислота разъест палубу за шесть часов. Потом — сквозная дыра.

— И что? — хмыкнул курьер. — Мы улетим. Станция мёртвая.

Пепел закончил с одним пятном, передвинулся к следующему. Продолжил тереть металл. Никто из отделения не сказал ему спасибо. Никто не похлопал по плечу. Пепел этого и не ждал. Он выполнял грязную, невидимую работу, которая спасает жизни задним числом. На Земле у нас был такой же парень. Химик. Вечно собирал обрывки проводов, чистил чужие фильтры, проверял заклинившие створки. Его никто не замечал, пока он не остался под завалом. Оказалось, без него механизмы выживания быстро дают сбой.

Я смотрел на Девятку. Гвоздь полировал оружие. Кувалда пересчитывал остатки взрывчатки. Лиска стояла в дозоре у шлюза. Рубец чистил ствол. Каждый на своём месте.

Пора возвращаться домой. Насколько крейсер вообще можно назвать домом.

Шлюз лязгнул. Стыковочные захваты намертво зафиксировали десантный бот в ангаре «Северного ветра». Зелёный свет рампы резанул по глазам.

Мы вышли на палубу крейсера. Тяжёлые шаги девяти пар бронированных ботинок слились в единый глухой ритм. Снаряжение покрывала серая копоть, композитные плиты хранили свежие борозды от хитина, но строй двигался ровно. Вся Девятка на ногах. Ни раненых, ни убитых. Для боевых выходов Клинков — исключительный результат. Почти статистическая погрешность.

У основания аппарели стоял Хальс.

Прямая спина, руки заложены за спину. Ни единой складки на тёмной ткани формы. Идеальный контраст с нашим отделением, измазанным в токсичной грязи захваченной станции. Серые, холодные глаза цепко прошлись по солдатам. Офицер пересчитал людей. Убедился в сохранности личного состава.

Он смерил меня тяжёлым, оценивающим взором.

— Хорошая работа, Восс.

Голос ровный. Никаких эмоций. Обычная констатация факта от старшего начальника.

Я замер напротив. Сервоприводы Панциря тихо зажужжали, стабилизируя массу брони. Мозг лихорадочно перебирал варианты ответов. Как реагировал настоящий сержант? Принимал похвалу как должное? Козырял? Выдавал короткую уставную фразу? Память тела молчала, не давая ни единой подсказки. Пришлось импровизировать, опираясь на инстинкты командира из прошлой жизни.

— Мы не успели выполнить задачу, командор, — я старался, чтобы голос звучал ровно.

Гудение ангарных вентиляторов словно стало тише.

Лиска смотрела на меня. Секунду. Две. Её правая бровь едва заметно дрогнула. Она зацепилась за мои слова. Наверняка настоящий Восс никогда не оспаривал приказы командования. Ещё одна ошибка с моей стороны.

— Отдыхайте, после прыжка будет другая задача — наконец сказал командор. Развернулся на каблуках и зашагал к турболифтам.

Я смотрел ему вслед. Каждое произнесённое слово теперь — тест. Каждый жест — риск полного провала. Лиска собирает факты со своей стороны. Док ведёт тихие медицинские наблюдения. Теперь и командор зафиксировал странную перемену в поведении подчинённого.

***

Наконец-то отбой. Казармы седьмой роты погрузились в густой полумрак. Ночное освещение давало лишь тусклые красные отсветы на металлических переборках сектора.

Я лежал на своей койке, уставившись в низкий потолок. Вокруг раздавалось ровное дыхание солдат. Кувалда тихо похрапывал, раскинув мощные руки. Двойка даже во сне нервно дёргал ногой, скребя краем одеяла по матрасу. Рубец спал абсолютно бесшумно, намертво сжав левый кулак.

Темнота давила на грудную клетку. Мышцы мерно сокращались, вбирая прохладный, прошедший через фильтры воздух корабля. Металлический привкус оседал на гортани.

Пальцы сами собой стиснули край простыни. Снова накатило. Жаркая волна ударила прямо в центр груди. Тепло тех фантомных ладоней на моих скулах. Звонкий, искренний смех. Имя, бьющее током по обнажённым синапсам. Кира.

Там, среди разрушенных бетонных коробок Земли, я существовал абсолютно один. Я не обременял себя даже помятыми снимками, спрятанными за бронепластину. Долгие годы городской мясорубки выжгли саму физическую потребность в человеческом тепле. Кроме моих подчинённых терять было некого. Это давало определённую боевую свободу.

Здесь правила игры изменились. У этого натренированного тела кто-то был. И чувства никуда не исчезли вместе с прежним разумом. Они намертво вшиты в нервную систему.

Глава 10

Вибрация прыжкового двигателя вгрызалась в подошвы ботинок, отдаваясь прямо в костях, а детали моего ГМ-12 подпрыгивали на металлическом столе в такт гулу корпуса.

Щелчок. Магнитный затвор встал на место. Пальцы делали это быстрее, чем я успевал обдумать последовательность. Десять секунд на неполную разборку, пятнадцать на сборку. Моя привычка перебирать механику вслепую, вслушиваясь в шорохи за своей спиной, никуда не делась. Только теперь в ладонях лежал другой металл. Вольфрамовые стержни, электромагнитный разгон. Другая физика, но результат тот же — дырка во враге.

— А если рвануть, а? — хриплый голос Кувалды прорезал гул вентиляции.

Он сидел на койке, поглаживая корпус мины, пока его толстые, словно обрубленные пальцы с ювелирной точностью подкручивали детонатор.

— Если ты взорвешь это здесь, мы выйдем из прыжка по частям, — отозвался Док с соседней койки. Он листал медицинские протоколы на планшете, даже не подняв взгляда. — Технически, нас размажет по подпространству слоем в молекулу. Практически — убирать будет некому.

— Я же типа гипотетически, — Кувалда хмыкнул, убирая мину в свой подсумок. — Если внизу джунгли… Деревья там толстые. Взорвать пару стволов — отличная баррикада выйдет. На полкило тротила потянет.

— Доставка баррикад на дом, ну! — Двойка проскользнул мимо, закидывая на плечо гвоздомет.

В углу молчал Рубец, методично прогоняя ветошь по стволу — ритуал, не менявшийся десятилетиями. Стена просто держала вакуум снаружи, не давая нам сдохнуть раньше времени.

Я провел большим пальцем по матовому металлу ствольной коробки. Холодная сталь — приятно холодит ладонь, почти как дома. Военная рутина универсальна. Неважно, где ты находишься — в бетонном подвале разрушенного города или в металлической трубе, летящей быстрее света между звездными системами. Суть одна. Солдаты чистят снаряжение, травят байки, пытаются не думать о завтрашнем десанте.

Шепот ковырялся в портативной рации, тихо ругаясь на конфликтующие частоты. Планета давала сильный фон. Гвоздь полировал свой тяжелый плазменник ПР-7, злобно сопя — после прошлой зачистки он стал тише, но не дружелюбнее ко мне. Пепел методично пересчитывал магазины Жука, пока новобранец суетился с креплениями нагрудника

Дверь секции ушла в стену с тихим пневматическим выдохом. Разговоры оборвались мгновенно. Звон металла прекратился. Девятка замерла, каждый на своем месте, повернув головы к входу.

Командор Хальс переступил порог, закованный в свою повседневную флотскую форму, с прямой спиной и тяжелым взглядом. Он не тратил время на приветствия. Сразу прошел к центральному столу, где секунду назад Шепот разложил свои схемы, и кивком приказал ему убрать интерфейс рации, чтобы освободить место для своей проекции.

— Собирайтесь, — голос командора заполнил помещение, ровный и твердый. — Слушать внимательно. Второго прогона не будет.

Свет в казарме потускнел на тридцать процентов. Над металлическим столом вспыхнул проектор. Сначала закрутилась стандартная синяя сетка координат, затем она налилась цветом, формируя объемный шар планеты. Оранжево-желтая атмосфера. Странные, темные пятна континентов.

— Коррос, — бросил Хальс. Изображение провернулось, и я увидел эти орбитальные данные — ничего хорошего. Сбоку повисли две звезды — одна яркая, желтая, вторая тусклая, с багровым оттенком. — Двойная система. Сутки длятся двадцать два часа. Сильные электромагнитные помехи на всех частотах.

Голограмма приблизилась, проваливаясь сквозь облачный слой. Поверхность оказалась залита густым, болезненным фиолетовым цветом. Сплошной массив суши целиком утопал в этом ядовитом оттенке.

— Джунгли, — продолжил Хальс. Проектор выхватил фрагмент рельефа. Массивные колонны, уходящие в небо на десятки метров, переплетенные в верхнем ярусе подобием щупалец гигантских медуз. — Растительность содержит пигмент, поглощающий спектр обеих звезд. Воздух содержит кислород, но концентрация спор и металлической пыли делает его смертельно опасным без фильтров шлема — это настоящая ядовитая взвесь со вкусом меди и гнили.

Моё горло пересохло от вида этого фиолетового месива лесов, на фоне которых наши Панцири будут смотреться как мишени в тире, совсем не то что серый бетон и арматура дома.

— Штаб Секира принял решение о зачистке, — Хальс оперся костяшками пальцев о край стола. — Разведка с орбиты дала сбой из-за плотного полога растительности, но тепловые сканеры засекли три крупных аномалии в долинах. Три гнезда. Возможно, их больше. Мои люди идут первыми. Седьмая рота работает в авангарде.

Изображение снова сменилось. Три красные пульсирующие точки в глубоких разломах между горными хребтами. Никаких укрытий на подходе. Голая тактическая задница.

— Мы высаживаемся в сектор Альфа, — командор обвел взглядом присутствующих, остановившись на мне. — Пыль прибудет через двое суток. Молотобойцы, бронетехника, артиллерия. Зачистка гнёзд — их работа. Наша задача — обеспечить им посадочные коридоры. Разведка боем.

Лиска шагнула ближе к столу. Ее лицо в свете голограммы казалось высеченным из камня.

— Два дня в джунглях без тяжелой поддержки? — голос снайпера прозвучал тихо, но отчетливо. — Если гнезд больше трех… мы станем кормом быстрее, чем Пыль войдет в атмосферу.

— Поэтому вы идете скрытно, — отрезал Хальс. — Девятка высаживается в двенадцати километрах от первой долины. Вы двигаетесь под пологом. Находите точные координаты ульев. Ставите маркерные маяки. И уходите.

Я изучал топографию. Крутые склоны и сплошной ковер из лиан. Двенадцать километров по ровному пластику станции — час легкого бега. Двенадцать километров через фиолетовый ад с гравитацией, давящей на плечи, с помехами в эфире и шестилапыми тварями в кустах — это вечность.

— Вам не нужно геройствовать, — Хальс смотрел прямо мне в глаза. — Нам плевать на горы мертвых жуков. Интересуют исключительно разведданные и надежные маяки на позициях. Вступать в бой только при угрозе обнаружения. Найти гнездо, отметить, отойти.

Командор выпрямился. Голограмма погасла, оставив в глазах неприятные пятна.

— Капсулы готовы на нижней палубе, — добавил он, понизив голос. — Готовьтесь.

Хальс развернулся и вышел так же стремительно, как появился. Дверь закрылась. В казарме повисла тяжелая тишина, нарушаемая лишь утробным гулом корабельных реакторов. Масштаб изменился. Мы больше не ковырялись в железных кишках заброшенных лабораторий. Нас выбрасывали в какой-то открытый мир, где каждая тень могла оказаться кислотной смертью.

Станция, конечно попроще. Железная коробка. Коридор, перекресток, технический отсек. Металл ограничивает обзор, но он же защищает спину. Потолок закрывает небо. В тесном пространстве враг может прийти только с двух направлений, максимум с трех, если прорвет вентиляцию. Объем зажат в стальные тиски, его легко контролировать.

Планета работает иначе. Настоящая бесконечность. Нет никаких стен, кроме тех, что ты возведешь сам. Открытое пространство давит на психику сильнее любого запертого шлюза. Джунгли дышат, шевелятся, реагируют на каждое движение. Чужая биосфера, переваривающая все инородное. Рельеф, дожди, вязкий грунт, перепады высот. И шестилапый противник, для которого эта агрессивная среда — родной дом.

Лиска все еще стояла у погасшего голографического стола. Тонкие пальцы задумчиво барабанили по металлической кромке.

— Открытое небо, — тихо произнесла снайпер. — Ветер. Влажность. Оптику придется перекалибровать каждые два часа. Поправки на плотность воздуха.

— Дистанции тоже другие, — ответил я, поднимаясь с койки. — В коридоре дальше ста метров стрелять некуда. Там — километры видимости. Если повезет с рельефом.

— Если повезет, — эхом отозвалась она.

Кувалда перестал крутить детонатор. Гвоздь замер с ветошью над тяжелым стволом плазменника. Отделение переваривало новые вводные. Одно дело — вычищать научную базу, где Рык заперты вместе с тобой. Совершенно другое — спускаться в их логово на открытой местности. Без тяжелой поддержки. Двое суток в полной изоляции.

Масштаб предстоящей высадки бил по нервам. Двенадцать километров по пересеченной местности до первой цели. Три подтвержденных гнезда. Тысячи особей роя. Мозг отказывался охватить такую площадь сразу. Слишком много переменных. Слишком мало надежных укрытий. Орбитальная разведка слепа под пологом местного леса.

Но с этим может справиться только элита. То есть мы. Значит справимся, что-нибудь придумаем.

На Земле первые недели в разрушенном мегаполисе тоже сводили с ума. Город казался бесконечным лабиринтом смерти. Угроза могла прилететь из любого дверного проема, из-под любого куска арматуры. Разум перегружался от обилия данных.

А потом приходила адаптация. Режешь бесконечность на мелкие куски. Квартал за кварталом. Дом за домом. Подвал за подвалом. Не смотришь на весь маршрут целиком, иначе сломаешься.

Здесь придется действовать точно так же. Не думать о двенадцати километрах фиолетового ада. Думать о следующих ста метрах. От одной массивной колонны-дерева к другой. От укрытия к укрытию. Дробить задачу до тех пор, пока она не станет выполнимой.

Шагнув к столу, оперся ладонями о холодную сталь.

— Шепот, — позвал вполголоса.

Связист вздрогнул, отрываясь от разобранной рации.

— Слушаю, сержант.

— Что по связи… ну, на поверхности? Хальс же упомянул помехи.

— Двойная звезда фонит, — Шепот быстро защелкал тумблерами на приборе, словно проверяя свои слова. — Электромагнитная буря перманентного характера. Плюс плотность атмосферы. Локальная тактическая сеть между нашими шлемами будет работать. Радиус — метров двести, не больше. Дальше — сплошной белый шум.

— Связь с орбитой? С кораблем?

— Только если вытащить усиленную антенну на открытое место… — техник нервно дернул плечом. — И то, окно передачи — секунды три-четыре. Протолкнуть короткий пакет данных сможем. Голосовая связь отпадает полностью.

Значит, глухие и слепые. Идеальные условия для разведки боем.

Планета ждала нас, огромная и чужая — сканеры подтвердили, что вся поверхность пропитана кислотными соединениями. Но правила выживания оставались прежними. Не застревай. Двигайся. Контролируй сектора. Девять человек против целого мира. Сойдет. Могло быть и хуже.

Свет проектора выхватывал из полумрака казармы напряженные лица. Девятка собралась у стола. Нам достались сырые сканы рельефа, полученные до того, как густая растительность Корроса заблокировала орбитальную оптику.

Глаза быстро устали от переплетения фиолетовых изобат. Слишком сложная картинка. Избыток визуального мусора мешал тактической оценке.

Короткий свайп ладонью по сенсорной панели. Объемный шар планеты исчез. Трехмерная проекция сменилась плоской, тусклой топографической сеткой прямо на поверхности стального стола. Так гораздо лучше. Проще и надежнее.

Мой указательный палец опустился на холодный металл.

— Слушайте сюда, — отрезал я, перекрывая монотонное гудение вентиляции. — Точка высадки здесь.

Пауза на обдумывание, и продолжаю.

— Дальше двенадцать километров до первой долины. По прямой двигаться нельзя, так как Хальс предупреждал о бомбардирах в открытых секторах, поэтому идем по дуге, через подлесок.

Палец описал широкую полусферу, огибая невидимые препятствия.

— Лиска — идешь метрах в тридцати впереди. Дозор, — я продолжал расставлять невидимые маркеры. — Двойка, берешь фланги. Твоя скорость пригодится. Рубец — замыкающий. На патрули не отвлекаемся. Бьем, отходим, меняем вектор. Шепот, держишься в центре, бережешь станцию. Кувалда…

— Если прижмут к ульям — я обрушу им на головы пару толстых стволов, — хрипло вставил сапер, оценивающе изучая пустую поверхность стола. — Заложу заряды под корни. Выйдет отличный завал.

— Только при жестком отступлении, — оборвал я. — Иначе сами себе отрежем отход. Жук, дышишь в спину Пеплу. Никакой самодеятельности.

Рубец шумно выдохнул, скрестив массивные руки на широкой груди Панциря.

— Обойдем по дуге — потеряем часа два. Командор Хальс требует скорость.

— Пойдем прямо — потеряем головы за полчаса, — взгляд сам собой уперся в упрямое лицо замкома. — Мертвые бойцы маркеры не ставят.

Капрал коротко скрипнул зубами и промолчал. Земная логика работала безотказно. Возразить по существу опытный боец не мог.

Инструкции по секторам обстрела застряли в горле. Тишина за столом стала тяжелой. Вязкой и колючей.

Лиска стояла напротив, глядя не на карты, а на мою руку, застывшую над металлом столешницы.

— С каких пор ты рисуешь карты пальцем?

Фраза прозвучала сухо. Без эмоций. Но в повисшей тишине она ударила точнее любого вольфрамового гвоздя.

Я замер, так и не завершив жест. Дыхание не сбилось ни на такт, сердце продолжало биться ровно и размеренно. Никакой внешней реакции, ладонь абсолютно спокойно лежала на столешнице. Но мысли с размаху влетели в глухой тупик.

Ошибка. Глупая, примитивная земная ошибка.

— Привычка, — спокойно ответил я.

Она не отвела взгляд. Лицо оставалось непроницаемой маской, только чуть дернулся уголок губ.

— У тебя не было такой привычки.

Слова повисли в воздухе. Кувалда нахмурился, сдвинув брови. Пепел перестал лязгать запасными магазинами. Гвоздь подозрительно прищурился.

Она абсолютно права. Настоящий Восс, выверенный тактик Девятки, всегда работал через цифровой интерфейс. Раздавал готовые трехмерные алгоритмы прямиком на шлемы бойцов. Идеальный продукт высоких технологий Конкордата никогда не пачкал руки о столешницу. Я же принес сюда привычки из мертвых мегаполисов, где электроника отказывала первой.

Тишина растянулась. Лиска ждала. Она не требовала ответа, не повышала голос, молча стояла и смотрела. Темные глаза снайпера фиксировали каждую микрореакцию моего лица. Остальная Девятка тоже замерла.

Гул реакторов крейсера дрогнул. Ровный, отлаженный звук корабельных систем начал отдаляться. Он ушел на задний план, перекрываясь совершенно другой частотой. Низкий, тяжелый рокот артиллерийской канонады. Ударная волна прошла по несущим конструкциям, выбивая мелкую бетонную крошку из щелей над головой.

Идеально очищенный корабельными фильтрами воздух исчез. Горло моментально забило едкой взвесью. Медный привкус на языке сменился горькой, сухой пылью разрушенного бетона. Температура рухнула вниз, пробирая до самых костей сквозь слои синтетической термозащиты.

Низкий потолок подвала. Торчащая из раскрошенных плит ржавая арматура, закрученная взрывами в уродливые спирали. Вокруг куска рухнувшего перекрытия сидят пятеро. Тусклый, болезненно-желтый свет химического источника выхватывает из мрака осунувшиеся лица, заросшие грязной щетиной.

Рука в изодранной тактической перчатке сжимает обломок красного кирпича. Кирпич с резким, скрежещущим звуком скользит по серому бетону. Жесткие, рубленые линии. Квадрат. Две стрелки. Жирный крест сбоку.

— Смотри сюда, — хрипит голос.

Голос моего сержанта из той, другой жизни, что навязчивым эхом прорывается сквозь память Восса. Человека, который тащил меня через первые два года городской мясорубки, пока случайный осколок не пробил ему шею. Связки сорваны постоянным криком и цементной гарью, слова звучат как трение двух камней друг о друга.

Кирпич с силой бьет по нарисованному кресту. Красная крошка разлетается по плите.

— Это проспект. Здесь снайперы. Идем низом, через теплотрассу.

Кто-то из парней задает вопрос про тактический планшет. Сержант глухо кашляет, сплевывает в сторону серую слюну. Затем молча растирает красный кирпич подошвой тяжелого армейского ботинка.

— Электроника сдохнет, — сипит он, глядя мне в глаза. — А маршрут в башке — нет. Запомни его. Если ты мёртв — карта мертва. Заучи эту геометрию.

Вспышка памяти погасла так же резко, как ударила. Разрушенные бетонные стены сменились ровными металлическими переборками «Северного ветра». Вкус цементной пыли уступил место машинной смазке, осевшей на языке.

Мой указательный палец по-прежнему упирался в проекционный стол. Вздрогнув, я медленно убрал руку от металла.

— Привычка, — повторил я ровным голосом, глядя прямо на Лиску. — Никто не живет вечно. Некоторые вещи меняются.

Она не стала развивать тему. Молча кивнула, отвернулась и пошла к своей койке. Допрос окончен. Но галочка в её невидимом списке поставлена. Очередная мелкая деталь в копилку подозрений.

Отделение пришло в движение. До десанта оставались считанные часы, и казарма наполнилась деловым, напряженным гулом подготовки. Каждый Клинок погружался в свой личный предбоевой ритуал.

Прошел вдоль рядов коек, оценивая состояние людей.

Кувалда сидел, скрестив ноги, и бережно раскладывал направленные заряды. Его толстые, узловатые пальцы порхали над детонаторами с пугающей легкостью. Подрывник поглаживал серые керамические корпуса мин так, словно это были хрупкие стеклянные фигурки. Любовно, тщательно, как настоящий ювелир. Сапер поднял взгляд, коротко подмигнул и снова углубился в настройку таймеров.

Рядом Шёпот возился с громоздким блоком тактической связи. Техник нервно перетыкал толстые кабели, поминутно сверяясь с показаниями диагностического тестера.

— Эфир паршивый, — пробормотал связист, хмуро разглядывая бегущие по экрану графики. Ни к кому конкретно он не обращался. Просто мысли вслух. — Сигнал глохнет. Будем как в глухом мешке, едва отойдем от места посадки.

Гвоздь, не проронив ни звука после ухода командора Хальса, с пугающей сосредоточенностью полировал массивный ствол своего плазменника ПР-7. Его широкая, словно отлитая из чугуна спина, казалась монолитом, но едва заметное подергивание плеч выдавало глухое раздражение, которое он с трудом загонял внутрь, следуя жесткой дисциплине после недавней зачистки. Лиска пристроилась в темном углу, отгородившись от суеты казармы. Лучший снайпер роты методично калибровала оптику своей модификации ГМ-12. Короткий щелчок, едва заметный поворот линзы, сверка. Идеальная, ледяная собранность, за которой скрывалась жесткая, выверенная агрессия.

Жук, наоборот, совершенно не мог усидеть на месте. Молодой новобранец ерзал на матрасе, десятый раз перебирал застежки легкого нагрудника, лихорадочно проверял пустые карманы разгрузочного жилета. Осознание того, что впереди первый в его жизни настоящий планетарный десант, явно сводило парня с ума.

Пепел молча подошел к нему. Шаг ветерана был настолько легким, что Жук вздрогнул.

— Я сам могу! — пискнул новобранец, пытаясь прикрыть руками крепления экипировки.

Пепел ничего не ответил. Лишь указал сухим, покрытым мелкими шрамами пальцем на слабо затянутый левый плечевой крепёж Панциря. Щелкнула недожатая металлическая клипса. Новобранец густо покраснел, осознав ошибку, и опустил глаза в пол. Пепел так же молча развернулся и вернулся к своей идеальной, выверенной по линейке стопке запасных магазинов.

В медицинском отсеке неподалеку тихо звякнули пластиковые ампулы. Док комплектовал расширенную полевую аптечку.

— Беру двойной запас коагулянта и сильных стимуляторов, — спокойно сообщил он ровным голосом, аккуратно укладывая инъекторы в жесткий транспортировочный кофр. — И дополнительную синтетику. На всякий случай.

Я скосил глаза левее, выхватывая знакомую фигуру. Рубец собирался в абсолютной тишине, как и всегда. Но сейчас ветеран достал из нижнего персонального ящика коробку с характерной маркировкой повышенной емкости. Тысяча двести вольфрамовых гвоздей вместо положенных по уставу четырехсот. Избыточный вес для легкого дозора, и Рубец всегда брал его лишь в крайнем случае. Я инстинктивно шагнул было к нему, собираясь напомнить о маневренности, но Кувалда быстро перехватил мой локоть.

— Оставь, — почти беззвучно произнес сапер, серьезно глядя мне прямо в глаза. Его обычная улыбка исчезла. — Он был там. На Корросе. Очень давно. Не спрашивай.

Я медленно кивнул и отступил назад.

В дальнем конце коридора раздался тяжелый топот. Двойка отрабатывал короткий спринт с полным боевым утяжелением, адаптируя мышцы к предстоящим условиям. Он с грохотом влетел в помещение казармы, тяжело дыша.

Шёпот нажал кнопку секундомера:

— Шестнадцать, ровно.

— На поверхности в эти шестнадцать уже не уложимся, — глухо отозвался Двойка, утирая заливавший глаза пот. — Местная гравитация давит сильнее стандарта. Тянет вниз.

— На восемь процентов тяжелее нормы, — сухо уточнил техник, вбивая новые константы в прибор.

— Вот видишь. Целых восемь процентов плюсом. Медленнее бежать. Трагедия, — попытался отшутиться Двойка, но его нога всё равно нервно отбивала частую дробь по гладкой палубе.

Спустя два долгих часа казарма наконец погрузилась в искусственную корабельную ночь. Верхнее освещение упало до тусклого дежурного минимума. Солдаты затихли, погружаясь в беспокойный сон. Завтра нас ждал старт. Мой самый первый орбитальный сброс.

Лежа на ровной поверхности койки, я смотрел в темный металлический потолок. Сердце колотилось тяжело, отмеряя секунды. В плену этих фантомных ощущений казалось, что до штатного срабатывания тормозных двигателей оставалось только ждать. Для вбитых намертво рефлексов жесткое падение с небес было самой обычной, рутинной работой штурмовика.

Вспомнилось, как в прошлом прыжке с парашютом непроизвольно перехватило дыхание, а сердце ушло в пятки. Тот же парализующий страх перед неуправляемым падением, когда всё, что остаётся — напрячь шею и ждать неизбежного столкновения. Но если там давали шанс на спасение, то здесь всё иначе.

Здесь нет даже хлипкого парашюта. Только тесная, глухая капсула. Никакого контроля. Просто падаешь в раскаленной от трения болванке сквозь плотную инопланетную атмосферу и отчаянно надеешься, что инженеры флота всё рассчитали верно. Это был исключительно мой личный страх. Древний ужас Мороза, а не холодная расчетливость десантника Восса. Простойьчеловеческий страх высоты. Даже не страх мучительной смерти при ударе о землю — страх самого неотвратимого процесса падения в зияющую пустоту.

Утробный гул главных реакторов крейсера мягко баюкал, но сон категорически не шел. Я тихо прикрыл глаза, слушая мерное, спокойное дыхание вооруженных людей вокруг.

На Земле перед выброской я тоже не мог заснуть. Некоторые вещи не меняются. Ни через время. Ни через смерть.

Интерлюдия

Интерлюдия. Хальс

Мостик «Северного ветра» в ночном режиме напоминал дно аквариума. Синеватый полумрак, тихое гудение приборных панелей и размеренное дыхание двадцати операторов, склонившихся над своими станциями. Коррос занимал весь обзорный экран — мутный шар, подсвеченный светом двойной звезды, от которой местами рябило в глазах.

Хальс стоял у тактического стола, упершись костяшками в холодный металл. Голограмма планеты медленно вращалась перед ним, расчерченная линиями десантных коридоров. Три красные точки пульсировали в глубине долин. Три гнезда. А может, и побольше…

Он потянулся к панели и вывел расчётную таблицу. Цифры выстроились ровными столбцами. Пятьдесят два бойца в роте. Двадцать капсул первой волны. Двое суток без тяжёлой поддержки. Предпологаемый процент потерь при разведке боем на незнакомой планете с агрессивной фауной: от двенадцати до тридцати пяти, в зависимости от плотности противника. Штаб Секира закладывал двадцать. Но они округляли. И десять человек, аккуратно вписанных в графу «допустимые издержки»…

Хальс закрыл таблицу, но тут же открыл её снова и снова захлопнул.

Цифры к сожалению не менялись от количества просмотров.

За спиной раздались тихие, размеренные шаги. Хальс не стал оборачиваться, ведь на этом корабле только один человек ходил таким вышколенным шагом.

— Достигнем прыжковой точки через четыре часа, — Вернера говорил ровно, как метроном, впрочем как всегда... — Отклонение ноль-три. Ещё корректирую.

— Ноль-три это много?

— Для навигации — нет. Для капсульного десанта — потенциальное смещение точки посадки на примерно полтора километра.

Хальс обернулся. Капитан стоял в трёх шагах, руки сложены за спиной. Безупречная форма, ни единой складки. В четыре утра. Но Вернер выглядел свежим, будто только что из каюты после полноценного отдыха.

— Полтора километра... это много, Юлиус.

— Я сказал «потенциальное». Я скорректирую.

Молча кивнув, Хальс подумал. Восемнадцать лет. Восемнадцать лет они делили этот мостик, и за всё время Вернер ни разу не пообещал того, чего не мог выполнить.

— Девятка идёт первой, — сказал Хальс. Не для Вернера, скорее себе самому.

— Я в курсе.

— Восс повёл их через станцию. И вытащил без потерь. Но станция — это коридоры и переборки. А Коррос — открытое небо. Там другие правила.

Вернер промолчал. Он не комментировал решения, касающиеся пехоты. Его зона ответственности заканчивалась в тот момент, когда капсула покидала шахту. Дальше уже чужая война. Но границу эту он соблюдал безупречно, как и всё остальное. За восемнадцать лет Хальс ни разу не слышал от капитана совета по тактике наземного боя. Ни разу не видел осуждения в серых, спокойных глазах после тяжёлых потерь. Вернер считал свои потери — процент отказа двигателей, расход топлива, износ навигационных модулей. Удобная арифметика, ничего не скажешь. Люди в капсулах были грузом. Ценным, но грузом…

Иногда Хальс завидовал этой ясности.

Он отошёл от стола и прошёлся вдоль обзорного экрана. Коррос медленно поворачивался, подставляя свету жёлтого карлика новый фрагмент поверхности. Фиолетовый ковёр джунглей выглядел с орбиты почти красивым — плотный, бархатистый, без единого разрыва, и конечно же безумно опасный. Сплошная масса живой материи, под которой прятались три гнезда, а может и десять…

Ведь орбитальная разведка давала размытую картину. Растительный полог экранировал тепловые сигнатуры, электромагнитные помехи от двойной звезды забивали сканеры, а спутники-зонды, сброшенные двое суток назад, один за другим замолкали — сначала теряли связь, потом переставали передавать телеметрию. Ведь что-то на поверхности их глушило. Или сжирало…

Хальс вернулся к столу и снова вывел голограмму. Три красные точки. Каждая — котёл с кислотой и хитином, набитый тварями, которые учатся быстрее, чем пехота успевает адаптировать тактику. Разведка с орбиты определила приблизительные размеры — от ста до трёхсот метров в диаметре. Точнее сказать невозможно. Границы гнёзд размывались, переходя в окружающую биомассу.

Он открыл журнал потерь седьмой роты. Привычка, въевшаяся за годы командования. Прочитать перед операцией. Напомнить себе цену ошибки. Последняя запись — станция «Щит-7». Около который в графе «Потери» стоит число ноль. Редкость, которая не повторится на открытой местности.

— Штаб Секира дал нам сорок восемь часов, — произнёс он. — Если Пыль задержится... мои люди, они останутся на поверхности без прикрытия. С тремя днями автономного запаса и полным боекомплектом. Против популяции, численность которой мы не можем оценить из-за растительного полога.

— Пыль не задержится, — Вернер чуть наклонил голову. — Я лично проверил график конвоя. Транспорт «Кедр» выйдет из прыжка через тридцать один час после нашего.

— А если прыжковая аномалия?

— Тогда я подниму десант обратно. Капсулы одноразовые, но у нас есть челноки.

Хальс посмотрел на капитана. Длинное, сухое лицо с глубокими морщинами не выражало ничего. Ни тревоги, ни сочувствия, ни бравады, ни ещё чего-либо. Вернер просто решал задачу…

— Спасибо, Юлиус.

— Не за что благодарить. Это просто моя работа.

Шаги удалились к навигационному посту. Тихо, размеренно. Вернер сел в своё кресло, поправил экран, вывел навигационную сетку. Корабль работал. Капитан работал. Все было в порядке. Пока что…

Хальс остался один у тактического стола.

Десять человек. Допустимые издержки. Он вспомнил лица в казарме на палубе D. Кувалда, возившийся с детонатором. Жук, вечно поправляющий ремни. Шёпот, ворчащий на помехи. Снайперша с оптикой. Рубец, натирающий свой ствол до блеска. Двойка в своих вечных ботинках. Пепел, проверяющий чужой боекомплект…

Гвоздь — тяжёлый, злой, надёжный. Замкомвзвод, который тянул отделение на себе, пока Восс лежал в медблоке. Хальс даже уважал капрала. Гвоздь не задавал лишних вопросов. Стрелял, командовал, прикрывал, выполнял все нужные задачи. Идеальная машина. Но машина, которая начала замечать, что сержант вернулся другим.

Восс. Новый Восс. Который рисует карты руками — привычка, которой раньше у него не было. Который выбирает обходные маршруты вместо лобовых. Который на «Щите-7» использовал тактику, не прописанную ни в одном уставе Клинков, — и вытащил весь взвод без единой царапины.

Хальс не знал, что реально случилось с Воссом. Но контузия меняет людей. Иногда — к лучшему. Он видел такое дважды за карьеру. Боец получает по голове, теряет память, просыпается осторожнее, внимательнее. Или наоборот — злее, глупее. Восс стал первым. Пока что первым.

Командор провёл ладонью по лицу. Щетина царапнула пальцы. Щека дёрнулась от усталости. Он выключил голограмму, и мостик погрузился в ровный синий полумрак.

Четыре часа до прыжковой точки. Потом — капсулы, планета, красные точки, и конечно же бои. Арифметика... Командор не спал уже тридцать часов, но ещё четыре часа ничего бы не изменили: сон мог подождать, а вот цифры — нет.

***

Интерлюдия, часть вторая: Жук

Ремень не держал.

Поёжившись, Жук в четвёртый раз перетянул крепление нагрудной пластины и дёрнул, проверяя. Защёлка сидела плотно. Он отпустил — и через секунду снова потянулся к ней.

Казарма палубы D тонула в тридцатипроцентном освещении ночного режима. Тусклый жёлтый свет очерчивал контуры коек, оружейных стоек и развешенной на просушку подкладки Панцирей. Гудение реактора — ровное, монотонное — давило на уши. Обычно Жук засыпал под этот гул за пять минут. Но сегодня был не такой день.

Койка Пепла стояла напротив. Сам боец сидел, прислонившись спиной к переборке. Глаза его были закрыты. Руки неподвижно лежали на коленях. На левом бедре — плоская металлическая коробка с крышкой, покрытой мелкими царапинами. Пепел выглядел спящим, но Жук знал: старик не спит. Он просто ждал. И умел делать это хорошо.

Жук снова дёрнул ремень.

— Хватит, — голос Пепла прозвучал тихо, едва пробиваясь сквозь шум в ушах. Он не открыл глаз.

— Я проверяю.

— Ты дёргаешь. Это ведь разные вещи.

Жук убрал руки. Посмотрел на них.

Он попытался вспомнить, когда тряска началась. После брифинга? Нет, наверное раньше. Когда Хальс вывел голограмму Корроса и эта фиолетовая дрянь заполнила казарму мертвенным светом. Когда красные точки запульсировали в долинах, и Жук понял — завтра он полетит туда. Внутрь. В капсуле, которая не имеет ни окон, ни парашюта, ни кнопки «отмена».

Через проход храпел Кувалда. Здоровяк лежал на спине, закинув ногу на оружейную стойку. Его тяжёлый стаббер стоял у стены, прислонённый стволом к потолочной балке. Кувалда засыпал в любом месте за тридцать секунд. Жук ненавидел его за это. С восхищением…

На дальней койке Двойка лежал с открытыми глазами, скрестив руки за головой. Стоптанные ботинки стояли у изголовья — он никогда их не убирал далеко. Бегун тоже не спал, но ему было всё равно. Двойка вообще мало что принимал близко к сердцу. Только скорость.

— Пепел, — Жук прикусил губу. — Как там внизу?

Пауза. Ветеран открыл один глаз.

— Где там?

— На планете. Любой. Ты же высаживался раньше.

Пепел открыл второй глаз. Посмотрел на Жука. Долго, без выражения. Так смотрят на погоду — принимая как факт, не оценивая. Потом поднял свою коробку, провёл большим пальцем по царапинам на крышке и положил обратно на бедро.

— Громко, — сказал он наконец. — В капсуле — громко. Потом тихо. Потом снова громко.

— А между «тихо» и «громко»?

— Работа, а что же ещё?

Жук ждал продолжения. Но его не последовало. Пепел снова закрыл глаза. Двадцать с лишним слов — рекорд для ветерана за последние двое суток. Жук хотел спросить ещё. Какой грунт под ногами? Как пахнет чужой воздух через фильтры? Правда ли, что Рык атакует молча, без рёва и криков? Правда ли, что кислота прожигает Панцирь за секунды?

Но Пепел уже ушёл в свою тишину. Закрылся, как створка шлюза. Аккуратно, без звука.

Жук повернул голову. В дальнем конце казармы, за оружейной стойкой, угадывался силуэт Гвоздя. Капрал сидел на полу, прислонившись спиной к своей койке, и в тусклом свете было видно, как его руки медленно, методично разбирают и собирают затворную группу плазменника. Без фонаря. Без визора. Вслепую. В темноте.

Металл тихо щёлкал в темноте. Гвоздь не спал, но и не бодрствовал — он находился в том состоянии, которое Жук видел у старых бойцов перед серьёзными операциями. Экономия… Тело отдыхает, руки работают, мозг молчит.

Жук так не умел. Его мозг не затыкался. К сожалению.

Жук лёг на спину. Потолок казармы — серый металл с рядами заклёпок и пучками кабелей. Он знал каждую заклёпку наизусть. Четвёртая слева во втором ряду сидела криво — её забивали в спешке при ремонте обшивки, и головка торчала на миллиметр выше остальных. Жук заметил это в первую неделю на борту. Потом — каждую ночь перед сном замечал вновь. Такая вот мелочь. Типа якоря для глаз, пока голова гудит.

Четыре месяца на борту «Северного ветра». Учебка — три недели строевой и стрельбы в тире на палубе E. Станция «Щит-7» — первый бой. Зачистка коридоров. Жук выпустил две полные обоймы. Попал в десятерых, остальных зацепил впустую — руки тряслись, как сейчас. После зачистки Гвоздь подошёл, молча ткнул пальцем в нагрудник Жука, где наплечная пластина сидела косо, и ушёл. Ни слова. Ни упрёка. Просто тык и все. Жук поправил пластину и с тех пор проверял её каждый час. Тогда, не сейчас уже.

Всё это было страшно. Но понятно. Стены, потолок, пол, свои. Враг приходит оттуда. Ты стреляешь туда. Коридор — это рамка. Ты в рамке. Враг в рамке. Всё просто.

Но завтра будет открытое небо. Чужое небо, фиолетовое, с двумя солнцами, а там ни стен, ни потолка, ни рамки. Воздух, который убивает без шлема. Деревья высотой в двадцать этажей, похожие на медуз. Твари, которые учатся. Которые за несколько часов адаптируются к оружию, менявшему фауну на десятке планет.

Хальс на брифинге говорил об этом спокойно. Как о погоде. «Рык обучаем. Одна и та же тактика работает не больше двух раз.» Жук запомнил. Два раза. Два выстрела из одной позиции — и они поймут. Придётся двигаться. Всё время двигаться…

Жук перевернулся на бок. Гвоздомёт лежал на стойке рядом с койкой, вычищенный до блеска. Он проверил его дважды. Магазин полный. Предохранитель. Ствольная коробка. Всё на месте. Третий раз проверять — уже суеверие, а не подготовка.

Рука всё равно потянулась к затвору.

— Жук.

Пепел.

— Что?

— Спи!

Жук хотел возразить. Объяснить, что не может. Что в голове крутится брифинг Хальса — фиолетовые джунгли, красные точки, двое суток без поддержки. Что руки трясутся от мерзкого мандража. Что он... до одури боится подвести отряд. Промажет, замешкается, встанет не там. Что остальные — Гвоздь, Лиска, Рубец, Восс — посмотрят на него и увидят слабое звено.

Но Пепел сказал «спи». И этого хватило.

Не потому что слово было волшебным. А потому что Пепел пережил больше десантов, чем Жук — горячих обедов на борту. И если человек с таким послужным списком говорит «спи» — значит, нет смысла лежать с открытыми глазами. Значит, всё что можно сделать ночью — уже сделано. Оружие чистое. Броня проверена. Остальное решится утром.

Жук закрыл глаза. Гул реактора заполнил голову, вытесняя лишнее. Ровный, постоянный... Корабль гудел. Корабль работал. Корабль нёс их к чужой планете, и от Жука сейчас ничего не зависело. Только утром. Утром будет зависеть...

Пальцы разжались. Дрожь утихла — не до конца, но достаточно чтобы уснуть. Дыхание выровнялось. Последняя мысль перед сном была глупой и простой: не забыть проверить предохранитель. С утра. Обязательно.

На соседней койке Пепел открыл глаза и посмотрел на притихшего новобранца. Жук дышал ровно, губы чуть приоткрылись, кулаки наконец разжались. Заснул кажись… Молодые всегда отключаются быстро, стоит только перестать грызть себя изнутри.

Пепел достал свою коробку. Провёл пальцем по рядам царапин. Ровные, аккуратные. Каждая — один день контракта. Он не считал их. Зачем, если он знал количество наизусть, без пересчёта. Ноготь нашёл свободное место в конце последнего ряда и аккуратно прочертил тонкую линию. Ещё один день прошёл. Ещё один остался позади…

Крышка закрылась с тихим щелчком. Коробка легла обратно на бедро. Пепел прислонился к переборке, закрыл глаза и стал ждать утра. Он умел ждать…

Четыре часа до Корроса.

Глава 11

Резкий сигнал тревоги разорвал тишину казармы. Красный свет залил помещение, выхватывая из полумрака силуэты металлических коек.

Тело сработало само. Мышцы сократились, выбрасывая меня на холодный пол палубы раньше, чем мозг успел обработать звук. Никаких мыслей о бессоннице. Только голые рефлексы. Вокруг уже вскакивали остальные. Быстрые, отточенные движения, ни одного лишнего жеста.

Руки нашли броню. Щелчки магнитных замков. Гудение сервоприводов. Панцирь сомкнулся вокруг тела за сорок секунд — жесткий кокон, надежно отрезающий от внешнего мира. Защелкнулся гермошлем, отсекая звуки казармы. Внутренний интерфейс мигнул зеленым светом. Боезапас полн. Герметичность в норме. Система жизнеобеспечения подала прохладный очищенный воздух.

Лифт на нижнюю палубу спустился почти в полной тишине. Девять бойцов в тяжелой броне стояли плечом к плечу. Лиска молча поправила визор, проверяя плотность прилегания. Рубец передернул затвор своего укороченного гвоздомета — резкий металлический лязг прозвучал в тесном пространстве громче выстрела. Док педантично проверял крепления расширенной аптечки на бедре. Пепел и Жук стояли рядом. Молодой переминался с ноги на ногу, а ветеран застыл, словно статуя. Только тихое шипение дыхательных смесей и скрип суставов брони при случайных касаниях.

Двадцать десантных капсул ждали в своих тесных шахтах. Темный матовый металл, тусклый дежурный свет палубы. Процедура погрузки заняла меньше минуты. Мы рассредоточились по капсулам согласно протоколу разброса, чтобы минимизировать риск накрытия группы одним залпом.

Шаг внутрь. Спина легла на жесткий ложемент. Зажимы зафиксировали плечи, торс и бедра намертво. Люк захлопнулся с глухим, окончательным лязгом.

Осталась только теснота.

Темнота давила со всех сторон. Никакого парашюта. Никаких систем ручного управления или иллюминаторов. Глухая керамическая болванка, готовая лететь в пустоту.

Толчок. Громкий скрежет направляющих. Ощущение опоры исчезло. Свободное падение.

Желудок подпрыгнул к горлу. Земной страх высоты вцепился в позвоночник ледяными когтями. Разум требовал найти точку опоры, цепляясь за остатки контроля. Жуткий контраст. Я падал в бездну, запертый в куске металла, и ничего не мог контролировать.

Вибрация нарастала стремительно. Сначала легкая дрожь, затем — крупная, выматывающая тряска, от которой зубы выбивали барабанную дробь. Броня отсека утробно загудела, принимая на себя жесткий удар атмосферы.

В наушниках затрещал эфир.

— Вход в атмосферу через… нет, уже вошли! — Шёпот сорвался на сиплый фальцет, перекрывая вой обшивки.

— А если капсула не откроется? — бодро поинтересовался Кувалда сквозь треск статики.

— Тогда ты станешь метеоритом.

Связь оборвалась на полуслове, сменившись жестким белым шумом. Тормозные двигатели сработали несинхронно — правый борт выдал мощный импульс, а левый захлебнулся. Тело швырнуло в фиксирующих ремнях. Керамический гроб сорвался в неистовое вращение.

Перегрузка вдавила спину в ложемент. Грудь сдавило невидимым бетонным блоком, дышать стало физически тяжело. Красные предупреждения внутреннего интерфейса слились в сплошную кровавую полосу на забрале визора.

Резкий, зубодробительный удар снес остатки дыхания.

Амортизаторы ложемента взвыли, принимая на себя кинетическую энергию, но ремни все равно едва не сломали ключицы. Мышцы рефлекторно сжались в комок, приготовившись к худшему. Скрежет рвущегося металла прошил черепную коробку насквозь. Болванка пропахала грунт и замерла под неестественным углом.

Вокруг сомкнулась давящая темнота, нарушаемая лишь глухим стуком пульса в висках.

Интерфейс шлема мигнул и выдал тусклую зеленую строку. Жизненные показатели в норме. Броня цела.

Руки сработали раньше осмысления ситуации. Пальцы отбили нужную комбинацию аварийного сброса креплений. Замки отщелкнулись, позволив груди навалиться на покореженную внутреннюю панель. Основной люк заклинило намертво — видимо, раму повело при ударе.

Упершись ботинками в ложемент, подвел плечо под металлическую крышку. Сервоприводы Панциря взвыли на пределе мощности. Металл заскрежетал, сопротивляясь давлению. Хруст сорванной петли ударил по барабанным перепонкам, и тяжелая крышка отлетела в сторону, тяжело рухнув в густые заросли.

Я выбрался наружу, перевалившись через искореженный край ложемента. Ботинки коснулись мягкого, пружинящего грунта. Ноги рефлекторно согнулись в коленях, принимая дополнительный вес.

Фильтры Панциря с шипением втянули местную атмосферу, смешивая с внутренним запасом. Воздух здесь был тяжелым, словно жидким. Вдыхать можно, но требовалось усилие.

Свет ударил по визору. Два здешних светила жарили сквозь листву, превращая проклятые заросли в безумное, кислотно-фиолетовое месиво. Оптика шлема сбоила долю секунды, выравнивая баланс белого, затем картинка стабилизировалась.

Мой взгляд скользнул по окружению. Сплошные джунгли. Стволы-колонны по три метра в обхвате уходили ввысь на десятки метров. Кора гладкая, темная, маслянистая. Ни одной ветки до самого верха. Идеальные перекрытия для секторов обстрела. Верхний ярус сплетался в сплошной навес из полупрозрачных, свисающих подобно щупальцам гигантских медуз отростков. Дневной свет проникал вниз только рваными пятнами. Тени ломались, создавая ложные силуэты.

Под ногами стелилась низкая, плотная растительность, отдаленно напоминающая мох сиреневого цвета. Каждый шаг оставлял вдавленный, четкий след. Броня пачкалась соком.

— Сержант. — Голос в канале ближней связи прозвучал сухо и деловито.

Я резко повернулся, вскидывая гвоздомет. В двадцати метрах левее моей капсулы, вклинившись между массивными фиолетовыми корнями, дымилась вторая. Возле нее уже стоял Док. Длинные пальцы хирурга быстро и методично проверяли крепления набедренной аптечки.

— Цел? — бросил я, сканируя периметр вокруг него.

— Технически мы живы. Практически — сели мимо сетки координат, — Док щелкнул замком коагулянта, проверяя надежность. — У меня два разбитых стимулятора из-за жесткой посадки. Остальное в норме.

Левее зашуршали кусты.

Из-за широкого ствола выскользнул Двойка. Легкий гвоздомет прижат к груди, ноги постоянно в движении.

— Доставка! — выдохнул он, окидывая взглядом нашу группу. — Живые есть, уже неплохо. Периметр чистый, сержант. Тридцать метров в радиусе — никого. Бегается тут погано. Гравитация давит, грунт вязкий. Плюс восемь процентов, а ощущается жестче.

— Где Шёпот? — я опустил оружие, переключая визор в режим поиска тепловых сигнатур.

— Здесь, — раздался хриплый голос справа.

Четвертая капсула глубоко зарылась в сиреневый мох. Шёпот сидел на ее оплавленном краю, сдернув бронепластину с портативной станции связи. Молодое лицо было напряжено до предела, быстрые пальцы перекидывали провода, настраивая частоты. Техник нервно дергал головой, прислушиваясь к фону.

— Приборы показывают… нет, подождите… да, мы точно в яме, — Шёпот выругался, отбрасывая короткий кабель. — Частота конфликтует со всем подряд. Планета фонит, словно мы внутри огромной микроволновки. Звезда-компаньон дает электромагнитную бурю на верхних слоях. Связи с «Ветром» нет.

— Командный канал роты? — я подошел ближе, оценивая вмятины на броне связиста.

— Глухо. Шипение и треск. — он любовно погладил металлический бок станции, перезагружая систему. — Радиус ближнего действия — двести метров потолок. Дальше сигнал тонет в местном фоне.

Четверо. Я, медик, курьер и связист. Далеко от основной группы, судя по последним данным телеметрии, обновленным перед отключением систем капсулы.

Я осмотрел своих людей. Док абсолютно спокоен, его равнодушие к смерти работает как надежный стабилизатор. Двойка напряжен, не находит точку опоры в тишине, его стихия — скорость, а здесь деревья ломают геометрию пространства. Шёпот боится потери контроля над аппаратурой.

— Значит, ножками, — произнес я, выводя на тактический планшет карту района.

Шёпот замер, глядя на экран. Двойка замер, а Док повернул шлем в мою сторону.

Через прицел мир сужался до укрытий и векторов атаки. Впереди лежали километры инопланетной грязи, скрывающей существ, вычистивших этот мир от всего живого. Поддержки орбиты нет. Резервов нет.

Экран тактического планшета слабо бликовал под лучами двойного солнца. Густой сиреневый конденсат мгновенно оседал на стекле, искажая проекцию. Смахнув влагу перчаткой, я всмотрелся в зеленую сетку координат.

Две светящиеся точки. Мы находились в низине. А между нами лежала тектоническая долина. Шесть километров ровного, чистого пространства. Идеальная прямая линия.

Правее тянулась каменная гряда. Изломанный рельеф, густые фиолетовые заросли, резкие перепады высот. Двенадцать километров тяжелого марша.

Палец в бронированной перчатке замер над экраном. Тело требовало скорости. Доктрина Клинков вбита в спинной мозг каждого десантника: промедление убивает, мобильность спасает. Прямой маршрут экономил время, ресурс батарей Панциря и запас кислорода. По уставу выбор очевиден.

Земной опыт кричал обратное. Открытое пространство — всегда братская могила. Лезть под огонь невидимых ублюдков на этом пустом клочке земли было чистым самоубийством. В разрушенных городах на Восточном фронте снайперы обожали площади. Кто выходил на свет, тот оставался лежать на бетоне навсегда. Здесь бетона нет, но правила выживания остаются неизменными независимо от цвета листьев.

— Идем по гряде, — сухо произнес я. Указательный палец провел изломанную линию по контуру высот на дисплее.

Двойка перестал переминаться. Визор его шлема нацелился на меня, зафиксировав жест.

— Сержант, прямой путь — три часа. Обход — шесть.

Его стихия — скорость. Лишние шесть километров при гравитации один и ноль восемь десятых сожрут силы отряда быстрее, чем двойной марш-бросок на Авалоне. Вязкий грунт вытянет энергию из сервоприводов.

— Прямой путь пролегает через открытое пространство, — дисплей погас, планшет лег на магнитное крепление пояса. — Там мы будем как мишени для атаки.

Восс пошел бы напрямик. Прежний командир верил в подавляющую огневую мощь, стремительность сближения и прочность керамической брони. Я верил в укрытия, тень и паранойю.

Двойка медленно кивнул. Возражений не последовало. Он принял новые правила игры.

Медик не задавал лишних вопросов. Его задача — вытаскивать нас с того света. Чем меньше шансов получить пулю или плевок кислоты, тем больше его устраивал план.

Шёпот стоял у своей обесточенной станции связи, неотрывно глядя в фиолетовую стену джунглей. Техник не проронил ни слова. Нервный, дерганый парень оказался достаточно умен, чтобы сложить два и два. Глухая тишина ни хрена не гарантировала выживание. Она была аномальной, пугающей пустотой, противоречащей самой сути живого мира. Каждая секунда на открытой местности превратила бы нас в идеальные, контрастные мишени.

— Станцию на блок, Шёпот, — скомандовал я, проверяя индикатор боезапаса. — Не трать ресурс батареи. Связи не будет, пока не выйдем из этой ямы или не найдем возвышенность.

— Принято, — связист быстро свернул антенну, пряча хрупкий металл под защитную броневую пластину.

Восемь процентов дополнительного веса неумолимо давили на плечи. Сервоприводы тихо гудели, компенсируя нагрузку, но суставы уже чувствовали разницу. Двенадцать километров по мягкой почве, переступая через массивные корни-ловушки и прорубаясь сквозь сиреневые лианы.

Двойка перехватил свой облегченный гвоздомет поудобнее.

— Доставка задерживается, — мрачно произнес он, вглядываясь в густой полумрак впереди.

— Главное, чтобы груз дошел целым, — я опустил визор в боевое положение. — Ты в дозоре. Дистанция пятнадцать метров. Док, замыкаешь. Двигаемся тихо. На глаза местным не лезем.

Отряд вытянулся в короткую линию, погружаясь в глубокие тени гигантских колонн-деревьев. Решение принято. Оставалось только выжить на маршруте, который я сам же и проложил.

Спустя час монотонного движения гравитация начала брать свое. Восемь процентов сверху звучат как статистическая погрешность. На деле это лишний вес, наброшенный на каждый позвонок, каждую связку. Сервоприводы Панциря компенсировали нагрузку, гудели ровно, но тело под броней все равно уставало.

Верхний ярус джунглей смыкался над головой плотным куполом. Свисающие отростки, похожие на щупальца гигантских медуз, фильтровали свет двойной звезды. Вниз пробивалось только густое, насыщенно-сиреневое марево. Тени здесь не черные. Они выглядели пульсирующими, живыми. Оптика шлема регулярно перестраивала контрастность, а датчики состава атмосферы настойчиво сигнализировали о металлической взвеси.

Угрозы не было. Именно это нервировало больше всего. Ни шороха, ни щебета, ни писка насекомых. Планета принадлежала Рою.

Шёпот шел сразу за мной. Каждые полчаса он останавливался, вскидывал портативную станцию и запускал сканирование эфира.

— Глухо, — отчитался связист по закрытому тактическому контуру. Голос парня дрожал от напряжения. — Ни роты. Ни корабля. Сплошной электромагнитный мусор.

— Продолжай попытки по графику.

Джунгли расступились, открывая широкую просеку. Ровный, удобный проход между двумя рядами массивных маслянистых колонн. Двойка ускорился, направляясь прямо в этот коридор.

Рык не использует пулеметы. Зато они отлично плюются кислотой с возвышенностей.

Ботинки скользили. Дыхательные фильтры с шипением гоняли тяжелый воздух с медным привкусом. Пот заливал глаза, скатывался по вискам под шлемом. Стереть влагу невозможно.

Спустя три часа марша ситуация повторилась. Удобный лог, устланный мягкой растительностью. Идеальная тропа, извивающаяся между деревьев.

Короткая отмашка заставила отряд сменить курс. На этот раз — через густые заросли жестких лиан, которые приходилось рубить резаком.

Двойка остановился, ожидая прохода. Курьер смотрел на меня в упор. Он замер, словно ожидая, что я объясню целесообразность нашего маршрута, хотя в его напряженной спине угадывалось не столько любопытство, сколько глухое раздражение из-за вынужденной задержки в этом проклятом буреломе.

Этот немой упрек остался без ответа. Врубившись плечом в рассеченную лиану, я протолкнулся вперед. Док замыкал колонну, методично перешагивая через отсеченные ветви. Хирург не жаловался. Шесть часов — столько прошло с момента высадки. Мы брели сквозь этот фиолетовый ад целую вечность.

Шесть часов пути.

Отряд брел сквозь фиолетовый ад шесть бесконечных часов. Гравитация высасывала энергию. Тишина давила на барабанные перепонки так, что хотелось выстрелить в небо ради любого шума. Ни единого признака местной фауны. Мертвая зона, застывшая в сиреневом янтаре.

Шёпот в очередной раз остановился, вскидывая аппаратуру. Его пальцы нервно пробежались по сенсорам.

— Есть контакт! — связист едва не сорвался на крик, перекрывая белый шум в наушниках. — Короткий пинг. Это наши. Точка сбора в двух километрах.

— Пеленг подтверждаю, — сверился с тактическим дисплеем. — Двойка, дистанция десять. Ускоряемся. Док, держи темп.

Метка на экране наконец-то перестала прыгать, зафиксировавшись на северо-западе. Гвоздь, Лиска, Рубец, Кувалда, Пепел, Жук — все они ждали нас там. Живые. Маршрут вымотал группу до предела. Но мы шли, так и не попав под удар.

— Привал. Пять минут, — скомандовал я, опускаясь на одно колено в тени вывороченных корней гигантского дерева.

Сервоприводы Панциря издали натужный стон и затихли, перейдя в режим ожидания. Восемь процентов лишней гравитации за десять километров вымотали даже наши, усиленные синтетикой, мышцы. Внутри брони было жарко. Система охлаждения работала на пределе, пытаясь справиться с густой тропической влажностью Корроса, но пот все равно заливал глаза.

Шёпот рухнул на пружинящий сиреневый мох спиной к дереву. Техник приподнял забрало, тяжело сглотнул и прикрыл глаза. Тащить расширенную станцию связи по пересеченной местности в таких условиях — задача для машины, а не для двадцатидвухлетнего парня. Он не жаловался. Только крепче сжимал рукоять своего излучателя, пока система связи монотонно мигала зеленым индикатором. Два километра до цели.

Док опустился на корточки рядом. Хирург не тратил время на отдых. Его длинные пальцы точными, отработанными движениями проверяли застежки на медицинской укладке. Влага джунглей губительна для стерильных блоков. Медик перещелкнул замок коагулянта, убедился в герметичности ампул со стимуляторами, затем бросил быстрый взгляд на монитор жизненных показателей отряда.

— Пять минут истекли, — произнес я, поднимаясь в полный рост. Сервоприводы послушно взвыли, принимая на себя вес брони. — До точки два километра. Идем по гребню.

Шёпот молча поднялся, закинув аппаратуру на плечо. Док коротко кивнул, подтверждая готовность. Двойка уже скользнул вперед, занимая позицию в дозоре.

Подъем закончился. Каменистая гряда плавно пошла вниз, обрываясь естественным скальным уступом. Сервоприводы хрипели при каждом тяжелом шаге, индикаторы заряда неумолимо ползли в желтый сектор. Шесть часов непрерывного напряжения под давлением местной гравитации выжигали ресурс брони и выматывали людей до предела. Дышать густым, обволакивающим воздухом становилось сложнее с каждым преодоленным километром.

Двойка скатился по осыпи, не издав ни единого звука, и замер за широким валуном. Кулак курьера взлетел вверх. Движение колонны прекратилось. Шёпот тяжело осел рядом, привалившись спиной к искривленным корням фиолетового гиганта. Док плавно опустился на колено, взяв под контроль наш тыл.

Два пальца Двойки указали вперед и вниз. Чисто. Свои.

Низина оказалась широким тектоническим разломом, надежно укрытым от неба плотным многоярусным навесом сиреневых крон. Оптическое увеличение шлема выхватило из полумрака шесть массивных бронированных фигур. Точка сбора.

Они ждали нас.

Гвоздь возвышался в самом центре природного укрытия. Тяжелый плазменник ПР-7 в его руках был поднят на уровень груди, ствол методично выцеливал подходы. Чуть правее Кувалда копался в подсумках, аккуратно раскладывая на плоском камне серые цилиндры детонаторов. Рубец неподвижно сидел у монолитной скалы, укороченный ГМ-12 спокойно лежал на его бедрах. Жук нетерпеливо топтался на месте, пока Пепел педантично подтягивал ослабшие ремни на его штурмовом рюкзаке.

Выше остальных, на удобном каменистом выступе, застыла Лиска. Удлиненный ствол снайперской модификации гвоздомета сливался с тенями, оптика непрерывно сканировала периметр.

Мы шагнули из подлеска без радиообмена. Внешние микрофоны шлема усилили звук: ботинки громко хрустнули по голой породе.

Ствол плазменника мгновенно развернулся на звук. Гвоздь вскинул оружие, широкие плечи напряглись, превращая фигуру капрала в смертоносный монолит. Пара секунд, которая под дулом ПР-7 ощущается вечностью. Отвлекающие жесты не требовались, мы вышли из фиолетовой тени на рассеянный свет. Шёпот и Док тяжело вышагивали следом. Двойка скользнул с фланга.

Оружие плавно опустилось. Едва заметное изменение моторики — массивная челюсть под визором Гвоздя расслабилась. Жесткость, готовая сорваться в огневой контакт, покинула его позу. Долгие часы изоляции и неизвестности в мертвых инопланетных джунглях давили на ожидающую группу ничуть не меньше, чем на идущую.

— Заблудился, сержант? — голос капрала ударил из внешнего динамика шлема.

Грубо. Резко. Злости в этом низком рыке не содержалось. Слышалось абсолютное облегчение, скрытое за жесткой армейской бравадой. Капрал готовился к наихудшему сценарию. Ждал момента, когда придется принимать командование и вести огрызок отделения в слепой прорыв. Мы вернулись. Боевой баланс восстановлен.

— Обходил, — спуск в кратер занял несколько секунд. Гвоздомет с четким щелчком зафиксировался на поясном карабине. Коленные суставы отозвались тупой болью после марша.

Плазменник в руках капрала издал тихий гудящий звук. Гвоздь мотнул шлемом, отводя взгляд в сторону. Возражений не последовало. Он принял расчет.

Девятка собралась. Потерь нет, снаряжение работает. Быстрый визуальный контроль состояния бойцов. Кувалда бодро отсалютовал зажатым в кулаке цилиндром взрывчатки. Жук судорожно выдохнул, напряженные плечи молодого десантника обмякли. Ветеран Рубец даже не сменил позы — молчун зафиксировал факт нашего прибытия как данность. Пепел методично сгреб боеприпасы обратно в секции разгрузки.

Интерфейс шлема моргнул, требуя проверить остаток кислорода. Время на передышку таяло. Планета Коррос сохраняла мертвую тишину, скрывая истинную угрозу. Основная задача только начиналась.