Звёздные Клинки #2

Глава 1

Тактический зал «Северного ветра» встретил меня сухим, стерилизованным воздухом и низким гулом голографического проектора. Я прижался спиной к холодному металлу переборки, выбирая позицию в самом углу, подальше от центра.

В центре зала разворачивалась голограмма Тарниса. Жёлтое, выжженное пятно планеты медленно вращалось в воздухе, подсвеченное изнутри тревожным янтарным светом. Каньоны на её поверхности выглядели как глубокие, незаживающие шрамы. Жуткое место. На Земле такие провалы в почве означали только одно — там удобно прятать артиллерию или устраивать засады, из которых нет выхода. Здесь это означало гнёзда Рыка.

— На Тарнисе гравитация 1,08g, — негромко, почти в самое ухо, пробасил Гвоздь.

Я покосился на него. Гвоздь стоял рядом, скрестив массивные руки на груди. Его лицо, обычно злое или недовольное, сейчас застыло в маске скептического ожидания. Его взгляд был прикован к жёлтому шару. Капрал ждал большой игры. Для него четыре роты Клинков в одном месте — это был масштаб, достойный его амбиций.

— Падать больно будет, — отозвался я, не меняя позы.

Гвоздь хмыкнул, но промолчал.

Зал постепенно заполнялся. Командоры рот, сержанты отделений — суровые люди в потёртых комбинезонах, с лицами, на которых война выжгла всё лишнее. Пятый Флот выставил своих лучших псов. Хальс стоял ближе всех к проектору. Его скулы были плотно сжаты, а пальцы мелко подрагивали на тактическом планшете. Командор 7-й роты не выглядел воодушевлённым. Скорее — приговорённым.

— Сержант, — ко мне протиснулся Шёпот.

Связист выглядел нервным, он постоянно поправлял гарнитуру на шее. Его пальцы летали по маленькому экрану диагностического прибора.

— Частоты на Тарнисе будут «плыть» из-за красного гиганта. Магнитные бури каждые шесть часов. Я подготовил пакеты шифрования, но если прижмёт — переходим на коротковолновый треск. Как на учениях в учебке, помните?

— Помню, Шёпот. — ответил я, коротко кивнув ему.

— Всем смирно, — раздался резкий голос дежурного офицера.

Гул в зале мгновенно стих. Только проектор продолжал своё монотонное жужжание.

В дверях появился человек, который никак не вписывался в эту атмосферу пота и жжёного металла. На нагрудном кармане его безупречного кителя поблескивала золотая табличка: «Генерал Дрейк». Он шёл легко, почти не касаясь палубы, и за ним тянулся шлейф какой-то запредельной уверенности. Его форма была идеальной — ни единой складки, ни пятнышка пыли, золотое шитьё на воротнике сияло в свете голограммы.

Но взгляд скользил не по форме, а по ладоням. Чистая, холёная кожа, ровные ногти — ни одной мозоли от рукоятки гвоздомёта, ни следа ожога от заклинившего затвора. Такие руки не знают привычного холода стали и тяжести окопной грязи. Только бумага, только чернила, только приказы, цена которых — сгнившие в подвалах промзон отряды.

Дрейк остановился у проектора, и жёлтый свет Тарниса упал на его холёное лицо. Он улыбнулся — мягко, по-отечески, но глаза при этом остались холодными и пустыми, как вакуум за бортом.

— Господа, — голос Дрейка оказался бархатным, глубоким, поставленным. — Мы начинаем операцию «Молот». Четыре роты Клинков. Масштаб, которого этот сектор не видел десятилетия. Тарнис будет очищен. Полностью.

Он сделал паузу, давая нам проникнуться величием момента. Гвоздь рядом со мной чуть подался вперёд, его глаза блеснули. Хальс же, казалось, стал ещё бледнее.

Я почувствовал, как внутри зашевелилось холодное, злое узнавание. Этот тип не был дураком. Он был амбициозен. Глупого командира можно перехитрить, его ошибки очевидны. Амбициозный — это приговор. Он будет гнать нас в самое пекло, потому что на кону его следующее повышение, его место в Штабе Секира, его история. Четыре роты Клинков для него были просто цифрами в уравнении, где итогом должна стать победа. Любой ценой.

— Четыре роты, — прошептал Гвоздь, и в его голосе слышалось странное благоговение. — Сержант, это же целая армия. С такой силой мы их просто раздавим.

— С такой силой, Гвоздь, — я ответил едва слышно, — Штаб ожидает потери, соразмерные этой силе. Если тебе дают кувалду, значит, гвоздь будет очень большим. И очень сопротивляющимся.

Дрейк тем временем взмахнул рукой, и голограмма Тарниса начала меняться. Появились стрелки, зоны высадки, тактические векторы. Всё выглядело очень красиво. Очень чисто. Настолько красиво, что мне захотелось сплюнуть на стерильную палубу. Красивые планы на бумаге всегда превращаются в кровавую кашу на земле. Это был закон, который не менялся ни на Земле, ни здесь, в сотнях световых лет от дома.

Генерал Дрейк стоял неподвижно, пока голограмма Тарниса окрашивала его лицо в болезненные желто-оранжевые тона.

Мой взгляд зацепился за его шею. Высокий воротник кителя подпирал подбородок, не оставляя места даже для малейшей небрежности. На Земле мы называли таких «паркетными лисами». Они умели обходить острые углы в штабах так же ловко, как мы обходили минные поля, но разница была в том, что их ошибки всегда оплачивались нашей кровью. Дрейк выглядел как человек, который никогда не видел Рыка ближе, чем на мониторе дальней разведки. И это делало его смертельно опасным для каждого, кто сейчас находился в этом зале.

Он слегка повернул голову, и свет проектора блеснул в его глазах.

— Операция «Молот», — повторил Дрейк, и его голос, бархатистый и глубокий, мягко завибрировал в тишине зала. — Мы прижигаем этот сектор каленым железом, закрепляя за собой право на Предел. Мы разнесем каньоны в пыль, заставив планету дрожать под нашими подошвами. Дрейк вел свою игру, мастерски выдерживая паузы, чтобы мы успели заглотить наживку. Он не кричал, не отдавал резких команд — он соблазнял нас масштабом своего замысла.

— Четыре роты, — Дрейк обвел зал взглядом, задерживаясь на лицах командоров. — Полная поддержка Пыли во втором эшелоне. Орбитальное прикрытие. Молотобойцы. Мы превратим Тарнис в выжженную пустыню раньше, чем Рык успеет адаптироваться.Справа от меня послышался короткий, рваный звук: Гвоздь с шумом втянул в легкие воздух, словно собирался нырнуть под лед. Его плечи, и без того широкие, казалось, стали еще массивнее. Капрал буквально впитывал каждое слово генерала. Для него, выросшего на пропаганде Клинков, такой размах был пределом мечтаний. Гвоздь верил в силу. А Дрейк сейчас олицетворял абсолютную мощь Конкордата.

— Полная зачистка, — пробормотал капрал, и я почувствовал, как в его голосе вибрирует предвкушение настоящей бойни. — Наконец-то нам дали размахнуться, сержант.

Я промолчал. Внутри меня росло тяжелое, свинцовое чувство. Я видел этот тип людей на фронте. Красивые слова, безупречные мундиры и полная эмоциональная глухота. Дрейк не видел в нас людей. Для него мы были ресурсом. Качественным, дорогим, элитным, но — расходником. Он считал роты так, как интендант считает ящики с патронами. Если для победы нужно сжечь две роты из четырех — он сожжет их, не моргнув глазом, и напишет в рапорте о «допустимых потерях ради достижения стратегического превосходства».

— Мы не будем ждать, пока гнезда разрастутся, — продолжал генерал, и его голос стал чуть жестче, в нем прорезались стальные нотки. — Мы высадимся прямо в сердце зараженных зон. Одновременный удар по всем четырем ключевым долинам. Клинки — острие. Пыль — молот.

Он говорил красиво. Отработанные жесты, уверенная поза, идеальная дикция. Настоящий лидер, если смотреть со стороны. Но я видел, как Хальс сдерживает злость, связанный субординацией. Командор 7-й роты знал цену таким «одновременным ударам». Это означало, что у нас не будет резервов. Если одно отделение застрянет в каньонах, вытаскивать его будет некому — все будут заняты в своем секторе «героического прорыва».Пальцы Дрейка ударили по консоли. Карта Тарниса рванула вширь, обнажая зубы скал и провалы ущелий.

— Ваша задача, господа сержанты и капралы — донести до каждого бойца: отступления не будет. Только движение вперед. Тарнис — это ключ к южному сектору. И мы этот ключ заберем.

Он закончил на высокой ноте, и в зале повисла тяжелая, плотная тишина. Дрейк стоял, слегка опершись на консоль, и ждал нашей реакции. Он наслаждался моментом. Для него этот брифинг был прелюдией к его триумфу. Он уже видел себя с новой звездой на погонах, принимающим парад на Авалоне.

Я чувствовал, как по спине пробежал холодок. На Земле мой последний командир тоже любил говорить о «решительных ударах». А потом мы сидели в подвале без патронов, слушая, как над головой рушится мир, потому что «решительный удар» наткнулся на решительную оборону, которую никто не потрудился разведать. Дрейк был тем же самым типом. Амбициозным игроком, который ставит чужие жизни на кон, чтобы сорвать свой куш.

Гвоздь снова шевельнулся, его кулаки сжались.

— Вот это я понимаю, — негромко произнес он, глядя на Дрейка с нескрываемым уважением. — Настоящий масштаб.

— Настоящий масштаб, Гвоздь, — отозвался я, чувствуя, как слова с трудом выходят из горла, — это когда похоронная команда не успевает закапывать тех, кто шел в первой волне. Генералы любят масштаб.

Дрейк внезапно посмотрел в нашу сторону. Его взгляд скользнул по Гвоздю и на мгновение зацепился за меня. Я не отвел глаз. Мы смотрели друг на друга пару секунд — лощеный генерал с Авалона и «контуженный» сержант в потертом комбезе. Он ничего не увидел в моих глазах, кроме усталого безразличия, а я увидел в его — искреннее непонимание того, почему этот солдат еще не сияет от восторга. Для него мы были всего лишь инструментами. А инструменты не должны думать. Они должны работать.

Дрейк коснулся сенсорной панели, и янтарный шар Тарниса подернулся рябью, распадаясь на слои. Голограмма послушно развернулась, обнажая внутренности планеты — сеть каньонов, которые с высоты орбиты казались тонкими трещинами, теперь превратились в монументальные провалы с отвесными стенами. Генерал увеличил масштаб. Перед нами возникла долина, зажатая между двумя хребтами, — ржаво-красная, усеянная острыми скальными выступами.

— Сектор «Алеф», — произнес Дрейк, и его палец, холеный и прямой, указал на россыпь пульсирующих фиолетовых точек в самой глубине разлома. — Здесь находится одно из крупнейших гнёзд. Наша основная цель.

Он повел рукой, и над картой прочертились четыре жирные синие стрелы. Они вонзались в поверхность планеты с разных сторон, сходясь в центре, словно челюсти гигантского капкана.

— Четыре направления удара, — продолжал он, и в его голосе зазвучало почти религиозное благоговение перед собственной схемой. — Рота «Альфа» и «Бета» высаживаются на северном плато. «Гамма» и ваша, Седьмая, — на южных склонах. Мы зажимаем рой в тиски.

— Механизированная поддержка будет развернута в течение часа после закрепления на периметре, — Дрейк переключил слой, и на голограмме появились иконки «Молотобойцев». — Тяжёлые шагоходы пойдут вторым эшелоном, выжигая всё, что уцелеет после первичного штурма. Орбитальное прикрытие обеспечит подавление крупных скоплений.

— Тридцать дней, — генерал выпрямился, и свет проектора выделил его безупречный профиль. — Тридцать дней на полную стерилизацию сектора. Чистая, быстрая операция. Мы задавим их массой и скоростью, не оставив ни секунды на адаптацию. Операция будет стерильной. Быстрой.

Эти слова действовали на офицеров в зале как наркотик. Я видел, как выпрямляются спины, как в глазах сержантов вспыхивает азарт.

Магия больших чисел всегда кружит голову тем, кто привык воевать вдесятером против сотни. Но я считал по-другому. Мой внутренний калькулятор выдавал совсем иные цифры. Глубина каньонов достигает двух километров. Снабжение по узким тропам под огнем бомбардиров. Расстояние между группами — десятки километров по пересеченной местности. Если одну роту прижмут, остальные просто не успеют доползти.

Хальс стоял неподвижно, словно отлитый из того же металла, что и стены зала. Его лицо превратилось в застывшую маску. Скулы были сжаты так сильно, что на висках вздулись вены. Командор Седьмой роты не смотрел на красивые синие стрелки. Он смотрел в пустоту между ними. Хальс видел то же, что и я: Тарнис не был шахматной доской. Это была мясорубка, в которую Дрейк засыпал нас горстями, надеясь, что ножи затупятся раньше, чем кончится мясо.

— Генерал, — голос Хальса прозвучал сухо, как треск ломающейся кости. — Глубина разломов в секторе «Алеф» затрудняет работу орбитальных сканеров. Мы не знаем точного расположения узлов связи Рыка.

Дрейк даже не повернулся. Он продолжал любоваться картой.

— Для этого у нас есть Клинки, командор. Вы — глаза Конкордата. Вы найдете узлы, а «Молотобойцы» их уничтожат. Риск просчитан. Потери в пределах допустимого.

«Допустимые потери». Эти слова ударили меня под дых. На Земле «допустимые потери» означали, что мой взвод перестает существовать как боевая единица, но высота считается взятой. Гвоздь подался вперед, впившись взглядом в каньоны, будто пытался прожечь их насквозь. Его пальцы нервно барабанили по предплечьям.

— Сержант, посмотри на эти выступы, — прошептал он, и в его голосе не было прежней уверенности. — Там же не развернуться. Если кислятина полезет сверху…

— Она полезет, Гвоздь, — ответил я, не сводя глаз с Дрейка. — И сверху, и снизу, и из стен. Красивые планы убивают больше всего людей, потому что они не учитывают, что враг тоже хочет жить.

Дрейк осклабился, указывая пятерней на схему планеты, словно предлагал нам кусок дерьма, завернутый в золотую обертку.

— Мы вернем Тарнис Конкордату. Это будет ваш триумф. Ваше имя будет вписано в историю Пятого Флота.

Он говорил о триумфе, а я видел только жёлтую пыль Тарниса, смешанную с кровью моих бойцов.

Дрейк замолчал, обводя нас взглядом, словно ждал аплодисментов. В этот момент вперед выступил один из командоров — рослый мужик с Пятого флота, чье лицо напоминало потрескавшуюся кору дерева.

— Генерал, — голос офицера прозвучал глухо. — Каньоны Тарниса — это естественные ловушки. Если рой заблокирует выходы, роты окажутся в мешках. Каков план эвакуации при критическом насыщении сектора?

Дрейк улыбнулся. Это была улыбка человека, который заранее знает, что любой вопрос — лишь повод для очередной демонстрации его превосходства.

— Резервы Пыли и орбитальные челноки будут находиться в десятиминутной готовности, командор. Эвакуация раненых — наш безусловный приоритет. Конкордат ценит каждого Клинка.

Ложь ударила по ушам, как ультразвук. Чистая, дистиллированная фальшь. Ему было плевать на эвакуацию. В его арифметике «десятиминутная готовность» означала «мы прилетим, если останется кого забирать и это не повредит графику наступления». На Земле такие обещания обычно давали перед тем, как забыть о существовании целого батальона в окружении.

— Потери прогнозируются минимальными, — добавил Дрейк, разглаживая несуществующую складку на рукаве. — Скорость удара дезориентирует рой. Мы ударим раньше, чем они поймут, что происходит.

Он отвечал гладко, обтекая острые углы, как ртуть. Ни одной цифры, ни одного конкретного тайминга, только общие фразы о «воле Конкордата» и «техническом превосходстве». Пустота, завернутая в дорогое сукно.

— Снабжение обеспечено по всем каналам, — продолжал генерал, отвечая на очередной вопрос о боеприпасах. — Логистика Пятого флота работает в режиме максимальной нагрузки. Вы не испытаете недостатка ни в чем.

Снова общие слова. «Максимальная нагрузка» на языке снабженцев означала, что склады пусты, а конвои еще только формируются на Авалоне. Я видел, как Хальс при этих словах закрыл глаза на секунду: он еще вчера проклинал отчеты интендантов, где черным по белому значились дыры в поставках Пятого флота. Командор знал правду.

Брифинг катился к завершению. Дрейк еще раз обвел нас своим пустым, холодным взглядом, словно помечал каждого невидимым клеймом.

— Тарнис ждет, господа. Идите и делайте свою работу. Конкордат смотрит на вас.

Тактический зал снова заполнился негромким ропотом, лязгом снаряжения и тяжелым дыханием людей, которые только что получили свой смертный приговор, упакованный в красивую обертку.

Я остался стоять в углу, чувствуя холод металла спиной. Янтарная голограмма Тарниса продолжала вращаться, бросая на палубу длинные, уродливые тени. Синие стрелки Дрейка все еще вонзались в плоть планеты, обещая быструю победу. Но я знал, что за каждой такой стрелкой стоят реальные люди. Мои люди. И теперь моей задачей было сделать так, чтобы они не стали частью «допустимых потерь» в красивом отчете генерала.

Дрейк исчез, оставив после себя лишь неприятный осадок и рой вопросов, на которые никто не собирался отвечать. Командоры и сержанты расходились группами, переговариваясь вполголоса. В их интонациях уже не было того парадного блеска, который навязывал старик из штаба. Воздух в коридоре казался гуще, пропитанным невидимой тревогой.

Хальс шел впереди всех. Он не оглядывался, не замедлял шага, словно пытался как можно быстрее дистанцироваться от стерильного тактического зала и всего, что там было сказано. Его тяжелые ботинки гулко вбивали ритм в металлическое покрытие палубы.

— Иди в казарму, — сказал я Гвоздю, не прекращая движения. — Собирый наших. Пусть Шёпот еще раз прогонит диагностику связи. Мне нужно ещё поговорить с командором.

Гвоздь, шедший рядом, недовольно сопел, но спорить не стал. Он лишь бросил мимолетный взгляд на удаляющуюся фигуру Хальса и ускорил шаг в сторону жилых блоков.

— Командор! — мой голос хлестко отразился от стен коридора.

Хальс не сразу, но остановился. Он замер у развилки, ведущей к офицерским каютам, и медленно обернулся. В тусклом освещении перехода его лицо казалось высеченным из серого камня. Глубокие складки у рта, тени под глазами — он выглядел старше своих лет.

— Сержант Восс, — произнес он, и в этом обращении не было уставной сухости. Только усталость. — Вы что-то хотели добавить к общему восторгу?

Я подошел ближе, остановившись в паре шагов. Здесь, в пустом коридоре, под мерное гудение вентиляции, маски сбрасывались легче.

— Красивый план, — сказал я, глядя ему прямо в глаза. — Только вот… такие стрелки на картах рисуют те, кто не собирается лично по ним ходить.

Хальс криво усмехнулся. Эта ухмылка больше походила на гримасу боли.

— Все его планы красивые, Восс. Дрейк — мастер композиции. Он видит Тарнис как холст, а нас — как краску.

— Вы знаете о его предыдущих операциях? — я понизил голос. — Мне нужно знать, во что мы вляпались. «Алеф» — это же настоящий капкан, а не каньон.

Командор молчал несколько секунд, глядя куда-то поверх моего плеча. Где-то в глубине корабля лязгнул металл, отозвавшись вибрацией под подошвами.

— Три кампании, — наконец заговорил он, и его голос стал глухим, безжизненным. — Две на пограничье, одна в среднем поясе. Два внеочередных повышения. И средние потери в тридцать процентов личного состава в каждой операции.

Он сделал паузу, словно давая цифре осесть в моем сознании.

— Пыль он вообще не считает, — Хальс сделал шаг ко мне, и я увидел в его глазах холодный, яростный огонь. — там цифры такие, что их замазывают в отчетах.

— Значит, арифметика простая, — я сжал кулаки, чувствуя, как внутри закипает злость. — Мы — расходники.

— Мы — не мясо, — Хальс жестко перебил меня, его ладонь легла на тактический планшет, висящий на бедре. — Запомни это, сержант. Моя задача — вытащить как можно больше своих людей.

— Расходники, сэр, — повторил я, не отводя взгляда. — Мы останемся ими до тех пор, пока кто-то не докажет обратное. На Тарнисе не будет «красивого финала». Там будет грязь, хитин и каньоны, из которых не выбраться.

— Иди к своим, — тихо произнес он. — Проверь снаряжение. И не слишком верь в «полную поддержку Пыли». Когда запахнет жареным, Пыль будет сидеть за броней своих «Черепах» и ждать приказа, который Дрейк забудет отдать.

Я коротко кивнул. Хальс развернулся и быстро зашагал к офицерскому блоку, не оглядываясь. Его шаги стихли за поворотом, оставив меня одного в пустом коридоре.

Я развернулся и зашагал к казарме. Нужно было собрать Девятку и подготовить их. На Тарнисе не будет никакой «чистой операции». Впереди только выжженная пустыня и каньоны, полные Рыка. И генерал, который уже примерил новые звезды, не дожидаясь, пока мы прольем за них кровь.

Глава 2

Сегменты десантной капсулы сжимали плечи, превращая меня, Гвоздя и Рубца в единый монолит из мяса и вольфрама. Статическое электричество кололо кожу иглами, во рту стоял привычный металлический привкус — верный спутник каждого орбитального сброса. Сколько раз я уже летел навстречу огню, а это дерьмо так и не отпускало. Над головой монотонно взвизгивал гироскоп, пытаясь удержать наш узкий жестяной гроб в вертикальном положении.

— Эй, сержант, — голос Гвоздя прогрохотал в закрытом канале, перекрывая дребезжание переборок. — Слышишь? Это Тарнис поёт. Ждёт, когда мы ему брюхо вспорем.

Я покосился на него через узкую щель визора. Капрал скалился, и в свете аварийных ламп его физиономия казалась маской из литого чугуна. Он не боялся. Вот просто не боялся, и всё тут — словно при сборке эту деталь выкинули за ненадобностью. На Земле у меня был такой пулемётчик, Толстый. Тот тоже орал дурным голосом, когда мы шли на прорыв, заглушая свист мин собственным хохотом.

— Прибереги глотку для поверхности, Гвоздь, — отозвался я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Там орать придётся долго.

Справа замер Рубец. Ветеран закрыл глаза, прислонившись шлемом к вибрирующей стенке. Пальцы в перчатках Панциря методично перебирали звенья магнитной ловушки на бедре.

Корпус капсулы содрогнулся так, что зубы клацнули друг о друга. Мы вошли в верхние слои атмосферы. Вибрация из мелкой дрожи превратилась в неистовую пляску. За тонкими стенками взвыло пламя, температура внутри поползла вверх, превращая тесную кабину в духовку. Пот заливал глаза, чесался под подшлемником, но руки были намертво заблокированы фиксаторами — не утрёшься.

— Пять минут до отделения теплового щита, — доложил Шёпот. Голос в наушниках дрожал, прерываясь статикой. — Нас мотает… буря внизу. Сильная. Смещение по вектору… три градуса. Четыре.

— Держи нас, Шёпот, — выдохнул я, чувствуя, как желудок подкатывает к горлу.

Капсулу швыряло, словно щепку в водовороте. Сорок пять килограммов металла и электроники вдавливают тебя в ложемент, превращая каждое движение в пытку. В такие моменты Панцирь кажется проклятием, а не защитой. Инстинкт подсказал: расслабь мышцы, иначе при ударе кости лопнут. Я заставил себя обмякнуть, доверяя сервоприводам и амортизаторам. Как тряпичная кукла в железном коконе.

Снаружи грохотало. Огонь лизал керамическую обшивку, превращая её в раскалённый кокон. Мы падали в рыжую пасть пустыни, и единственное, что отделяло нас от превращения в молекулярную пыль — несколько сантиметров композита и мастерство навигатора на орбите. Негусто, прямо скажем.

— Пошла жара! — Гвоздь зашёлся в хриплом восторге. — Слышишь, Восс? Это музыка!

Я не отвечал. Считал секунды, как учил Доктор на Западном фронте. «Считай, Серёга, пока считаешь — ты контролируешь время. Перестанешь — паника сожрёт тебя».

Удар.

Он пришёлся сбоку — плотный песчаный вал врезался в корпус, сбивая ритм падения. Нас закрутило. В визоре на мгновение вспыхнула красная сетка тревоги, гироскоп взвыл на грани ультразвука, и перед глазами всё поплыло, превращаясь в мутный калейдоскоп из серых стен и искажённых лиц товарищей.

— Отстрел щита! — выкрикнул я, чувствуя, как автоматика рвёт пироболты.

Грохот разрыва, резкий рывок назад — и вой ветра за бортом сменился яростным рёвом песчаного демона. Мы ворвались в бурю. Вибрация стала хаотичной, удары песка по обшивке звучали как дробь по жестяному ведру.

— Тридцать секунд до касания! — голос Шёпота почти потонул в помехах. — Тормозные двигатели… готовность…

Вспышка под ногами. Тормозные ударили пламенем в рыжую взвесь, пытаясь замедлить падение. Нас рвануло вверх, ремни впились в плечи, выбивая воздух из лёгких.

А потом наступил финал.

Тяжёлый, глухой удар сотряс всё мироздание. Капсула вошла в грунт, как гвоздь в гнилую доску. Нас подбросило, впечатало в ложементы и наконец замерло. Тишина, наступившая после этого ада, была почти физически болезненной. Только шипение остывающего металла и далёкий, приглушённый вой ветра снаружи.

— Все целы? — прохрипел я, чувствуя во рту вкус крови. Видимо, всё-таки прикусил язык.

— Можно и так сказать, — отозвался Гвоздь. Восторга в его голосе уже не было, только тяжёлое дыхание. — Я сейчас этот люк головой вышибу, если он не откроется.

— Жди, — бросил Рубец. — Давление выровняется.

Я смотрел на индикатор люка. Красный огонёк мигнул раз, другой и сменился на зелёный. С шипением сработали пневмозамки.

Люк откинулся, и в капсулу ворвался Тарнис.

Свет был таким ярким, что визор на секунду ослеп, выжигая сетчатку белым шумом. А потом пришёл жар. Сухой, яростный, он ударил в лицо, заставляя мгновенно закрыть глаза. Как если бы я открыл дверцу доменной печи и сунул в неё голову.

Отстегнул фиксаторы, вывалился наружу, в рыжую пыль, чувствуя, как подошвы Панциря погружаются в мелкий, зыбучий песок. Бросил взгляд на капсулу Грима, зарытую по самый люк, — и сжал челюсти. Его там не было. Только тишина и искорёженный металл.

Вокруг не было ничего, кроме слепящего марева и воя бури.

Ботинки утонули в рыжей пыли почти по щиколотку. Сухой, раскалённый воздух ворвался в лёгкие, обжигая гортань даже через фильтры шлема. Жар здесь был плотной, вибрирующей стеной, которая вбивала нас в землю, кроша Панцирь и превращая приказы Штаба в бесполезный мусор. Солнце не светило, а ккарало. Огромный белый диск висел в зените, превращая небо в выбеленный холст, на котором не за что было зацепиться взгляду. Свет резал глаза даже через поляризацию визора, заставляя щуриться и до предела выкручивать настройки затемнения.

— Ну и дыра, — Гвоздь выбрался следом за мной, с трудом переставляя массивные ноги. Покосился на капсулу Грима, но промолчал, лишь сильнее сжав плазменник.

Его Панцирь, усиленный дополнительными плитами брони, казался здесь особенно громоздким. Капрал вскинул ПР-7, ведя стволом по горизонту. Рыжий песок мгновенно осел на матовой поверхности оружия, делая его похожим на кусок ржавого железа.

— Лиска, периметр, — скомандовал я, стараясь не обращать внимания на то, как пот начинает щипать глаза.

Снайпер скользнула мимо нас почти бесшумно и мгновенно ушла вправо, припала на колено за обломком скалы, торчавшим из песка, словно гнилой зуб. Винтовка ГМ-12 замерла, оптика сканировала рыжие каньоны, разрезавшие горизонт. Эти разломы выглядели как застывшие раны, глубокие, древние, полные теней, в которых мог прятаться кто угодно.

— Чисто, — коротко бросила она. — Движения нет. Только ветер.

Ветер здесь был особенным. Он не приносил прохлады, только швырял в лицо пригоршни мелкой, острой как битое стекло пыли. Я чувствовал, как песчинки скрипят на стыках сервоприводов, забиваются в сочленения брони. Панцирь начал нагреваться. Датчики на HUD поползли в жёлтую зону — пятьдесят два градуса снаружи. Система охлаждения заныла где-то за спиной, выталкивая горячий воздух наружу. Помогало это примерно как веер в топке.

Из капсулы тяжело вышел Рубец. Замер рядом, ГМ-12 с укороченным стволом смотрел в землю, но палец лежал на спусковой скобе. Я игнорировал палящее солнце, впиваясь взглядом в подозрительно рыхлый грунт. На Тарнисе песок мог быть такой же ловушкой, как и Рык.

— Гравитация, — глухо произнёс Рубец.

Да, лишние восемь процентов. Тело ощущало их как налитый в мышцы свинец. Каждый шаг требовал чуть больше усилий, каждое движение Панциря жрало батарею быстрее, чем на «Северном ветре».

Позади послышалось шипение — открылись люки остальных капсул. Одна за другой из рыжего марева начали проступать фигуры. Кувалда вывалился наружу, едва не пропахав песок носом, и тут же начал проверять сумки с подрывными зарядами. Его коренастая фигура в Панцире выглядела устойчивой, как бетонный блок. Такого хоть ураганом толкай — не сдвинется.

— Взорвать бы это солнце, может стало бы легче. — проворчал он, вытирая визор ладонью.

Шёпот уже разворачивал антенну, руки в перчатках мелко дрожали. Связист дёргано оглядывался, пытаясь поймать сигнал в хаосе помех. Следом за ними показались Док и новые лица, которых добавили в отряд перед самой отправкой. Искра, инженер, выглядела растерянной — часто моргала, озираясь на бескрайние пески, будто надеялась, что всё это просто плохая симуляция. Рядом с ней Сова, высокая и костлявая, стояла неподвижно, словно пытаясь слиться с ландшафтом.

Я посмотрел на каньоны. Рыжие стены скал дрожали в восходящих потоках воздуха. Там, в глубине этих разломов, пряталась наша цель. И там же нас ждала арифметика генерала Дрейка. Песок под ногами шуршал, перетекая с дюн, и этот звук напоминал шёпот сотен голосов.

— Проверка связи, — мой голос в эфире прозвучал сухо. — Девятка, по ролям. Шёпот, дай статус по остальным группам.

— Помехи… — Шёпот прижал ладонь к шлему. — Статика от песка жуткая. Четвёртая рота раскидана. Вижу сигналы маяков на севере и востоке. Разброс больше километра.

— Двигаемся к точке сбора, — я указал рукой в сторону ближайшего скального выступа. — В тени будет легче.

Рубец замер в паре шагов от меня. Шлем медленно поворачивался из стороны в сторону.

— Считай, — бросил я в общую сеть.

— Первая группа — трое. Сержант, Гвоздь, Рубец. На месте.

— Вторая — трое. Лиска, Кувалда, Шёпот. Вышли.

Третья капсула зарылась в песок глубже остальных, почти по самый верхний люк. Оттуда, отплёвываясь от пыли, выбирался Док, бережно прижимая к себе аптечку. Сова уже стояла наверху, высокая и нескладная, её Панцирь блестел в лучах белого солнца. Искра выбиралась последней, руки в бронированных перчатках мелко дрожали, когда она цеплялась за край люка.

— Третья — трое. Сова, Искра, Док. Живы, — Рубец замолк, и эта пауза повисла в эфире тяжёлым свинцовым грузом.

Я повернул голову на восток. Там, где буря вгрызалась в горизонт рыжими клыками, должна была быть ещё одна посадка. Четвёртая группа, они пошли связкой в две капсулы из-за размеров новичка. Двойка, Пепел, Грим.

— Четвёртая? — я почувствовал, как во рту пересохло. — Шёпот, статус. Где они?

Связист дёрнулся, шлем низко склонился над планшетом. Я видел, как его пальцы мечутся по сенсорам. Статика от песка трещала в аудио-интерфейсе, превращая эфир в хаос из белого шума и далёких неразборчивых криков четвёртой роты, раскиданной по всему сектору.

— Сигнала нет, сержант, — голос Шёпота сорвался на высокой ноте. — Буря закрутила их прямо перед раскрытием щита. Вектор сместился. Вижу только обрывок телеметрии. Маяк молчит.

— Ищи, — я шагнул к нему, песок хрустнул под сапогом. — Они не могли просто испариться.

Гвоздь подошёл вплотную, его ПР-7 глухо гудел, накапливая заряд. Капрал смотрел в ту же сторону — на восток, в рыжее марево. Челюсти сжаты так, что на скулах играли желваки.

— Тарнис не прощает ошибок навигации, — прохрипел Гвоздь. — Если их бросило в разлом…

— Отставить похороны, — оборвал я. — Шёпот?

— Есть! — выкрикнул связист. — Поймал слабый импульс. Координаты… два километра на восток-юго-восток. В самой гуще бури. Но это не маяк капсулы. Это аварийный передатчик Панциря. Один.

Я переключил канал на частоту четвёртой группы. Глухо. Треск, вой ветра, какой-то ритмичный стук металла о металл.

— Двойка, Пепел, Грим — на связь!. Приём!

Секунды тянулись, как расплавленный битум. Песок бил по визору, оставляя микроскопические царапины. Наконец сквозь вой статики прорезался голос. Рваный, задыхающийся, но узнаваемый.

— Живы… — это был Двойка. — Сержант, нас… нас мотнуло. Тормозные сработали криво. Капсулу развернуло на бок.

— Пепел? Грим?

— Пепел рядом, — Двойка закашлялся, я услышал хрип в его лёгких. — Выбирается. Броню заклинило обломком щита. А Грим…

Пауза. Короткая, но в ней уместилась вся арифметика Дрейка.

— Его капсула после удара об нашу ушла в сторону, — голос Двойки стал тихим, почти неразличимым на фоне бури. — Связка разорвалась при входе. Сержант, я вижу дым. Километр от нас дальше к каньонам. Чёрный дым. Кажется, там не было торможения.

— Девятка, движение! — я махнул рукой, указывая направление. — К координатам четвёртой группы. Шёпот, веди по сигналу. Лиска, не отставай.

Мы сорвались с места. Песок летел из-под ног веером, гравитация тянула вниз, а жар пытался прожарить нас внутри Панцирей. Мы бежали в рыжую стену, туда, где за километрами раскалённой пыли догорал наш первый.

— Грим не отвечает на прямой вызов, — Шёпот бежал рядом, спотыкаясь и придерживая антенну. — Его передатчик молчит. Совсем молчит, сержант.

Я не слушал. Просто переставлял ноги, чувствуя, как пот заливает глаза. Когда-то точно так же приходилось бежать к рухнувшему зданию, сквозь едкий дым, к звенящей тишине. Ожидание того, что ждёт в конце, не менялось никогда. Тарнис тут не был оригинален. Он просто оказался быстрее.

Две тысячи метров по раскалённому шлаку — это не прогулка, это соревнование с собственной системой охлаждения, и ты его проигрываешь. Песок под ногами будто растекался, засасывая подошвы Панциря.

Я бежал в голове колонны. Внутри шлема скапливалась влага, пот стекал по переносице, но вытереть его было невозможно. Рыжее марево впереди дрожало, скрывая каньоны, и только маркер на тактической сетке указывал, куда нам рваться.

— Сержант, температура за бортом — пятьдесят пять, — хриплый голос Шёпота прерывался щелчками помех. — Моя установка перегревается. Ещё десять минут в таком темпе, и я ослепну.

— Двигайся, — бросил я, не оборачиваясь. — Лиска, что видишь?

— Пыль. Много пыли, — отозвалась снайпер. Она бежала справа, легко, почти не касаясь гребней дюн. — И дым. Прямо по курсу.

Мы преодолели последний пологий подъём, и Тарнис показал нам свою первую жертву.

Капсула дала сбой. В месте удара образовался аккуратный, страшный в своей симметрии кратер. Песок вокруг него оплавился, превратившись в хрупкую стеклянную корку, которая лениво трескалась под напором ветра. Обломки щита, раскалённые докрасна, были разбросаны в радиусе тридцати метров, вонзившись в дюны, словно надгробные плиты.

Сама капсула выглядела как смятый пивной бочонок, из которого вырвали дно. Система торможения не сработала — пироболты парашютов не успели отстрелиться, и обгоревшие лоскуты синтетики беспомощно бились на ветру, намотанные на искорёженный металл.

— Твою же… — Гвоздь остановился на краю кратера. Плазменник опустился. — Врезался на полной. Никаких дюз, никакого гашения скорости. Вообще.

Я подошёл ближе. Под подошвой хрустнуло стекло — застывший кремний не выдержал веса экзоскелета. От капсулы исходил такой жар, что датчики Панциря взбесились, заваливая HUD предупреждениями. В горле запершило от едкой химической гари — видимо, шлем при ударе словил микротрещину, и фильтрация захлебнулась, пропуская внутрь разъедающую слизистую дрянь. Я сплюнул.

Док молча спустился в кратер. Подошёл к искорёженному люку, который сорвало с петель и вмяло внутрь кабины. Медик постоял там секунд пять, глядя в темноту развороченного нутра. Потом медленно повернулся к нам.

— Ничего, — сказал Док. Одно слово, которое весило больше, чем весь этот песок вокруг. — Удар на такой скорости… там только биологическая взвесь вперемешку с вольфрамом.

Искра замерла в десяти шагах. Ладони в матовой броне бессильно повисли вдоль туловища. Она смотрела на догорающий остов капсулы и часто-часто дышала — я слышал этот рваный звук в общем канале. Грим ведь сидел рядом с ней в транспортном боте «Северного ветра» всего пару часов назад. Тихий, угрюмый парень, который молча жевал сухую галету и смотрел в пустоту. Он не сказал ей ни слова. И уже никогда не скажет.

Этот угрюмый человек исчез за двадцать три секунды — именно столько длилось падение от отделения щита до этого кратера.

— Двадцать три секунды, — прошептал Шёпот. — Система логировала падение. Тормозной контур сдох на высоте пятисот метров. Он даже не успел понять.

Я смотрел на кратер и видел не только обломки. Я видел арифметику Дрейка в действии. Минус один. На планете меньше часа, ни одного Рыка ещё не встретили, а в отделении уже появилась пустая койка. Вот тебе и статистика.

Рубец подошёл, встал плечом к плечу.

— Вещи, — Рубец указал стволом винтовки на край кратера.

Там, среди кусков обшивки, лежал рюкзак. Запасной вещмешок Грима, который выбросило наружу при ударе. Опалён с одного бока, но уцелел. Внутри, я знал, лежали стандартные пайки, запасной магазин к гвоздомёту и, может, какая-то мелочь из дома. Я помнил, что у него в личном ящике на крейсере оставались фотографии. Надеялся, что он взял копии с собой — теперь они могли стать единственным доказательством того, что он вообще существовал.

Я спустился в кратер. Жар от металла обдал ноги, сервоприводы Панциря недовольно заурчали. Поднял рюкзак. Тяжёлый — обычный вес солдатского скарба, ничего особенного. Только вот нести его было больше некому.

Я закинул лямку рюкзака на плечо Панциря. Металл звякнул о металл.

— Идём, — сказал я. Голос был чужим, жёстким, как обгоревший композит капсулы. — Нам нужно найти Двойку и Пепла.

— А Грим? — голос Искры дрогнул.

— Грим остался здесь, — я не обернулся. — Его больше нет.

Я пошёл вверх по склону кратера, чувствуя, как лишний вес тянет плечо назад. Девятка двинулась следом. Мы уходили от места гибели, и буря за нашей спиной уже начала заметать оплавленное стекло свежими порциями песка. Тарнис забирал своё, не оставляя времени на траур.

Мы двинулись на восток, проламываясь сквозь стену зноя. Позади спотыкалась Искра. Движения рваные, неуверенные, словно гравитация Тарниса тянула её сильнее, чем остальных. Она то и дело оглядывалась на столб чёрного дыма, который постепенно превращался в тонкую нить на фоне выбеленного неба. Сова шла рядом с ней, молчаливая, прямая, не позволяя себе ни одного лишнего жеста. Док замыкал группу.

Двойку и Пепла обнаружили через десять минут быстрого марша. Их капсула зарылась в песок под углом, напоминая выброшенного на берег кита. Пепел уже выбрался наружу и методично очищал сочленения Панциря от набившейся пыли. Двойка сидел на обломке теплового щита, прислонившись шлемом к искорёженному борту.

— Сержант! — Двойка вскочил, едва завидев нас. Голос в эфире дрожал от напряжения. — Мы… мы пытались связаться с Гримом. Сразу, как только нас тряхнуло. Но там был только гул.

Я молча подошёл к нему и положил руку на наплечник. Металл Панциря был раскалён так, что датчики на ладони выдали предупреждение.

— Знаю, — коротко бросил я.

— Шёпот, — я повернулся к связисту, который уже суетился у своей установки, разворачивая дополнительные детекторы. — Дай координаты лагеря. Хальс должен был обозначить точку сбора.

— Есть точка, сержант, — отозвался Шёпот, пальцы лихорадочно порхали по сенсорному экрану. — Пятьсот метров к югу. Естественная выемка в скалах у самого входа в каньон. Четвёртая рота уже там закрепляется. Генерал Дрейк требует отчёт о высадке каждые десять минут.

— Передай, что Девятка в сборе, — я на секунду запнулся, глядя на горизонт. — За вычетом одного.

Переход к лагерю занял вечность. Песок здесь был крупнее, перемешанный с острыми осколками кремния, которые скрежетали по подошвам, как наждак по стеклу. Мы вошли в тень каньона, и на мгновение стало легче — температура упала всего на пару градусов, но этого хватило, чтобы системы охлаждения Панцирей перестали выть в предсмертной агонии.

Лагерь представлял собой хаос из наспех развёрнутых тентов и укреплённых огневых точек. Солдаты Пыли и другие отделения Клинков суетились, перетаскивая ящики с боеприпасами. Мы нашли своё место — небольшую площадку под нависшим скальным карнизом.

— Располагаемся, — скомандовал я.

Кувалда и Шёпот начали устанавливать спальные места — лёгкие складные койки с магнитными фиксаторами. Я стоял в стороне, наблюдая, как они методично выстраивают наш быт на этом проклятом куске камня.

— Эй, инженер, — донёсся грубый голос Кувалды. — Ноги переставляй, Искра. Давай, шевелись, пока песком не засыпало.

Девушка вздрогнула, дёрнулась, попыталась шагнуть к тенту. Руки всё ещё тряслись, и она никак не могла попасть креплением в паз. Кувалда подошёл, грубо отодвинул её плечом и сам защёлкнул замок.

— Ясно, — буркнул он, не глядя на неё. — Садись давай.

Сова уже заняла своё место, сидела неподвижно, уставившись в рыжую стену каньона.

Медленно, стараясь не шуметь металлом о металл, я снял с плеча рюкзак Грима. Опалённый бок мешка оставил серый след на моём наплечнике. Я положил его на край одной из коек.

Миссия на Тарнисе началась не с выстрелов. Она началась со счёта, в котором мы уже проигрывали. Минус один — и это было только начало тридцати дней, которые нам отвёл генерал.

Глава 3

Раскалённый воздух дрожал над рыжим песком, превращая горизонт в рваную полосу марева, и мы шли уже четвёртый час по этому пеклу, вминая подошвами Панцирей сухую крошку. За нами оставалась цепочка глубоких следов, которые ветер слизывал почти мгновенно, словно планета старалась поскорее забыть, что мы вообще здесь появились.

Девятка растянулась по правому флангу колонны Седьмой роты. Я шёл чуть впереди, стараясь ловить ритм движения. Сервоприводы Панциря глухо гудели, компенсируя вес брони и помогая переставлять ноги. Мелкая пыль забивалась в сочленения, хрустела на зубах, проникая даже сквозь фильтры шлема. Горло драло сухостью, а во рту поселился стойкий привкус ржавого железа и мне уже начинало казаться, что я жую наждачную бумагу.

Слева от меня, метрах в десяти, тяжело вышагивал Гвоздь. Его плазменник ПР-7 на плечевом ремне казался неподъёмным куском литья, но капрал пёр его с каким-то угрюмым упрямством, будто нёс не оружие, а личную вендетту. Широкие наплечники усиленной брони ловили блики беспощадного белого солнца.

— Командир, — голос Гвоздя в канале связи прозвучал хрипло, — долго ещё по этой сковородке ползать? У меня датчик температуры уже в красную зону лезет.

— Терпи, Гвоздь, ты же радовался «красивому плану», — отозвался я, не поворачивая головы. — Генерал Дрейк велел занять каньоны до заката. А до них ещё метров пятьсот чистого ада.

— Дрейк… — Гвоздь сплюнул, и я почти услышал, как слюна зашипела на внутреннем щитке его визора. — Ему-то что. Он на «Ветре» сидит, там кондиционеры небось на полную мощь выкручены.

Лиска шла чуть в стороне, ближе к гребню невысокой дюны. Её удлинённый ГМ-12 замер в руках, ствол медленно сканировал пространство впереди. Жара выжигала лёгкие, но Лиска даже дыхание не сбила. Она вообще игнорировала всё, что не касалось цели. Профессионал до мозга костей.

— Гвоздь, завали, — коротко бросила она. — Ты фонишь в эфире. Мешаешь слушать.

— Да что тут слушать? — буркнул Гвоздь, но тон сбавил. — Ветер да хруст собственных костей.

— А если взорвать ту скалу впереди? — подал голос Кувалда. — Ну, ту, с козырьком. Тень будет. Хоть на пять минут.

— Иди ты со своими взрывами, — огрызнулся Двойка, который из-за жары не мог использовать свою энергию на полную мощь. — Нам ещё дойти надо. Доставка сама себя не сделает.

Док шёл в центре группы, его высокий сутулый силуэт в Панцире выглядел нескладно. Он постоянно посматривал на биомониторы отряда — привычка, которая, подозреваю, останется с ним даже после смерти, если загробная жизнь вообще существует.

— Технически, Кувалда, тепловой удар настигнет тебя раньше, чем ты добежишь до той скалы, — ровно произнёс Док. — Практически — я не хочу тратить синт-коагулянт на твои мозги, если они закипят.

Замыкали нашу группу новички. Они тяжело дыша с трудом переставляли ноги.

— Сержант, — послышался в ушах тонкий, нервный голос Шёпота. — Разрешите доложить.

Я замер. Рука сама легла на рукоять гвоздомёта. В голосе связиста было то, от чего спина покрывается холодным потом даже в пекле Тарниса.

— Говори, Шёпот.

— У меня… — он запнулся, я услышал быстрый стук клавиш на его тактическом планшете. — Показатели, частота… сигнал скачет. Сержант, воздух! Множественные контакты. Высоко. Прямо над нами!

Я резко задрал голову. Небо Тарниса было белым, выцветшим, словно выжженным химикатами. Сначала я не увидел ничего. Пустота. А потом пространство дрогнуло.

Крошечные точки, едва заметные в мареве, начали увеличиваться. Они рушились отвесно, чертя в небе огненные трассы. Одна, пять, двенадцать… целый рой.

— Вниз! — заорал я так, что горло обожгло. — Девятка, к бою! Воздух! Всем вниз!

Тело сработало раньше, чем я успел додумать команду. Колени врезались в горячий песок, гвоздомёт прыгнул в плечо. Колонна Седьмой роты впереди начала рассыпаться — солдаты Пыли, шедшие в центре, метались, не понимая, откуда ждать удара.

Точки превращались в силуэты. Тонкие, вытянутые тела, огромный размах перепончатых крыльев. Они падали со свистом, который резал уши даже сквозь шлем. Крылатые.

— Лиска, Сова — работайте! — выдохнул я, ловя в прицел ближайшую тень. — Гвоздь, готовь плазму!

Мирное шуршание песка сменилось воем сотен крыльев и первым, захлёбывающимся треском гвоздомётов. Кажется прогулка перестаёт быть монотонной.

Воздух над колонной лопнул. Трёхметровые твари двигались с пугающей грацией, несмотря на тяжёлый панцирь из матового хитина. Четыре перепончатых крыла вибрировали с такой частотой, что превращались в размытые пятна, а на их концах тускло поблёскивали загнутые костяные лезвия.

Первый удар пришёлся по центру колонны, где шла Пыль. Я увидел, как одна из тварей пронеслась над головами солдат, едва коснувшись строя. Визг разрезаемого металла полоснул по ушам. Пехотинец, шедший в паре метров от офицера, повалился боком — хитиновое лезвие прошло сквозь стык наплечника и шлема, как нож сквозь масло. Кровь брызнула на рыжий песок, мгновенно сворачиваясь в чёрные сгустки.

— Рассредоточиться! — мой голос в общей сети роты сорвался на хрип. — Не сбиваться в кучи, вы для них мишени!

Девятка уже работала. Рубец, не дожидаясь команды, откатился за обломок скалы и всадил короткую очередь в тварь, заходившую на второй вираж. Гвозди выбили крошку из панциря, но существо лишь дёрнулось, закладывая крутой вираж. Скорость у них была запредельная. Навестись на такую цель из ГМ-12 — всё равно что пытаться поймать муху пинцетом в ураган.

— Сверху, нас кроют с высоты! — Шёпот вжался в песок, прикрывая собой громоздкую станцию связи. Руки у него дрожали, но пальцы судорожно вбивали команды в планшет. — Частота… я пытаюсь поймать их ритм, но они слишком быстрые!

Справа грохнуло. Это Гвоздь, выпрямившись во весь рост — вот же безбашенный — вскинул свой плазменник. Утробный гул ПР-7 на секунду перекрыл свист крыльев. Белый, ослепительный луч ударил в небо, нащупывая цель. Широкий конус ионизированного газа зацепил одного из Крылатых. Тварь мгновенно превратилась в живой факел — хитин лопался с сухим щёлчком, из прорех брызгала горящая кровь. Существо забилось, теряя высоту, и с протяжным, захлёбывающимся визгом рухнуло в дюны, подняв фонтан песка.

— Получи, кислятина летучая! — рявкнул Гвоздь, но тут же нырнул вниз, когда над его шлемом со свистом пронеслось костяное лезвие другого Рыка. — Командир, их здесь тьма! Плазма не успевает остывать!

Кувалда зарылся в песок рядом с Шёпотом, выставив вперёд свой укороченный гвоздомёт. Зло сплюнул, глядя, как твари безнаказанно пикируют на застигнутую врасплох пехоту.

— Мины не помогут, — прорычал сапёр, и в его голосе я услышал ту самую ярость бессилия, которую сам чувствовал на Земле под авианалётами. — Мины — для тех, кто ходит, а не летает. Бесполезно всё это! Дайте мне их на землю, я их в пыль сотру!

В этот момент Искра, наш новый стрелок, перекатилась ближе к связисту. Её Панцирь был исцарапан, а на левом наплечнике виднелся свежий, глубокий разрез, из которого сочилась техническая смазка.

— Шёпот, дай мне доступ к фильтрам частот! — выкрикнула она, перекрывая грохот стрельбы. — Если переключить частоту на низкие колебания, можно создать помеху в их ориентации! Они же как-то координируются в этом мареве!

Её руки в свежих ожогах — видимо, задела перегретый ствол — быстро мелькали над интерфейсом. Вместо неба, она смотрела в код, пока над нами разворачивался кровавый балет.

Колонна захлёбывалась. Пыль стреляла веером, в белый свет, как в копейку. Гвозди уходили в зенит, исчезая в мареве, а Крылатые продолжали давить. Я видел, как Сова, вторая из пополнения, замерла в странной позе. Она не металась, не искала укрытия — просто легла на спину, упершись затылком в раскалённый песок, и направила ствол винтовки вертикально вверх.

Пепел, залёгший в пяти шагах от неё, методично прикрывал ей фланги короткими, экономными выстрелами, отсекая Рыков, что спускались слишком низко. Молчал, вколачивая свинец в глотки тварей и вырывая для неё эти секунды покоя в центре ада.

Тарнис плавился. Запах горелого хитина — едкий, сладковатый, тошнотворный — смешивался с запахом озона от выстрелов Гвоздя. Седьмая рота таяла на глазах: пара бойцов в пыльных комбезах больше не дёргалась, впечатавшись лицами в разогретый песок. Крылатые били точно в сочленения, в швы, туда, где металл уступал место гибкому композиту. Они были созданы именно для этого — вскрывать консервные банки, которыми мы были в их глазах.

Сова лежала неподвижно, словно часть этого проклятого ландшафта. Белый песок Тарниса уже припорошил ей нагрудник, скрадывая очертания фигуры в Панцире. Она не дёргалась, не пыталась поймать в прицел каждую мелькающую тень. Она ждала. Ствол, направленный строго в зенит, замер. Даже марево, дрожащее над раскалённым металлом кожуха, казалось, застыло вместе с ней.

Вокруг кипел хаос. Гвоздь рявкнул что-то нечленораздельное, и над моей головой снова пронёсся ослепительный поток плазмы. Воздух дрожал от визга сотен крыльев, а электрические разряды выжигали нервные окончания, перебивая тошнотворное ощущение разлагающейся плоти, прилипшей к броне.

— Сова, работай! — выкрикнул я в общую сеть, чувствуя, как адреналин колотит в виски. — Снижаются!

Она не ответила. Секунда. Другая. Пыль в центре колонны захлёбывалась в криках. Один из Крылатых, крупнее остальных, с размахом крыльев метра в четыре, сложил плоскости и пошёл в отвесное пике. Он целил точно в середину нашего фланга. Костяные лезвия на лапах развернулись, превращаясь в два жутких серпа. Свист рассекаемого воздуха перерос в ультразвуковой вой.

Сова плавно нажала на спуск.

Гвоздь вошёл точно в узкую щель между головным щитком и грудной пластиной Рыка — единственное место, где хитин не мог быть монолитным из-за необходимости обзора.

Тварь дёрнулась всем телом. Инерция ещё тащила её вниз, но это уже была лишь груда остывающего мяса, раздавленная собственной массой. Крылатый рухнул в трёх метрах от Совы. Песок взметнулся стеной, накрывая её с головой рыжей пылью.

— Хороший выстрел, — произнесла Лиска.

Голос снайпера был ровным, почти сухим. Для любого другого это прозвучало бы как дежурная фраза, но я-то знал Лиску. Она не разбрасывалась словами просто так.

— Повезло, — отозвалась Сова, поправляя ремень гвоздомёта.

Шёпот судорожно выдохнул, голос в наушниках дрожал от облегчения:

— Уходят. Сержант, они уходят! Точки на радаре набирают высоту!

Я снова посмотрел вверх. Рой Крылатых, потеряв целую кучу собратьев, круто уходил в белое марево. Они исчезали так же внезапно, как и появились, оставляя нас один на один с тишиной и запахом смерти.

— Всем проверить снаряжение! — я переключился на командный канал. — Док, займись ранеными. Искра, дай ему глянуть твой наплечник. Пепел, Кувалда — соберите боеприпасы, что остались от тех, кому они больше не нужны. У нас мало времени.

Пепел уже вовсю занимался делом. Незаметно перемещался между нашими позициями, подбирая оброненные магазины и проверяя состояние брони у новичков.

— Командир, — Лиска выросла передо мной, не снимая пальца со спуска. — Колонна начинает движение. Хальс торопит.

Я посмотрел вперёд. Мы должны были занять каньоны, пока белое солнце не сменилось ледяной ночью.

— Девятка, в колонну! — рявкнул я. — Пепел, замыкай. Гвоздь, в голову отделения. Двигаемся.

Мы снова пошли. Рыжий песок хрустел под подошвами, а над нами всё так же висело выцветшее небо. Только теперь каждый из нас то и дело задирал голову вверх, ища в мареве крошечные, падающие вниз точки. Первый бой закончился, но Тарнис только начал проверять нас на прочность.

***

Солнце Тарниса наконец-то начало сползать к горизонту, превращаясь из нестерпимо-белого диска в тяжёлый оранжевый шар, который, казалось, давил на плечи всей своей массой. Мы вползли в спасительную тень, отброшенную каменным шпилем.

Девятка облюбовала глубокую нишу под нависшим карнизом. Здесь ветер, пахнущий сухой минеральной пылью, приятно холодил разогретый металл Панцирей. Гвоздь с лязгом опустился на камни, привалившись спиной к шершавой стене. Его плазменник замер между коленями, всё ещё источая едва уловимый жар.

— Разувайтесь, герои, — глухо пророкотал Док, сбрасывая медицинский кофр. — Пять минут на осмотр стоп. Кто проигнорирует — завтра пойдёт на культях.

Кувалда, морщась, баюкал перевязанную левую руку, его всё-таки зацепило в бою, но Док быстро подоспел и спас руку сапёра. Живая плоть под бинтами пульсировала, напоминая о том, как легко хитиновое лезвие вскрыло композитную защиту. Пепел молча достал из своего ранца сухпай и начал раздавать брикеты.

— Приборы в норме, — пробормотал связист, машинально принимая паёк. — Но небо… оно всё ещё фонит. Будто они там, за краем видимости.

Между лопатками неприятно заныло, словно под кожу впился невидимый клещ. Ладони сами легли на рукоять ножа, глаза привычно начали выхватывать из темноты сектора обстрела. Если есть шанс проверить периметр — лучше его проверить.

— Проверю дозорные точки, — бросил я Гвоздю.

Тот лишь хмыкнул, не открывая глаз.

— Только не заблудись в трёх камнях. Тут всё одинаковое.

Я отошёл от ниши метров на пятьдесят, огибая скалу. Песок под подошвами сменился плотным песчаником, который звонко отзывался на каждый шаг сервоприводов. Тень здесь была густой, почти синей. Я остановился у края обрыва, глядя на расстилающуюся внизу долину, заваленную обломками скал. Оранжевое зарево на западе уже уступало место глубокому пурпуру.

Шорох за спиной был едва слышным. Кто-то умел ходить почти так же хорошо, как Рубец. Я не стал оборачиваться рывком — тело само приняло устойчивую позу, центр тяжести сместился, рука легла на рукоять резака.

Лиска остановилась в пяти шагах. Она не подняла винтовку, не приняла боевую стойку. Просто стояла, глядя на меня сквозь прозрачный щиток визора. Ветер трепал прядь волос, выбившуюся из-под подшлемника.

— Красиво, — сказал я, кивнув на закат.

— Ты не наш Каэлен Восс, — произнесла она. — Как ты заметил, я уже длительное время слежу за всем, что ты делаешь. С недавних пор, у меня больше не осталось никаких сомнений. Кто ты такой?

Внутри что-то оборвалось. Та самая надежда, которую я тащил в груди с первого пробуждения в медотсеке «Ветра». Надежда, что смогу незаметно влиться в коллектив. Я замер, не зная, стоит ли продолжать игру. Наверное, не стоило, я давным-давно спалился.

— Восс был другим, — Лиска заговорила сухо, словно зачитывала рапорт. — У него были привычки, которых у тебя нет. И появились те, о которых он и не слышал. Ты рисуешь планы пальцами, если надо что-то объяснить. Восс всегда использовал голопроектор или просто орал. Ты говоришь «перекат», когда отдаёшь команду к манёвру. Восс всегда говорил «рокировка». Это мелочи, сержант. Но я снайпер. Моя жизнь и жизнь моих товарищей может зависеть от любой мелочи.

Я медленно повернулся к ней. Молчание затягивалось. Ветер свистел в расщелинах, унося мои невысказанные оправдания куда-то в пустыню, и хрен с ними.

— Ты кричишь во сне, — продолжала она, сделав шаг ближе. — На языке, которого нет ни в одной из галактик. Я проверила. Грозный, лающий язык. Я слышала нечто подобное в учебке у одного парня с окраин, но твой на него даже близко не похож. И шрамы.

Она указала на моё левое предплечье. Я расстегнул фиксатор и сдвинул сегмент композита, обнажая кожу.

— У Восса по всему телу были глубокие рубцы. Он шёл впереди и ни одно сражение не обходилось без новых шрамов. Такие не рассасываются даже после лучшей регенерации. А твои исчезли. Кожа чистая, как у гражданского, только загорелая.

— Давно поняла? — спросил я.

— С Корроса. Может, чуть раньше. — Она чуть склонила голову. — Я ждала, что ты ошибёшься по-крупному. Что подставишь нас. Или сбежишь. Но ты вытащил нас из той ловушки в джунглях. И справляешься с командованием здесь.

— И что теперь? — я положил руку на ГМ-12, висящий на груди. — Пойдёшь к Хальсу? Или сразу к Дрейку?

Лиска посмотрела мне прямо в глаза. В её взгляде не было страха. Не было и ненависти.

— Мне плевать, кто ты, — отрезала она, покачав головой. — Из какой ты дыры, как тебя звали и чью кожу ты носишь. Командование теперь на тебе. Ты думаешь об отряде раньше, чем о себе. Восс был хорошим парнем, но так он не умел. И если всё так и продолжится, я не против.

Она развернулась и пошла обратно к лагерю, не дожидаясь моего ответа.

Я остался стоять у обрыва. Впервые за всё это время я не чувствовал себя одиноким в этом чужом, пропахшем пылью и жжёным хитином мире. Кто-то знал правду. Кто-то видел меня настоящего — или того, кем я стал. И этот кто-то решил, что я имею право вести их дальше. Ничего так, оказывается, правда на вкус. Горьковатая, как местная пыль, но даёт опору.

Я двинулся следом. У входа в нишу меня встретил Гвоздь, лениво ковыряющий ножом пустую упаковку от пайка.

— О чём болтали? — буркнул он, не поднимая головы.

— О стрижах, — ответил я, опускаясь на камни рядом с Рубцом.

Гвоздь замер с ножом в руке. Медленно повернул голову, нахмурился, а потом коротко, зло сплюнул в пыль.

— Стрижи? — он переспросил так, будто я сознался в измене Конкордату. — Ты серьёзно? Нас только что чуть не сожрали с неба, Кувалда с дыркой в руке сидит, а ты бродишь в тени и треплешься о птичках?

— Красивые птицы, — я пожал плечами. — Быстрые.

— Мда-уж, — Гвоздь качнул головой и снова вернулся к еде. — Раньше ты хоть по делу ворчал, а теперь… стрижи. Нашёл время.

Лиска уже устроилась на своём спальнике. Не смотрела в мою сторону, методично перепроверяя затвор винтовки, но я чувствовал её внимание. Наши взгляды встретились на долю секунды. Теперь нас связывала общность. Тонкая, невидимая нить двух людей, у которых есть на двоих одна правда и одна тайна.

Шёпот, сидевший у станции, что-то быстро печатал, то и дело поглядывая на нас. Двойка, прислонившись к скале, пытался насвистывать какой-то мотив, но выходило хрипло. Пепел методично перебирал гвозди в магазинах, проверяя каждый на наличие деформаций — работа, которая не требовала мысли и позволяла голове отдохнуть. Док, закончив перевязку Совы — та получила глубокую царапину на бедре, но даже не поморщилась — укладывал медкомплект. Искра сидела рядом с ними, руки в свежих ожогах мелко подрагивали, но она упрямо сжимала тактический планшет.

— Всем спать, — скомандовал я, чувствуя, как веки наливаются свинцом. — Дежурство по графику. Рубец, ты первый. Гвоздь, сменишь его через три часа.

— Принято, — буркнул Рубец. Его голос был почти неслышен на фоне ветра, свистящего в камнях.

Я откинулся назад, упершись затылком в холодный камень. Над Тарнисом развернулась бездна. Звёзды здесь не мерцали, они горели ровным, безжалостным светом.

Я вдохнул сухой воздух Тарниса, зная, что где-то высоко на орбите завис «Северный ветер», и провалился в сон. Без кошмаров. Без бега через руины. Вокруг воцарилась тишина. Я был дома — в единственном доме, который у меня остался. В Девятке.

Глава 4

Сон на Тарнисе — штука короткая и рваная. Стоит закрыть глаза, и кажется, что ты только что провалился куда-то, но сухой жар пустыни уже выталкивает тебя обратно, как пробку из бутылки. Сознание включилось рывком, рефлексы сработали раньше мозга: рука скользнула к резаку на бедре, глаза уже шарили по рыжему мареву под скальным навесом.

Тихо. Рубец замер у входа в нашу нишу. Лиска спала, свернувшись калачиком, прижимая к груди винтовку как любимую игрушку. Гвоздь доедал что-то из индивидуального пайка, методично двигая челюстями.

— Подъём. — Внутри шлема, который я так и не снял, голос отозвался глухим эхом. — Собираемся.

Панцирь загудел сервоприводами. На визоре заплясали цифры: заряд батареи — семьдесят процентов, герметичность в норме, боезапас ГМ-12 полон.

Мы вышли из укрытия, и Тарнис тут же влепил в грудь волной раскалённого воздуха. Солнце выкатилось из-за горизонта, превращая дюны в бескрайнее море застывшего пламени. Песок здесь был мелким, как пудра, и коварным — хрустел под ногами, но стоило зазеваться, и нога в тяжёлом ботинке Панциря проваливалась по щиколотку.

— Кувалда, вперёд. Щупай дорогу, — скомандовал я.

Сапёр, пригнувшись под тяжестью ранца с зарядами, вышел в голову нашей маленькой колонны. В руках он держал складной телескопический щуп.

— Ненавижу песок, — проворчал Кувалда, вонзая щуп в очередную рыжую складку перед собой. — Ненавижу жару. Ненавижу планеты, где надо щупать землю перед каждым шагом. Сержант, а если тут всё взорвать? Глядишь, песок спечётся в нормальное стекло, ходить будет удобнее.

— Взорвёшь, когда Мать найдём, — отозвался я, не сводя глаз с горизонта. — А пока работай.

Марш превратился в бесконечную пытку. Панцирь честно пытался охлаждать тело, но система терморегуляции работала на пределе. Внутри брони пахло переработанным потом и озоном. Шаг. Ещё шаг. Впереди, между двумя высокими дюнами, дрожало марево — оттуда из-под земли вырывались струи пара, термальные выходы, которых на Тарнисе было в избытке.

Запах серы пробился даже через фильтры шлема. Резкий, тухлый, он смешивался с жаром, и от этой тошнотворной каши хотелось выключить обоняние. Мы шли по узкому гребню, лавируя между лужами кипящей воды, которые маслянисто блестели на солнце. Земля здесь была обманчиво твёрдой.

— Стоять! — Кувалда резко вскинул руку.

Щуп ушёл в рыжую кашу почти наполовину, и из отверстия тут же вырвался свистящий гейзер серого пара. Сапёр осторожно отступил на полшага.

— Шаг влево — нормальный грунт. Шаг вправо — провал в горячую кашу, — пробормотал он, указывая на едва заметную разницу в цвете песка. — Тут под нами бурлящий химический котёл, готовый сожрать любого, кто оступится.

— Гвоздь, прикрой левый фланг. Рубец, следи за тылом, — я перехватил гвоздомёт поудобнее.

Гвоздь, тяжело переставляя ноги, занял позицию на вершине дюны. Его огромный плазменник ПР-7 хищно поблескивал на солнце.

— Пусть только сунутся, — пробасил он.

— Не расслабляйся, — бросил я ему. — На Корросе они тоже думали, что мы лёгкая добыча.

На Земле мы так же пробирались через минные поля в промзонах. Только там вместо гейзеров были ржавые «лепестки», а вместо рыжего песка — битый бетон и серый снег. Но чувство опасности, это колючее свербение в затылке, было тем же самым. Ты не видишь врага, ты не слышишь его, но ты знаешь, что он смотрит на тебя.

Девятка растянулась цепью. Пепел шёл чуть в стороне, его Панцирь — серым пятном почти растворялся в дрожащем воздухе. Двойка, наш бегун, то и дело пригибался, проверяя крепления на ногах, он явно чувствовал дискомфорт от всей этой ситуации. Шёпот постоянно косился на тактический планшет, сверяя координаты.

— Спутниковый сигнал поплыл, командир, — доложил связист. — Искажения в атмосфере. Мы идём почти вслепую.

— Ориентируйся по рельефу, — ответил я. — Кувалда, что там?

— Проход есть. Узкий, вдоль скалы. Если не сваримся, проскочим.

Я посмотрел на Лиску. Она шла молча, визор постоянно двигался, сканируя верхушки дюн. Мы оба знали, что тишина на этой планете — самый громкий предупреждающий сигнал. Рык не любит открытых пространств днём, но Тарнис давал им идеальное укрытие — сам песок.

Под ботинками хрустнула какая-то корка. Я замер, прислушиваясь к вибрации, которую передавали сервоприводы Панциря. Глубоко внизу что-то ворочалось — глухое, мощное, словно сама планета переваривала камни.

— Двигаемся быстрее, — скомандовал я. — Не задерживаться у гейзеров.

Сапоги увязали в рыхлой, прогретой солнцем массе. Пустыня дышала жаром, безразличная к тем, кто решился пересечь её дюны. Впереди маячили парящие гейзеры, и я сосредоточился на том, чтобы переставлять ноги, не сбивая дыхания.

Мы миновали гейзеры и вышли на плато, где песок казался более плотным, спекшимся в корку. Солнце Тарниса жарило в зенит, превращая визор в окно духовой печи, если бы не внутреннее напыление и система обдува.

Двойка, как обычно, не мог просто идти в строю. То ли лишняя энергия его подстегивала, то ли он пытался привыкнуть к тому, как планета тянет его вниз чуть сильнее обычного. Он вырвался вперёд, легко перемахивая через небольшие наносы, движения рваные, пружинистые.

— Двойка, дистанцию держи, — бросил я в общую сеть.

— Да ладно, сержант, тут чисто. Гляди, какой ровный стол, — отозвался он, оборачиваясь на бегу.

Под тонким слоем пыли скрывались острые, как битое стекло, грани, вросшие в грунт. Стопа привычно сгруппировалась, но острая кромка под весом не прогнулась, а отозвалась сопротивлением.

Короткий, неприятный хруст — скрежет металла обо что-то твёрдое и хрупкое. Двойка охнул, споткнулся и по инерции пролетел ещё пару метров, прежде чем рухнуть на колено.

— Стоять! — рявкнул я, вскидывая гвоздомёт. — Девятка, круговая оборона!

Отряд замер мгновенно. Кувалда припал на одно колено, выставив щуп перед собой. Гвоздь развернул плазменник в сторону горизонта. Лиска уже замерла в тени высокого валуна, её ствол искал цель среди камней.

— Сержант… — голос Двойки в рации дрогнул. — Оно… оно пробило.

Я подошёл к нему короткими, осторожными шагами, стараясь не наступать туда, где песок подозрительно блестел. Двойка сидел на песке, вытянув правую ногу. Подошва его усиленных ботинок была прошита насквозь чем-то прозрачным и острым, как бритва. Длинный тонкий шип, похожий на иглу из горного хрусталя, торчал из бронированного ботинка, уйдя внутрь сантиметров на пять.

— Не дёргайся, — я опустился рядом. — Док, сюда.

Медик уже был рядом. Присел, достал сканер, провёл им над ногой Двойки. На маленьком экране побежали строки данных.

— Шип органический. Структура — силикаты с примесью токсинов, — констатировал Док, доставая из сумки нейтрализатор и зажим. — Двойка, сейчас будет неприятно. Технически, это просто укол. Практически — ты наступил на сто восемнадцатый способ умереть на этой планете. Я веду счёт, если тебе интересно.

— И какой я в списке? — выдавил Двойка, стискивая зубы. Пальцы судорожно сжались на рукояти ГМ-12.

— Ты пока в списке выживших, — Док ловко перекусил шип у самого основания подошвы, а затем коротким рывком вытащил остаток из ноги.

Двойка зашипел, втягивая воздух сквозь зубы. Из отверстия в подошве брызнула густая тёмная жидкость — смесь крови и прозрачного экссудата. Док тут же прижал к ране тюбик с синт-коагулянтом.

— Яд слабый, нейропаралитический, — продолжал медик, вводя инъектор прямо через технический клапан Панциря. — Вызовет онемение стопы минут на тридцать. Ходить сможешь, бегать — вряд ли. Будешь хромать, как старый десантник после выслуги лет.

— Вот дерьмо, — Двойка откинулся на локти, тяжело дыша. — Я его даже не видел. Оно прозрачное.

Я поднялся и посмотрел под ноги. Теперь, когда я знал, что искать, зрение начало фиксировать детали. Из песка, словно ледяные иглы, торчали тысячи таких шипов. Целые поля, едва возвышающиеся над поверхностью. Тарнис не только жарил нас солнцем, он ещё и расставлял ловушки, которые невозможно было заметить тепловизором. Щедрая планета, ничего не скажешь.

— Кувалда, щупом их можно сбить? — спросил я.

Сапёр осторожно ткнул ближайший шип верхушкой своего инструмента. Сухой щелчок, игла разлетелась в пыль, но на её месте из песка тут же показалось новое острие, медленно вылезая наружу.

— Они живые, — Кувалда покачал головой. — Реагируют на давление. Мы наступаем — они лезут вверх. Как мины-растяжки, только биологические.

— Нам нужно пройти это поле, — я сверился с навигацией. — В обход — лишние три километра по жаре. Мы сваримся раньше, чем дойдём.

Шёпот, который до этого молча возился со своей станцией связи, вдруг подал голос:

— Командир, дай добро? Я тут поймал частоту их… вибрации. Эти штуки реагируют на низкочастотные колебания грунта. Мы идём — они думают, что это добыча, и выставляют иглы.

Связист подошёл ближе, руки быстро порхали над консолью на предплечье.

— У меня в щитовом модуле есть режим резонансного подавления. Если я настрою его на низкую частоту, вибрация заставит их втянуться обратно. Типа как… ну, как черви прячутся, когда чувствуют сильную дрожь.

— Пробуй, — кивнул я. — Только быстро.

Шёпот активировал модуль. Воздух вокруг него на секунду подёрнулся дымкой, подошвы Панциря начали издавать едва слышный утробный гул. Он сделал осторожный шаг вперёд. Прозрачные иглы перед его ботинком вздрогнули и плавно ушли в песок, оставляя лишь крошечные лунки.

— Работает! — Двойка даже приподнялся, глядя на это с надеждой. — Красотка твоя не подвела, Шёпот.

Я посмотрел на связиста. Он выглядел напряжённым, пот катился по лицу за визором, но руки работали чётко. Дёрганый парень, а нашёл решение там, где я видел только проблему.

— Шёпот, веди, — скомандовал я. — Двойка, опирайся на Пепла. Идти сможешь?

— Жить можно, командир, — отозвался бегун, опираясь на плечо молчаливого стрелка. — Стопа как деревянная, но я справлюсь.

Мы двинулись вперёд странным, рваным маршем. Шёпот шёл первым, распространяя вокруг себя невидимую волну вибрации, перед которой Тарнис нехотя прятал свои зубы. Мы шли след в след, стараясь не сбивать ритм.

Жара продолжала давить. Слева из-за дюны вырвался очередной столб пара, обдав колонну запахом тухлых яиц. Я чувствовал, как внутри Панциря скапливается влага, как кожа начинает зудеть от пота. На Земле мы так же продирались через «зелёнку», когда каждый куст мог скрывать растяжку. Здесь растяжкой была сама земля.

— Долго ещё до каньона? — Гвоздь тяжело дышал в общую сеть. — Моя плазма скоро начнёт перегреваться просто от солнца.

— Километр, — отозвался Шёпот. — Если частота не поплывёт.

Я шёл замыкающим, глядя на спины своих людей. Гвоздь с его огромной пушкой, Лиска, постоянно, сканирующая фланги, Рубец, который, похоже, был невосприимчив к любым трудностям в принципе.

Песок хрустел под подошвами, шипы раздвигались, пропуская нас вперёд. Тарнис не терпел оплошностей, и пробитая стопа Двойки стала первым напоминанием об этом. Привычка подсказывала: если путь открыт — значит, ловушка уже расставлена дальше, там, где стены смыкаются, отсекая небо.

Впереди показались тёмные разломы скал. Вход в каньон. Тень, которая обещала прохладу, но пахла засадой. Я перехватил ГМ-12 покрепче, чувствуя, как внутри Восса шевелится старый, знакомый холод. Рефлексы на взводе. Мы вошли в тень, и жара Тарниса на мгновение отступила, сменившись предчувствием боя.

Стены каньона сомкнулись над нами, словно челюсти гигантского зверя. Тень здесь была густой, почти осязаемой, и после ослепительного золота дюн казалась спасением. Но это обман. Воздух внутри ущелья стал плотным и тягучим, от раскалённого скальника несло таким жаром, что внутри шлема сразу взмокли визоры.

— Температура упала на двенадцать градусов, — отрапортовал Шёпот. Голос в канале связи стал тише, осторожнее. — Но статика растёт. Стены фонят, сержант.

Я промолчал, вглядываясь в сужающийся проход. Гравитация Тарниса здесь ощущалась отчётливее: каждый шаг в Панцире требовал чуть больше усилий, сервоприводы отзывались низким, едва слышным ворчанием. Скалы вокруг напоминали застывшие потоки ржавого железа. Узкие расщелины, острые выступы — идеальные места для тех, кто привык ждать.

— Гвоздь, левый сектор. Кувалда, не растягиваться, — я перехватил ГМ-12.

Пальцы в бронированной перчатке легли на спуск, нащупав холодный металл по памяти, оставшейся от службы в пехоте. На Земле в таких теснинах мы ждали гранату из-за любого угла. Здесь гранат не было. Было нечто похуже.

Песок под ногами сменился каменистой крошкой. Тишина стала абсолютной, давящей. Даже гул систем жизнеобеспечения внутри шлема казался слишком громким. Лиска шла чуть впереди, её винтовка с удлинённым стволом плавно описывала дуги, сканируя верхние ярусы скал. Она замерла — на долю секунды, не больше.

— Движение. Снизу, — выдохнула снайпер.

Земля под ногами Гвоздя вспучилась. Не медленно, как на Корросе, а рывком, словно сработал подрывной заряд. Рыжее облако пыли скрыло капрала, и из него выметнулось нечто стремительное.

— Контакт! — рявкнул я, вскидывая ствол.

Это были не те тяжёлые инсектоиды, к которым мы привыкли. Пустынники оказались мельче, изящнее и в разы быстрее. Хитин цвета жжёного сахара, идеально сливающийся с породой. Вместо массивных лап — тонкие сегментированные конечности, оканчивающиеся острыми, как иглы, зазубринами.

Один из них прыгнул на Гвоздя прямо из-под завала. Капрал среагировал мгновенно — сказались тысячи часов тренировок и та самая злость, что заменяла ему страх. Гвоздь вдавил спуск, даже не пытаясь взять прицел, и впечатал разряд плазмы прямо в раскрытую пасть твари.

Вспышка ослепила визоры на долю секунды. Утробный хлопок разряда перекрыл скрежет хитина. Плазменный разряд выжег кратер, превратив грунт в пузырящееся зеркало. Рык забился, охваченный белым пламенем, но второй уже заходил сбоку, целясь в сочленение шейного щитка Гвоздя.

— Назад! — я всадил короткую очередь в бок нападавшему.

Гвозди вошли в сустав, разрывая плоть. Тварь отлетела, брызгая прозрачной едкой жидкостью, но на её место из расщелин в стенах уже лезли новые. Ни звука. Только сухой треск сегментированных лап по камню и методичный хищный напор, от которого леденело нутро.

— Штыковая! — Кувалда отбросил бесполезный в такой тесноте щуп и выхватил резак.

Лезвие вспыхнуло синеватым сиянием. Сапёр встретил прыгнувшую тварь ударом снизу вверх, вскрывая мягкое брюхо. На Тарнисе у Рыка оно было защищено хуже, чем у лесных собратьев — жара требовала теплоотвода, а теплоотвод требовал жертв.

Справа послышался сухой мерный стук — Сова работала из своей модифицированной винтовки. Каждый выстрел — труп. Она не тратила лишних патронов, выбивая пустынников ещё в прыжке. Рубец, мой невозмутимый замком, двигался среди хаоса как заведённый механизм. Его резак описывал короткие экономные дуги. Один взмах — одна отрубленная конечность. Шаг в сторону — и тварь пролетает мимо, подставляя под удар уязвимую шею.

Тело работало на автомате. Мышцы помнили этот ритм. Разворот, приклад в челюсть подошедшему слишком близко Рыку, короткая очередь в упор в следующего. ГМ-12 дёргался в руках, выплёвывая вольфрамовые стержни. Звук выстрелов в замкнутом пространстве каньона превратился в сплошной грохот, рвущий уши.

— Чисто! — выкрикнул Гвоздь, опуская дымящийся ствол ПР-7.

Вокруг нас на дымящемся песке замерли пять или шесть туш. Ещё подёргивались, лапы скребли по камню, но это были предсмертные судороги. В каньоне стояла плотная взвесь из пепла и микрочастиц металла, от которой щипало глаза, а каждый вдох отдавался горечью в лёгких.

Я опустил оружие, тяжело дыша. Сердце колотилось о рёбра, пот заливал глаза под шлемом. На Земле такие стычки в подвалах длились секунды, но выматывали так, словно ты пробежал марафон в полной выкладке. Здесь — ровно то же самое.

— Все целы? — спросил я в общую сеть, обводя взглядом отделение.

— Броню поцарапали, — прохрипел Двойка, опираясь на стену и стараясь не наступать на раненую ногу. — Шустрые, твари. Как блохи-переростки.

Док уже обходил бойцов, сканируя на скрытые повреждения. Задержался у Гвоздя, проверил уровень заряда Панциря и молча кивнул.

— Технически, мы отделались испугом, — констатировал медик. — Практически — у Гвоздя скачок адреналина такой, что можно запитать малый шаттл. Выдохни, капрал.

Я подошёл к одному из убитых Рыков, тронул его носком ботинка. Хитин гладкий, почти полированный песком, и удивительно лёгкий. Эти существа были созданы для скорости и внезапных атак из засад. И в этом состоял их единственный козырь.

— Это приманка, — бросил я Рубцу, кивнув на пустой коридор.

Замком стоял у стены, вытирая лезвие резака о край выступа. Посмотрел на меня, и в его глазах, скрытых за визором, я прочитал то же самое понимание.

— Разведка, — коротко бросил Рубец.

— Верно. Они пробовали нас на зубок. Смотрели, как мы реагируем на засаду снизу, — я посмотрел вглубь каньона, где стены снова начинали расходиться. — Основные силы ждут впереди. Там, где у них укрепления.

На Земле разведка боем всегда предшествовала массированному удару. Враг бросал в расход малую группу, чтобы вскрыть наши огневые точки. Рык делали то же самое, только их «уставы» были записаны в генах.

— Шёпот, дай связь с ротой, — приказал я. — Нам нужно доложить Хальсу. Пустынники — это не рядовые с Корроса. У них другая тактика.

Связист начал возиться с антеннами, но я уже знал, что впереди нас ждёт нечто посерьёзнее стычки в камнях. Каньон выводил в широкую долину, и там, на горизонте, маячили очертания скального массива, который не казался естественным. Рык окопались капитально, и они знали, что мы идём.

— Идём дальше, — я махнул рукой, указывая направление. — Сова, Лиска — глаз не спускать с верхушек. Гвоздь, держи плазму наготове. Нам ещё предстоит познакомиться с их главными силами.

Девятка двинулась вперёд, оставляя за спиной дымящиеся ошмётки хитина и расплавленное стекло Тарниса. Мы выходили на открытое пространство, и там, под безжалостными солнцами, нас ждал приказ, который должен был решить, кто из нас вернётся на орбиту, а кто останется кормить песок этой планеты.

Выход из каньона ударил по глазам нестерпимым белым блеском. Стены расступились, и мы оказались на краю огромной чаши, залитой расплавленным золотом Тарниса. Перед нами расстилалось плато, уходящее к самому горизонту, где из марева поднимался скальный массив. Гнездо Рыка вросло в породу, оплетая камни серо-бурыми наростами хитина, превращая естественные скалы в неприступную крепость. Вот ради ЭТОГО нас сюда и тащили.

Я поднял руку, давая сигнал к остановке. Девятка замерла за моей спиной. Сова мгновенно ушла вправо, притираясь к выступу скалы, Лиска заняла позицию чуть выше, на обломке породы. Гвоздь тяжело выдохнул через систему рециркуляции, его плазменник ПР-7 негромко гудел, остывая в тени.

— Шёпот, — позвал я, не отрывая взгляда от горизонта. — Давай картинку на визор. Что там спутник видит?

— Глухо, сержант, — отозвался связист, возясь с планшетом. — Ионосфера кипит. Но я вытянул старый снимок и наложил на текущие тени. Массив укреплён. Вижу выходы в три яруса. Они перекрыли все подходы к долине.

На визоре вспыхнула тактическая сетка. Красные маркеры обозначали вероятные огневые точки. Километр открытого песка до подножия. Ни одного валуна, ни одной впадины, где мог бы укрыться человек в Панцире. Чистое поле, простреливаемое с трёх сторон. На Земле мы называли такие места «тиром». Разница лишь в том, что мишенями были мы.

— Красиво окопались, — пробасил Гвоздь, вставая рядом. — Сержант, если мы туда сунемся в лоб, нас причешут ещё на первых двухстах метрах. Бомбардиры сверху, пустынники из песка.

— Вижу, — отозвался я.

В ушах щёлкнуло. Прямой канал связи со штабом. Тот самый «бархатный» голос, который я научился узнавать с первых секунд. Генерал Дрейк. Он не кричал, не отдавал команды сухим тоном полевого офицера. Он говорил так, словно мы сидели в мягких креслах на Авалоне, попивая чай, а не плавились в рыжем аду.

— Седьмая рота, — произнёс Дрейк. — Внимание. Согласно оперативному графику, нам необходим контроль над сектором четыре до заката. Девятка, вы ближе всех. Приказываю начать фронтальную атаку на массив. Немедленно.

На тактической карте перед глазами появилась жирная синяя стрелка. Прямая и решительная. Она перечёркивала километр смертельной пустоты и упиралась в самую гущу красных маркеров. На карте — логично. На карте мы были идеальным вектором силы. На песке, правда, векторы имеют свойство обрываться кровавыми пятнами.

Я посмотрел на скалы через цифровой зум. В тени выступов шевелилось что-то тяжёлое. Бомбардиры. Минимум двенадцать. Углы обстрела идеальные — они накроют нас перекрёстным огнём, стоит нам высунуть нос из тени каньона. Песок перед массивом казался слишком ровным. Там ждали пустынники. Сотни, если не тысячи.

— Генерал, это Восс, — я включил передатчик. — Вижу позицию. Фронтальная атака невозможна. Слишком большая зона открытого пространства. Нужна разведка флангов. Минимум сутки на подготовку.

В эфире повисла тишина. Я слышал только собственное дыхание и шелест статики. Дрейк не привык, чтобы иконки на карте вступали в спор.

— Доложите ещё раз, — голос генерала стал чуть холоднее, словно в него добавили крошку льда.

— Отказываю в немедленной атаке, — произнёс я чётко, чеканя каждое слово. — Без предварительной разведки и подавления высотных точек атака в лоб приведёт к уничтожению отделения. Потери будут неприемлемыми. Нам нужны сутки.

Гвоздь рядом со мной замер, перестав возиться с предохранителем плазменника. Кувалда обернулся, его визор отразил оранжевое небо Тарниса. Девятка слушала. ВСЕ слушали. В прошлом остался трибунал и свинец за неподчинение. Тогда хватало ума не лезть под пули ради чужих ошибок и бумажных карт. Здесь правила игры были куда жёстче, но я не собирался менять принципы.

— Сержант Восс, — Дрейк произнёс моё имя медленно, смакуя каждый слог. — У вас нет суток. У Конкордата нет суток. У меня есть график наступления, и в этом графике ваша рота должна занять сектор к вечеру. У вас есть приказ. Выполняйте.

Я снова посмотрел на скальный массив. Солнце Тарниса подсвечивало грани хитина, делая их почти прозрачными. Рык ждали. Они видели нас. Они ХОТЕЛИ, чтобы мы вышли на этот песок. Красивая стрелка на карте Дрейка должна была стать кровавым следом на песке. Вот только кровь эту проливать предстояло не генералу.

— Приказ понят, — ответил я, чувствуя, как внутри закипает холодная, злая ясность. — Но выполнять не буду. Я не поведу людей на убой ради вашего графика.

— Вы понимаете последствия, сержант? — голос Дрейка теперь напоминал шелест змеи по сухому листу. — Это неподчинение в боевой обстановке.

— Я понимаю, что вижу перед собой, генерал. А вижу я мясорубку.

Тишина в канале стала невыносимой. Я чувствовал, как Гвоздь сжал кулаки, как Рубец сделал шаг ближе к связисту. Шёпот побледнел — я видел его лицо через боковую камеру шлема. Парень понимал, что происходит. Мы только что объявили войну не только Рыку, но и собственному штабу.

Дрейку нужен был результат. Ему нужна была галочка в рапорте, красивая победа, которую можно скормить Совету миров на Авалоне. Мы были для него ресурсом, который нужно потратить в правильное время в правильном месте. Но я не был Воссом, послушным винтиком системы. Я был сержантом Морозовым, и я слишком часто видел, как такие «красивые планы» заканчиваются горами трупов, которые некому хоронить.

— Генерал, — в канал вклинился новый голос. Ровный, тяжёлый, командорский. Хальс. — Я слушал ваш диалог.

Я затаил дыхание. Хальс был на прямой связи с орбитой. Он видел то же самое, что и мы, через камеры наших Панцирей.

— Командор Хальс, — Дрейк явно не ожидал вмешательства. — Надеюсь, вы призовёте своего подчинённого к порядку.

— Я беру на себя ответственность за задержку Седьмой роты, — произнёс Хальс. — Сержант прав. Позиция укреплена сильнее, чем предполагала разведка флота. Атака в лоб сейчас — это потеря роты. Мы проведём разведку. Атака начнётся завтра на рассвете.

— Командор… — начал было Дрейк, но Хальс перебил его, не повышая тона.

— Завтра на рассвете, генерал. Ни минутой позже. Мы дадим вам результат, но мы дадим его правильно. Конец связи.

Щелчок. Канал со штабом закрылся. Я почувствовал, как напряжение в плечах немного отпустило, но это была лишь иллюзия. Мы только что отсрочили смерть от хитина, заменив её на гнев человека, который не умеет прощать.

Хальс переключился на наш закрытый, отрядный канал.

— Восс, — голос теперь звучал иначе. Устало. — Ты только что нажил себе врага, которого не убьёшь из гвоздомёта. Дрейк — не Рык. Он бьёт по-человечески.

— Я нажил живых людей вместо мешков, командор, — ответил я, глядя на Гвоздя. — Для меня это выгодная сделка.

— Дрейк не любит, когда ему говорят «нет», особенно когда это исходит от младшего офицерского состава. И он не любит, когда его планы ломают люди с нашивками ниже майорских.

— Я тоже много чего не забываю, — бросил я. — Спасибо, что прикрыли.

Хальс промолчал. В эфире остался только гул помех, а затем канал закрылся. Девятка стояла в тени каньона, глядя на меня. Лиска опустила винтовку. Кувалда вытирал пот со лба.

— Ну что, — Гвоздь первым нарушил тишину. — Генерал нас теперь не любит?

— Генерал нас и раньше не любил, Гвоздь, — я повернулся к отделению. — Мы для него — строчка в рапорте.

— Строчка, которая жива, — вставил Кувалда, поправляя ранец. — И которая намерена поужинать сегодня вечером.

— Окапываемся, — скомандовал я. — Сова, Лиска — уходите к тем скалам слева. Нужна полная картинка массива к ночи. Мы не пойдём туда вслепую. Дрейк может рисовать свои стрелки сколько угодно, но воевать здесь будем мы.

Я смотрел на скалы, где пряталось Гнездо. Красивый план генерала сломался об упрямство сержанта. Это было опасно. Это было неправильно с точки зрения устава. Но когда я видел, как мои люди занимают позиции, как они двигаются — живые, злые, готовые к настоящему бою, а не к самоубийственной пробежке по открытому песку, — я знал, что поступил верно.

Хальс прикрыл нас, но я понимал: теперь мы оба в чёрном списке. А на Тарнисе это могло оказаться страшнее любого Рыка.