Звёздная Общага - 1

1. Клубничный ад и другие (1)

Уборочный четверг. Лифт раскрылся, выпуская уборщиков, Восту и Авьеру Мнише, на третий этаж Общаги. У них в карманах чистилы, причудливые слизняки, сиропно текучие и отдающие бронзой. Чистилы могут что-то пропустить. Для того Воста и катил перед собой тележку с инвентарём.

12-ую квартиру занимала Губная Помада Фанаберия, тощая краснокожая сволочь. Она снялась в сверхпопулярном сериале и культовом фильме, о чём без устали напоминала всем подряд. У Губной Помады раздутое мнение о себе и сдутое о большинстве окружающих, включая Восту с Авьерой. Конечно, Воста давно мог послать её куда подальше, а Авьера “подкрасить” артистке её вишнёво-красное личико, но по Статуту уборщики обязаны вести себя с жильцами вежливо и вызвездоны их терпеть.

Всего четырнадцать квартир. Семь Восте, семь Авьере. Кому достанется дальняя половина, с Фанаберией? Воста спрятал руки за спину и переложил чистилу из ладони в ладонь.

- Дерзай, моя рыжая любовь. - Воста показал кулаки.

- Дерзаю, Востик. Правый.

- Уверена? - Воста прищурился.

- Уверена, не томи.

Перестав щуриться и вздохнув, Воста разжал левый кулак, с чистилой.

- И чистила достаётся тебе! – Авьера похлопала в ладоши. - Радуйся возможности пообщаться с величайшей кинозвездой Фанаберией! А аплодирую я себе. За то, что не угадала.

- Зато твои “любимцы” на твоей половине, Дедлон и Свинота, – тут же вернул долг Воста. – Свинота опять позовёт фильм интересный вечером смотреть. Настойчиво позовёт...

- Будь на его месте ты, тоже бы настойчиво звал меня фильм смотреть, - заметила Авьера.

- Чуть не забыл, во второй новичок, некий Делец СЕ-38.

- Из-за которого кэп поднял тебя в пять утра? Этот старый ленивый козёл мог и сам слетать. Уборочный день же. И так забот по горло.

- Вот поэтому и разбудил в кромешную рань, что забот на целый день. С утра кэп собирался к Кранкену зачем-то и этому Мурно хотел показать на Дельце, как внушать ОПП... Прикинь, Мурно капитаном станет? Не понимаю, почему Фин выбрал этого кретина?

- Пути Фингоуза Угры неисповедимы… Мурно - третья попытка Фина найти себе замену. Уже двое отчалили восвояси, так что может и не станет Мурно капитаном.

- Очень на это надеюсь, - проникновенно сказал Воста, - иначе долго капитанствовать он не будет. Я его в комок сломаю.

- Ну да, ну да, - саркастически усмехнулась Авьера. - Если уж Помаду терпишь…

- Кэп попросил, вот и терплю, - нахмурился Воста и неуклюже сменил тему: - Ты гляди, как бы новенький тоже не начал звать на вечернюю киношку.

- Да ну тебя! - хохотнула Авьера. – Как он выглядит? Не воняет хоть как Дедлон?

- Да от него смердит как от падали! Выглядит как гибрид лазаньи и освежеванного осьминога. Весит с полтонны. И назойливо предлагает подписать контракт.

- Фу! - поморщилась Авьера, тут же рассмеялась и махнула рукой. - Врёшь ведь!

Она постучалась в первую квартиру и зашла в неё, а Воста отправился на свою половину, прокатив тележку с инвентарём до середины коридора.

В 14-ой обитал Безымянный, коренастый обладатель кривоватых чернокогтистых ног и рук, обросший коричневой шерстью, самый дикий и молчаливый жилец. Рост - метр с десятиной. Завидев кого-либо, Безымянный щерил чёрные жёсткие губы, оголял клыки, вызывающие уважение, и укатывался кучерявым шаром. Исключение - Авьера. Ей Безымянный симпатизировал и её слушался. У них даже появилась игра на Зелёном Лугу: Авьера швыряется в Безымянного увесистыми банапеловыми шишками, а Безымянный уворачивается от них. Воста не понимал, как можно бросаться в жильца шишками и заставлять приносить их, но, похоже, удовольствие от игры получали оба.

Квартира Безымянного пустовала. Дрыхнет, поди, в банапеловой роще после ночной охоты, либо катается по общажным коридорам, или забился в какой-нибудь тёмный угол, сидит там, невидимый, и наблюдает за происходящим. В квартиру Безымянный заявлялся редко, предпочитая спать где угодно, но не в постели. И как по расписанию пропускал завтраки, обеды и ужины, но иногда заглядывал на кухню, где Авьера угощала его чем-нибудь вкусненьким. Не всё же пойманными в роще зверьками давиться.

В 13-ой жил Кисель, охровая медуза с волосатой спиной. Хороший постоялец, тихий, спокойный, в аквариуме плавает. По настроению доставал дурными вопросами. Например, не тяжко ли ходить, просто или в одежде? И просил раздеться догола, доказывая, что так ходить куда легче, а плавать голышом совсем легко. Кэпа он постоянно звал к себе в аквариум, благо объём позволял. Воста ухмыльнулся. Фин, плавающий в аквариуме, вызывал ухмылку.

Интересно, по какому принципу кэп отбирает жильцов? Понятно, всем требуется помощь, определённые условия, которые Общага и создаёт. А как Фин понимает, что именно Кисель должен изменить свою судьбу и, быть может, повлиять на историю, развитие своего мира, а не разумные подмышки с планеты Лендодыр? Воста спрашивал об этом Фина, но тот заявил, что по Статуту об этом могут знать только капитаны и кандидаты в капитаны после сдачи всех экзаменов.

Стукнув на прощанье «коленкой» пальца по аквариумной стенке и послушав ответное бульканье нелюдимого сегодня Киселя, Воста покинул 13-ую квартиру и с брезгливым содроганием подошёл к 12-ой.

По требованию Губной Помады Воста и Авьера стучались стуком прислуги. Восту утомляла придурь оборзевшей кинодивы, но Фин хотел, чтобы её капризы удовлетворялись по мере сил и возможностей. Именно по мере. Как-то Помада пожелала розовый кадиллак у входа в Общагу и синеасфальтную дорогу, которая “ненавязчиво петляя”, уходила бы в Банапеловую рощу на запад, а возвращалась бы уже с востока. Фингоуз как мог объяснил взбалмошной актрисе, что никто из экипажа Общаги не обучен дорожному строительству, что бесхозные кадиллаки большая редкость, а купить машину - денег нет. У Фина были деньги, но деньги, скопленные на старость, а не на подарок Фанаберии. В конце концов, кэп как обычно сослался на Статут. Высокая и тощая Помада накрыла толстенького и низкорослого Фингоуза презрительным взглядом, как сетью, отпила огуречного рассола из бокала и скрылась в спальне, закрывшись на медную защёлку.

- Доброго, Фанаберия! – дружелюбно поздоровался Воста.

Губная Помада стояла у камина, который никогда не зажигался, так как был бутафорским. Из декольте тёмно-синего платья выглядывали верха приплюснутых клубничных грудей, усыпанных комедонами, как веснушками. Волосы отливали медной зеленью. На каминной полке оливел бокал с огуречным рассолом.

Фанаберия холодно смотрела на Восту нефтяными озёрами глаз.

- Доброго, - сухо сказала она. Её тон вразрез сказанному ничего доброго не предвещал, а предвещал он нервотрёпку. – Слуга номер один, ты постучался два-три, а надо два-два.

- Два-три - стук экипажа Общаги. Вы сами говорили стучаться два-три.

- Когда говорила? – В голосе Помады зазвенела сталь. – Я спрашиваю, когда? Со вчерашнего дня два-три – стук капитана, прислужный – два-два. Я уведомила об этом капитана, он должен был передать. И я уверена, передал, - на то он и капитан - а ты, слуга номер один, попросту забыл и теперь упорствуешь, настаивая на своей иллюзорной правоте.

Воста промолчал. Ему хотелось как можно скорее убраться и выйти прочь. Он выгреб чистил из кармана и бросил их на пол. Существа моментально расползлись по комнате. Перемещались они необычайно быстро, поглощали пыль, сор, поедали пятна, а после возвращались на исходную.

Фанаберия, прихватив бокал с рассолом, ушла в спальню телевизионить.

Закончив, чистилы сползлись к ногам Восты. Он собрал слизняков и вошёл в Помадины альковы. Телеящик транслировал “Вокруг кино”, любимую передачу актрисы. Телевидение – очередная загадка Общаги. Телевизор показывал передачи, соответствующие миру жильца. Самой Губной Помады, вроде как популярной, по её же словам, актрисы, в “Вокруг кино” никогда не было. В противном случае, все бы об этом знали.

- Камин прочистил? - чванливо спросила актриса.

- Да.

Требование вычищать бутафорский камин особенно раздражало Восту. Вселившись в квартиру, Губная Помада первым делом потребовала камин. Фингоуз выдолбил в стене нишу, обклеил её панелями “под камень”, пенопластовыми кирпичами, оградил пластиковой решёткой, насыпал поролоновых дров и приставил деревянную кочергу. Для наглядности кэп извазюкал нутро сажей, но сажу съели чистилы.

Обычно общажные квартиры подстраивались под жильцов. Комнаты обрастали мебелью и разной утварью, создавая привычную для постояльца атмосферу. Но Общага решила, что Фанаберия вполне проживёт и без камина. Капитану Угры пришлось сделать камин самому, иначе настырная кинозвезда не отлипала. Даже ссылка на Статут не помогла.

Фальшивый камин выглядел очень натурально. Правда, дымоход отсутствовал. Губная Помада не могла не понимать этого, но упорно делала вид, что камин настоящий. И в уборочный день донимала «прислугу» прочисткой несуществующего дымохода. И Воста заверял, что прочистил, протерев сплошной потолок ниши мокрой тряпкой. Его так и подмывало написать на нём “Дымоход”. Воста хотел бы посмотреть, как Помада разжигает пенопластовые дрова в камине, обшитом пластиком, но камин актриса не разжигала из-за капитанского запрета. Фингоуз Угры запрещал разводить огонь в Общаге. Чиркали зажигалками, жгли спички и курили в табамике на Зелёном лугу. Так что фальшивый камин служил Фанаберии разве что символом удовлетворения её помадных капризов.

Черноокая мадам, оставив дверь в спальню открытой, вернулась в гостиную. Она облокотилась о каминную полку, завела одну свою цыплячью ногу за другую и изящно-показными движениями взболтала рассол, устремив взор на настенную картину, трёхпалубную яхту в открытом море. На палубах гулял народ, такой же краснокожий, как и Губная Помада.

- И не вздумай копаться в бельевом шкафу! – крикливо сказала кинодива. – Вообще нигде не копайся! Брось чистил и не двигайся, пока они не закончат уборку! Ты зачем почти незаметно прикрыл за собой дверь? Ты что задумал, грязный извращенец?! Немедленно открой, чтоб я видела, чем ты там занимаешься! Помни, я снялась в “Пальмовой расчёске”, в культовом фильме! В культовом! В сериале “Тела и тёлки” я тоже снималась, а это популярный сериал!

Рытьё в Фанаберином белье – сомнительное удовольствие. Воста отвёл дверь.

- Попросите кэпа, и у вас будет прибираться только Авьера.

- Какая ещё Авьера? - сварливо спросила Помада.

- Моя жена.

- А, слуга под номером два? Ну что же… - Губная Помада смочила губы рассолом. - Если не хочешь убираться у меня, то… ты убираться и будешь. Отныне и присно убираться в моей квартире будешь ты и только ты, слуга под номером один. Я обязательно поговорю об этом с капитаном.

“Вот уж верно, держи язык взаперти”, - с досадой подумал Воста. В дверь постучали. Он выглянул из спальни. Фин пожаловал? Не рановато для обхода?

- Войдите, - мрачно произнесла Помада, будто приготовилась снять мерку с незваного гостя.

Незваным гостем оказался новичок из 2-ой, Делец СЕ-38. Он совсем не вонял, весил гораздо меньше пяти центнеров и уж точно не походил на освежеванного осьминога-лазанью. Это был плюгавенький человечек в сером костюме, при галстуке, и весь какой-то замученный. Его бледная кожа болезненно отдавала сине-фиолетовым, словно человечка недавно старательно перетягивали жгутом, проверяя на живучесть. Ещё вошедший отличался пупырчатой головой, сходной размерами и формой с коробкой из-под тостера.

В руке он держал жёлтый как дынная глазурь дипломат. “Знакомиться пришёл? – подумал Воста. - Дурак. Видимо, в ОПП не врубился...”. И приготовился к худшему. Худшее не подвело.

- Моё имя Делец СЕ-38, - бодро начал сине-фиолетовый плюгач. – Отныне я ваш сосед. А вы Фанаберия, сальдо открыто!

Губная Помада окатила Дельца таким взглядом, словно чан со льдом высыпала, но тот не стушевался.

- Вижу, вы женщина пьющая, - заметил он бокал с огуречным рассолом. – Едва минул завтрак, а вы к обеду готовы! Хи-хи!

Помадно-блёсточное лицо застыло, коричнево-красные губы тонко сжались, в антрацитовых глазах опасно заголубели искры. Роковая стерва, не сводя взгляда с незваного гостя, медленно поднесла бокал ко рту, медленно отпила и медленно поставила бокал на каминную полку. А легкомысленный Делец СЕ-38 болтал без умолку:

- Молва о вашей любви к спиртному дошла и до моей планеты, представляете? И вот я здесь и принёс я вам… Ой-ой-ой, что я вам принёс, авизо, акцепты, акцизы!

Носитель пупырчатой коробки-головы положил на стол свой жёлтый дипломат, откинул крышку и вынул бутылку коньяка. Бутылкой той Делец заманчиво помахал перед Губной Помадой, как машут конфетой перед ребёнком, чтобы тот слушался.

- Великолепнейший коньяк “Луновой”! Какой аромат, какой вкус, банковская гарантия, безналичный расчёт! Ах, какой аромат и вкус! – Делец поднёс карамельное горло к губам, быстро лизнул его, прижал к ноздрям и вдохнул запах стекла. – Сорок градусов, каждый - произведение искусства, фондовая биржа! Каждый глоток - цветочный нектар, товарная биржа! Стопки у меня есть. Но сначала, - Делец вернул бутылку в дипломат и вместо неё показал тонкую пачку бланков, - подпишем контракт. Здесь, здесь, здесь, а потом и здесь, и здесь, и здесь.

Голубые искры потухли, как тухнут фары. Губная Помада оживилась и потеплела.

- Контракт на киносъёмки? – жадно спросила актриса, прижав сочно-красные руки к клубничной груди.

- Можно, - не растерялся Делец. – Вы только найдите режиссёра, который собирается снять фильм и снять вас в этом фильме, чеки, чеки, чеки!

Бездонная чернота глаз Губной Помады снова поголубела.

- Тогда какой контракт ты предлагаешь? - напряжённо поинтересовалась Фанаберия.

- На вашу субстанцию… - Делец СЕ-38 замялся, коснувшись самой пикантной части контракта, - ...сущность, если угодно, сферу, концентрат.

- Воооооон!!

Делец СЕ-38 аж присел от неожиданности и просительно пролепетал:

- Здесь и здесь… подписать бы.

- Под-пи-сааать?! – задыхаясь от ярости, прохрипела Губная Помада.

Прихватив дипломат, Делец пятился к двери и жалостливо умолял:

- Я сам могу разыскать режиссёра, ничего страшного. Обозначим это дополнительным пунктом, придётся доплатить. Взаимовыгодные условия - залог здоровых рыночных отношений!

- Это режиссёры ищут меня, тупица, а не я их, дубина сине-фиолетовая! Я всем отказываю, олух! Всем, мадула гранулированная! Выметайся отсюда вместе со своим вонючим коньяком, тварина недоношенная!!

- Кажется, я что-то напутал, на грани банкротства, на грани, - быстро пробормотал Делец и проворно выскочил в коридор, вежливо прикрыв дверь.

Разъярённая Губная Помада махом допила огуречный рассол и закрыла совершенно поголубевшие глаза.

- Гнида парашная, падла казематная, - шипела она, – паскуда подлая.

Воста юркнул за штору, якобы протереть окно, и там, согнувшись в три погибели, беззвучно давился смехом.

В первой жил мустонец с непроизносимым именем. Авьера окрестила его Облаком. Ну как жил? Скорее находился. Скоплением сиреневого дыма под потолком постоянно парит. И только. Чистилам здесь поживиться нечем, разве пыли поглотать.

Авьера постучалась во вторую, к новичку. Она ощущала лёгкое любопытство, не более. На каких только чудиков не насмотрелась за полгода общажной службы. Кэп же старался не допускать появления опасных созданий в Общаге, заставляя новеньких проходить курс Основ Правильного Поведения.

На диване сидело хиленькое созданьице гуманоидного типа. Худенькое тельце, коротенькие ножки, длинные приподнятые руки. Кожа неприятная, то ли синяя, то ли фиолетовая, как у покойника. Голова-куб, усеянная пупырышками, держится на тонкой, как ужёнок, шее. Волосы серые, прилизанные, зачёсаны направо. Возле мармеладно-жёлтый дипломат.

Это тщедушное чудо вскочило с дивана, скользнуло мимо Авьеры, захлопнуло дверь и обернулось, ненавязчиво загородив выход.

- Здравствуй, Делец СЕ-38, - мирно сказала уборщица. - Меня зовут Авьера Мнише, я пришла прибраться у тебя.

- Здравствуй, здравствуй, – произнес Делец. – Я был бы не прочь кое-что с тобой сделать.

- Что? – невинно поинтересовалась Авьера.

«Вроде обычный псих, ничего ненормального», - подумала она, оглядывая комнату. Чистилам пыль слизать, и всё. Неудивительно. Этот тип только-только заселился. Авьера бросила слизняков на пол.

- Пустяки. - Делец СЕ-38 покосился на “слизней” и пояснил: - Всего-то заключим контракт. Тут подпишем, там проштампуем, ничего особенного. Коньячком сбрызнем. Накатим по стопочке, а то и по две. Сейчас всё будет!

Фразы Делец произносил быстро, отрывисто. Он деловито раскрыл дипломат и вынул тонкую пачку листов.

1. Клубничный ад и другие (2)

- Здесь всё расписано, - затараторил Делец, доставая ручку. – Ты ставь подпись. Здесь, здесь, здесь, а потом и здесь, и здесь, и здесь. Не стой просто так, не трать моё время! Я ужасно деловой. Я нарасхват! Все так и норовят заключить со мной контракты. Исподтишка стараются заключить, нахрапом, наскоком, из-за угла нападают, в упор! Но я вырос среди контрактов, питаюсь ими, я создан для них. Если угодно, я контрактное божество! Расписывайся да поживее! Ну?! Здесь, здесь, здесь и здесь, и здесь, и здесь. Можешь не читать, доверься мне. Я не новичок в этом бизнесе.

Авьера с любопытством наблюдала за Дельцом. Подписывать она, естественно, ничего не собиралась.

- Здесь любые договора не имеют никакой силы, - сказала она. – Мы же в Общаге.

Делец СЕ-38 думал ровно секунду.

- Мы составим договор, - сказал он ровно через секунду, - по которому договора, скреплённые между нами и коньяком омытые, станут действительны. Коньячок-то любишь?

- Угомонись. Чистилы почти закончили, я скоро уйду.

- Ты убираешься у меня без предварительного письменного соглашения? У меня?! – раскрыл рот Делец, выронил один лист, но тут же подхватил его. – Нельзя быть такой доверчивой! Невозможно быть такой доверчивой! Это… это невероятно, непостижимо! Непрактично! Ты не можешь ручаться за все возможные последствия уборки у меня!

- Не волнуйся, чистилы твоего не тронут.

Делец на цыпочках, прижав лапки к груди и сгорбившись, подошёл к Авьере и замер. Нервно пошевелил пальцами и задумчиво посмотрел на уборщицу снизу верх.

- А если я на тебя в суд подам? – задушевно предложил он.

«Забавный малый», - подумала развеселившаяся Авьера.

- В какой суд, ты чего? Мы в Общаге, на Зелёном лугу. Вокруг банапеловая роща. Здесь нет никакого суда. Кого судить? Банапелы? Ку-ку что ли?

- А ты представь, на мгновение представь, что я подам на тебя в суд потому, что ты плохо у меня убралась, да к тому же украла пять колец с аметистами, дорогущее колье и зубочистку.

- Дорогой, уважаемый Делец, зачем мне красть кольца с зубочисткой? И на мою уборку не жалуются. Мои чистилы в порядке. Полотенца и бельё свежие, в ванной всё есть.

- А я подам, кредиты, заёмы, ссуды! Ещё как подам! – подпрыгнул тщедушный Делец. – И отсужу у тебя все деньги! Все-все-все! Контракта-то нема, вот и подам, не сомневайся! Была бы договорённость - не подал бы. Нет договорённости – подаю. Заранее бы выплатила неустойку, сумму которой мы бы оговорили в контракте. Проще ведь без затяжного судебного разбирательства и публичных скандалов, согласись? Жмём руки? – И, потирая ручонки, быстро проговорил, как заклинание: - Здесь, здесь, здесь, и здесь, и здесь, и здесь. Не сможешь расплатиться, отдашь свой экстракт. Отдашь мне Га, отдашь мне Ал, отдашь мне Па и даже Шу.

Делец захихикал. “Да что он несёт?” - изумилась Авьера.

- Дорогой Делец СЕ-38…

- Да? - живо откликнулся он. – Ты решилась, ты согласна, задолженности, закладные, долговые расписки?

Авьера хотела сказать, что если дорогой Делец не отстанет от неё, она даст полное основание подать на неё, за избиение, в суд, который может и есть где-то в банапеловой роще, если долго идти в одном направлении. Но тут её осенило.

- Дорогой, уважаемый Делец, а я знаю, кто захочет заключить контракт с тобой.

- Кто? – навострил уши Делец.

- Двенадцатая квартира, Фанаберия. – Авьера скромно улыбнулась и потупила глаза. - Но я ничего не говорила. Пусть это будет нашей тайной.

- Разумеется, тайной! – довольно воскликнул Делец, возвращая бланки в жёлтый дипломат. – Служебная! Коммерческая! Военная! Государственная! Я не выдам твоего секрета, ты не выдашь моего! Ты мне, я тебе. Взаимовыгодные условия. Агентура, шпионаж. Торговые сети! Сейфы недорого! Продам гараж! Срочно!

Делец СЕ-38 со стремительностью форели покинул квартиру. Довольная Авьера прыснула. Она давно хотела поквитаться с Губной Помадой за её скотонравие. Делец со своей договорной одержимостью и экстрактами подвернулся весьма кстати. Натравить его на кинокозу - офигеная задумка! Молодец, умная девочка! Конечно, жестоко так поступать с бедным Дельцом, но… переживёт.

Бедолага вернулся через пару минут с таким видом, будто стоило ему ступить за порог, как перед ним разверзся клубнично-комедонный ад.

- Уже? – удивилась Авьера. – Ну как всё обернулось, дорогой Делец, успешно?

Дорогой молча прошёл в спальню. Авьера хихикнула. Больше Делец СЕ-38 к ней не приставал.

Следующая квартира Свинотки. Настоящее имя Жип Лоникюл. Раньше он хоть поднимался с кровати и ходил, а нынче зажирел, осалел и окончательно запаршивел. Больше всего на свете Свинота любил есть. Он беспрестанно жевал и плакался, что ему постоянно снятся вожделенные, нахально вкусные, соблазнительно разнообразные деликатесы. От этого он по ночам просыпался и снова жрал. Всё бы ничего, но месяца за полтора до Общаги у Свиноты, тогда ещё просто Жипы Лоникюла, склонного к полноте, появился необычный дар. Стоило ему подумать о еде, как она тут же появлялась перед ним. Так Жип Лоникюл обрёл своё трагическое счастье.

Если бы не привычка ныть, он был бы в сущности неплохим парнем весом в двести жирных кило, провонявших потом. Неприятно, конечно, но привыкнуть можно. Вот к свинскому нытью Авьера привыкнуть не могла. Ей тут же становилось тоскливо и скучно. Свинке жизненно необходимо сбросить вес, заставить себя разрабатывать мышцы и соблюдать диету, но свинострания предпочитал ныть и жрать. Насильно сажать хрюна с его поросячьим даром на диету бессмысленно. Всё зависело только от него, только он сам мог себе помочь.

Лежит грудой мешков сала, накрытых простынями, и уминает багет с шоколадным кремом.

- Привет! – добродушно поздоровался Свинорез и помахал надкусанной булкой. Полез в тумбочку, оторвал от рулона полотенце и вытер со вздутого от переедания лоснящегося лица шоколадные разводы, смешанные с потом. Потел Свинота почти всегда.

- Привет, хрюн, - приветливо сказала Авьера и открыла окно. Квартиру наполнял спёртый дух.

Женщина бессильно посмотрела на багет, зажатый в пальцах-сардельках гипертолстяка.

- Свиноляндия, ты ведь понимаешь, что тебе надо соблюдать диету, но, похоже, не осознаёшь этого.

Несмотря на нытьё и запах пота, от которого, казалось, густел воздух, Авьера искренне жалела Свиноту.

- Я пробовал садиться на диету, ты же знаешь, Ави. Но чем больше я терплю, тем больше хочу кушать. И вот…

Свинота обиженно выпятил губу, капризно посмотрел на Авьеру и откусил от багета. Авьера бы ела эту булку целый день, и не съела бы, а для Свиноты это так, лёгкий перекусон.

- Что нам с тобой делать, глупый ты хрюн? Мне, Восте, кэпу? Мы хотим, чтобы ты поправился и хоть немного похудел. Наверняка ты здесь именно поэтому.

Свинота приоткрыл рот, точно хотел что-то сказать, показывая зубы и язык в пережёванной хлебно-шоколадной массе, смоченной слюной. Да, полгода в Общаге прошли не зря. И не такое видала Авьера, закалённая уборщица. Тупо поглядев на девушку блеклыми, водянистыми глазками, Свинота откусил от багета, да с таким умиротворённым видом, будто жратва решала все его проблемы, будто чем больше съедалось булок, тем больше худелось. Авьера вздохнула.

- Ты понимаешь, что можешь умереть от ожирения, а, хрюшка?

Свинота уверенно замотал головой. Щёки его потряслись.

- Ави, ты преувеличиваешь! Я поправился, но это нормально. Все люди периодами худеют и толстеют. Ни у кого нет постоянного веса. А у меня с детства проблемы с обменом веществ. Врачи прописали таблетки, но я съел все таблетки разом. И чуть не умер. И знаешь, трудно соблюдать диету, когда можешь создавать всякие вкусные штуки.

Свинота, доев багетную жопку, как бы в подтверждение создал пластиковый контейнер с килограммом чизкейка, политого персиковым вареньем. К контейнеру прилагалась большая ложка с нарисованным счастливым лицом. Свинорез с хрустом сорвал плёнку, открыл контейнер и погрузил счастливое лицо в мороженое.

- Хочешь? – предложил он.

- Нет, спасибо.

- Я тогда сам съем, - ничуть не огорчился хрюн.

- Слушай, Свинка, ведь твой дар появился незадолго до того, как ты попал к нам?

- Угум… агам… - промычал Свинота с набитым ртом. Он оторвал от рулона бумажное полотенце и принялся обтирать лицо, лоснящееся от жира и пота. – Ну да! У нас такое происходит. Одна тётка вдруг научилась летать и стала царицей воздуха. Какой-то заунывный дедок научился рисовать клёвые картины, типа сюр, но у него опухоль мозга, и он скоро умрёт. Вот и разменивает считанные дни на картины. Как у меня появился дар, так Воста и забрал меня в Общагу... где-то через месяц. Вот же свезло! Я люблю поесть, а тут ещё получил умение создавать еду из ничего. Ешь сколько влезет! Я вообще перестал из дома выходить. А зачем? Ави, я как сюда прилетел, ходить невмоготу стало. Может, тут притяжение сильнее, как думаешь? Хорошо, Воста в кровати дырку пробил. Удобно очень.

- Хрюн, а вернуться домой ты не хочешь?

- Не-а, не хочу. А чего там делать? Думал поначалу народ бесплатно кормить, но я не люблю, когда вокруг меня народ толпится, особенно голодающий. Предпочитаю одиночество. Я, наверно, интроверт. Да и меня никто даром не кормил, работать приходилось. Если уж я могу получать еду из ниоткуда, то я один и буду её есть.

Авьера собрала чистил с пола. Ничего не оставили? Бывает, пропускают, бывает, с чем-то справиться не могут. Тогда в ход идут собственные силы и чистящие средства.

- Давай, дорогой хрюн, пошла я. И постарайся есть поменьше.

- Послушай… может… ну…

- Что «может, ну»? – мягко подбодрила Авьера.

- Придёшь после ужина? – выпалил Свин. - Телек посмотрим, поиграем. У меня гонки есть, рпг, шутеры. Стрелялки любишь? Я обожаю их!

- Хрюн, милый...

- Ави, я в курсе, что ты замужем. Просто приходи… как друг. Мне скучно.

- Вот сбросишь хотя бы двадцать кило, я буду приходить к тебе. Иногда.

В глазках Свиноты заблестели слёзы и скатились по крутым щекам. Ныть хрюн всегда начинал неожиданно.

- Это потому что я жирный? Я батут, набитый студнем, холодец под покрывалом, да? – Свинота судорожно всхлипывал, слёзы потекли ручьём. Маленькие, туповатые глазки, не мигая, пялились на Авьеру.

Женщина, подавив раздражение, села на стул у изголовья Свиноты и принялась успокаивать этого большого, глупого, очень толстого и очень больного ребёнка.

Завершив уборку в седьмой, Авьера вышла в коридор и увидела Восту.

- Признавайся, жёнушка, ты додумалась натравить Дельца на Помаду? - незамедлительно накинулся супруг.

- СЕ сам виноват. Набросился на меня со своими контрактами, как козёл на траву.

- Ты бы видела Помаду! - восхищённо воскликнул Воста. - Краснокожая верещала как припадочная! Я чуть смехом не подавился. Услышь Помада, что слуга смеётся над ней, её бы в клочья разорвало от злости. Она уверена, что Делец нарочно дразнил её.

- Помада уверена, что все нарочно дразнят её, иначе чего бы ей всех презирать?

- Ну а у тебя как? Свинорез подкатывал к тебе, а?

- Перестань, - Авьера ткнула кулаком в мужнино плечо. - Он не подкатывает. Свинке не хватает воли, чтобы похудеть. Ему хочется отвлечься, чем-то занять мозги, вот он и зовёт скоротать вечер.

- А ты?

- Что я?

- Тебе жаль его?

- Конечно, жаль. Дар его - проклятие для него. Раньше он ходить мог, а теперь с постели подняться не может. Я проведу с ним вечер, если он сбросит вес.

- Вряд ли. Хотел бы – давно похудел бы.

- Как знать, Востик, как знать, не зря ведь он здесь. И если Свинорез похудеет, то я проведу с ним вечер…

- Проводи.

- А может и несколько вечеров проведу…

- Да хоть ночей, если рехнулась. Ладно, сегодня-то вечером чем займёмся?

- Погоди-ка погоди, милый. Значит, я рехнулась, а тебе всё равно?

- Да плевать! - Воста деланно отвернулся от жены.

И зря, потому что едва не схлопотал мокрым мопом по лицу, которым Авьера вытирала пол у Мёна Жё, каменного масюканца, разбившего банку с мёдом. Увернувшись от липкой ветоши, Воста, дурачась, выкрутил швабру из рук Авьеры, отскочил назад, выкрикнул: “Хххэ!” и встал в боевую стойку: левую руку, сжатую в кулак, выставил по диагонали перед собой, а руку с орудием для мытья полов отвёл назад. В воздухе запахло мёдом.

Швабра во что-то упёрлась. Авьера хихикнула. Воста обернулся. И увидел общажного капитана Фингоуза Угры и его ученика кадета Гоку Мурно. Мокрый, смоченный в сладком моп уткнулся в капитанский живот, в пуговицу-защёлку мшистого кителя. Воста поспешно вернул швабру в тележечную стойку. На кителе зловеще темнело пятно. От капитана пахло мёдом.

- Прости, Фин, - виновато сказал Воста. – Я не знал, что ты появишься именно сейчас.

Угры сумрачно посмотрел на подчинённого и не менее сумрачно посмотрел на замаранный перед кителя.

- Ещё бы ты знал, - процедил он сквозь зубы, - что я появлюсь именно сейчас, когда ты махнёшь своей чёртовой шваброй чуть ли мне не в харю.

- Похоже, кадет, возникли сложности, - обратился он к Гоку Мурно. - Обход постояльцев отменяется. Сейчас проштудируем Статут, а вечером Воста покажет тебе, как преодолевать сложности и стирать китель. Тщательно и с любовью. Идём, кадет.

- Да, капитан, идемте, - поддакнул Гоку и неодобрительно покосился на уборщиков.

Кэп и кадет вернулись в лифт и уехали вниз, а Авьера ободряюще похлопала мужа по плечу:

- Вот тебе и занятие на вечер, Востик. Тщательно и с любовью, понял?

2. Издержки капитанства (1)

Фингоуз Угры стал капитаном два года назад и с тех пор узнал об Общаге почти ничего. Не особо и стремился. До него командовала 43-летняя Шнирка Гуллинна по прозвищу Соколиха, крупная и статная женщина с темпераментом валькирии. При 190-сантиметровом росте и весе в 104 кило назвать её толстой или мужеподобной язык не поворачивался, благодаря чудесными формам, округлым и полным именно настолько, чтобы оставаться формами. Волосы каштановые, глаза колокольчиковые, нос стрейзандский, губы полные, подбородок выступает.

Шнирку Гуллинну не интересовала история и нужды Общаги. Вольная соколихина душа не терпела домоседства. Шнирка сама отправлялась в миры за жильцами, а не посылала уборщиков, как предпочитал Фин, использующий возможности Общаги для личного обогащения. Ещё 50-летний, 175-сантиметровый и 77-килограммовый Фингоуз решил, что валькирия Шнирка та самая, одна-единственная. И после сдачи капзаменов признался наставнице в любви. Валькирия ответила взаимностью и в тот же день навсегда покинула АВС-28. Завершив семилетнее капитанство, она вернулась в родной мир и там частенько ввязывалась во всякие авантюры. Единожды в месяц новоявленный капитан навещал любимую великаншу. Несколько дней они проводили вместе. Надолго оставлять Общагу кэп не мог.

Шестиэтажная АВС-28 начиналась с подземного яруса, где находились: серверная, машиление, подвал с сердцевиной и хлыщерянами-сторожами, архив и кандейка. Там жил и работал Кранкен Гаус, техник. Первый этаж занимали спортзал, комнаты отдыха, учебасс, склады, кухня, морозкамеры. Кухней и продуктовыми хранилищами заведовала Авьера Мнише. Второй этаж – экипажные квартиры. В одной жили Авьера с Востой. Остальные пустовали. Далее три этажа для постояльцев. Общага заселяла только третий. Остальные держала запертыми. На шестом этаже располагались: капитанская квартира и рубка со Связной Стеной. Через неё Общага давала указания.

Подвальная сердцевина отслеживала состояние Общаги, обеспечивала ручное управление ею. Защищалась титановым колпаком и выглядела как округлый пульт управления с экранчиками, кнопками, рычажками, гнёздами и непонятной символикой. Сердцевину окольцовывала медная полоса с сотней светодиодов. 48 из них горели зелёным, 52 – красным.

2. Издержки капитанства (2)

Изначально зелёным горели 90 светодиода. Потом кто-то из общажных техников напортачил и что-то сломалось. Успешность упала до 75 процентов. И периодически продолжала падать. Виновный, испугавшись Погибели, сбежал, прихватив анализатор для сердцевины и книги с техническим описанием АВС-28. Без анализатора не запускалась сердцевина. Без техкниг серверная и машиление для любого спеца тёмный лес, а действовать наугад, имея дело с Общагой, влияющей на судьбы Вселенной, никому не хотелось.

Когда Шнирка Гуллинна стала капитаном, Общага заселяла жильцами все три этажа, отведённые для них, а экипаж состоял из десяти человек. График смен: сутки через трое. Техник, живущий в кандейке, можно сказать, вкалывал ежедневно, а можно и не сказать. К приходу Фингоуза успешность упала до 51 процента, Общага закрыла два этажа, а команду сократила до четырёх человек. Поэтому главная задача техника: Отыскать причины поломки и восстановить успешность. Но без техкниг сделать это невозможно, каким бы гением техник не был. А Кранкен Гаус им точно не был.

АВС-28, Общагу, давным-давно построила неизвестная раса. На стенах и других поверхностях встречается их маркировка: закрашенная красным рогатая голова. АВС ищет ключевые личности, могущие повлиять на историю. Избранные живут в Общаге, пока с ними не происходит нужная перемена или их не осеняет нужной идеей. Недавно Воста привёз Стоуша, изобретателя родом с планеты Хукума. Стоушу нужно довести до ума элиста, для чего ему не хватало времени, которое Общага и предоставила. Она посчитала изобретение важным и помогла хукумцу. Для чего конкретно неизвестные создали столь сложную, имеющую невесть какие возможности систему, обслуживаемую искусственным интеллектом, какие именно цели преследовала - загадка. В бортовых журналах об этом ничего не сказано, архивные документы написаны на неизвестном языке, расшифровать самописцы не получалось.

В капитанской каюте хранился Статут, свод законов АВС-28. Он тоже написан на неизвестном языке, но понятном благодаря необычным свойствам Общаги, таким как телевидение и обстановка, соответствующие менталитету жильца. Только непонятно, почему Общага не давала знание архивного языка. Постояльцам и экипажу предписывалось соблюдать Основы Правильного Поведения. Внушать ОПП новичкам - обязанность капитана. За нарушение ОПП могли отправить на Погибель.

Кранкен Гаус с утра не покидал кандейку, не покидал и койку. Смежив глаза и закинув руки за голову, технарь слушал музыку и думал. Уши скрывались под чёрными дисками наушников. На груди синела шайба плеера.

Тишина наполняла кандейку. Наушники отлично пленили звук. Без них скрежещущий, протестующий против всего (даже против приличного звучания и здравого смысла) панк-рок с драчово-напильным вокалом вырвался бы на свободу и мощной волной оглушил Фина. Тот как раз подходил к кандейке. Наденьте наушники на голову профессора консерватории, врубите сборник панк-братьев Гауса и выкрутите громкость на полную. Профессор испытает культурный шок. Кранкен Гаус утверждал: Настоящий панк-рок, то есть тот, который нравится ему, стимулирует мыслительную деятельность.

- Успешность упала, - сказал Фин с порога.

Никакой реакции. Гаус как лежал в наушниках, с закрытыми глазами, так и продолжал лежать в наушниках, с закрытыми глазами.

Угры подошёл к койке и дал технику щелчка в лоб.

Задумавшийся-задремавший Кранкен вздрогнул, открыл глаза и увидел нависшего над ним хмурного кэпа. При этом кэп шевелил губами, будто что-то говорил.

- А? - спросил Кранкен и догадался снять наушники.

- ...ебил, оглохнешь скоро, - услышал техник окончание Финовой фразы.

- А? - снова переспросил Кранкен и сменил «лежу» на «сижу». Всё-таки перед ним капитан стоял.

- Хуйна! - обозлился Угры.

Кранкен зевнул.

- Тарелку с супом опрокинул? - добродушно поинтересовался техник, заметив мокрое пятно на кителе.

- Кастрюлю, - огрызнулся Фин.

- Так нечего из кастрюли хлебать, надо в тарелку наливать, - так же добродушно заметил технарь.

- Успешность упала на процент, - повторил кэп.

- Вчера, - согласился Гаус и включил электрочайник.

- Вчера упала до 48 процентов, - уточнил Фин. – А я проверял пять минут назад. Она упала ещё на процент. Происходит коллапс мышления Общаги - ты валяешься. На Погибель захотелось? Могу устроить. Статут в помощь. Неизвестно, что сейчас происходит в общажной башке, а игнорировать её решения я не имею права, если успешность выше 25 процентов. Остаётся надеяться, что АВС не станет подкидывать нам всяких маньяков в качестве жильцов. Мне умирать рано, а вернуться к нормальной жизни никогда не поздно. Это тебе, панку долбанутому, на всё насрать, а меня ждёт Шнирка, скромные сбережения и беззаботная старость.

Гаус перестал разглядывать серебристый ободок на чайнике и внимательно посмотрел на Фина.

- А что мне делать? - спросил он. - Без техдокументации копаться в серверной и машилении глупо. В серверной-то я разобрался немного, в общих чертах, а вот в машилении... Последние копанья там стоили трёх процентов успешности. Хорошо, Общага вернула два из них.

Фин промолчал. Кранкен продолжил:

- Нужен ключ к архивному языку. В архивах есть какие-то книги с чертежами, возможно, копии пропавших. Я старался сверяться чисто по схемам, но это всё равно как ориентироваться по картам Луны, составленными лунатиками.

- Так ты расшифровывай, Кранкен, расшифровывай! Успешность-то падает!

- Дешифровальную программу пишу, тут думать надо. Уже пятый раз переписываю. Я не полиглот, не полилингв и даже не билингв, а простой программист.

- Вот именно. Утром заглядывал, ты валялся, сейчас ты опять валялся! Не устал сны программировать? - вспылил Фингоуз. - Ты понимаешь, что будет, если Общага сдохнет? Знаешь, что будет?

- Не знаю, - честно сказал Гаус, наливая себе чай.

- А я знаю, Кранкен! Мы здесь застрянем. Все! Навсегда. Скайбуты-то тоже выйдут из строя.

- Естественно выйдут, - спокойно сказал Кранкен. - Зачем говорить об очевидных вещах? Я здесь поболее твоего. Привык. Мне терять нечего.

Кранкен обладал превосходно развитой способностью выбешивать самыми, казалось бы, простыми фразами.

- А Общагу мы бросить не можем. Или... - Фингоуз задумался и убеждённо заключил: - Не можем.

- Забавное ощущение, да? - ухмыльнулся Кранкен. - Словно Общага держит нас на цепи и по своему хотению то удлиняет её, то на кулак наматывает.

- Лучше скажи, умник, может, расшифровкой самописцев займёшься, если язык архива не одолеть?

- Шифр самописцов основан на языке архива. Это сказал я, умник...

- Над программой много ещё работать?

- Нет, больше думать надо, - сказал Гаус, преспокойно возвращаясь к койке.

Кэп взбесился окончательно. Он выбил кружку с чаем из руки техника и заорал:

- Дуй в архив! Чтобы сегодня программу доделал!

- Я и собирался в архив! - заорал в ответ Кранкен, который как всякий нормальный человек тут же делал страшную рожу и начинал вопить, если у него выбивали кружку с горячим.

- Койку архивировать собрался?!

- Забрать плеер собрался!

- Да?.. Ну… эта… - Фингоуз смущённо поднял кружку. - Ты иди, Кранкен, иди, а чайку я тебе принесу. Погоди… Есть что послушать? Только нормальное, а не твои грязные завывания… Я про музыку.

Фингоуз, конечно, больше переживал за свои денежные накопления в Пизюлинском банке. Если Общага загнётся, скайбуты выйдут из строя, как и токобои, и ещё много чего. Плакала тогда счастливая обеспеченная старость. Её заменит старость изолированная, ограниченная Общагой, Зелёным Лугом, банапеловой рощей, супругами Мнише и технарём. С годами они свихнутся, перестанут узнавать друг друга, перессорятся и начнут враждовать. Гауса он убьёт первым... И любимой великанши не увидит. Естественно не увидит. Тьфу! А этому Кранкену на всё плевать.

Кадет Гоку Мурно сидел в учебассе. На рукаве белел шеврон с вооружённым винтовкой кузнечиком. При появлении настоящего капитана будущий капитан вскочил и вытянул руки по швам. «Неужели Общага снова ошиблась? – подумал Фингоуз. – Ведь Гоку полный кретин. Хотя чего говорить при такой низкой успешности? Она, может, и сама теперь думает, как кретинша. И кретинов же набирает, своих проталкивает... А если с жильцами начнётся катавасия? Укажет на какого-нибудь, а тот маньяком-эксгибиционистом окажется. Возьмёт и вырежет всех подчистую, причиндалами деловито потряхивая. Наглядная иллюстрация к ОПП, будьте любезны».

- Вольно, - устало сказал Фин. – Сколько раз повторять, Гоку, я не настоящий капитан. Не надо при моём появлении вскакивать и тем более орать “Смирно!”. Ты своим воплем Заросшего Очкарика едва на тот свет не спровадил, помнишь? Он к нам психоразвалиной прибыл, после нервного срыва подлечиться. Идёт мимо, пережитое старается забыть, а тут ты как гаркнешь: “Смирно!”. Он чуть в штаны не наложил и крылья не отрастил. Или рога. Даже у меня сердечко ёкнуло. А от Очкарика, между прочим, спасение целой планеты зависело. Кадет, ты своим воплем бездумным чуть целую планету не укокошил.

- Так точно!

“Форменный идиот”, - вздохнул Фин.

- Вы старший по чину, - заметил кадет.

Угры подумалось, что Гоку Мурно самое тупорылое создание из тех, что бывали в Общаге. А может даже и из тех, что не бывали.

- Я считаюсь капитаном Общаги, верно. Но капитан – не моё звание. Это условность, пойми, обозначение старшего в Общаге.

- Но ваш китель с капитанскими нашивками.

- Мне хочется ходить в кителе с капитанскими нашивками, вот я и хожу в кителе с капитанскими нашивками, тем более я и пришил эти нашивки. Знаешь, кем я работал до Общаги? Дворником. А здесь капитаном стал, как бы. И не надо вскакивать, как ненормальный, при моём появлении. Воста и Авьера называют меня на «ты». И ты называй меня на «ты». Экипаж из квартета состоит, а мы ещё выкать будем. Забудь свои кадетские замашки. Здесь нет устава, а есть Статут, что, впрочем, одно и то же.

- Так точно! – бодро воскликнул Гоку. – Устав и Статут одно и то же.

«Да неужто Общага не ошиблась? Ведь заклюзамены скоро. А если сдаст? А этот сдаст, – с испугом подумал Фингоуз. Ему честолюбие не позволяло оставить после себя это дерево. – Он ведь всё здесь вверх тормашками перевернёт со своими кадетскими приблудами, если Воста с Авьерой его не пришлёпнут, но не пришлёпнут. Статут с Погибелью обяжут. Не нравится мне этот старательный юноша, ох, не нравится... Есть, есть одна идейка, но надо предупредить остальных».

- К экзаменам готовишься?

- Готовлюсь, капитан. По ракетостроению, психологии…

- Погоди-погоди, кадет, какое ракетостроение? Вот психологию знать надо. Ты, как капитан будущий, обязан знать Статут, уметь ладить с командой и находить общий язык с жильцами. Про ракетостроение забудь.

- В кадетской школе…

Юнец целиком состоял из отборного дуба.

- К чёрту кадетскую школу вместе со всеми кадетами. Завтра оставляю тебя за старшего. Нужно обтяпать кое-какие делишки на Монью. Слыхал о Монью?

- Никак нет.

- Завтра я лечу на эту планету. Да и откуда тебе слыхать о Монью? Вы едва ракеты-то научились строить... Основные положения разъяснил, права, обязанности... Статут ты, говоришь, вызубрил. За месяц-то должен. Справишься вместо меня один день Общагой поуправлять?

- Так точно, капитан! – усердно вскричал кадет.

- Да перестанешь ты орать или нет? - поморщился Фингоуз и снял китель. - Ну-ка, примерь.

- Китель? – обомлел кадет.

- Оставить! - рявкнул бывший дворник, ныне капитан.

Гоку просунул руки в рукава и расправил плечи. Кадет был гораздо выше капитана. Обшлага едва доходили до запястий, полы едва прикрывали зад. Фин зачем-то одёрнул пиджак и отступил назад.

- Капитан, китель вроде тесноват мне.

- Самую капельку, - ухмыльнулся Фингоуз, - ну ничего, ничего, кадет. Разносишь, растянешь, будет как влитой. Не сразу, конечно, со временем. Мне ведь этот китель от Шнирки достался. А та, знаешь, какая здоровенная! Ух! Валькирия! Бой-баба! У неё сиськи весят, как моя нога. Героиня северных галактик, знаменитая в созвездии Пегаса воительница. С её плеч китель мне великоват, конечно, был поначалу. Ну, посмотри на меня. Ну, колобок же, совершеннейший колобок! - Фингоуз рассмеялся. – Я в рукавах путался, иногда наступал на них. А потом ничего, китель в самую пору стал. Или я подрос, став капитаном, или китель усох.

Воста, насвистывая, шёл в спортзал, немного размяться и провести несколько раундов с компьютерным противником, оттачивая удар шести пальцев. Авьера старалась овладеть этим приёмом, но ей удар не давался. Только кончики пальцев о макивару отбивала зазря. Однако если упёртая супруга напустила на себя блажь постичь удар шести пальцев, она его постигнет. Видя её мучения, Воста принялся тренировать удар втайне от жены. Мол, ты стараешься-стараешься, а мне удар дался легко.

Навстречу шёл Гоку, почему-то в Фингоузовском кителе. Китель Угры на этой дылде, как шмотки карла на обычном человеке, но крендель вышагивал, задрав нос.

- Рядовой Мнише, раз-два, стой!

Воста перестал свистеть и остановился.

- Гоку, а чего ты китель Фина напялил? - без всякой насмешки спросил он. - Выглядишь в нём чучундрой.

Гоку задрожал губами. Из его глаз на Восту смотрели устав военно-космического флота и кадетский опыт. Мысль умело пряталась.

- Па-апрашу обращаться к старшему смены по установленной Статутом форме! - звонко выкрикнул Гоку трепещущим от негодования голосом.

Воста впервые слышал, что в Статуте обозначена специальная форма обращения к… старшему смены?! Хотя он Статут скорее просматривал в поисках картинок, чем читал. Фин, конечно, вчера предупредил о предстоящем испытании кадета, но зачем так глумиться? В тесном кителе длинный и тощий Мурно походил на дьявольского клоуна.

- Ты бы китель снял, а то на обсоса похож, - честно сказал Воста.

Моложавое лицо Гоку приобрело устрашающий бордовый цвет. Кадет заскрежетал зубами и... кувырнулся назад, мелькнув подошвами начищенных сапог. Коричневый ком взъерошенной шерсти, сбив Мурно, стремглав покатился дальше. Воста успел отойти. Он с уважением относился к Безымянному, особенно когда тот становился подобием шара для боулинга, несущегося по дорожке.

- Ах, - нежно и тихо произнёс кадет, хлопнувшись затылком об пол.

Приподнявшись на локте, он мутно посмотрел на Восту.

- Кто это был?

- Это был Безымянный, - охотно пояснил Воста, подавая руку. – Он вроде инопланетной кошки, гуляющей сама по себе.

- Что ещё за кошка? – поднимаясь, пробормотал Гоку.

- Откуда тебе знать? Ты и сам с другой планеты.

- Некогда мне знакомиться с кошками. Сразу по прибытии в Общагу я принялся штудировать устав, астрономию, ракетостроение и другие науки.

“Да, чтобы стать капитаном, нужно иметь семь пядей во лбу”, - с уважением подумал Воста.

- Слушай внимательно, рядовой Мнише. По приказу капитана Угры я доставил его на планету Монью. Слыхал о такой планете, рядовой? Нет? А я слышал.

- Фин надолго улетел?

- Он приказал вернуться за ним в условленное место в 20-00 по общажному времени сегодня вечером. Сказал, мне, как неопытному члену, лететь одному нельзя. Ты и рядовая Мнише, вы летите со мной. Старшим смены остаётся рядовой техник Гаус. Ждём ровно час. Если капитан Угры не явится, возвращаемся без него. И я становлюсь капитаном, минуя заклюзамены. Так написано в Статуе. Всё ясно?

“И он поверил в этот бред? - Воста с сомнением посмотрел на кадета. - Мне вот непонятно, зачем нам-то лететь, если проверка на вшивость у него?”

- Так и сказал, бросить его и возвращаться в Общагу?

- Именно так.

- И тебя ничего не смутило?

- Смутило. Сначала предпринимаются поиски пропавшего члена экипажа, Статут, часть вторая, параграф 17. Я подумал, что капитан Угры подвергает меня моральному испытанию. Он хочет узнать, насколько мои действия будут правомерны в данной ситуации. В любом случае его приказы не обсуждаются. Он наш непосредственный командир. В 19-30 ты и рядовая Мнише должны быть в ангаре. Вопросы есть?

- А…

- Вопросов нет. Выполняй.

Гоку с самодовольной физией отправился на кухню передать распоряжения капитана рядовой Мнише. Лично.

2. Издержки капитанства (3)

К 19-30 Воста и Авьера прибыли в ангар, скайбутную стоянку. Гоку был уже там. Кранкену пришлось развозить ужин вместо Авьеры, чем технарь остался крайне недоволен. Он считал работу кухарки ниже своего достоинства, о чём с удовольствием сообщил Авьере. Та с не меньшим удовольствием стукнула его поварёшкой по лбу. Технарь, потирая лоб, заявил, что не хочет связываться с тупой вздорной бабой и от безысходности покатил тележку с едой.

Гоку занял кресло пилота. Ангарный купол раскрылся, обнажая синюю небесную мякоть. Машина, трёхмоторно загудев, взлетела. Набрала высоту в сорок метров, исчезла и материализовалась в серо-розовом небе Монью над жёлто-коричневой степью. Вдалеке геометрически чернел город. Гоку посадил лётную машину неподалёку от его окраины.

— От скайбута отходить не более чем на девять с половиной метров, — строго сказал кадет. — У капитана Угры на возвращение час и пять минут.

Дул холодный порывистый ветер. Вокруг унылый пустырь. Воста и Авьера от нечего делать обошли скайбут по кругу.

— Холодно как! Чёртов ветер продувает... — поёжилась Авьера. — Пойду-ка я обратно.

Но дверца скайбута не поддавалась.

— Гоку, открывай! — Авьера забарабанила по красному корпусу. — Заморозить нас хочешь?

Машина мелко завибрировала и загудела. Гоку опустил щиток в боковом окошке и омерзительно рассмеялся. Так смеются обкурившиеся ослы.

— Обратно лечу только я, недоумки! Вы составите компанию своему капитану-недомерку! Надо же оставить мне целую Общагу! С помощью неё я стану адмиралом Вселенной! Ха-ха-ха! А с одним техником я справлюсь. И всех постояльцев поубиваю, чтоб не мешались! Счастья вам, идиоты, удачи! Ха-ха-ха!

Скайбут, взмыл, дал дёру к облачному скоплению и пропал. Воста проводил небесную лодку скучающим взглядом и вздохнул:

— Уже третий... Последнее время чутьё подводит кэпа. А сталкиваться с Кранкеном я бы этому Мурно не советовал.

— Точно, — хихикнула Авьера. — После того как Кран огрёб поварёшкой, он стал каким-то нервным... Но как же холодно! Какой злючий ветер. Хоть бы куртку дал, а потом бросил. Что за кадеты пошли такие невоспитанные?

— Ага, — хмыкнул Воста. — Нам ещё рыгаловку эту «Ржём с конём» искать.

Город встретил трущобами. Воняющий тухлятиной ветер подгонял в спину. Низкие плоскокрышные хибарки. Шалаши из железных листовин. Кирпичные двухэтажки, щербатые стены, рисунки углём и мелом, пропитанные сексуальной неудовлетворённостью. Провалы разбитых окон со стеклянными зубами. Почерневшее тряпьё, клочья целлофановых пакетов, бумажные обрывки. Просевший асфальт, покрытый трещинами, как шрамами. Луна, ночное солнце дурной желтизны, будто открыли жестянку с некачественным воском, освещало бедные улицы бледным светом.

И никого.

— Где теперь эту пивнуху искать? — посетовал Воста, осматриваясь на третьем перекрёстке. — Где теперь ржать с конём?

— Те двое не знают?

Метрах в десяти перед ними из подъезда вышла парочка волосатых коричневокожих типов в потрёпанной одежонке и преградила путь. Ещё двое появились слева. И двое вышли из кустов справа, чуть позади. Выглядели типы зловеще. Зловещности придавали доски, утыканные гвоздями, и цепи, намотанные на булыганы. Кто-то, пользуясь лунным озарением, похоронно поблёскивал лезвием ножа.

Воста выхватил токобой.

Удар кастетом в затылок свалил Авьеру. Воста рефлекторно отпрыгнул и выстрелил в подкравшегося с тыла бандита. Жёлтый сгусток, вырвавшийся из тонкого ствола токобоя, попал в грудь. Головореза скрутило, как от резкой и невыносимой боли. Он упал и затих. Воста огляделся на предмет дополнительных сюрпризов. Окружившая их шестёрка типов никак не отреагировала, будто чего-то ждала. Это особенно нервировало.

— Ты как? — спросил Воста, не сводя глаз с вооружённых бандитов.

Авьера сморщилась от боли, поглаживая затылок.

— Готовить смогу, — пробормотала она.

В воздухе коротко свистнуло, и в плечо Авьеры впилась стрела. Она, едва успевшая встать на колено, охнула и села.

— Пиздец, — прошипела Авьера от жгучей боли.

— А теперь? — с издевкой крикнул голос.

Бледно-синяя двухэтажка.

— Детки, не вздумайте стрелять в меня. Ведь не попадёте, а я, делать нечего, всажу в милую головку твоей подружки стальную стрелу. Мозги набекрень. Я целился ей в башку, но промахнулся. Однако теперь учту поправку на ветер. Хорош гадать, из какого окна я держу на мушке ваши беззащитные тела. Бросайте пистолетики!.. Ну! Считаю до двух. Один...

Воста сдвинул регулятор на минималку и швырнул токобой на землю. Авьера бросать оружие не торопилась. В этом ей помог проворный дрищ с рыжими патлами. Он врезал Авьере ногой по почкам, обхватил её за шею и повалил навзничь, заодно вывернув руку с пистолетом. Второй бандит омотал Восте ноги цепью и дёрнул на себя. Уборщик потерял равновесие. Его принялись охаживать ногами.

— Хватит, хватит, довольно! — сказал насмешливый голос. — Всё же он пристрелил моего должника. Парень нехило задолжал бабла. И я ему говорю, вот видишь этих двоих? Подкрадись и попробуй вырубить обоих, и я прощу долг. А он возьми и поведись. И ведь, сука, подкрался. Мораль: не ебите мне мозги.

Из тени густокронного дерева перед бледно-синей двухэтажкой вышел высокий здоровяк в кожанке, лысый и улыбчивый. Его шею утеплял шарф. В руке он держал арбалет.

— Я соврал! — воскликнул здоровяк. — Я прятался не в окне, а за деревом. Га-га!

Он остановился в нескольких шагах от уборщиков.

— Ценностей у нас нет, — сказал избитый Воста, сидя в пыли и вытирая кровь с губы.

— Встали бы, — снисходительно разрешил лысый, махнув арбалетом, — а то неудобно как-то.

Воста поднялся, заняв более выигрышную позицию. Но Авьера вставать не спешила. Улыбка исчезла с лица лысого арбалетчика, словно ветер сорвал. Его взгляд околючился. Здоровяк покачал головой. Он чем-то напоминал варана. Чем-то неуловимым.

— Поднимайся, красотка, а то важное застудишь, — грубо повторил лысый.

Авьера не шелохнулась.

— Не вынуждай на крайние меры. О твоём же здоровье пекусь, дурочка.

Тогда Авьера поднялась. Она сомкнула пальцы на древке стрелы, торчащей из плеча. И, дёрнув щекой от боли, вырвала и отбросила стрелу, как гадливую пакость.

— Спасибо за такую опеку, — процедила она.

Здоровяк секунду пялился на неё, а потом разгоготался.

— Га-га-га! А твоя подружка-то крутая, ваще крутая! А вот ты, чувак, что-то подкис. Ну ничего, сейчас взбодришься. Кандибобер!

Кандибобером оказался рыжий дрищ, забравший токобои. Загребущей оплеухой он свалил Авьеру. От удара у неё зазвенело в ушах, а мир расплылся на пятна. Если бы не спарринги с Востой, было бы гораздо хуже.

— Да не её, тупица! — рассердился предводитель и нетерпеливо махнул арбалетом. — А его! Мы же отрабатывали этот сценарий!

Бандюга пожал плечами и двинул Восте в челюсть. Воста слегка отвёл голову и смазал удар. Для вида схватился за челюсть и пошатнулся. Авьера, скривившись, прижимала ладонь к глазу.

— Ты как? — спросил Воста, «придя в себя» от удара.

Авьера отняла руку. Скула нарядилась тёмно-фиолетовым синяком. Подбитый глаз прищурился, хитро и задорно.

— Твою жену проткнули стрелой, — прошипела она, — дали ей ногой в спину, подбили глаз, а ты спрашиваешь: как ты? Да лучше всех, блядь!

— Ого, да вы голубки! — воскликнул арбалетчик. — Два любящих пурпурных сердца! Зачем ссориться, друзья, любовь и ненависть держат путь рука об руку! И простите за доставленные неудобства. Я просто не люблю, когда меня не понимают. Это коробит. И я теряю терпение. Ах да, забыл представиться. Меня зовут Помойный Красавчик, а вас, голубки?

— Я слуга номер один, — сказал Воста, — она слуга номер два.

— Дайте-ка подумать, — Помойный Красавчик потёр подбородок. — Откуда вы, слуги, и чьи вы слуги?

— С неба свалились.

— Остряк, остряк. — Красавчик поджал нижнюю губу и критически осмотрел пришельцев.

— Где ваша тачка, слуги? До ближайшего городка шуровать и шуровать. Да и вы слишком легко одеты. Я, знаете, люблю тачки. Я просто обожаю тачки! Особенно если в них спрятано что-то ценное. Но у меня нет ни одной тачки. А мне позарез нужна тачка, чтобы добраться наконец до вашего задрипанного городишки и показать местным, кто тут главный, сечёшь, чувак? Говори, где тачка с товаром? Моё терпение на исходе.

— Какая тачка? — непонимающе поморгал Воста. — Строительная?

— Смотрю, ты под стать своей подружке... Уважуха, ребятки, вам. Но какими бы вы крутыми не были, я, блядь, выбью из вас всё дерьмо, если вы не скажете, где эта ебучая тачка с товаром. Чтобы сподвигнуть вас на понимание происходящего, сообщу важную новость. Один из ваших засранцев слил вас по всем статьям. Сейчас он попивает пивко под бдительным присмотром моего кореша. Я-то был уверен, он мозги запудрить хочет, ан нет, не хотел. Наша встреча состоялась.

— Вы нас с кем-то перепутали, — сказал Воста. — У нас нет тачки и товара.

— Как хочешь, упёртый мудак, — с досадой сказал Красавчик. — Кандибобер!

Подошёл рыжий и зарядил пощёчину Авьере. На этот раз она, хоть и с трудом, но устояла.

— Да не её, тупица! — взмахнул арбалетом Помойный. — Вернёмся на базу, я заставлю тебя вызубрить все чёртовы сценарии! Отработаешь на дочках.

— По мне и одного сценария достаточно, — проворчал бандит. Видать, задела дочерняя тема. — Поймали, ограбили, избили, убили, на съедение псам бродячим бросили. Как обычно. Чего выкобениваться и башку какими-то сценариями забивать? А что касательно моих дочурок, то кого я тогда буду избивать, насиловать? Кто будет платья на продажу шить?

Увлёкшись брюзжанием, головорез неосмотрительно встал между Востой и наведённым на него арбалетом. Уборщик присел и плечом врезался в грудь Кандибобера, толкнув его на Красавчика. Кандибобер исказился в лице и выгнулся дугой. Это Красавчик в суматохе нажал спусковой крючок и выпустил стрелу в любящего папашу. Воста, помня, что арбалет многозарядный, обогнул заваливающегося на Красавчика рыжего дрища и ухватил стрелковое оружие как раз тогда, когда лысый здоровяк высвободил его из-под обмякшего Кандибобера. Ещё Красавчик опробовал хук в исполнении Восты.

Всё заняло считанные секунды. Никто из оставшихся грабителей не успел вякнуть, как арбалет их главаря оказался в руках пойманных.

— Так, погань трущобная, слушайте сюда! — крикнул Воста. — Теперь мы здесь главные. Бросайте кистени, шестопёры...

— Чего бросать? — испуганно спросили из кучки костоломов.

— Короче, бросайте свои «мотыги» и валите отсюда. Все валите из города. Теперь мы здесь главные, уяснили? А ваш... духовный наставник ответит сполна.

Громилы не стали спорить. Побросав орудия труда, они побрели прочь. Восте послышалось, как один сказал: «Теперь работу придётся искать, а где?».

Рыжий Кандибобер, любящий отец, распластался на животе и плакал. Стрела, раздробив кость, вошла в таз. Хребет почти не ощущался. Услышав шаги, раненый дрищ застонал громче и жалостливее. К нему подошла избитая им Авьера.

— Пощадите, — заныл он, икая от страха и боли, — у меня две дочурки. Я им на образование коплю... Не оставляйте их сиротками... Вокруг столько плохих людей, а они такие дове-ер-ик!-чивые.

Авьера обломала древко, торчащее из рыжего, и перевалила бандита на спину.

— ААА!! — заорал Кандибобер. Остаток стрелы под его весом вдавился в тело и ещё глубже вгрызся в кость.

— Больно? — заботливо спросила Авьера. Примериваясь, она поместила стопу между ног рыжего.

— Даааааа!! — отчаянно проорал бандит.

— Нет, — с улыбкой покачала головой Авьера, — больно будет сейчас.

И с размаху врезала Кандибоберу по яйцам. По трущобам разнесся душераздирающий вопль. Воста отвернулся. Нервы не выдержали.

— Убьёте? — тоскливо спросил очнувшийся Красавчик без былой насмешливости.

— Конечно, — сказал Воста и пустил стрелу ему в глаз.

Неприметная забегаловка «Ржём с конём» выглядела, как ржавая крупица среди ржавых крупиц. Обшарпанное здание, затасканное временем, среди таких же побитых годами домишек. Пройдя извилистым коридором, который, видимо, свёл с ума не одного пьяницу, Мнише попали в просторный зал, пол которого обивала мятая сталь, а на полу стояли и ходили чернично-молочные гуманоиды и какие-то существа с розовыми округлыми лицами, горбатыми панцирями и зеленоватыми мохнатыми лапами.

Вон и капитан Угры собственной персоной. Напротив кэпа сидел один из розоволиких. Справа сидел мужик, выглядящий как один из помойной банды Красавчика: длинные волосы, коричневая кожа, поношенная одежда. У мужика была невыразительная до отстранённости физиономия и немигающий взгляд.

— Вы действительно убили Помойного Красавчика?! — изумилось розовое лицо, вперившись махонькими глазками в арбалет.

— Ну, не знаю, — сказал Воста. — Если для местных всаженная в мозг стальная стрела — верная смерть, то убили.

— А ты держишь слово, капитан! — восхитилось розовое лицо.

— Обращайся, — ответствовал кэп, принимая пухленький бархатный мешочек, скромно звякнувший содержимым.

Розовое личико приложило ладони к груди, поклонилось и поспешило уйти, шагая тремя зеленоватыми двухколенными ногами. Воста и Авьера уставились на длинноволосого и кэпа. Кэп недоумённо посмотрел на уборщиков, потом на длинноволосого и усмехнулся.

— А, этот, — сказал Фин и толкнул длинноволосого.

Коричневый скатился со скамьи на стальной пол. Жизнь била в нём таким же фонтаном, как в раздавленной мухе. На упавшего никто не обратил ровным счётом никакого внимания.

Воста и Авьера подсели к кэпу. Воста положил арбалет на столешницу. Авьера покосилась на мертвеца и сощурила второй глаз.

— Как я понимаю, это был кореш Красавчика... — начала она.

— Ого! Кто это тебя так измордовал, девочка моя? — воскликнул кэп с непонятным довольством. Причиной для радости могло быть содержимое мешочка, согревающее потную ладонь сквозь синий бархат.

— Один тип из банды Помойного Красавчика, — с нажимом произнесла Авьера. — Оба ныне покойники.

— Бедная девочка, — сочувственно произнёс капитан и потянулся рукой к Авьере. — Дай я тебя утешу.

Авьера увернулась от настырной лапы, полной утешения.

— Скажи-ка, милый, — процедила «девочка», поглаживая простреленное плечо вывернутой руки, — что за розоволикий уродец обрадовался смерти Красавчика и передал деньги за него почему-то не нам?

— Мой знакомый, — сказал кэп, — старшина этого района Пизюлины. Пару недель назад я улаживал здесь дела с банком. Ну и к старшине наведался по старой дружбе. Он и поведал, что местный щенкодав берега попутал, поверив в свою крутость.

— Звать щенкодава Помойный Красавчик, — мрачно вставил Воста.

— Ну да. Я и согласился помочь по доброте душевной.

— Да-а? — саркастично протянула Авьера. — А твой розоволикий старшина по доброте душевной вознаградил тебя туго набитым кошельком.

— Я смекнул что к чему и разобрался в ситуации. — Фин храбро проигнорировал Авьеру. — Ну и дал парням Помойного наводку, выдав себя за члена хюинской банды из соседнего городка, ещё поганее этого. У них тут, знаете ли, торговля наркотой процветает. Вот я им и говорю, тогда-то и там-то будут проходить двоё хюинцев. Они приехали на машине с товаром, а больше ничего не знаю. А сейчас сижу, да как вспомню! Вы же как раз можете тем же путём и в то же время идти! Вот я старый осёл! Памяти ни на грош не осталось. Как я за вас распереживался-то! Ни есть, ни пить не мог!

Подтверждая слова Фина, перед ним стояли: шесть кружек в разводах пены, пустая бутылка, две рюмки и миска, полная обглоданных костей.

— Итак, — заключила Авьера, — ты не сказал Гоку, что решил испытать его морально, и отправил с ним нас. И не сказал нам, что решил с помощью нас избавить Пизюлину от нескольких ублюдков и подзаработать на этом. Я всё верно поняла, кэп?

— Теперь понятно, зачем мы полетели с кадетом, — задумчиво протянул Воста.

— Можно? — Авьера кивнула на седьмую кружку, полную пива.

— Конечно, конечно, угощайся, Авьершука! — суетливо проговорил Фин, пододвинув ей кружку. — Чего спрашивать-то? Для тебя ничего не жалко!

— Спасибо, милый.

Авьера привстала, взяла кружку и неторопливо вылила янтарную жидкость на капитанскую плешь. Фин не сопротивлялся. Авьера погладила мокрую плешивую голову Угры. Облитый пивом капитан выглядел нелепо и жалко.

— Когда-нибудь, Фин, — с кобровой нежностью прошептала Авьера, — в одну из ночей я навещу тебя. Ты будешь крепко спать, а я прижму твоё лицо подушкой. И ты уже никогда не проснёшься, никогда-никогда. — Ты, конечно, человек хороший, — осуждающе сказал Воста, — но иногда поступаешь как редкостное чмо. Мнише поднялись из-за стола. — Эй, вы куда? Обиделись? Да синяки, это ерунда! Медкапсула залатает! Авьерушка, радость моя, будешь как новая! Лет на пять омолодеешь, сахарная! Уборщики заняли столик подальше от кэпа, который, правда, тут же к ним подошёл, обтирая голову салфетками, мимоходом стащенными с чьего-то стола. Он положил кошель на край столешницы. — Ну, это... — начал Фин тернистый путь к извинениям, — я ведь разузнал всё сперва. У вас токобои, а у них огнестрела нет. Вы наверняка легко с ними справились. — У одного был арбалет, кэп, — Авьера ткнула пальцем в окровавленное плечо. — Как-то об арбалетах я и не подумал, — признался Фин. — Ну правильно, они же не огнестрел, вот и не подумал. — Дебил ты, капитан, — сказала Авьера. — В жопе у тебя детство до сих пор играет. Мы выкрутились, верно. Повезло. И если бы не везение, то арбалетная стрела торчала бы не из глазницы Красавчика, а из наших с Востой. Медкапсула умеет оживлять трупы? — Не умеет, — согласился капитан. — Так ведь это того... не торчат у вас стрелы из глазниц. А я-то, старый осёл, думал, за меня порадуетесь! Скажете гордо, вот капитан у нас выдумщик! И кадета проверил, и район от банды избавил. А вы про стрелы в глазницах... Вы, прямо скажу, пессимисты. — Я рада за тебя, кэп, — мрачно произнесла Авьера. — Так рада, что аж плечо кровоточит и рука болит. Синяками от радости покрываюсь. — Ну ладно, хватит уж. Самому стыдно. — Это тебе сейчас стыдно, мудило ты перловое, а завтра с тебя как с сала вода. Воста рассказал, как кадет угнал скайбут. — Неспроста я сомневался в нём, неспроста. — Кэп удовлетворённо крякнул. — С гнильцой оказался кадет. Ты смотри-ка, догадался о моральном испытании, а всё равно поступил, как урод... Видать, судьба у него такая. А ведь месяц притворялся таким старательным, преданным, в самые глаза собачонкой заглядывал, хвостиком меня обвиливал. Умело притворялся, умело. Ну и чёрт с ним. Погибель ему судья. Статут он читал, о наказании был, как говорится, уведомлён. А ведь из него мог бы получиться отменный аферюга, но не судьба. А теперь по пивку! Я угощаю. Авьера выразительно посмотрела на кэпа. — Тридцать процентов, — тут же сообразил Фин. — Я ведь за всем стою. — Тридцать так тридцать, — подозрительно легко согласилась Авьера и протянула руку. Фин, чуя неладное, пожал её не очень уверенно. — Так уж и быть, тридцать процентов тебе, а остаточек нам. — А... — Фин хлопнул ладонью по краю стола. Но кошелька там уже не было. — Тридцать, тридцать, — усмехнулась Авьера и подкинула кошель в ладони. Выпив пива и зайдя в ближайшую подворотню, троица с помощью джиордина, карманного телепортатора, настроенного на АВС-28, вернулась в Общагу.

Уборщики Мнише и капитан Угры материализовались в капитанской рубке, которую как раз пыжился открыть Гоку Мурно. Кадет безуспешно ковырял замок ключами, связку которых Фингоуз отдал ему на сохранение. Неудавшегося захватчика прошиб пот, он натужно сипел, но упорно подбирал ключ. Всего на железном кольце имелось шестнадцать бронзовых колечек по два ключа. И каждый выглядел настолько причудливо и настолько отличался от других, что складывалось впечатление, что это были ключи от эпох, морей, капусты, сокровищницы, спальни принцессы, холодильника, желудка, лебедя, но никак не от капитанской рубки. Связку ключей Фингоуз приобрёл у старьевщика всё в той же Пизюлине и торжественно вручил своему коварному заму под видом ключей от Общаги. И теперь обречённый Гоку безуспешно перебирал ключи. Сжалившись над ним, Фингоуз открыл дверь в капитанскую рубку изнутри и во всей своей грозной красе предстал перед обалдевшим кадетом, который собственноручно оставил его и уборщиков на планете Монью в твёрдой уверенности, что у них нет ни малейшего шанса покинуть её поверхность. Кадета за предательство высадили на Погибели сроком на две недели. Насколько знал капитан Угры, столь долго никто не выживал. Идеально дикая планета, покрытая превосходно непролазными лесами, кишмя кишащими замечательными плотоядными тварями. К слову, провести три дня на Погибели довелось и Авьере, когда она спутала диеты жильцов. Погибельная фауна была знакома ей до боли. Один её представитель едва не отгрыз ей руку, а другой перепутал её голову с леденцом. В назначенный срок кадет к условному месту не явился. Непродолжительные поиски результатов предсказуемо не принесли. Новых рекордов по выживаемости кадет Гоку Мурно поставить не смог.

3. Откровение для Восты

Обычно Стоуш просыпался к восьми, а сейчас проснулся за два часа до завтрака. Как и все хукумцы, он походил на гармонный чехол с парой ног, парой рук и головой величиной с арбуз. Грязно-коричневое лицо изрыто ямочками и бугорками. Стоуш — изобретатель, но тягомотный и урывочный. Его постоянно отвлекали: жена и двое детей, работа продавцом в магазине жевательного стекла и вторая работа третьеразрядным мойщиком домашних животных (разрешено мыть питомцев до 108 кило, и только травоядных).

Стоуш, погребённый семейным бытом, охваченный жевательным стеклом и окружённый немытым зверьём, мечтал побыть наедине с самим собой месяца этак с два и довести электронного логиста, своё изобретение, до ума. Элист — ситуационный анализатор, и должен подсказывать наиболее подходящие для конкретного индивидуума решения. Он и подсказывал, но почему-то неподходящие. Изобретатель понимал, что где-то просчитался, а вот где, не понимал. Тесты и ручная переборка ничего не давали. Электронный логист отказывался рассуждать логично и равнодушным механическим голосом советовал нечто несуразное. Врачу, к которому обратился гражданин с простывшим горлом, он рекомендовал застрелить больного, причём обязательно в присутствии родных и близких. Безработному докеру с 15-летним стажем логист предложил поступить в балетное подземелье (школа на Хукуме) для детей не старше семи лет.

В редкие часы свободы Стоуш запирался в сарае за домом и корпел над элистом. Но редких часов отчаянно не хватало. Почти никакого продвижения. Изобретателя разрывало между семьёй и своим полусобранным детищем. Играя с детьми, Стоуш думал о детище, а когда вправлял мозги детищу, то в его собственную голову самым назойливым образом лезла семья. У изобретателя понемногу съезжала крыша. Он называл элиста женой, а жену логистом. И не где-то, а в постели. Жена, не вникавшая в сарайные дела мужа, знать не знала, кто такой этот логист. А теперь не знала, что и думать о муже. Ладно, назвал бы какой-нибудь приглянувшейся официанткой, пусть даже той смазливой продавщицей из шино-блинной, но не логистом же! Не логисткой, а именно логистом! Это гораздо хуже, чем просто измена. Двойная жизнь никому не проходит даром, и отношения с женой накалялись. Стоуш любил и обожал семью, но любил и обожал своё изобретение он не меньше.

Он уже изготовился сойти с ума, но угодил под машину. Задумавшись о внутренностях своего детища, изобретатель неторопливо переходил дорогу и был сбит вылетевшей из-за угла легковушкой. Стремительно описав короткую дугу, Стоуш пал. В больницу его доставили в коматозном состоянии. Растерянный и подавленный дух изобретателя стоял у больничной койки, на которой лежало его тело. И не знал, что делать. По вечерам его физическую оболочку, подключённую к аппаратам жизнеобеспечения, навещали жена и дети. Они разговаривали с едва дышащим телом или молчали, рассевшись вокруг на пластиковых стульях. Жена смахивала слезинки, дети испуганно смотрели. Стоушу очень хотелось вернуться к жизни, пусть хлопотной и тяжкой, раздвоенной и сумбурной, но жизни. Третьим вечером жена пришла одна, без детей. Голосом, твёрдым и неумолимым, она сообщила телу супруга, что заглянула в сарай, увидела электронного логиста, прочитала записи о нём и всё поняла. Потом, тем же твёрдым и неумолимым голосом, жена сказала, что сожгла записи, а элиста, с которым Стоуш кропотливо возился семь лет, разбила молотом возмездия. Вдребезги. Семья важнее, подумай о детях и т. д.

Вот тут Стоушу возвращаться к жизни расхотелось. В ярости он завопил и замахнулся на аппарат жизнеобеспечения не потому, что хотел сжечь все мосты к выздоровлению, но затем, что аппарат был первым, что подвернулось под руку после жены, которую Стоуш любил и не бил. Однако вопить и драться могут только счастливые обладатели бренного тела, а Стоуш таковым не был.

Крик получился немой. Кулак прошёл через аппарат, как сквозь желе, а заодно и через стену, тоже как сквозь желе. Призрак изобретателя, подхваченный инерцией, выпал с третьего этажа и шмякнулся на клумбу, не умяв ни единой травинки. Внезапно перед цветочной грядкой остановился прохожий и уставился на рассевшегося призрака, чему тот очень удивился. До сего момента его никто не замечал. Это был Воста, принявший облик хукумца. В Общаге Стоушу вернулась телесность (авээсное влияние), и изобретатель получил сколько угодно тишины и покоя для обдумывания своего проекта.

Стоуша, наконец, осенило, почему логист отказывался мыслить логически. Два часа изобретатель, максимально сконцентрировавшись, развивал возникшую догадку. Но тут посудно задребезжала тележка с завтраками. В дверь постучали и открыли её.

— Здравствуй, Стоуш, — сказала Авьера. — Как и просил, блинчики со стекловатой.

Блинчики со стекловатой в Общаге больше никто не ел. Делец СЕ-38 с удовольствием кушал картон, чернила и драгоценные камни. Чем дороже камень, тем вкуснее. Двухголовый мыслитель РедеИри из десятой, головы которого постоянно спорили между собой, забрызгивая друг друга слюной, питался скальными породами и пил тёплую ртуть, разбавленную молоком. Не чурался и мрамора, предпочитая розовый. На чернокаменного масюканца из седьмой поглядывал с нездоровой интимностью, облизываясь ярко-красными языками. Однако капитан Угры дал понять, что поедание жильцов жильцами, равно как жильцов экипажем, экипажа жильцами и экипажа экипажем в Общаге запрещено Статутом Общаги. Нарушители будут наказаны. В данном случае вечной ссылкой на Погибель.

— Сама ешь блины со стекловатой, землянка! — весело проорал Стоуш и в радостном припадке чмокнул землянку в щёку, крепко обнял, отстранил, поцеловал в другую щёку и окончательно отпустил. У Авьеры сложилось впечатление, что её обнял чехол от гармони, а целовала немытая картофелина, фактуру которой поразительно напоминала голова хукумца.

— Ух! — выдохнула ошалевшая Авьера. — Ты это чего?

— Я покидаю Общагу! Немедленно! Хукума ждёт меня! Я хочу видеть своих детей! Хочу жену и создать нового элиста! Первый был паршивым электрочучелом, но со вторым всё будет иначе. Я, конечно, соскучился по семье, но разрешил проблему! Первый элист убит моей женой, а скучать по мёртвым глупо. Будущее за элистом вторым!

— Выходит, милый Стоуш, полтора месяца безделья не прошли впустую — тебя озарила долгожданная идея. Но о решении покинуть Общагу ты должен сообщить капитану.

— Так в чём же дело? — волнительно вскричал Стоуш. — Веди меня к нему!

— Капитана сейчас нет. Он с утра пораньше улетел куда-то. Обдумай всё хорошенько, может, упустил чего. Кэп вернётся — заглянет к тебе.

— Тогда давай сюда блинчики со стекловатой, землянка! И почему ты не любишь блинчики со стекловатой, землянка? Они просто объедение, особенно если добавить стальных опилок, чтобы глотку насквозь продрало. Ты ведь не забыла про опилки?

— Не забыла, приятного аппетита. А у меня от стекловаты в горле першит, вот и не ем её.

Авьера открыла кастрюльку с румяными блинными конвертами, густо усыпанными витками мелкой стальной стружки, которая в кастрюльном полумраке напоминала сплющенных мёртвых улиток.

Воста трусцой возвращался с утренней пробежки к блестящим в лучах солнца щавельным стенам АВС-28. Пробежаться по росистой траве в освежающей прохладе туманного утра, среди желтокорых и тонкоствольных банапел — лучшей разминки Воста не знал. Он находился в отличной физической форме. Ему нравилось быть в отличной физической форме. У Общаги однако Восту поджидал Фингоуз. Капитан Угры сунул большие пальцы за портупейную пряжку и стоял, расставив ноги, с видом крайне самодовольным. Интересно, что заставило теплолюбивого Фина выползти наружу в такую рань?

— Вот ты и дождался, Воста, — многообещающе начал кэп. — Уверен я, ты в тайне мечтал об этом. Все полгода службы тайно мечтал об этом. Ждал этого и к этому стремился.

Воста с недоумением поглядел на Фина. К чему он мог стремиться, кроме выполнения своих обязанностей, в которые входила не только чистка помещений, а вообще всё, где требовалось его участие. Требовалось или нет, решал кэп. Обычно требовалось. Авьера тоже числилась уборщицей, но к тому же заведовала на кухне.

— И к чему я стремился?

— Занять моё место, — выдал Фингоуз.

— Нет, не стремился, — подумав, сказал Воста.

— С чего ты взял, что не стремился занять моё место? — воззрился на него Фингоуз с весёлым изумлением в карих глазах. — Не чьё-нибудь а моё, капитана Общаги! Плох тот уборщик, который не хочет стать капитаном. Вот скажи, почему ты не стремился занять моё место?

— Ну... — Трудно говорить о том, что действительно редко занимает голову. — Такая должность — слишком сложно для меня, слишком ответственно. Это ведь много чего знать надо... ракетостроение там... учитывать любую мелочь, понимать, кто именно должен стать постояльцем, кто сможет измениться и сможет изменить свой мир к лучшему. Нет, кэп, тут мозги под стать твоим нужны. А я больше люблю в виртуальном тире из токобоя пошмалять или там в спортзале с Авьерой в спарринге схлестнуться.

— Далось вам всем это треклятое ракетостроение! И не надо этого, этого не надо!

— Чего этого? С Авьерой схлёстываться?

— Да хоть все кости друг другу переломайте! Медкапсула исправит. Нудить не надо, Воста! Не стремился он... Уж тебя я за полгода изучил, ты себе цену знаешь, а потому... — Фингоуз прочистил горло и парадным голосом сказал: — Слушай сюда, уборщик Мнише! Официально назначаю тебя своим преемником. Когда я навсегда покину АВС-28, ты станешь новым общажным капитаном... Ну и харя у тебя! Ха-ха! Радуйся, Общага выбрала тебя! Я горжусь тобой, уборщик! И ты гордись.

Но гордиться Восте почему-то не хотелось. Он был огорошен и наивно надеялся, что кэп разыгрывает, хотя на него это было бы совершенно не похоже. Быть капитаном Общаги, по сути, влиять на судьбы жителей разных миров по всей Вселенной. С первых дней он уважал капитана Угры, несущего на себе столь непомерный груз ответственности. Не каждому такое по плечу. Это ведь сколько думать надо, все последствия учесть... Нет, не его ума должность. Тут любая соринка, в ноздрю залетевшая, может роковой оказаться. Вот какого-нибудь подонка вроде Красавчика шваркнуть, тут проще, хотя иной раз сам насилу уцелеешь. И никакой тебе ответственности, только за Авьеру переживаешь, если с ней на пару работаешь. Ну, она ему самому фору даст. Бывает, чуть зазеваешься на татами, так отмудохает... Даром, что мужем ей прихожусь. Был бы братом, вообще бы убила.

— Погоди, — вдруг дошло до Восты, — ты сказал, выбрала Общага? Это как понимать?

— А вот так и понимай! — Кэп сиял, как взрыв сверхновой на расстоянии в пять световых лет. — Думаешь, я такой умный? Всё просчитываю? Не-е. — Фингоуз состроил по-гасконски хитрую рожу. — Здорово я придумал, да? А я, между прочим, поделился с тобой самой сокровенной тайной капитанов. И у тебя, между прочим, теперь и выбора-то нет, кроме как приступить к обучению на капитана. Да у тебя изначально не было никакого выбора. Выбор за нас делает Общага, а мы исполняем её волю.

— Я ни хрена не понимаю, о чем ты говоришь.

— А тут и понимать нечего! Пошли со мной, покажу тебе святая святых.

Происходило что-то из ряда вон выходящее.

У лифта они встретили Авьеру с тележкой, полной завтраков. Кэп предупредил: «Авьерушка, для жильцов я улетел. Когда вернусь, не сказал. И куда улетел, тоже не сказал». Выпустив девушку на третьем, они поднялись на шестой этаж, капитанский: с капитанской каютой, капитанской рубкой и наверняка с чем-то ещё капитанским, о чём Воста не знал (капитанские надувные Шнирки?). Здесь он оказался впервые. Доступ на шестой этаж имелся только у кэпа и кандидата в капитаны, сдавшего экзамены. Раньше Угры можно было гарантировано застать на кухне. Обедал кэп неизменно в час дня, а ужинал неизменно в семь вечера. Завтракал у себя в каюте, обычно кнедликами и кофе с мятными пряниками (и самодовольно выкуривал сигару). Но с появлением в Общаге Губной Помады капитан стал неуловим и пронырлив. Охочая до скандалов примадонна, поняв, где легко и неизбежно подлавливался кэп, поджидала его на кухне, чтобы с удовольствием нажаловаться на нерадивых слуг. В предверии капитана она с тщательным старанием придиралась к Авьере, занятой приготовлением еды. Впрочем, Авьера на актрису не отвлекалась. Явилась — пускай, не жалко. Знай себе, посыпала метеоритным порошком олово, кипящее в тигле, и поглядывала, чтобы не подгорел какой-нибудь омлет по-луньдуски с фиолтком вместо желтка. Управляться со стряпнёй помогали кулинарги, механизмы, похожие на крупную зелёную саранчу. Иначе Авьера давно бы свихнулась, готовя каждому отдельные блюда по три раза в день. Фингоуз, мечтающий выслушивать натянутые жалобы Фанаберии так же, как лишиться глаза, отныне прокрадывался на кухню в разные часы, а еду уносил на свой капитанский этаж и ел там в недосягаемом одиночестве. К слову, Авьера в первый месяц службы перепутала диеты постояльцев со схожими именами. В результате жилец из восьмой, страдающий гастритом, но не воспринимающий его всерьёз, едва не окочурился. Он посерел всей дюжиной лиц, взывая о помощи, вывалил своё пятиногое тело в коридор и принялся обильно блевать наперчённым супом с жирным мясом, который полагался жильцу из двенадцатой. А жилец из двенадцатой, которому необходимо было отъедаться после изнурительной двухлетней голодовки в плену, где его кормили одним овсяным киселём (по две кружки в день), получил всё ту же кружку овсяного киселя. За это капитан Угры сослал Авьеру на Погибель, на три дня. Через пять месяцев он отправил туда кадета-соглядатая Гоку Мурно, но на две недели. К счастью, всё обошлось: гастритчик из восьмой выздоровел, оголодавший из двенадцатой отъелся, Авьера выжила, а Гоку Мурно нет. Итак, Воста впервые ступил на запретный капитанский этаж. Они прошли мимо нескольких абрикосных дверей разных отливов с чётко различимой стилизованной красной головой в рогатом шлеме. По словам кэпа, — «чёрт знает, кто создал, и, хрен знает, когда» — это маркировка создателей Общаги. Что-то вроде метки, товарной эмблемы производителя. Капитан Угры остановился перед абрикосной дверью серебряного отлива и вытащил из глубокого кармана брюк связку ключей. В отличие от данной кадету (хотите узнать человека, узнайте, от чего он носит ключи на своей связке), эта связка имела десяток ключей и брелок в виде лазурного прямоугольника с золотистой обводкой и красной надписью «ФИН НАВСЕГДА». — Вот-вот, — сказал Угры, вставляя ключ в замочную скважину. Замок отозвался скрипучим кряком. Так могла бы крякать одинокая ворона, пролетающая над бескрайними осенними полями. — Что вот? — спросил Воста. — Я не тебе, — сказал Фингоуз. — Вот-вот. — Что вот-вот? Замок отозвался кряканьем дважды. Фин вытащил ключ и нажал на круглую ручку. — «Вот-вот, вот-вот» — это пароль, — сказал кэп, открывая дверь. — А это капитанская рубка. Центр помещения занимала «п»-образная аппаратная стойка. Капитан подошёл к серебристой, в тон двери, дальней стене с серым дисплеем и белокнопочным рядом под ним. Фин коснулся кнопок, экран налился призрачно-зеленоватым светом. — Видишь? — спросил Фин. Воста прочитал чёрную надпись «Воста Мнише». — Что это значит? — спросил он. — Это твоё имя, — не удержался Фин и спохватился: — А, погоди. Капитан нажал пару кнопок. К надписи добавилось: «Кандидат на должность капитана». — Это Связная Стена. Ты избран Общагой, Воста, — с торжественной строгостью произнёс Фингоуз. — Избран на должность капитана. Вернее, выдвинут ею. Вернее, кандидатом в капитаны, но я это быстро исправлю. Ты-то не должен подвести. Гоку был кретином, хотя Статут знал назубок. А ты не кретин, но со Статутом у тебя проблемы. Но это ничего! Проштудируешь параграфы... И Фингоуз крепко, по-отечески шарахнул уборщика по плечу. — Ладно, Фин, кончай этот цирк, — криво усмехнулся Воста. — Спасибо, конечно, что показал капитанскую рубку, если это вообще она. Понятно, что ты сам, заранее, написал моё имя и устроил целое представление в надежде уговорить меня стать капитаном. Насколько я понимаю, ты не можешь покинуть Общагу, не отыскав себе подходящей замены. Но я — не подходящая замена. Это не моё. — Конечно, это рубка! — возмутился капитан Угры. — Ты что, кнопок не видишь? Сам попробуй что-нибудь написать. Пиши давай, давай пиши! Воста несмело протянул руку. Фин тут же рубанул ребром ладони уборщику по пальцам. Воста отдернул руку и зашипел от боли. — Куда полллез! — обозлился кэп. — Совсем уже?! Общага нарочно таких кретинов в кандидаты выдвигает? Разрешить уже ничего нельзя, сразу лезет жать на кнопки не глядя! Я так, риторически разрешил... Где ты видишь кнопки с буквами? Нигде ты их не видишь. В общем, что сказать хочу. Не я решаю, кем экипаж пополнять и откуда постояльцев брать, а Общага. А я... я слежу, чтобы исполнялось написанное Общагой на этом вот экранчике. — Общага всё решает? — недоверчиво переспросил Воста, всё ещё подозревающий, что Фин пудрит мозги. — Если и так, чего раньше молчал? — А вот и молчал, чтоб уважали больше. А ты думал, я такой умный, вершу судьбы отдельных личностей, на целые миры влияние имею? И Авьера так думает, и жильцы. И до вас уборщики и жильцы тоже так думали. Думали, неспроста Угры власть капитанская дана, значит умный, знает, что делает, и лучше его слушаться. Так ведь, Воста? — Ну да, думал, — согласился уборщик. — Вот поэтому и не говорил. Тон Фингоуза серьёзней некуда, но как-то не верилось. За полгода Воста привык — всем в Общаге заправляет Фингоуз. А тут такое. Это как получить доказательства инопланетного контроля над населением Земли. И бонусная игра: он, уборщик Воста Мнише, и не помышляющий о капитанстве, призван Общагой кандидатом в капитаны. Воста провёл рукой по серебряному лаку Связной Стены. — Фин, выходит, она живая, Общага? — Может и живая, — ответствовал кэп, — может искусственный интеллект, а может что другое. Она же не говорит ничего, назначает только. Пишет, кого в кандидаты, кого в жильцы, а я вам сообщаю. А ты думал, я всё решаю? Делать мне нечего, как сидеть и решать. Башка расколется от раздумий таких вселенских. Да и ошибиться боязно. Решает Общага, а мы выполняем её распоряжения. Не дрейфь, капитанствовать проще, чем ты думаешь. А то не по уму ему... Как дам по жбану, сразу по уму будет. Лишь бы жену лупцевать в спортзале. Как дитё малое... Следуй букве Статута, тогда справишься. — А Статут Общага написала, если уж она такая умная? — Вот что говорит моя Шнирка! — Фингоуз поднял палец. — Она говорит, а ей говорил капитан, служивший до неё, а тому предыдущий, и так далее до первобытного капитана. Первым капитаном был инженер, придумавший концепцию Общаги и начертавший все чертежи. Когда первый капитан обучил первого преемника, он отважно шагнул в пучину открытого космоса, оставив после себя лишь набор кителей и Статут на столе в капитанской каюте, между банкой кофе, вазочкой пряников и блюдечком варенья. — Ну, это ты заливаешь, — улыбнулся Воста. — Конечно, заливаю. Но суть довожу верно. Статут написан создателями Общаги — живыми существами, из плоти и крови, потому многое в нём чуждо и непонятно для нас. И слишком жестоко. Машина наверняка подстроилась бы под наш менталитет, чтобы вопросов лишних не задавали. Думаешь, легко мне было любимую твою на Погибели оставлять? Сердце кровью обливалось. А оставил. На трое суток, и ни минутой меньше. Статут предписывал. Для нас с тобой такое наказание кажется суровым. Подумаешь, диеты напутала. Обошлось ведь. А для создателей Общаги подобное наказание в порядке вещей. Да и выжила Авьера. И с тех пор любимая твоя диеты не путала, что неудивительно. А вот кадет Мунро не выдержал психологического давления и официально пропал без вести. Человечишко он был дрянной, паршивый... Получается, жестокость Статута оправдывает себя. Может, так всё и было задумано, и заранее спланировано. Воста понемногу осознавал услышанное и смирялся с неотвратимостью грядущего капитанства. — Буду тебя стажировать и учить, — продолжил Фин. — А как отстажирую, приму экзамен, который ты обязательно сдашь. Оставлю тебе свой кителёк, сделаю вам с Авьерой ручкой на прощанье и на волю, авиадеричи!.. Или как там?.. В общем, коротать счастливую старость под бочком у моей несравненной воительницы Шнирки. Ну, пошли, чего встал? Этот кретин Мунро думал, что центр управления Общагой в капитанской рубке, но центр управления Общагой в?.. — В дворницкой? А управляют Общагой дворники. — Х-ха! В дворницкой, бля... Ага, сверхраса вольных дворников. И они отправились на ознакомительную экскурсию по капитанскому этажу, а потом и в подвал с сердцевиной и хлыщерянами-сторожами спустились.

4. Призрак и болото, рой и сёстры

Через три дня Стоуш и Воста летели в скайбуте. Эллипсоидная машина, красная как марсианский грунт, прорезала сероватые скопления облаков перламутрового неба Хукумы. Внизу зеленели и синели скошенными верхами и медно сверкали пузатыми боками горы. Воста сверился с цветной картой на дисплее приборной доски. До Моканды, города Стоуша, около трети часа.

— Не зря же капитан Угры выбрал меня постояльцем? — волновался Стоуш. — Значит, моё изобретение важно и элист второй обречён на успех? — Хукумец подумал и со сладким удовлетворением добавил: — Это мой рок, Воста, моё предначертание.

На самом деле, обречён на успех будет лишь элист одиннадцатый. До него изобретателю рукой подать через: десять хукумских лет самоотверженных трудов; глубокий ров, в котором плещется развод с женой, и полосу препятствий из частичной потери слуха, паралича правой руки, закупорки вен на левой ноге, ожирения сердца и периодического слабоумия. После долгожданного успеха, пережив все напасти и переживая их последствия, Стоуш спросит элиста одиннадцатого: «Как мне поступить в сложившейся ситуации?». И элист одиннадцатый ответит: «Застрелиться».

Стоуш болтал о своём, Воста думал о своём. Да, обязанности у капитана несложные, тем более уборщик и раньше подменивал Фина, пока тот отлучался по своим делам, и даже иногда проводил ОПП с новичками. Но кормил хлыщерянов всегда Кранкен Гаус, как техник имеющий доступ ко всем помещениям, к тому же подвал с хлыщерянами соседствовал с его кандейкой. Основные обязанности капитана АВС-28 таковы: следовать Статуту, внушать ОПП новеньким, почаще проверять Связную Стену, выполнять распоряжения Общаги (с помощью экипажа), каждодневно обходить постояльцев, вести журнал, а также заботиться о подвальных сторожах хлыщерянах, горбатых трупно-зелёных бестиях в мелких пятнах пунца. Морды словно у обозлённых куриц, головы морщинисты и лысы, клювы и когти остры и загнуты. Подвижные и крепкие тела покрыты чёрно-синим бархатом короткой шерсти. Вертикальные зрачки бледной желтизны. Всего их семеро. Семеро хищных принцев агрессии, бросающихся на любого, кто вторгнется в их подвал.

Воста увидел их одновременно и впервые. Облик кошмарных сторожей впечатлил его от самых пяток и ногтей до мозговой подкорки и кончиков волос. К тому же, надев тесноватый капитанский китель, он спустился в подвал один, а Фин, таинственно улыбнувшись, прикрыл за ним дверь. Оказывается, носителя кителя хлыщеряны не трогали и при его появлении начинали издавать нечто среднее между кошачьим мурлыканьем и голубиным курлыканьем и кошками ластиться к ногам. Только вот мурлыканье-курлыканье в исполнении чудовищ хлыщерянов, прерываемое визгливыми как зазубренная пила, вскриками звучало зловеще. Воста, несмотря на заверения Фина по поводу кителя, едва ли не кожей чувствовал, что хлыщеряны вот-вот набросятся на него, изорвут в кровавую мишуру и растащат на склизкие гирлянды. Но сторожа не набрасывались, а мурлыкали-курлыкали и тёрлись об ноги, пока ошеломлённый Воста не покинул подвал. Размерами хлыщерян с двух крупных индюков, а в общих чертах похож на продукт брачного союза гарпии и гулящей фурии. Обитает на Погибели. Питается чем попало, но имеет слабость к свежему мясу.

Увиденное оставило в душе уборщика порядочную отметину и придвинуло дни, когда его волосы начнут награждаться серебряными медалями. Демонический облик хлыщерянов навсегда врезался в память. Фингоуз, глядя на побледневшее лицо Восты, довольно щерился и поглаживал своё пивное брюшко. Стало понятно, почему по Статуту заходить в подвал имели право только капитан, кандидат в капитаны и техник.

Интересно, какие монстры охраняли сердцевину до хлыщерянов? Или сторожа вечные?.. Блядь, сердцевину-то не посмотрел! Сторожа отпугнули. Ладно, на вечерней кормёжке гляну, пока хлыщеряны будут пожирать свои вечерние 21 кило фарша с отрубями. А ведь есть ещё утренние 21 кило фарша с отрубями. Фин пошутил: «Дважды в сутки хлыщерянам положено мясное очко.» Воста даже не улыбнулся.

Статут хранился за абрикосной дверью с отливом червонного золота, в капитанской каюте, в ящике письменного стола. Корку кодекса тесно обтягивала карминовая кожа, которая до сих пор, не взирая на сотни лет, снежно поскрипывала, если законник развернуть, что Фингоуз и продемонстрировал. Плотные светло-коричневые страницы напоминали о сухих табачных листьях. На титульном листе, как и на лицевой обложке, крупными угловатыми буквами оттиснули «СТАТУТ АВС-28». А под ними, красным, отпечатали стилизованную рогатую голову в шлеме-маске. Скорее всего АВС-28 являлась аббревиатурой Общаги, но о её значении оставалось только гадать.

Два дня гряду Воста почти целиком проводил в капирубке. Фин разъяснял значение чёртовой прорвы кнопок и их комбинаций и учил верному толкованию Статута. К вечеру голова у Восты немела, но Угры утешил, сказав: «С этим особо не напрягайся, Общага пока справляется сама, без ручного вмешательства, но понемногу подучивай Статут и комбинаторику управления».

Фина тревожило очередное падение успешности. 47 процентов... Кэп боялся, как бы чего не вышло посквернее. И вчера, высказав свои опасения, отчалил в Пизюлину довершать банковские дела, а после навестить свою большую любовь. Сказав, что вернётся через три дня, кэп оставил Восту за старшего.

-...ажу я жене, как из комы выйду. Можно?

Синеющие и зеленеющие горы с медными боками остались позади, скайбут летел над темнеющим среди редких островков суши болотом.

— Извини, задумался, — сказал Воста. — Не против чего?

— Расскажу ей про Общагу... Ой! — взвизгнул вдруг Стоуш, оседая в кресле. Каким-то непостижимым образом он проваливался сквозь сиденье. — Воста, держи меня!! Ой, ради элиста! Ради будущего Хукумы держи!

Воста схватил Стоуша за куртку, но вместо ткани пальцы цапнули воздух. Уборщик выругался. Как хукумец... просачивается?! Куда?! Между тем изобретатель погружался в кресло, как в зыбучие пески. В отчаянии он старался зацепиться за что-нибудь, но его руки проходили сквозь всё. Выпученные глаза хукумца с мольбой таращились на уборщика, который за неимением лучшего продолжал попытки сграбастать Стоуша за воротник и предотвратить падение, но пальцы проходили как сквозь материю одежды, так и сквозь материю тела. Стоуш впитался в кресло до плеч и головы. Голова жалостливо посмотрела на Восту, задушено пискнула и вместе с плечами и почти сразу затихшим воплем: «Суууукааааа!» провалилась в сиденье, будто смытая в унитаз. Слову «сука» Стоуш научился от уборщиков за дни изобретательного безделья. Воста тупо воззрился на трусы, которые почему-то остались на кресле как бы в память о хукумце. И тут до уборщика допёрло. Он рассмеялся и повёл скайбут на посадку. Чёртовы хукумцы! Тело Стоуша сейчас в коме, в мокандской больнице. В Общагу Воста доставил его душу. Оказавшись в Общаге, хукумская душа под её влиянием обрела физическое воплощение. Очередной фокус АВС вроде стирания языковых барьеров и наращивания квартир мебелью. Покинув Общагу и лишившись её влияния, изобретатель лишился и тела, дарованного Общагой. А к возвращению домой он переоделся в свою старую одежду за исключением новых трусов, скопированных со старых. Если этот прародитель элистов не сообразит, что снова стал духом, его ждёт весёлое путешествие в планетные недра. Воста приземлился на поляне, заросшей белой травой и цветами наподобие вереска. Пристегнул кобуру с токобоем к поясному ремню, сменил свой облик на хукумский и выбрался из скайбута. И где теперь этого бесплотного дурака искать? Болотным козлом по островкам прыгать? Жизнь часто роняет облачных мечтателей на грешную землю и пребольно бьёт их задницами и лбами о твердь. Но жизнь не про привидения. Те вне жизни. Восте вспомнился один паренёк, которого он знавал по юности. Тот тоже всё ходил, очи к небу закатывал, стишки писал, а потом ему голову кирпичом проломили. Район-то, где Воста жил, к стихам относился предвзято. — Стооооууууш! — заорал уборщик, сделав ладони рупором. — Стоооуууш! Молчал Стоуш. Воста прикинул траекторию падения призрака. Стоило остаться за капитана, и бывший жилец сразу же выпадает из скайбута, летящего на высоте в тысячу метров. Конечно, зам кэпа не должен покидать Общагу без веской причины, однако Воста не захотел отпускать Авьеру со Стоушем. Глупо, конечно, так переживать за неё... Да и доставкой-отправкой жильцов больше ведь он занимается. И Воста повёз Стоуша вместо Авьеры, а Авьеру оставил вместо себя. Уборщик направился к топям цвета подгнивших оливок. Редкие чахлые деревца походили на артритных скелетов и причудливо изогнутые канделябры. Где-то над всем этим вонючим паскудно-зелёным великолепием Стоуша неудержимо потянуло вниз... А вот и он! Привидение Стоуш стояло по пояс в трясине и плаксиво смотрело на подошедшего Восту. — Застрял? — Ну да, — тяжко вздохнул Стоуш и поводил прозрачными руками по зелёно-коричневой воде. Даже ряску не задел. — Сквозь днище скайбута просочился, а в болоте увяз. Забыл, что ты призрак? — Забыл. Как-то из головы вылетело. Я ведь в последние дни думал только об элисте втором. — Как же ты застрял? Призраки должны проходить сквозь всё. — Много ты смыслишь в духах, — обиделся Стоуш. — Для прохождения сквозь необходимо... я не знаю, как тебе объяснить. Ты ведь тела никогда не терял. Тебе нужно впасть в кому, чтобы понять это. Или умереть. — Как же тебя выудить?.. Погоди, в бардачке моток верёвки есть. Хочешь, дерево обломаю? — Ничего не получится! — заныл Стоуш. — Практики не хватает, а когда не хватает практики, не хватает контроля. Сейчас поднатужусь, постараюсь, может, вылезу. Не отвлекай меня. — Это ещё что? — уставился Воста на что-то за спиной Стоуша. — Что, блядь? — Этому слову хукумец тоже научился у уборщиков. Он испуганно обернулся, насколько позволял увязший бестелесный корпус. К ним приближался чёрный, как намибийская ночь, размером почти со скайбут рой, издающий низкое, трансформаторное гудение. Огромное скопление неизвестно кого, неизвестно чем питающихся и неизвестно как добывающих себе пищу, стремительно проглатывало метры, как сладкоежка меренги. — Ой! — взвизгнул Стоуш, тут же вырвался из липких объятий коричнево-зелёной грязи, пролетел над топью и пронёсся мимо Восты. — Дёру! Идея была разумной. Связываться с басисто жужжащей тучей, могущей таить в себе любую опасность, совершенно не хотелось. И Воста последовал примеру хукумца. Что-то не так с этим роем. Слишком он густой, слишком чёрный. Чем бы гулко воющее образование не являлось, преследовать оно не стало. Поэтому-то Воста предпочитал совершать посадки вблизи от населённых пунктов. Лучше потратить энергию скайбута на невидимость и приземлиться на цивилизованной и чаще стабильной окраине, чем в диком и обычно лишённом стабильности краю. — Теперь буду знать, как духов из болота вытягивать, — усмехнулся Воста, когда они добежали до скайбута. — Надо их как следует напугать, тогда они сами салютными ракетами вылетают. Только зря испугался. Сам сказал, тебя из живых никто видеть не может. Скорее всего, мошки летели моей кровушки испить. — Ты-то меня увидел. — Дар Общаги, вот и увидел. А жене не трепись. Никому не трепись. Скоро сам напрочь позабудешь о своём пребывании у нас. — Понял, не буду, — пообещал Стоуш. — Но какой ужасный звук издавала мошкара! Точно землетрясение вот-вот начнётся. — Зато ты из болота выкарабкался, а всё про нехватку практики ныл. Ну-ка, удиви страшилками. Что это было? — Я не знаю. Я ведь местный, Моканду надолго не покидал, но понятия не имею, с чем мы столкнулись. — Тогда летим дальше. — Воста поставил ногу на выдвижную лесенку с намерением влезть в скайбут. — Эх, мне бы только из комы выйти! — задушевно воскликнул Стоуш. — Я бы... И не договорил. Из-за скайбута вышли две фигуры. Одна целиком оранжевая, другая целиком бирюзовая. Ни лиц, ни одежды — сплошной цвет. Воста вернул ногу на землю и наставил на фигуры токобой. Фигуры смиренно прижали руки к груди. — Не бойтесь нас! — воскликнула оранжевая. Её голос напоминал шорох листьев, гонимых ледяным ветром по кладбищу. — Боялся бы — пристрелил бы, — ответствовал уборщик. — Умоляю, спрячьте! — прошелестела оранжевая. — Он вот-вот будет здесь! Прошу! Мы бежали из рабства. Мы очень устали. Возьмите нас с собой! Ледяной ветер поутих. Воста давно игнорировал подобные впечатления, иначе укокошил бы половину жильцов. Имея дело с мультипланетной публикой, многое воспринимаешь иначе. Проявление гнева представителя одного мира представителем другого могло восприниматься как приглашение на вечеринку, а приглашение на чашку кислоты от анзофра (анзофры обожают кислоту) воспринималось фуллгом (фуллги терпеть не могут кислоту) как оскорбление. Поэтому жильцы Общаги, несмотря на процедуру ОПП, иногда конфликтовали между собой. В обязанности капитана как раз и входит умение дипломатически разрешать подобные ситуации. Один морионовый полудикарь с какой-то захолустной планетки, вполне себе неглупый малый, но обладающий троглодитским нравом, притворился, что с ОПП согласен. И заимел неприятную привычку подкарауливать жильцов поодиночке в банапеловой роще и подвешивать их за что попало на крепких ветвях банапел. Таким образом он похитил троих постояльцев и заявил им, висевшим верх тормашками и спеленатым словно дурные младенцы дурными няньками, что самые медлительные умрут. Освободившийся первым станет его верным другом, второй — всего лишь останется в живых, а третьему и четвёртому он перегрызёт брюхо. И отправился выслеживать четвёртого. Четвёртой оказалась Авьера. Напавшего на неё полудикаря, думающего, что он самый ловкий и сильный и этого вполне достаточно, она умелым броском через плечо опрокинула спиной оземь и сгоряча сломала ему большой палец. Туземец признал превосходство Авьеры, особенно после того, как напал на неё снова. Пришлось уборщице-кухарке дополнительно сломать ему второй и третий большие пальцы. И только после этого полудикарь угомонился, окончательно признал победу женщины и отвёл её к дереву, на котором висели, дрыгались и мычали в кляпы похищенные постояльцы. Охваченный стыдом поражения, морионовый туземец умолял Авьеру подвесить его за ноги и перегрызть ему брюхо. Авьера подвешивать туземца и перегрызать ему брюхо отказалась, заметив, что тому не мешало бы прежде помыться, а уж потом умолять перегрызть брюхо, так как чистое брюхо грызть куда приятнее. И тогда морионовый полудикарь попытался перегрызть себе брюхо самостоятельно, но не хватило гибкости. Он запросился домой, но вместо родного мира его отправили на Погибель, где он благополучно и сгинул. — Стоуш, ты на Хукуме всю жизнь провёл, — обратился Воста к призраку, которого оранжевая и бирюзовая по понятным причинам не видели, — о каком рабстве они чешут? У вас есть рабство? — Нет, — моргнул Стоуш. — У нас нет. — И на хукумок они не похожи. — Нисколько. — Дамочки, нам пора. Призрак, за мной и постарайся удержаться в кресле! Лицо изобретателя, влезшего за Востой в скайбут, выражало ту сосредоточенность, когда что-то делаешь впервые и очень важно, чтобы всё получилось. Стоушу было важно не провалиться вниз. Бирюзовая и оранжевая пронзительно закричали и кулаками заломились в закрывшуюся дверь. Через плексиглас Воста увидел в отдалении тот самый рой, слишком густой, слишком чёрный для обычной кодлы насекомых. Рой снова летел к ним. — Неужели ты бросишь их?! — изумился Стоуш. — Я не бросаю, я не вмешиваюсь, — сказал Воста цинковым голосом, словно убеждал самого себя. — Я не собираюсь нарушать Статут и отправляться на Погибель. Моя задача вернуть тебя домой и вернуться в Общагу. Кто их преследует и почему — мы не знаем. Не местные, не они, не я. Вмешиваться — глупо. И за последствия не тебе отвечать. С нарастающим гулом рой неотвратимо приближался. Оранжевая и бирюзовая колотили кулаками по закрытой дверце и надрываясь молили о помощи. Воста пощёлкал тумблерами, и скайбут стал подниматься, оставляя вопящих дамочек с гудящим роем внизу. Уборщик глянул на карту. До города несколько минут лёту. Стоуш посмотрел вниз. Оранжевая и бирюзовая убегали от роя, явно проигрывая ему в скорости. Было ясно, скоро рой неминуемо настигнет их. — Она же сказала, их в рабстве держали! — заорал Стоуш Восте едва ли не в ухо. — Она уповала на твоё милосердие! Слышишь, ты, бездушная тварь?! — Кладбище — твой дом родной, призрак, — глухо проворчал Воста, глаз не спуская с цветной карты. — Что, блядь? — не понял Стоуш. Невпопад вспомнились слова Фина о том, что, может быть, Общага всё планирует заранее. Воста шандарахнул кулаком по подлокотнику и выругался: — Да чтоб вас всех, блядские вы потроха! Держись крепче, призрак, не падай духом! Скайбут резко дал крутой крён вправо и одновременно с этим по снижающейся дуге развернулся назад. Стоуша, и правда, чуть не выбросило вон. Призрак ойкнул, но загробным усилием воли удержался. Скайбут принял ещё ниже и пролетел над самыми макушками улепётывающих дам, крепко обдав их воздушными вихрями, которые едва не сбили бывших рабынь с ног. Воста пролетел чуть дальше и, развернув корпус к дамам боком, прихукумился и призывно утопил дверцу в обшивке. Дамы, прибавив темпа, на последнем издыхании, насилу достигли скайбута и впопыхах, с ходу забрались-впрыгнули в салон. Воздухоплаватель тут же взлетел, унося с собой добычу из-под самого носа неизвестного существа, разительно похожего на рой насекомых. Если конечно у него был нос. За пару километров до Моканды Воста приземлил скайбут неподалёку от шоссе, включив режим невидимости. Привлекать любопытство местных, рискующее перерасти в пристальное внимание, ни к чему. — Конечная, Стоуш. Далее пешая прогулка до нужного тебе тела. — Спасибо, Воста, — поблагодарил Стоуш. — Тебе и Авьере. Авьерины блинчики со стекловатой я никогда не забуду. — Если бы Ави приготовила блины со стекловатой мне, я бы тоже их не забыл. Никогда. Тебе удачи с твоими элистами. Кстати, упросил дамам помочь? Вот и забирай их с собой. Сколько блинов тебе напекут... А сколько опилок затомят в печке! Обожрёшься. Как Свинота станешь. — Но куда мне их девать? — растерялся Стоуш, принявший подкол Восты за чистую монету. — А кормить чем? Они, может, не любят стекловату, а едят такое, чего у нас на целой планете не имеется. Решение-то ведь ты принимал. Думал, ты их на... ну, откуда мы прилетели? — Общага, — подсказал Воста. — Из комы выйдешь, все воспоминания о ней сотрутся. И Авьеру, и меня — всё позабудешь, даже блины. Главное, свои идеи элистные не забудь. Второго шанса не будет. — Так ты их в Общагу заберёшь? — Это уже не твоё хукумное дело. Шуруй давай. — Тогда прощай, Воста! Авьере привет, капитану и всем жильцам привет! — Угу, непременно. Скорейшего выхода из комы, призрак. Воста поддался уговорам Стоуша и спас дамочек, теперь был раздражён и недоволен. Во-первых, спас ли? Во-вторых, что делать со спасёнными? Изобретателю хорошо, развел на благородство, свалит сейчас и благополучно про всё забудет. И Стоуш свалил из скайбута, не открывая двери. Воста некоторое время посидел, помолчал и вылез наружу, не забыв прихватить токобой. Достал электарету, затянулся и выпустил сочно синий пар с черничным запахом и вкусом. Воста курил редко, лишь когда требовала ситуация. В Общагу девицам нельзя. Кэпа три дня не будет, но дело не в нём. Правила есть правила. Кому можно ступить на борт — решает Общага. Сидят, не выходят. Гадают, поди, стоит ли доверять типу, разговаривающему с самим собой? Сам себе объявил пешую прогулку, сам себе сказал «пока» и сам же вышел. И скорейшего, говорит, выхода из комы. Воста усмехнулся. Он бы такому, да ещё вооруженному, не особо доверял. А может в его отсутствие пытаются угнать скайбут. Пускай пытаются. Двигатель работает, системы запуска включены — соблазн велик, но не угонят. Скайбут его знает, а их нет. И о рабстве могли соврать. Запросто. Может, от справедливого возмездия спас. Может, дамочки эти опасные преступницы, разыскиваемые в пятнадцати звёздных системах и трёх галактиках. Сидят, заразы разноцветные. Или боятся, или действительно стараются угнать скайбут. Или... Воста вернулся в скайбут. Барышни даже не шелохнулись, разве бирюзовая плотнее прижалась к оранжевой. — Всё в норме? Оранжевая поддалась вперёд, словно гладь мандаринового моря взволновалась. Воста просунул пальцы между кобурой и токобоем. Смалодушничал — держись, как угорь в пустыне держался. — Мы сёстры, я Ю, старшая, она Е, — представилась оранжевая. — Мы бежали с родной планеты, порабощенной царём-варваром Ржичиной. Ты помог скрыться от ржичинской ищейки, и мы находим тебе самые тёплые слова. Мы обязаны тебе жизнью. Я придумаю танец в твою честь. Е нарисует твой портрет соками у себя на правом бедре. — Помог и замечательно, — буркнул Воста. — А мои портреты рисовать у себя на правых бёдрах не обязательно, тем более... Далее у вас пешая прогулка, в любом направлении. Выметайтесь. Дамочки не шелохнулись, лишь на долю секунды синхронно мигнули телами. — Нам идти некуда, — прошелестела Ю. — Нам везде смерть, — кладбищенски подтвердила Е. — Мы слишком устали. «А если Общага сообщила о сестрах, пока меня не было? Что будет, если я притащу незваных постояльцев? А что будет, если не возьму тех, кто нужен?».

5. Два неудачника

Здоровяк Трупль был родом из бегетра Рыжебородых, бандитов-каннибалов, неугомонных путешественников, самобытных врачей и бездарных работников. Для постоянного труда Рыжебородые были слишком ленивы, слишком независимы и считали себя умнее других. В особенности умнее тех, кто вкалывал от рассвета до заката, зарабатывая на кусок хлеба с маслом, а иногда и на свиную колбаску рогаликом. Хлеб съедался по будням, а масло с колбасой прикупалось к торжествам. На праздничное застолье не таясь сбрасывались всей деревней, закусывали весело, а пили ещё веселей. Конечно, для всякого торжества имелись свои традиции и развлечения, но роднила все праздники застольная часть, кульминационная, во время которой иногда случались разные истории, презабавные и не очень. Потом ещё долго они вспоминались, припоминались и перевирались в анекдотах. Доведись услышать подобный анекдот участнику реальной истории, он только затылок почешет: «Вот же случай, происшествие! А у меня бытьё до того тоскливое, что висельнику в петле и то радостней живётся».

Угрюмые и нелюдимые рыжебородовцы гнездились отдельно от всех, своим хутором, на застолья не сбрасывались и в торжествах участия не принимали. И тех, кто месяцами экономил ради не столь уж и частых праздников, презирали. Они не понимали такую жизнь и, не понимая, не принимали её. Рыжебородые хотели жрать от пуза и пить от горла не по редким праздникам, а когда захочется. Они алкали постоянных пиров и развлечений. Были Рыжебородые браконьерами и самогонщиками, а развились в грабителей-убийц-каннибалов, путешественников и врачей. Награбивши и наубивавши всласть, они покидали встревоженный округ и отправлялись в ещё нетронутые места, с годами пустив корни на секретном архипелаге, на котором основали пиратскую вольницу. А врачами они стали потому, что члены этой независимой канибальной семейки басмачей нет-нет да получали травму или ранение по долгу своей грабительской службы. Или заболевали.

Унаследовав от отца, известного красавца и смельчака, всё самое лучшее, Трупль был высоким трусливым уродом. Имел бока бочки, живот под стать бокам, сержантские плечи, голову, похожую на сморщенную репу, губу зайца, жиденькие волосы, цыплячью кровожадность и красоту мёртвой гориллы. Правый глаз Трупля, который помидорного цвета, был больше левого в два раза. На щеке, как вишенка на торте, томно краснела выпуклая бородавка, обросшая редким волосом, а вытянутая мочка левого уха касалась плеча. И ещё Трупль был вегетарианцем.

В четыре года он впервые отведал человечинки. Угостил «сладеньким мясцом» батя, имеющий настолько рыжебородую натуру, что даже среди своей родни, разгульных и развесёлых маньяков, изловчился прослыть лентяем и пьяницей. И находясь в своём естественном состоянии (был трезвым как сапожник), попотчевал малолетнего отпрыска нежным гуляшом из девичьих ягодиц, коим и накормил его до тошноты. Попробуй, сына, вкусноты из бабских жоп! Осоловевший отец заставил Труплика запивать горячий жир ягодичного гуляша стаканом крепкого вина, отчего сыновний желудок окончательно вывернулся наизнанку. С той поры Трупль ко всему мясному, спиртному, а впоследствии и женщинам резко охладел. Отныне женщины у него прочно ассоциировались с ложкой дымящегося мяса, подливы и толстых колец лука. И ложка эта насильно лезла ему в рот. Понятное дело, тяги к противоположному полу это не прибавляло, только в животе пучило.

Вдобавок отец Трупля был заядлым трусом, но трусость свою скрывал умело. Как только намечалось дельце, папаша Трупля врезал водки так, что требовал независимости от всего на свете, даже от водки. Если другие пираты посматривали на него совсем уж косо, то, делать нечего, отправлялся на семейный промысел. Да и то прирежет для виду бабку каку старую, которая и так по три раза в день помирать собиралась. А с более опасным противником Труплевый батя старался не связываться, незаметно ускользая на задний план и уступая главные роли тем, кто похрабрее.

Трупль переплюнул отца и ушёл по трусливой стежке ещё дальше. На обряде взросления он не сумел перерезать пленнику глотку. Казалось бы, чего тут сложного? Взял нож и режь потихоньку. Но Трупль не отважился. Тогда ему дали кувалду — разломать головёшку пленному как глиняный горшок. И этого не смог Трупль. На глазах у старших. Рыжебородые, являясь яростными каннибалами, вегетарианство-то его едва терпели, а тут вообще явное психологическое отклонение налицо. Для рыжебородовцев, чьё умение сострадать развито как у чёрной вдовы, отказ перерезать горло пленнику или разбить ему черепушку приравнивался крайне агрессивному проявлению социопатии. Трупля с позором выгнали из пиратской вольницы, из рыжебородого лона семьи, как заболевшего лепрой, как больного ублюдка. Изгнали, несмотря на его врождённые физические уродства, которые могли бы нагонять на жертвы дополнительного страха. Батю его кастрировали, чтобы больше таких выродков не плодил, хотя тот и не собирался. Мамку же отдали другому, заслуженному убийце и обладателю медали за виртуозное овладение изнасилованием. Много дней изгнанный и исхудавший Трупль провёл в лесу, питаясь ягодами, грибами, кореньями и травой. А потом его отыскал Воста и забрал в Общагу, где бывший рыжебородовец порядком отъелся на кашах, овощах и фруктах.

Трупль гулял на опушке банапеловой рощи. Задумавшись, он сорвал по привычке пук травы, как делал это, когда жил в лесу. Уже поднёс ко рту, но опомнился и сорванное бросил. Трупль мечтал научиться перерезать глотки. Тогда бы он вернулся к своим. Он скучал по пиратской вольнице, в которой родился и вырос. Будь у него другой отец... но тут ничего не поделаешь. Трупля, здоровенного труса, вегетарианца, выросшего в семье каннибалов, раздирали противоречия: хотелось мяса, но от него рвало; хотелось быть как все и устраивать в поселениях кровавые бани, но рука не поднималась. Он даже насиловать не мог. Вот как прикажете насиловать ложку с гуляшом? У Трупля на роду было написано стать изгоем. И он им стал.

В этом замечательном месте, в котором он оказался, было достаточно потенциальных пленников, чтобы время от времени кого-нибудь из них пришибать и оттачивать на нём горловую резку. Но Воста предупредил, чтобы он «не выделывался», иначе будет плохо, а потом провёл ОПП и показал живые картинки, на которых нарушившего правила оставляли в лесу, полном чудовищ. По этому самому ОПП запрещалось причинять вред кому-либо или чему-либо.

Трупль побаивался уверенного Восту, страшился капитана Угры, которого ни разу не видел, но страшился потому, что не знал значения слова «капитан», а неизвестность его всегда пугала. Боялся он и рыжей Авьеры. Она цветом волос, едва заметными веснушками на щеках и высоко поднятыми скулами напоминала старшую сестру, известную в широком семейном кругу садистку. Свою сестру Трупль боялся не из-за того, что она могла как-то обидеть его, а из-за уважения к её пыточному таланту. Ему бы научиться так самозабвенно мучить.

Другие жильцы забавляли Трупля. Взять двухголового синего дракона из десятого убежища. Две головы постоянно спорят между собой и со смачной ненавистью обхаркивают друг друга. Трупля смешило, что головы никак не могут понять: При плевке в оппонента от ответной харчи им увернуться нельзя. Не удержавшись, Трупль подошёл к дракону и харкнул ему в ближайшее лицо, рассмеявшись своей ребяческой проделке. Головы тут же прекратили склочную ругань и уставились на него с одинаковым возмущением. Двухголовый затопал от злости, на два голоса обматерил незадачливого увальня, метко и кучно харкнул в него двойным плевком и ушёл, носы задравши, на одном из которых болталась тягучая слюна. Ничего не понявший Трупль отправился к себе, умыться. Если двухголовый сам себя оплёвывает, ему-то чего нельзя плюнуть в одну из его харь? Весело же! А может двухголовый обозлился из-за его уродств? На себя пусть сперва глянет. Две башки, а мозгов и на одну не наскребётся.

У цацы из 12-го кожа вообще вроде красного крема, которым цацы богачей мажут себе морду, чтобы красивше быть. И одевается цацой, и ведёт себя как избалованная цаца. Сразу видать, родители у неё что надо, гуляшом из девичьих ягодиц насильно не кормили. Только вместо вина или пива почему-то хлещет огуречный рассол, словно заранее опохмеляется.

Полный дум, Трупль углубился в банапеловую чащу. И заметил в кустах что-то коричневое, кудлатое и круглое. Зверь какой-то. Не шевелится. Спит? Трупль тихо подкрался к животине с намерением наброситься на неё и уволочь к себе в убежище, а уж там, в спокойной обстановке, постараться вдумчиво и старательно перерезать ей глотку. Трупль никак не мог запомнить правильного названия своего нового жилья и именовал его убежищем. До зверя оставался шаг. Трупль изготовился прыгнуть на него, как лохмач встрепенулся, пришёл в движение и всем телом, молниеносно и мощно, по-кабаньи, как болтом из арбалета, влупил по ногам здоровяка. Подкошенный изгнанник грохнулся на землю. Дикий сын банапеловой рощи стремительно укатился в чащобу. «Забавный зверёныш, — подумал Трупль, поднявшись и глядя ему вослед. — На барана похож, только коричневый, круглый и катается».

Трупль вернулся к Общаге и прошёлся вдоль тёмно-зелёных стен, когда увидел стоявшего у входа хлипкого синеватого человечка, которого раньше не встречал. Человечек подскочил, всплеснул худыми длинными руками и вдруг, сорвавшись с места, побежал навстречу. Сделал зачем-то кружок вокруг здоровяка, разглядывая его на ходу, остановился и протараторил:

— Я Делец СЕ-38, бизнес-класс, бизнес-леди, бизнес-ланч!

— Я Трупль, слышь, пират-рыжебородовец, башка — кувалда, глотка — нож.

— Где твоя рыжая борода, пират? — быстро спросил человечек и так остро вперился глазёнками в Трупля, словно хотел проткнуть его взглядом, как шарик лимонной вилкой.

— Я... — замялся Трупль. — Я не прошёл обряд взросления и не достоин бороды.

— А достойным что, бороды приклеивают?

— Нет, достойные могут отращивать бороды. Я не прошёл обряд и каждое утро недостойно бреюсь. Начисто.

— Могу помочь с прохождением обряда. Я в прошлом часто проходил обряды взросления. Многие с моей помощью стали мужчинами. У меня большой опыт в этих делах, делах взросления, брокеридж, брокеридж, брокеридж!

— Правда? — обрадовался Трупль. — Ты научишь меня резать глотки?

Делец опешил и забегал глазами. Но только на секунду.

— Естественно! Я десять лет самоотверженно глотки режу, без отпусков и выходных. Для меня перерезать глотку — раз плюнуть! В среднем ежедневно по три глотки распиливаю, согласно накладным! Могу резать одновременно до двух глоток. Хочешь, перережу тебе глотку для наглядности, естественный отбор?

— Не надо, — поверил на слово Трупль и доверительно сообщил: — Слышь, моя б сеструха втюрилась в тебя.

— Сестрам я нравлюсь, гарантия качества! А где твоя?

— Её здесь нет. Она дома.

— Нет сестры, но есть ты! Я с лёгкостью научу тебя резать глотки. Для этого заключим контракт, а подпишешь его ты, фондовый маклер, товарный маклер, биржевой маклер. Три маклера, три! Читать умеешь?

— По слогам, но буквы, слышь, знаю почти все, — сказал Трупль. — Наш учитель не успел обучить всему алфавиту. Его баронские солдаты повесили.

— За что? — полюбопытствовал Делец.

— За шею.

Делец моргнул.

— За какое преступление его повесили, особые условия мелким шрифтом?

— Он своровал и съел трёх детей.

— Без разрешения родителей?

— Без.

— Какой ужас, — быстро и равнодушно прокомментировал Делец. — Нельзя своровывать и есть детей без письменного разрешения их родителей, факсимиле. А подписать контракт сможешь, процентная ставка возросла на пять целых шесть десятых?

— Могу, наверное, слышь.

— Ставка возросла на восемь целых две десятых!

— А зачем заключать капитана и подписывать его?

— Куда заключать капитана, задолженность дебиторская? — изумился Делец СЕ-38. — Зачем заключать капитана, задолженность кредиторская? Зачем подписывать капитана, начинаю сбор недоимок?

— Сам говоришь, заключим капитана, подпишем его, а потом глотки резать начнём.

— Мы заключим контракт, и контракт подпишешь ты, понимаешь меня, печать у нотариуса, одну копию в земельный комитет, две себе?

— Не совсем. Мне бы научиться глотки резать, а то меня из бегетра выгнали за это, а я обратно в вольницу хочу, к маме вернуться.

— Бедняжка, глотки не умеешь резать, — пожалел его Делец, мысленно заполняя бланк договора. — Жизнь пуста, если не умеешь резать глотки. День без перерезанной глотки — день насмарку. Пленник без глотки — нож на ветер. Перерезал глотку — гуляй с ножом. Нож не глотка в лес не убежит. Одна целая глотка лучше двух перерезанных. Глотка от ножа недалеко падает. Как тебе?

— Моя б сеструха втрескалась в тебя по самую глотку, слышь! — разулыбался Трупль. — Она храбрая и красивая, в мамку вся, а я уродливый трус, слышь, весь в отца. Я даже собачонку какую измучить не могу, младенчика паршивого, слышь, удавить не могу. Сеструха говорит, что я рохля и слишком добрый.

— Я польщён, — улыбнулся Делец профессиональной улыбкой. Подобные улыбки маскируют желание навесить на клиента как можно больше обязательств, а стрясти с него ещё больше. — Красивая сестричка? Надеюсь, вы похожи также, как твой правый глаз похож на левый?

Трупль вытер слезящийся правый глаз, тот что побольше и томатного цвета.

— Она вся в мамку. А мамка у нас красивая. И храбрая.

— Познакомишь, брачный договор, любовный контракт? — Делец чихал на сестру Трупля, как и на весь его бегетр. Он хотел расположить к себе этого увальня с растрескавшейся губой, растянутым до плеча ухом, мерзкой волосатой бородавкой на щеке и разнообразными глазами.

— Не получится, — вздохнул Трупль. — На обряде взросления я не сумел раскрошить пленнику череп, не сумел разрезать ему глотку и оказался бесполезен для пиратской вольницы. Старшие изгнали меня. Я стал бесполезным изгнанником. Обучи меня резать глотки, я вернусь к семье и познакомлю тебя со своей сестрёнкой. Она тебе, слышь, понравится. У неё дома целая комната есть с разными пыточными штуковинами. Ты ей сразу про глотки говори, мол, сам не свой от резьбы по горлу, она заинтересуется. Говори, слышь, меня хлебом не корми, а дай кому-нибудь по глотке полоснуть. Сеструха будет в восторге.

— Обязательно заскочу, метрика, табель, диплом, трудовая книжка, свидетельство о смерти! Ты пьёшь? По глазам вижу, что пьёшь, особенно по правому, запись к окулисту по талонам!

— Глаза у меня батьковские, — вздохнул Трупль, — можно подумать, что пью. А я ведь, слышь, не пью спиртного и мяса не ем вовсе, хоть и дылда такая, а питаюсь овощами, фруктами и кашами, а если ничего такого нет, то и трава сойдёт.

Трупль наклонился и сорвал дикий щавель. Не отряхнув от грунта, он с хрупом зажевал зелёно-красный стебель, став похожим на задумчивую лошадь с разнообразными глазами и волосатой вишнёвой бородавкой на щеке.

— Резать глотки — мечта всей моей жизни, — в третий раз вздохнул Трупль. — Может, научившись резать глотки, смогу и мясо есть, слышь?

— Научишься, сможешь, — решительно подтвердил Делец. — После подписания контракта. Я тоже не ел мяса и не умел резать глотки, а как подписал контракт, мигом научился.

— А чего такой мелкий и худой, раз мясо ешь? Я вот не ем, а большой и сильный. А если бы ел, так вообще не знаю, как бы меня земля носила. А ты глистотный какой-то, болезненный. Тебе, слышь, надобно веса поднабрать, прежде чем к сеструхе подкатывать, а то впечатления на неё не напустишь. В нашей семье все дородные, все мясожоры отменные.

— Ну... — Делец на секунду задумался. — Я подписал много контрактов, а это утомляет, вот и похудел, но скоро отъемся. Мясо буду с утра до вечера трескать, предписания личного диетолога.

— Ух ты! — восторженно воскликнул Трупль. — Мне б с утра до вечера мясо трескать!

— Контракт подпишешь — утрескаешься! Урежишься! Укрушишься! Будешь трескать самое нежное мясо, резать самые сочные глотки, крушить самые крепкие черепа!

— Слышь, а что такое капии... контраа...кт?

— Документ, налагающий на на тебя взаимовыгодные обязательства, — пояснил Делец. — Пошли ко мне, накладные, загрузочные-разгрузочные. Контракт возьмём, да как я заполню его, да как ты подпишешь его!

Антураж комнат Дельца СЕ-38 разительно отличался от атмосферы в убежище Трупля Рыжебородого. В жилище бывшего пирата на стенах висели сети, остроги, уды. Пол устилали медвежьи и волчьи шкуры. На них Трупль спал вповалку, видя сны о чём-то большем. Над входом висела картина, где на поляне полыхал костёр, а на вертеле поджаривалась гигигантская брюква. Квартира же Дельца походила на офис не слишком преуспевающей юридической конторы. Множество предметов Трупль увидел впервые. Они были чужды и непонятны ему, как исторический фильм о средневековых рыцарях был бы чужд и непонятен средневековому рыцарю. Он замер, едва переступив порог. Бывшим пиратом овладел страх неизвестности.

— Наверное, мне сюда нельзя, — промямлил Трупль и развернулся.

— Можно!! — истошно взвизгнул Делец и загородил ему проход своим тщедушным тельцем. Но быстро опомнился. — Прости, не удержался. Это от волнения. Заключение контракта — это всегда так волнительно.

— Если научишь резать глотки... — нерешительно произнёс Трупль.

— Научу, да так научу, как никто не учил! — решительно потёр синеватыми лапками Делец. — Просто слово — это слово, а с печатью и подписью уже закон, необходимы фото девять на двенадцать и отпечатки пальцев.

Делец сел за стол, вынул из папки бланк с ручкой и принялся быстро заполнять графы.

— Как подпишешь контракт, коньяка выпьем, полбутылки «Луновоя», а?

— Но я не пью.

— Подпишешь контракт, сразу запьешь, — пообещал Делец.

— А обязательно, слышь, подписывать контраа-кт? Может, слышь, без него обучишь горловой резьбе?

Дельца на мгновение пронзило нервическим тиком и немного скособочило.

— Нет! — отрезал он. — И не проси! Без контракта никак!

— Ты сказал, что контраа-кт наложит на меня годные издевательства. Это как?

Делец перестал строчить и посмотрел на Трупля как на идиота.

— Взаимовыгодные обязательства. Я научу тебя резать глотки, это и есть твоя выгода.

— А твоя?

Делец поморщился и неохотно ответил:

— Ты отдашь мне... свой эфир.

— Но у меня, слышь, нет никакого эфира. А что это такое?

— Пустяк, ерунда, купля по рыночной цене, — небрежно бросил Делец. — Эфир — это душа.

— Но как же я без души-то буду резать глотки? Сеструха говорит, резать глотки надо с душой.

— Не переживай. По условиям договора я забираю твою душу после твоей смерти. Ты умрёшь, а свою душу оставишь мне в наследство, дарственная, пожизненная рента.

— А зачем тебе, слышь, моя душа?

— Какая тебе разница?! Ты же мёртв будешь! — взъелся Делец, тут же успокоился и пробормотал: — Нужно держать себя в руках, нужно держать себя в руках, нужно перечитать вечером книжку «Как держать себя в руках».

— Душа-то моя.

— Продам кому-нибудь, — сказал Делец, заполняя последние графы бланка.

— А кому-нибудь зачем?

— Для нужд, в качестве расходного материала.

— В качестве расходного материала, — зачарованно повторил Трупль. — А для чего?

— Для чего, для чего... — Делец тискал низы бланочных страниц печатью с гравировкой «СЕ-38». — Помни, кто много спрашивает, тот мало режет. Меньше болтовни, больше перерезанных глоток.

— Но и ты помни, душа-то моя, — настаивал Трупль.

— Душа-то твоя... — пробормотал Делец, — расходный материал твоя-то душа, как и всё прочее. Захочет создать некто шедевр, допустим, скульптуру с неповторимыми изгибами форм и очертаниями лица красоты неописуемой, и чтобы все восхищались. А свою душу вкладывать пожалеет. Душа-то у него одна и малюсенькая. Вот твоей и воспользуется. Ты-то уже мертвый будешь, может даже с перерезанной глоткой. При вложении души гарантировано шедевр получается.

— А с душой что?

— В камне растворится. Пришло время собирать подписи. Давай подписывай, здесь, здесь, здесь, а потом и здесь, и здесь, и здесь. Шесть подписей, шесть печатей. Шесть!

— Не буду я подписывать, — вдруг заупрямился Трупль, исподлобья оглядывая комнату-офис, полную чудных до жути предметов. — Не хочу, чтобы моя душа в камне растворялась. Научи резать глотки просто так, без этой бумажки.

Делец дёрганым движением поломанного робота истерично швырнул ручку на стол и сделал плаксивое лицо.

— Ничего не получается, — обречённо сказал он. — И здесь у меня ничего не получается. Я до сих пор не заключил ни одного контракта, уволить без выходного пособия. Мой отец, Делец СЕ-21, известный банкир, в год по две сотни душ приобретает. Мой брат, Делец СЕ-37, востребованный адвокат, вертит душами как хочет. Моя мать, Делец СЕ-33, прославленный продюсер, плавает в душевных морях. А я даже тебя, деревенщину тупую, урода такого, не могу уговорить подписать этот чёртов контракт! Ни тебя, ни Фанаберию, ни Авьеру, ни Восту, ни капитана, ни Стоуша, ни молчаливое Облако, ни глыбу говорящую, ни-ко-го!

Делец икающе захныкал и упал лицом в столешницу с глухим стуком лба.

— Ты не умеешь заключать контракты, а я перерезать глотки, — после некоторого молчания подвёл итог Трупль. — Хочешь, подпишу твою бумажку, только, слышь, без души?

— А с чем? — поднял голову оживившийся Делец.

На лбу его краснело пятно.

— Ни с чем. Ты дай пустую бумажку, я её подпишу, а ты печать на ней поставишь. Вижу, тебе нравится ставить печати, ты на каждой странице поставил, ни одну не пропустил. Ты и сам уже весь синий от печатей и от чернил фиолетовый. А взамен научишь меня резать глотки. И контраа-кт заключишь, и меня глотки резать научишь. Годные издевательства!

Делец застонал и повторно ударился лбом о столешницу.

6. Просьбы, пожелания?

Известие, что Общага сама выбирает постояльцев и экипаж, Авьера приняла с прохладцей, как данность. Она всегда подозревала, что лукавый Фин, пекущийся больше о своей выгоде, чем о судьбах миров, что-то утаивал, и именно с тем расчётом, чтобы придать себе больше важности в глазах команды и жильцов. А вот то, что Воста назначен Общагой кандидатом в капитаны, — Общагой, а не Фином, — этой новости Авьера сперва удивилась, если не изумилась. Но припомнила 47 процентов успешности. И удивляться перестала.

Воста ведь всё делает не как надо, а по-своему. Фин его за старшего оставил, а он проснулся, побегал среди банапел, в спортзале позанимался, умылся, позавтракал неторопливо и Стоуша провожать улетел. А её, супругу свою, и без того занятую на кухне, оставил за старшую. Обход постояльцев, писанина в журнале. Кстати, как же Фин, покидая Общагу на несколько дней, узнавал о решениях АВС и тут же возвращался? За ним такое часто замечалось. Или джиордин не только телепортатор? У Восты нынче такой же имеется.

Не хочет благоверный отпускать её одну на незнакомую планету. Боится за неё, переживает, но внешне беспокойства не выдаёт, ответственного из себя корчит: фразы рубленые, лицо неприступное, взгляд оловянный. Утром она пыталась втемяшить ему, что его действия попахивают самодурством. Воста, конечно же, проигнорировал. С одной стороны, он прав. Обычно доставкой-развозкой жильцов занимается он, и опыта у него поболее. Но с другой — оставленный за старшего имеет право покинуть Общагу, если есть на то крайняя необходимость. Себе на уме, упёртый и непредсказуемый — этим он и привлёк её, этим понравился и полюбился. Но капитан с такими качествами та ещё штучка. Такому хоть на Губной Помаде женись.

Поначалу Авьере в Общаге понравилось, уборщики-помощники капитана откровенно веселили. Звучит-то как! Но вскоре она поняла, лучше бы они остались на Земле: она — кассиром в гипермаркете, он — сержантом в полиции. Восте, конечно, приходилось общаться с разным отребьем и откровенными психами, но людьми, поведение которых с опытом предугадывается. А здесь? Почти всегда нелюди с непредсказуемым поведением. Один морионовый полудикарь чего стоит. Из кустов выскочил и подружиться предлагает, но сперва, говорит, я тебя за ноги подвешу. Или огроменый спрутоподобный шуянец, живший в банапеловой роще, в озере. Как-то, летним солнечным утром, Фин проведал его, а шуянец схватил кэпа своими жгутами-щупалами и чуть не утопил в прохладной и чистой воде, окунув в неё 52 раза. Затем аккуратно положил полудохлого капитана на берег и поздравил его с днём рождения, исполнив капеллу приятным баритоном. Фину в тот день 52 года исполнилось. И в тот день он понял, что жизнь он любит так же сильно, как и в семнадцать лет. Будь кэп на год старше, мог и не пережить шуянских поздравительных процедур.

Любой, самый воспитаннейший, самый милейший и образованнейший представитель одного мира — потенциальный психопат с точки зрения представителя другого мира. К счастью, происшествия вроде подвешивания на дереве в качестве дружеской симпатии или окунания в воду как поздравление с днём рождения редки, спасибо Фину. Кэп умеет доходчиво разъяснять и внушать ОПП новичкам. ОПП ОПП, но объяснить всем не объяснишь, слишком уж все разные. Шуянец не по злобе окунал Фина в воду, а, по его разумению, приятное делал. И чуть не утопил. Его наказали одним днём в океане Погибели. Мало того, что шуянец выжил, так ему ещё и понравилось. Сказал, настоящая жизнь именно та, когда каждый день как последний. Понятно, не до всех допирает, но Статут есть закон Общаги: нарушил правила — неси наказание. А кэп на то и кэп, чтобы следить за выполнением решений АВС и подчиняться закону. Воста же для этих дел слишком эмоционален и непредсказуем.

И симпатия Авьеры к Общаге, свинарнику межгалактических отношений, угасла. Правда, у них с Востой и выбора-то не было, как уверял Фин, пузатый прохвост в кителе, когда впервые поведал им об АВС-28. Вот чего у него не отнять, так это великолепно развитого умения вешать лапшу на уши. Может потому Общага и выбрала его капитаном. Весьма точно описал Фина Кранкен Гаус: потомственный бюргер, волнуют его только материальные ценности, насчёт капитанства не парится — всё идёт своим чередом, и пускай идёт. И да, согласился Гаус, лапшу на уши он вешает красиво. И помолчав, добавил: «Иначе меня бы здесь не было».

Ну а в том, что АВС-28 сама решает, кого постояльцем, кого в экипаж — ничего удивительного. Общага слишком необычна, даже по сравнению с увиденным в других мирах, слишком специфическое у неё назначение и слишком много в ней загадок, чтобы поражаться этому факту, к тому же «потомственный бюргер» Фин на знатока Вселенной и интеллектуала точно не похож. На смотрителя причала или стареющего грузчика вполне, особенно если кителёк снять, который и не кителёк вовсе, оказывается, а защитный костюм. И напоить. Так ведь до капитанства дворником трудился. А Востик, глупыш, верил, что Фин, и правда, великий умник. Как сержант полиции, Воста бы капитаном не стал, а вот как уборщик — может. Нет, не про него эта должность, совсем не про него. Но Фин говорил, что забить на решения АВС он имеет право при успешности 25 процентов и ниже. Так в Статуте написано. А на содержимое своего котелка Фин, видимо, давно забил. У него там, похоже, стабильно 25 процентов успешности. А к чему напрягаться? АВС всё решает, в Статуте всё прописано.

Обитатели разных миров, впервые попав в АВС, всегда ведут себя одинаково, так, будто бывали здесь раньше. И они с Востой, впервые увидев зелёные стены Общаги, испытали удивительное волнение, будто бы вернулись в давно забытое, но очень родное место, с которым связаны самые приятные детские воспоминания, с возрастом затерявшиеся глубоко в подсознании. Обстановка в квартирах изменяется под стать жильцам, языковой барьер отсутствует — вот это действительно изумляет. А понимание, что АВС-28 вроде искусственного интеллекта, способного принимать решения, очевидно само по себе.

Авьера начала обход с последней квартиры. Общение с Помадой горьким десертом не катило.

14-ая квартира. Безымянный в кресле покоится. Сидит... или лежит? Чёрт круглый. Уборщица подошла. Лежит, глазки закрыл. Девушка погладила жесткую курчавую шерсть. Безымянный одобрительно уркнул сквозь сон.

— Дрыхнешь, соня? — Авьера потрепала загривок кудлатого кругляша. — Опять в чащобе всю ночь охотился?

По её мнению Безымянный вёл безобразную жизнь: пропускал завтраки, обеды с ужинами и в банапеловой роще ночевал. Спать на пустой желудок на голой земле очень вредно для кишок, говорила Авьере бабушка голосом человека, имеющего богатую практику в подобных делах. Но у Безымянного могло и не быть ни желудка, ни кишок, ни бабушки.

— Спи, спи, отдыхай.

Безымянный тихо и протяжно пукнул, будто из сдувшегося колеса выдавили остатки воздуха.

— Дурак, блядь, — сказала Авьера и ушла.

Безымянный открыл глаза. И закрыл их. И снова пукнул.

В 13-ой жил Кисель — медуза со спинной нашлёпкой из серых волос, тонко обведёнными горчичным глазами и охровым телом. Точнее, жил он в трёхкомнатном аквариуме на 1500 литров. И в своё удовольствие жрал в нём мальков.

Авьера постучала ногтём по аквариумному стеклу.

Кисель пихнул подвернувшуюся рыбку, которая тут же перевернулась брюшной бледнотой кверху, и выплыл. Сдохший малёк последовал за ним.

— Буль-биль-биль, — сказал Кисель.

— Пит-буль-буль, — передразнила Авьера.

— Наступила пора водных перемен? Скоро...

— Не наступила.

— Пришла посмотреть, как я ем?

— Нет.

— Пришла посмотреть, как я какаю?

— Фу, — поморщилась Авьера. — Нет же.

— Ела?

— Спасибо, да.

— Какала?

— Дурак, блядь.

— Почему не предупредила меня?

— Что я буду какать?!

— Нет, что будешь есть. Хочу смотреть, как ты ешь.

— Предлагаешь усесться перед аквариумом, предупредить тебя и начать есть?

— Если тебе не сложно. Давай поедим вместе? Я поделюсь мальками, а ты поделишься своей едой. Мы будем синхронно прожёвывать и глотать пищу, глядя друг другу в глаза через прозрачное стекло. Ещё, глядя друг другу в глаза через прозрачное стекло, мы можем синхронно какать.

— Как же ты омерзителен, Кисель! И ты не будешь есть мою еду.

— Почему?

— Потому что я тебе её не дам. Пожелания, просьбы?

— Ты совершаешь капитанский обход?

— Совершаю.

— А капитан где?

— Улетел капитан.

— Печально. Мне будет не хватать его.

— В аквариуме?!

— Тогда у меня просьба. Раз ты за капитана, ты обязана её выполнить.

— Говори, какая, — вздохнула Авьера.

Кисель пустил дрожь по губчатому телу и медленно произнёс:

— Хочу смотреть, как ты ешь.

— Перестань.

— Статут, часть вторая, параграф 18. Ты обязана выполнить мою просьбу.

— Статут, часть вторая, параграф 17. Иди к чёрту.

— А вот капитан Угры бы выполнил мою просьбу.

— Он бы пришёл сюда и ел перед тобой? Или какал?

— Нет, он бы привел тебя, прицелился бы в тебя из пистолета и приказал бы тебе есть и какать передо мной.

— А я бы послала его. Не люблю, когда на меня смотрят во время еды и каканья.

— Странно.

— Что странно?

— Странно, что ты не любишь, когда смотрят, как ты ешь. Я вот люблю.

— Любишь, чтобы смотрели, как ты ешь?

— Нет, я люблю смотреть, как ты ешь.

Авьера фыркнула.

— Как ты можешь любить то, что не видел?

— Я только что понял это. Я вот уже четыре дня представляю тебя, поедающей рыбу.

— Да-а? — саркастически протянула Авьера. — И что же ты ещё представляешь?

— Раньше представлял Восту, спящего в бесконечном аквариуме, полном бледно-сиреневого водного простора. Воста спит в позе эмбриона, весь в серебряной чешуе и с рубиновым хвостом вместо ног. Семь дней представлял. Ещё представлял капитана Угры верхом на морском коньке. Недолго, всего один день. Я недолюбливаю морских коньков. Ублюдки они какие-то.

— Ладно, Кисель, оставляю тебя наедине с твоими мокрыми фантазиями. — Погоди, у меня ещё одна просьба. Я хотел бы... Мне неловко просить об этом... Чувствую себя не в своем аквариуме. Боюсь, ты меня не так поймёшь... — Да в чём дело, Кисель? Говори, чего нужно. Охровая медуза с сероволосой спиной подплыла к стенке стеклянного дома, грудью ухватилась за её край, подтянулась и страстно произнесла: — Поцелуй меня! — Дурак, блядь, — сказала Авьера и покинула 13-ую под довольное клокотание Киселя, заменявшее ему смех. Вот и 12-ая, житница легендарной мрази Фанаберии. Авьера постучала условным стуком. Приоткрыв дверь самую малость, с опаской заглянула внутрь, будто кинодива могла плескануть в неё горящим напалмом. А если подумать, то вполне могла и плескануть. Из спальни доносились приглушённые голоса. Наверняка «Вокруг кино» смотрит. Жаль, нельзя просунуть под дверь записку «Пожелания, просьбы?», а позже забрать ответ.

Авьера прошла гостиную и постучала в спальню.

— Да, — мрачно донеслось из альков, как из склепа.

Губная Помада в кружевном вазелино-оранжевом чепце возлежала в постели под пухово-стёганым ярко-фиолетовым одеялом и смотрела «Вокруг кино». Неизменный бокал с огуречным рассолом стоял на рыжем прикроватном столике.

— Я не разрешала открывать двери, — тут же придралась Помада жестяным голосом.

— Тысяча извинений, — процедила Авьера.

— Не прощу! — взъерепенилась актриса. И привычно понеслось: — Я снималась у самых известных режиссёров. За свои роли я получила трёх алебастровых мартышек, одного золотого гамадрила и семнадцать сапфировых оскалов. Правители трёх планет меня на руках носили, руки и сердца просили. Но я была холодна, я всем отказала. Великие мира моего слали мне дорогие подарки со всего света, дарили редчайшие, красивейшие дикие цветы, я молчала в ответ. А я разбираюсь в цветах, цветы — моё второе призвание. Меня признали самой красивой киноактрисой за последние три тысячи лет, поэтому я всех отвергла. Я объявила, что отдамся лишь тому, кто ради меня воздвигнет самую высокую башню из слоновой кости, как символ своей любви. Таковых не нашлось.

«Неудивительно, — подумала Авьера. — Это же всех слонов мира твоего перебить надо, пошлая пустышка».

— И ты, прислуга, осмеливаешься просить у меня прощения?! Какая же ты наглая сука!

Авьера с удовольствием показала бы помадной красотке действительно наглую суку, но Погибель, кэп и Статут сдерживали. Ссора с Фанаберией одними словами не обошлась бы, а возвращаться на Погибель совсем не улыбалось. Подыхать из-за какой-то возомнившей о себе самодовольной дряни?

— Пожелания, просьбы? — сухо спросила Авьера.

— С каких это пор прислуга совершает капитанский обход?! — Фанаберия от негодования закашлялась.

— Капитан улетел. Я осталась за старшую.

— Ты?! За старшую?! Ого! Такого от капитана Угры я не ожидала. Поставить во главе целой Общаги редкостную растяпу?! — Губная Помада холодно произнесла: — Считай, ты уволена, наглая сука. Я не потерплю, чтобы мной командовала какая-то наглая сука.

— Во-первых, я не командую, а спросила. Во-вторых...

— Во-вторых, я не разрешала тебе разевать свой поганый ротишко, наглая сука. Где твой ёбырь номер один? — Губная Помада презрительно скривилась. — Судя по твоим повадкам, сто один.

— Тоже улетел. Все улетели... я одна осталась. — У Авьеры кулаки чесались врезать культовой актрисе по красной роже. Она представила, как запихивает в Помадину пасть бокал с её любимым рассолом, ножкой вперёд, давит ей в глотку хрустящее стекло, а потом наматывает зелёные волосы на кулак и бьёт красной башкой об рыжий столик.

— Лучше бы твой ёбырь остался за старшего. Поди прочь, наглая сука номер два. С тобой мне говорить не о чем.

«Дура, блядь!!», — со злостью подумала Авьера, покидая логово примадонны. Её глаза горели ненавистью. И зачем это ничтожество сдалось Общаге? Утешало, что 12-ая осталась позади, а Губная Помада сама признала себя наглой сукой номер один.

Так, в 11-ой по-прежнему никого... А 10-ую занимает двуглавый мыслитель, тёмно-синий философ-дракон РедеИри: Реде — левая голова, Ири — правая голова. Они целыми днями спорят между собой, ругаются между собой, мирятся, выводят философские идеи, сами доказывают их и сами их опровергают.

РедеИри пожаловался на соседа из 9-ой, Трупля Рыжебородого. Этот Трупль, эта сельская громила, подошёл к ним с Реде, ни с того ни с сего плюнул в лицо Реде, а, плюнув, гаденько так рассмеялся. А ведь Реде и не помышлял вступать с этим болваном в диспут, и доказывать ему ничего не собирался. Такому дураку всё равно ничего не докажешь. Просто так взять и плюнуть в лицо! Зачем? Авьера, я спрашиваю тебя, воспитанную бабскую особь, зачем?! Это переходит все рамки приличия! Куда катятся Основы Правильного Поведения?! Не успеешь высказать свою точку зрения, а тебя уже оплевали! Это как-то несвоевременно, передёрнул тёмно-синим плечами РедеИри. Понимаю, если я кому-то озвучу свою точку зрения и меня тут же оплюют — это нормально, но плюнуть в лицо просто так — откровенное хамство!

Реде и Ири, перебивая друг друга, разорялись несколько минут без передышки. Увлёкшись, Реде машинально харкнул в Авьеру, но закалённая уборщица была начеку и от плевка увернулась. Реде попросил извинений, а Авьера пообещала поговорить с Труплем.

Однако 9-ая пустовала. Трупль прибыл пару дней назад, мог и позабыть о капитанском обходе. Ладно...

Стоуш выселился, а вот в 7-ой живёт чёрнокаменный масюканец. Когда он только прибыл в Общагу, Авьера приняла его за гранитную тумбу и поставила поднос с едой ему на голову. Масюканцу это не понравилось, и он до смерти перепугал уборщицу, никак не ожидающую, что каменная тумба имеет руки и этими руками швырнёт поднос с обедом ей в ноги. Звали чёрнокаменного масюканца Мён Жё. Мён Жё стоял у окна, причём спиной к нему, и таращился на дверь.

— Привет, Мён. Просьбы, пожелания?

— Зачем? — гулко пробасила глыба.

Авьера терпеливо вздохнула. Манера вести диалог у некоторых созданий в корне отличалась от привычной землянке разговорной логики. Это она поняла в первую неделю общажной службы. Мён всегда спрашивал «зачем». Это был его коронный вопрос.

— Мы беспокоимся о тебе, хотим, чтобы ты ни в чём не нуждался.

— Кто «мы»?

— Экипаж АВС-28.

— Зачем?

— Ты находишься в АВС-28, на нашем попечении, мы отвечаем за тебя.

Валун Мён Жё замолчал. Он отвечал и умолкал, когда ему хотелось, невпопад. Подобные собеседники являются отличными учителями. С их помощью учишься терпению и пониманию. Или теряешь их остатки.

— Мён, пожелания, просьбы? — повторила вопрос Авьера.

Камень молчал. «Дурак монолитный», — подумала уборщица и вышла в коридор. Терпением Авьера никогда не отличалась и в школе училась плохо. После того как дверь закрылась, Мён Жё спросил пустоту:

— Где АВС?

Пустота не ответила.

Следующий постоялец жил в 4-ой. Инженер-технолог Дедлон, 70-килограммовый паук. Дедлон носил полосатую восьмирукавную пижаму, прикладывал монокль к пятому глазу и пользовался ноутбуком, в общем, вёл себя как разумное существо. Но Авьера, на дух не выносившая насекомых, воспринимала Дедлона не как интеллигентного инженера-технолога в пижаме и с моноклем в глазу, а как до отвращения громадного чёрного паука, покрытого до омерзения длинным жёстким волосом с тускло проблескивающим сквозь редкую шерсть хитином, с гадливо шевелящимися коричневыми жвалами в чёрный горошек и шестью парами выпуклых глаз-шариков угольной черноты с красными точками зрачков, выразительными как глаза краба. Авьера конечно, понимала, что Дедлон не вгрызётся ей в горло, задницу или ещё куда с намерением выпить все соки, — инженер-технолог всё-таки, диплом показывал, — но выглядел он, как гигантский паук. И всю квартиру оплёл паутиной и отчаянно провонял мускусом, от которого наворачивались слёзы. И двух шагов не ступишь, как тут же запутаешься в липких белых нитях и рыдая задохнешься от невыносимого смрада.

Дедлон — известный на своей планете Кру-009РНБИ инженер-технолог, его народ произошёл от пауков, от которых сохранилась анатомия и стойкий мускусный запах, также как народ Авьеры произошёл от обезьян, от которых достались все их страхи и сомнения. Мнише это понимала, но поделать с собой ничего не могла и с чувством омерзения к Дедлону справлялась с трудом. Заходить в арахническую обитель Авьера не стала, удовлетворившись разговором через порог и носом, зажатым двумя пальцами.

— Здравствуй, Авьера! — ласково откликнулся Дедлон, удобно устроившийся на потолке с ноутбуком. Он суетливо помахал тремя лапами и чуть не выронил компьютер. От движений его пижама раскрылась, обнажая твёрдое, мускулистое каплевидное брюхо, густо, до блевоты, заросшее седоватым подшерстком.

Женщину передёрнуло. Она едва дышала. От мускусного смрада это спасало мало.

— Привет, — угрюмо буркнула она. — Пожелания, просьбы?

Дедлон переставил монокль с пятого глаза на восьмой и смахнул пижамную полу, закрывшую два правых глаза. И глазёнки-то у него антрацитовые как у Губной Помады, только с рубиновыми зрачками-точками. Дедлон, с хищной быстротой перебирая длинными мускулистыми лапами, с невероятной скоростью перебежал по потолку к стене, неуловимо спустился вниз и почти внезапно оказался перед Авьерой. Снял монокль, облизал его тонким чёрным языком, протёр мохнатой лапой, случайно царапнув по линзе коготком, и водворил обратно на восьмой глаз.

— Чай к обеду можно? — несмело спросил Дедлон.

— Можно.

— С сахаром? — недоверчиво понадеялся Дедлон.

— С сахаром.

— И с лимоном? — набрался храбрости Дедлон.

— И с лимоном.

— Чай с лимоном и сахаром! Вот это да! А на ужин, чего уж там, пять бутербродов с колбасой, сыром, маслом и... бутылку кефира можно?

12 угольных шариков-глаз с красными зрачками-точками упорно сохраняли выразительность носка. Коричневые жвалы в чёрном горохе шевелились с омерзительным постоянством.

— Можно.

— А шесть бутылок кефира?

— Можно.

— Но кефир-то разбавленный?

— Нет.

— Значит, просроченный, — погрустнел Дедлон. — У меня изжога от него. Вот колбасу просроченную ем — ничего, а от просроченного кефира изжога.

— У нас кефир не разбавленный и не просроченный. Колбаса такая же.

— А у нас кефир по талонам выдают, и то не всем достаётся. Бывает, перед сном размечтаюсь о кефире, и снится, будто я его пью. А просыпаюсь, оказывается, собственную паутину жую. Кормили бы так в нашем институте, я бы давно хрон-санки изобрёл. Чую, отъемся я у вас тут, ожирею. Спасибо, Авьера.

Дедлон с обезьяньей ловкостью и гоночной скоростью почти мгновенно вернулся на потолок. Уборщица с особым удовольствием закрыла герметичную дверь, отошла от неё и вдохнула полной грудью. Дедлон — безобидный учёный интеллигент из неблагополучного мира, жалко его должно быть, но внешность арахна и невыносимая мускусная аура перебивали всякую жалость. Нет, не побороть ей отвращения к инженеру-технологу.

Второй «любимчик» Авьеры, Свинота, по обыкновению лежал в постели, с ноутом на животе и играл в видеоигру. Хрюшку Авьера не видела со Дня Уборки — еду ему не возила. Свинота и сам неплохо кормился. Авьера распахнула едва приоткрытое окно. Свиной пот в сравнении с Дедлоновским мускусом казался одеколоном. Просроченным одеколоном.

— Я три дня не ел, — похвастался хрюн.

— Молодец! — похвалила Авьера. — Но врёшь ведь?

— Не вру. Я в эрпэгэшки постоянно рубаюсь, от еды отвлекаюсь. Очень-преочень хочу с тобой вечера проводить! Платонические! Через месяц тащи весы — увидишь, сколько сбросилось килошек. Я от худобы встану на ноги, а ногами встану на весы.

— Двадцатку скинешь, милый хрюндель, и мы вместе поиграем в одну из твоих видеоигр, договор?

— Договор, Авьерушка! Ради этого-то и стараюсь. И ты знаешь, я тут кое о чём подумал...

— Да, хрюн?

— Я перетерпел без еды три дня. Пью лишь кефир, разбавленный. По три литра в сутки. Первые два дня мучительно, почти невыносимо, а потом вроде как привыкаешь, главное, о еде не думать. А ведь в моём мире много голодных, но голодных не по своей воле. И я думаю, а не начать ли мне помогать им? Может мне дар для этого и дан был?

— Ты смотри-ка, хрюшка, как на тебя диета влияет! Но тут я тебе не советчик, ты сам должен принять решение. Смотри только, с диетой не переусердствуй, а то посереешь и воском растечёшься. Просьбы, пожелания?

— Не-а, нету, — мотнул башкой Свинота, тряхнув диетически побледневшими щеками. — С тобой бы хотелось почаще видеться.

— Похудеешь — свидимся, милый хрюн. Значит, решено, через месяц на весы.

— Ага! — просиял Свинотка. — А насчёт голодных я ещё подумаю.

Пожелав хрюну стойкости в кефирном мытарстве, Авьера постучала в дверь Дельца СЕ-38 и вошла. Здесь Трупль и обнаружился. Он стоял возле Дельца, который сидел лицом в столешницу и поскуливал. Авьера напряглась. После морионового полудикаря с его бескомпромиссными понятиями о дружбе она не расставалась с токобоем, и уже потянулась к кобуре, но Делец поднял голову, показав краснеющее на лбу пятно.

— Все в порядке? — Авьера пристально посмотрела на мнущегося увальня.

— Я, слышь, отказался продавать Дельцу свою душу, — гордо сообщил Трупль.

— Разумно. Но послушай, после завтрака ты должен оставаться в своей квартире час, понял?

— Во! В квартире, слышь, не в убежище, не в капитане, а в квартире. А что такое час?

Авьера показала на настенных часах.

— Отмерять время очень удобно, — заметил Трупль. — Жаль, нашего учителя вздёрнули, а то я бы знал про секунды, минуты и часы. И про капитанский обход, слышь, наверное, тоже.

— За что его повесили? — полюбопытствовала Авьера.

— Он своровал и съел троих детей без письменного разрешения их родителей. Жадный был у нас учитель. Одного ребёнка, может, и не заметили бы или простили, а он троих захапал. Пока нового искали, я уж вырос и учиться, слышь, для меня стало поздно.

— Господи... — пробормотала Авьера. — Трупль, на тебя жалуются.

— Кто?

— РедеИри, двуглавый дракон из 10-ой. Говорит, ты в него плюнул.

— Плюнул, — легко сознался Трупль. — Так он сам в себя плевал, вот я и плюнул в него. Подумал, весело выйдет. Он сам в себя плюёт, а тут я, слышь, подхожу и тоже в него плюю.

— Больше так не делай, — строго сказала Авьера и подмигнула. — Я так поняла, если ты подойдёшь к РедеИри, скажешь «я не согласен», а потом плюнешь в него, претензий у дракона не будет.

— Ух ты! — разулыбался Трупль. — У вас тут, слышь, весело!

— Веселимся как можем, — коварно улыбнулась Авьера. — А ты чего скуксился, милый Делец, чего лицом в стол сидишь?

— Никто не хочет заключать со мной контракты, никто, — мрачно произнёс Делец. — И ты не хочешь.

— Тут, милый мой, ты сам должен, для того и оказался в Общаге. Просьбы, пожелания?

— Нет, — вяло сказал Делец.

— Есть, — сказал Трупль. — Можно мне, слышь, капитана в квартиру?

— Ч-что?!

— Ну, капитана в капита... в контраа... Ох... — Трупль сделал свирепое лицо и вспомнил: — Часы! В квартиру! Можно мне, слышь, часы в квартиру?

— Можно, милый Трупль, часы можно.

У Облака из первой просьб и пожеланий не имелось. Это было очень скромное и неразговорчивое облако.

7. Опасное сочувствие

Зелёный ангарный купол раскрылся, как раскрывается обсерваторская крыша, и впустил небесную лодку. Воста посадил скайбут на стоянку, с помощью маскины вернул себе настоящий облик и обесточил летательный аппарат. Перегнувшись через подлокотник, уборщик посмотрел на безликих сестёр. Сидят — не шелохнутся, будто манекены крашенные. Только чего это они замерцали всем телом? Воста напрягся, изготовившись пальнуть из токобоя, если что.

— Чего это вы? — настороженно спросил он.

Но «если что» не произошло. Померцали, как голограммы при плохом сигнале, и перестали. И молчат сволочами распоследними.

С этими иномирниками кукундель скоро отъедет. Воста злился. Крепко злился на себя. Сначала пошёл на поводу у Стоуша и спас сестричек, чтоб его... А потом поддался уговорам самих сестричек, поверил им, и забрал их в Общагу, чтобы их... Вроде не лгали... Но за такое «вроде» лупят по морде. А на Погибель не хотелось. Ави, любимая Ави, изведётся ведь из-за него, идиота мягкосердечного, доверчивого. Благими намерениями... Это же надо так влипнуть, сука... Блядь, а!.. Заррраза... Раньше надо было мозги включать, раньше. В досаде на самого себя, на своё собственное слюнтяйство, Воста не сразу понял, что изменение его внешности могло, скажем так, шокировать сестёр.

— Это наши технологии, — брякнул он первое что пришло в голову, — это я настоящий. Выходим.

Очень хотелось добавить «по одной», но Воста сдержался.

Задавив бесов противоречий, уборщик подвёл итог: поступить иначе он не мог. Теперь надо исходить из настоящего, а не вязнуть в хлябях прошлого.

Заодно и к предстоящему разговору с Ави приготовился.

Начало двенадцатого. Любимая, скорее всего, на Зелёном лугу или в банапеловой роще прогуливается. В свободные квартиры сестёр не поселить. Как во вред, неуспешная Общага пустующие помещения держит взаперти.

— Устали, говорите? Отдыха ищете?

— Дня на три, — сказала оранжевая Ю. — Мы утомлены до предела, межпланетные перелёты быстро истощают. Стараясь оторваться от ржичинских ищеек, мы покидали одну планету за другой, скрывались в разных системах, пока не оказались на Хукуме. Нам феноменально не везло. Одна ищейка необъяснимым образом выследила нас и схватила бы, не будь твоей помощи. К тому же, мы должны возвращаться на Пируцы, иначе лопнет родовая нить. Но сейчас нам необходимо выспаться и окрепнуть.

— Но я так понял, возвращаться на родину для вас смерти подобно, ведь царь-варвар, который Ржичина, только того и ждёт и тут же грохнет вас.

— У нас нет выбора, иначе мы умрём от долгой разлуки с родиной, — сказала Ю. — Лопнет родовая нить, и Пируцы откажется от двух своих дочерей. Что же, нам деваться некуда, постараемся не обнаружить себя. Как ищейке вообще удалось учуять нас в системе, столь богатой планетами... Вероятность подобного слишком мала.

— Можете расслабиться, сестрички. Здесь вы в безопасности. Это место находится как бы вне времени и пространства... Я не особо в этом шарю, кэп бы объяснил доходчивей. И имейте в виду, я многим рискую, укрывая вас здесь. Надеюсь, вы это понимаете... Пускай трёх дней у вас нет, но два-то имеется. Окрепните, подкину до какой-нибудь планетки, а дальше своим ходом. Всё понятно, девочки?

— Да, — сказала Ю. — Мы вынужденно заснём на два дня. Это ускорит восстановление сил. По возможности, подбрось нас где-нибудь неподалёку от Пируц, за несколько систем.

Авьера бросалась в Безымянного банапеловыми шишками. Кудлатый шар ловко уворачивался от летящих в него снарядов и шустро перекатывался от дерева к дереву, неуклюже прячась за тонкими стволами. Увидев Восту, Авьера шишкодирование прервала.

— Ави, пошли в ангар! — позвал суженый-ряженый. — Я кое-что покажу тебе!

Бросив напоследок шишкой в Безымянного, Ави пошла в ангар. Кудлатый укатился в кусты и сгинул в них. Востик имел сердитый вид, был хмур и сумрачен, смотрел чёртом и походил на кота, которому на голову шваркнулась банка с прокисшей сметаной. Плохие предчувствия посетили Авьеру. В ангаре плохие предчувствия нашли подтверждение в двух существах, оранжевом и бирюзовом. Авьера замерла. «Кого это Воста притащил? — подумала она. — Или Общага написала их имена на Стене? Тогда как Воста узнал об этом? Через джиордин?».

— Кто это? — враждебно спросила Авьера, не сводя глаз с неизвестных. Уборщица доверяла плохим предчувствиям. Сбывались они куда чаще хороших. — Новенькие?

— Можно и так сказать. Знакомься, оранжевая — Ю, бирюзовая — Е. Они сёстры. У меня не было выбора, и я спас их. Такие дела.

— Под Фина начинаешь косить, кандидат. Значит, их имён Общага не писала?

— Не знаю, может и писала. Надо глянуть.

— То есть ты приволок их по собственной инициативе?

— Так вышло.

— Ты понимаешь, кусок кретина, чем тебе это грозит?

— Понимаю, — сухо и зло сказал Воста, — но у меня не было выбора. Выслушай и не перебивай. Ю и Е родственники бывшего правителя Пируц, их родной планеты, и популярные общественные деятели. Ситуация с их слов: законный правитель Пируц... — Воста посмотрел на оранжевую.

— Кьюмор Мьицортир, — подсказала Ю. — Он был нашим сокровенным дядей.

— Так вот, этого Кьюмора, их сокровенного дядю, убил несокровенный царь-варвар Ржичина, повелитель соседней планеты. И присвоил себе власть над Пируцами. Он и родителей Ю и Е прибил, и вообще почти всех друзей и родственников их поубивал во время штурма дворца. Такие дела.

— А ты верно принимал участие в штурме дворца?

— Нет.

— Ну в присвоении власти-то наверняка помог?

— Оставь сарказм, я спас сестёр от рабства. Царю-варвару, захватившему Пируцы, сёстры нужны для влияния на народные массы. Ю и Е пользуются уважением среди простых пиручан, и царь-варвар хочет насильно использовать их в качестве глашатаев нового режима. У сестёр получилось сбежать, но Ржичина разослал ищеек. Одна из них преследовала сестёр в болотах Хукумы. От неё я и спас Ю и Е. На два дня пиручанки впадут в вынужденный сон, иначе умрут от усталости, а после покинут Общагу. Такие дела.

— Скажи, Востик, в твоём полицейском участке много сержантов было?

— 12 младших, 5 обычных и один старший, а что?

— А все сержанты были кренделями вроде тебя? Но нет, ты наверняка выделялся и среди них. Ты был отменным, безупречным идиотом, ты был сержант-варваром и царь-дебилом, такие, блядь, дела! Твой благородный поступок является злостным нарушением Статута, понимаешь ты это, кандидат херов?! Не успел стать кандидатом, как тут же свалил и вернулся с кем попало! Неужели ты один из тех, кого ответственность делает бараном?!

Воста насупился и потемнел лицом.

— Я не мог поступить иначе.

— Очень мог, да обстоятельствам поддался, жалостливый.

— На моём месте ты бы поступила так же.

— Благодаря твоей неуёмной заботе я не была на твоём месте. Послушалась тебя, как зам. капитана, как кандидата в капитаны, назначенного АВС. Стоит ли тогда вообще принимать её решения всерьёз? Представляю, какой бардак начнётся при 25 процентах. А Фин, идиота кусок, будет слушаться АВС именно до 25 процентов успешности, как в Статуте написано! Два сапога пара, блядь! Востик и Фин, два дурачка, вместе навсегда!

— Да иди ты на хер, жёнушка! — огрызнулся Воста. — Я с тобой на равных общаюсь, а не как зам. капитана. Не мог я иначе, понимаешь ты или нет?!

— Ты не мог, а я на хер иди? — Авьера хохотнула от подступившего к горлу возмущения. — Если Фин узнает о сёстрах, отправит тебя на Погибель, в красивый лесочек, кишмя кишащий лютым и голодным зверьём. Понимаешь ты это, дудундель тупорылый?! Я как-то заглядывала в тот лесочек, если не забыл. И мне там так понравилось, что впечатлений хватило на месяц ярких, незабываемых кошмаров!

— Через два дня они покинут Общагу, — упрямо сказал Воста. — Фин ничего не узнает.

— Фин-то, может, и не узнает, но о других последствиях ты, конечно, не подумал.

— О каких?

— Не знаю, Востик, но другие последствия могут быть. Ни Кранкен, ни Фин, ни тем более мы с тобой, не знаем, на что способна Общага и какая будет её реакция на происходящее. — Авьера быстро вспыхивала, как лампа в 360 ватт, и быстро остывала, как свежий труп, опускающийся на дно Баренцева моря в гробу с камнями. — Не мог отвезти на какую-нибудь подходящую планету, в галактику подальше?

— Сёстры сказали, что ищейку, почуявшую жертву, невозможно сбить со следа. А об Общагу любой обломается.

— Ну хоть тут сообразил! Браво! — Авьера саркастически похлопала в ладоши.

— Два дня, — повторил Воста. — Сёстрам нужно укрытие на два дня. Через два дня в Общаге их не будет. Фин ни о чём не узнает.

— А о жильцах подумал? Фанаберия кэпу настучит. Любой проболтаться может.

— Сёстры поспят у нас.

Пустующие 4-ый и 5-ый этажи Общага не заселяла и держала закрытыми. Причина, скорее всего, крылась в низкой успешности.

— У нас только одна кровать, и на ней спим мы. Где они будут спать? Между нами, как ребёнки? — решительно возразила Авьера. — Или предлагаешь постелить им на антресолях, в чулане?.. Так, склады отметаются... Ну не в машинном же отделении им стелить?! Не в серверной? У Кранкена рот вспенится от бешенства. И он будет прав. Снаружи по ночам зябко. У вас кишки есть?

— Есть, — удивлённо прошептала бирюзовая.

— Вот их и застудите. А если и не было бы, вам лучше снаружи не ночевать. Там Безымянный по ночам охотится.

— А если их в капитанской каюте поселить? — смело предложил Воста. — Там точно никто не увидит.

— Ты как всегда неподражаем, Востик. Конечно, никто не увидит. Кроме капитана.

— Так его нет.

— Будет, если раньше обещанного вернётся. Вместе со Шниркой. А в его постели две бабы спят, представляешь?

— Вряд ли, у него с Пизюлинским банком трения какие-то серьёзные, оттого он мне и ключи капитанские оставил. Сказал, если высветится указание АВС, действуй на своё усмотрение. Так что раньше не вернётся. А после банка, кстати, к Шнирке собирался... Ну а куда пиручанок девать?

— В землю зарой, — посоветовала Авьера, вытащила из кармана банапеловую шишку и бросила в лоб Восте. — Дурак пластмассовый. Обратно вези.

Воста отбил шишку ладонью.

— Им нужен отдых, иначе они умрут от истощения. В капиюту их надо. Во-первых, другие жильцы о них не узнают. Во-вторых, тогда Фин ничего не узнает.

— Если раньше не вернётся.

Авьера вывернула карман, высыпая шишечную чешую.

— Есть хотите? — спросила она сестёр.

— Очень, — сказала Ю. — Ищейка долго преследовала нас.

В еде высокородные пиручанки оказались неприхотливы. Ю рассказала, что их с детства приучили к скромности в быту, чтобы простой народ восхищался ими, чувствовал с ними единение и брал с них пример. Сёстры попросили черствого хлеба, блюдце мелко крошеного ржавого железа и кувшинчик щелочного морса.

— Может, хотите что-то более вкусное и питательное? — предложила Авьера. — Хотите хлеба с известью? А солевого пива хотите?

За полгода общажной службы она научилась интуитивно угадывать предпочтения жильцов в еде. Или АВС помогала.

— Сейчас мы не на виду у простых пиручан, — прошептала Е.

Ю согласилась.

— Нравиться народу — тяжкий труд, — сказала она. — Народ наш капризный, сам не знает, чего хочет, но наивный, потому мы стали одними из них. Мало кто спросит: почему две сестры из богатой и влиятельной семьи живут как жёны не слишком проворных акробатов? Главное, живут как простой народ, как большинство. Мы умеем говорить проникновенно, доходчиво и убедительно, внушая, что надо довольствоваться непритязательным существованием. И первые тому подаём пример.

Сёстры, заедая свежим хлебом и запивая солевым пивом, умяли по две миски легированной стали с тёртой негашеной известью. Кувшин царской водки отлично пошёл под цинковый кебаб с медной присыпкой. За отсутствием ртов, пиручанки сували кусочки еды прямо себе в головы. Пиво и водку они высасывали из стаканов пальцами, как коктейльными соломинками.

Авьера вывела Восту в коридор.

— А если врут всё? — прошипела Авьера.

— Может и врут, — прошептал Воста, — но погоня ищейки за сёстрами выглядела натурально и захватывала, как комиксы про супергероев. Я даже не выдержал и проявил сострадание.

— Помнится, поймал ты наркошу, зарезавшего свою девчонку, а тот вопил, что убийца не он, и окровавленный свитер у себя на груди окровавленными руками разрывал. Лучше запри их в каюте, раз уж хватило мозгов приволочь этих баб в Общагу.

— Ави, ты так любишь делать из меня идиота. Я для того и предложил капиюту.

Ави с лёгким упрёком посмотрела на мужа.

— С идиотизмом ты и сам превосходно справляешься.

— Значит, проявить сочувствие — это идиотизм?

— Притащить в Общагу никому не нужных разноцветных баб — вот идиотизм. Фин узнает, котлет с тебя налепит, погибельных. И Свиноте скормит.

— Хорошо, запру их в каюте. Я и сам подумывал об этом.

— Сегодня они уснут, а завтра вместе заглянем к ним и проверим, насколько крепок их сон. Слышишь, вместе сходим!

— Я один их проведаю, Ави, — нахмурился Воста. — У тебя на шестой этаж доступа нет.

— Что?! — изумлённо прошипела Авьера. — Да ты с самого утра только и делаешь, что нарушаешь Статут! Я тебе говорю, сестёр лучше проведать вместе!

— Нет, — отрезал Воста. — Хватит нарушений. Полетела бы ты со Стоушем, никаких сестёр бы не было. Я смалодушничал, и мне расхлёбывать. Тебе нарушать не позволю.

— Тогда не забудь проверить, не поменялась ли капиюта под твоих спасёнышей.

Воста раззявил рот.

— Какой же я дебил, — пробормотал он. — Нет, не должна. Ну, Общага же не избирала их, верно? Но если... Хана мне.

— Можешь поставить пиручанок туда, откуда взял.

— Не могу.

— Ладно, отмазку всегда можно придумать. Свалим на низкий процент успешности. Скажем, Общага глюк словила.

Уборщики вернулись на кухню. Сёстры допивали царскую водку. Ю рыгнула. Или не рыгнула.

— Так вкусно я не питалась с последнего отпуска, — удовлетворённо сказала она. — Одних слов для убеждения недостаточно. Мы учим народ довольствоваться малым, демонстрируя, что мы, аристократки из обеспеченной семьи, обходимся без роскоши и рады скромной жизни. Публичные выступления, общение с подданными, пропаганда непритязательного быта... На западе Еррумпа даже зародилась целая философия, юеизм. В её основе лежат цитаты из наших речей. А суть их сводится к тому, что каждый должен довольствоваться тем, что у него есть, жить смиренно и слушаться старших и правителей. Пусть отец обретается в сумасшедшем доме, а мать нищая пьяница, их надо слушаться. Пусть правитель ничего не делает для своих подданных, значит так надо. Если подумать, юеизм куда абсурднее наших речей, написанных придворными психологами. Но многие следуют возникшей философии, а к нам относятся как к кумирам, проповедующим идеальный социальный уклад, при котором все всем довольны. Таким народом гораздо легче управлять.

— Всё это очень интересно, — сказала Авьера, — но мне пора готовить обед.

— Мы даём тебе самые тёплые слова, — сказала Е.

— Отдыхайте, сёстры, крепкого сна.

Воста впустил пиручанок в каюту Угры. Звуковой пароль он произнёс почти одними губами, чтобы сёстры не расслышали.

— Получается, вы беспрерывно проспите двое суток? — уточнил Воста.

— Да, — сказала Ю. — Это и есть вынужденный сон. Мы уснём и проснёмся в условленное время.

— Будет лучше, если вас никто не увидит. Я запру вас здесь, а через два дня открою. — И мутно пояснил: — Во избежание.

— Мы понимаем, — сказала Ю. — Через два дня мы будем готовы покинуть эту планету.

— Это не совсем пла... — начал Воста и осёкся. — Приятных сновидений, девочки.

Забрав с собой Статут, он вышел из капиюты и запер дверь.

Пиручанки послушали, как уехал лифт.

— Неужели они не догадались, что мы их раскусили? — телепатически обратилась Е к сестре. — Когда этот Воста поменял облик, трудно было не заметить наш испуг.

— Проклятая ищейка! — мысленно воскликнула Ю. — Нас вынудили довериться первому встречному.

— И мы попались.

Ю подошла к окну. Под ним зеленел луг, а дальше, жёлто-зелёным полотном, до самого горизонта раскинулась банапеловая роща.

— Тонко сработали, — подумала старшая сестра. — Спектакль со спасением от ищейки беспорно удался. Думаю, некоторое время они не выпускали нас из вида, а потом натравили ищейку... Мы, мастерицы пудрить мозги, сами оказались в силках. Мило.

— Если бы ты тогда не подсмотрела истинный облик поганых ржичинских наёмников, нас бы сейчас легко провели. Зря мы были так откровенны! — разозлилась Е.

— Совсем не зря, — подумала Ю. — Ржичинцы знают, на что мы способны, потому предпочли хитрость грубому нахрапу. Накормили, предложили отдохнуть. Заботливых спасителей изображают. Уверены — мы клюнули на это, именно потому, что мы честны с ними и не догадываемся, что угодили прямиком на ржичинскую базу. Подыграем им, сестра. Конечно теперь о полёте на Пируцы не может быть и речи.

— Но иначе лопнет нить.

— После сна постараемся добраться до союзников и через них вернёмся на родину.

— Ты заметила? При всей своей продуманности ржичинцы иногда переигрывали.

Ю наблюдала, как Безымянный резвится среди деревьев. Е продолжила:

— Верить им, так Общага — место, недоступное даже для ищейки. Конечно, их желание усыпить нашу бдительность, успокоить нас, понятно, но всем известно: для ищейки нет недоступных мест. Может быть, ищейка, обнаружившая нас, отправлена именно с этой базы. И уже вернулась назад... И наигранный спор этих двоих. Он был горд, что помог нам, а она осуждала его и была против нашего присутствия. Старый трюк, основы драматургии. И эта Авьера слишком резко выходила из себя и тут же успокаивалась. Выглядело очень неестественно.

— Верно подмечено, сестра. Этой женщине не хватает опыта. Ты попросила черствого хлеба и ржавого железа, а она предложила чего-то повкуснее. Хотела угодить, задобрить.

— И повела себя глупо. Откуда бы ей известно о наших любимых кушаньях?

— Один из них едва не наговорил лишнего. Оговорка вышла настолько явной, будто отрепетированной. Зачем он оговорился? Возможно, хотел окончательно усыпить нашу бдительность, показав себя неумным, легкомысленным? Что-то вроде дополнительной подстраховки. Но хватит. Нам нужно поспать. Вместо двух суток проспим одни. Нас не застанут врасплох... Гляди, сестра, какой отвратительный зверь.

Е подошла к окну и увидела Безымянного, нарезающего восьмёрки среди банапел.

— На редкость отвратительное чудище. Наверное, сторожевой пёс.

— С ним мы справимся, — подумала Ю. — Поспав сутки, справимся и с ищейкой. Могли бы справиться с ней и на болоте. Был ничтожный шанс, был.

— Ничтожный шанс есть всегда. У нас всё получится. Мы должны возглавить восстание и вернуть себе власть над родиной, иначе ржичинские подонки все Пируцы заселят такими вот чудищами.

Е собралась лечь на капитанскую кровать, но старшая сестра подумала:

— Мы ляжем не здесь, а... устроимся в шкафу. Наёмники Ржичины не слабоумные. Они постараются обезвредить нас, пока мы спим, а мы воспользуемся эффектом неожиданности. Этот Воста — пилот скайбута. Он поможет нам покинуть базу.

8. Оранжево-бирюзовая

Ю и Е проспали в бельевом шкафу почти восемнадцать часов, поджав ноги и притулив спины к боковым стенкам. Двух третей суток глубокого сна, конечно же, не хватило для полного восстановления. Любое межпланетное перемещение, пусть самое короткое и стабильное, расплющит их как пудинги. Зато теперь они готовы выпустить когти. На всей ржичинской базе вряд ли отыщутся способные противостоять им, за исключением ищейки, стычки с которой лучше избежать.

Шаги, стальные дробные щелчки. Ю проснулась мгновенно, так просыпаются звери и многие жители Пируц. На шкафные стенки и пол натекла бирюзовая и оранжевая слизь. Выделения вынужденного сна. Их запах напомнил бы землянину запах дождевых червей. Ю недоверчиво принюхалась. Откровенно пахло её спальней, и для одних вынужденных выделений чересчур навязчиво и плотно. На миг пиручанке показалось, что она в их с сестрой избушке, в бедняцком квартале, и зачем-то залезла в шкаф. Рассеяв глупое наваждение, Ю коснулась сознания Е. «Я слышу, сестра, шаги и... запахи дома?» — телепатически удивилась Е.

Открыв дверь, в каюту вошёл ржичинец Воста, замер, зажал нос, пробормотал «мне пиздец», постоял и, словно очнувшись, торопливо прошёл в спальню. Вернулся. Увидел, что кровать пуста. Встревожился. Остановился. Думает. Решившись на что-то, почти бегом направился к двери.

«Сейчас», — мысль Ю. «Да», — ответ Е. Сёстры легко и бесшумно поднялись. Их первое движение за 18 часов. Пиручанки распахнули шкаф и атаковали Восту. Ржичинец среагировал моментально. Не оглянувшись, он рванул к выходу, намереваясь выскочить в коридор и захлопнуть за собой дверь. Сильные пальцы Ю схватили Восту за воротник комбеза, сжали ткань в кулаки и потянули на себя. Оранжевые мышцы рук напряглись. Е бирюзовой мамбой метнулась к ногам ржичинца, обхватила их и дёрнула наискось, на себя и в сторону. Восте удалось выпростать из бирюзового хвата ногу и вцепиться в притолоку, и лишь поэтому устоять. Изловчившись, он лягнул младшую в голову. Е только крепче стиснула ржичинскую щиколотку и подтянулась, чтобы получить точку опоры и выкрутить вражескую ногу. Воста, не выпуская притолоку, выхватил токобой из кобуры. Ю, разжав кулаки, выпростала воротник и резко выбросила освободившуюся руку, основанием ладони вперёд. Отточенный тренировками до автоматизма удар. Идеальное исполнение. Получив по затылку и лишившись сознания, ржичинец повалился мешком.

Ю подняла пистолет. Неплохое и простое оружие, но использовать не получится. Помешает скрытности. В карманах Восты нашлись связка ключей и пакетик с леденцами. Леденцы сёстры трогать не стали.

— Не от скайбута ключи? «ФИН НАВСЕГДА», — прочитала Ю на небесно-голубом брелке. — Кто этот вечный Фин? И почему не «Ржичина навсегда»? Или Фин — это их идол, и именно он изображён на стенах и дверях в виде красной рогатой головы?

— Вот пилот лежит, давай спросим... Глянь, сестра, потолок и стены обросли постельными плесенями и ворсистыми мхами, вот откуда наш родной запах. Это только подтверждает, что мы попали на базу ржичинцев и они знают, кто мы такие. Но я не могу разгадать их замысел.

— Я тоже, а ржичинец даже под пытками откажется помогать. Они с Авьерой давно вместе, но их эмоционально-физиологическое влечение друг к другу до сих пор почти пиковое по шкале Йв. Воста наверняка наслышан о нас, знает, на что мы способны, побоится за свою возлюбленную и постарается задержать, молчанием или обманом.

— Не подумала об этом.

— Нам нужны они оба. Кто-то из них не выдержит, глядя на мучения другого, и поможет нам покинуть ржичинскую базу. И наверняка кроме них есть кто-то ещё. Не один же Воста умеет управлять скайбутом. База большая, двоим не усмотреть. Одно не понимаю, почему на военной базе присутствуют двое в состоянии взаимного влечения? И почему ржичинец явился один? Неужто просто проверить как мы спим? Слишком глупый поступок для наёмников.

— Не время рассуждать, сестра, время действовать.

— Да, сестра. И действовать осмотрительно.

Пиручанки скрутили-стянули ржичинца простынями и свалили в шкаф, будто сложенный вдвое ковёр. Покинув каюту, сёстры дошли до лифта. Ю, запомнив действия Восты, нажала на белую кнопку. Створки раскрылись.

— Причудливая система, — мысленно заметила Е, разглядывая кнопочную панель в кабине.

Ю решительно нажала наугад. Лифт захлопнулся, прокатился вниз, замер и раскрылся.

— Скроемся, — подумала Ю.

Сёстры расплескались по стене оранжевой и бирюзовой лужами и слились с её цветом, тёмно-зелёным. Едва пиручанки проделали это, как из-за коридорного поворота показались двое. Первый, короткотелый и коротконогий, но с длинными синеватыми ручонками, белел рубашкою, чернел брюками и фиолетел пупырчатой головой-коробкой. У второго, громилы в мешковатом балдахоне, подпоясанном кушаком, и холщовых шароварах, один глаз был больше и краснее другого, одно ухо было длиннее другого, а верхняя губа была разорвана.

— Научусь перерезать глотки, — мечтательно говорил несимметричный здоровяк, — и всех перебью, слышь, СЕ.

— Слышу, — деловито отозвался коротыш. — Контракт подпишешь, акцизы, декларации, тогда и научу. Лучше меня никто глотки не режет, а если ещё глотки оформлены как полагается, накладная к ним приложена, печатями и подписями сдобренная, то мне уже ничто не мешает те глотки взрезать. Пойдёт, как по маслу, это я тебе обещаю.

Они зашли в кабину, закрылись в ней и уехали вниз.

— Возможно, мы в лагере военной подготовки, — подумала Ю, — а синерукий коротыш — вербовщик или инструктор. Жаль, не один. Стоило бы пристрастно пообщаться с ним. Скорее всего, он умеет пользоваться скайбутом.

Невидимые пиручанки заскользили по стене. Далее шло около дюжины белых дверей.

— Поищем ржичинку за ними, — подумала Ю.

Сёстры влились под ближайшую дверь. Частью помещения пустовали, но в некоторых находились совершенно разноликие создания. В одной комнате на кровати лежало зеленоволосое существо с блестящей как от жира, красной кожей и абсолютно чёрными глазами. Существо пялилось на некую пластиковую доску, прикреплённую к стене, и эта доска показывала живые картинки с подобными зрительнице краснокожими черноглазами. Некоторые из них отпивали из стеклянных конусных сосудов. И если кто-нибудь в доске отпивал из сосуда, то зрительница тоже отпивала из своего, что-то мутновато-зеленоватое, тогда как в доске пили что-то мутновато-синеватое, с золотистой искоркой.

В одной квартире почти всё покрывала приставучая тенёта, а на потолке сидела гигантская многолапая тварина, обросшая чёрным волосом. Тварина держала перед собой свинченные одним краем чёрные доски и таращилась в них целой россыпью глаз, один из которых закрывала круглая стекляшка. Существо источало восхитительно нежный аромат. Пиручанки, едва не угодившие в липкую паутину, даже задержались в жилище сетника, чтобы как следует напитаться исходящим от него благовонием.

— Скорее всего, столь притягательный запах служит приманкой, — подумала Ю. — Легкомысленные влипают в его охотничью паутину.

— Наверное. Ну до чего же пахучее амбре-существо! — восхитилась Е. — После того как на Пируцах грянет справедливость, мы непременно должны разыскать планету, на которой обитают столь вкусные существа. Их можно резать на кусочки и делать из них ароматизаторы на продажу, цветы, одежду и пахучие парики.

Проверив помещения, сёстры продолжили поиски Авьеры. Пиручанки вернулись к лифту, тот как раз поднимался. Остановился, раскрылся и выпустил уже знакомую Ю и Е парочку, красноглазого и синерукого.

— Я почти схватил его, — возбуждённо говорил красноглазый, — но он слишком бойкий. Мне надо учиться.

— Да, и подписывать контракты, — сказал коротышка. — Бойко подписывать контракты.

Они скрылись за поворотом.

Воспользовавшись лифтом, сёстры по памяти добрались до кухни, но и там Авьеры не оказалось. Тогда пиручанки вытекли из Общаги. И отыскали ржичинку на лугу. Она разговаривала с тем самым вкусным существом, которое стояло на почтительном расстоянии от женщины. Авьера, как и её возлюбленный, носила на поясе оружие. Сёстры пролились по стене и подкрались к беседующим поближе.

— Дедлон, — выговаривала ржичинка амбре-существу, — ты в Общаге всего несколько недель, но за эти несколько недель ты подходил ко мне три раза, утверждая, что изобрёл хрономопед.

— Хрон-санки, — поправил вежливый и пахучий Дедлон и погладил чёрной лапой чёрные дощечки, сложенные вместе.

— Прости. Уж не знаю, как я могла назвать хрон-санки хрономопедом? Так вот, все три раза ты заверял и клялся сотней ветров и своей паутиной, что готов вернуться домой. Всякий раз тебе давалось на обдумывание два дня. Давалось?

— Давалось, — сокрушённо согласился Дедлон.

— И все три раза ты внезапно возвращался в Общагу. То у тебя время куда-то не туда сыпется, то кривые слишком кривые, то прямые слишком прямые, то ещё что-то. Три раза ты улетал с Востой, три раза я со слезой махала тебе белым платком, а ты три раза подло прилетал обратно. Тебе не стыдно, Дедлон, было прилетать обратно? А сейчас ты подходишь ко мне в четвёртый раз, говоришь, что доделал хрон-санки и снова просишься домой.

— А куда мне проситься? — с интеллигентной мягкостью поинтересовался Дедлон.

— С двумя справимся, — подумала Е.

— Справимся, — подумала Ю, — но рисковать не стоит. Подождём, пусть ржичинка останется одна.

— Ты права, — Мысли младшей подрагивали от возбуждения. — Я не совсем владею собой. Это амбре-существо покорит нашу родину.

— При возможности заберём его в качестве образца.

— Я всё перепроверил! — заверял ароматный Дедлон, понемногу приближаясь к Авьере.

— Подумай ещё, — настаивала Авьера, пятясь от ароматов Дедлона.

— Всё передумал, вот доказательства, — наседал Дедлон, качая перед Авьерой чёрными дощечками как оберегом. — Хотите взглянуть?

— Не хочу, — отказалась Авьера, отходя от амбре-существа. Казалось, они разучивают какой-то танец. — Боюсь, я не разбираюсь в хрон-санках. Для меня нет особой разницы между ними и... хрономопедом.

— Но хрономопед не может перевозить брюкли времени! — ужаснулся Дедлон и в ужасе перешёл на «ты». — Как же ты справляешься со своими обязанностями, если не понимаешь разницу между хрономопедом и хрон-санками? Разница между ними очевидна как брюклева таблица!

— Не вижу ничего очевидного в брюклевой таблице, — пробормотала Авьера, стараясь дышать не слишком часто и не забывая отходить от напирающего Дедлона. — Лучше всё обдумай, лучше. Брюкли подсчитай... почисти и помой.

— Вот доказательства! — умолял Дедлон, протягивая дощечки двумя волосатыми лапами и приближаясь к ржичинке со страшной настойчивостью. — Отпустите меня домой! Хрон-санки не могут ждать! Без них время перевозить утомительно. Колбасу же есть будет невозможно! Слишком много плесени — вкус перебивает.

— Они отходят от стены, — подумала Е. — Трава и мало тени. Нас могут заметить.

— Амбре-существо твоё.

Две тени-хамелеоны стекли со стены на землю. Одна подползла к Дедлону, а другая к ржичинке. Е обогнула амбре-существо и выросла перед ним словно из-под земли, вместе со старшей сестрой, возникшей сбоку от Авьеры.

— Простите? — смешались цветы и парики. От неожиданности из глаза Дедлона выпал монокль.

Ржичинка обошлась без словесного вступления. Спарринги с безжалостным супругом и опыт уборщицы своё возымели. Она отскочила так быстро, что Ю промахнулась и нанесла воздуху идеальный удар основанием ладони. Зато Е с пауком справилась. Инженер-технолог с планеты Кру-009РНБИ завалился на бок, не выпуская чёрных дощечек из своих волосатых лап, как пьяница, падая, никогда не выпустит из рук бутылку.

Авьера выстрелила в Ю. Та оранжевым мгновенным водопадом пролилась вниз и увернулась от электропучка, пролетевшего над ней жёлтым дротиком и оставившего за собой едва заметный, вмиг растаявший шлейф серо-прозрачной дымки. Жёлтый сгусток влетел в общажную стену и выплавил в ней крохотную воронку в чёрной подпалине. Вырубив Дедлона, Е разлилась по стене и бирюзовой тенью метнулась к ржичинке. Авьера, уловив движение периферийным зрением, развернулась и пальнула в пиручанку. Теперь жёлтый всполох попал аккурат между протянутых из стены бирюзовых рук. Е, полностью обретя свою форму, отделилась от стены и шлёпнулась на землю. Её тело пронзило судорогой, точно бритвой по живому. Ю возникла у ржичинки за спиной. Уклониться Авьера не могла. Как кувалдой по черепу — последнее, что ощутила уборщица, но не успела осознать.

Е полулежала, скованная спазмом болевого шока. Тело, казалось, скрипело и визжало от боли, его словно пронзили сотнями наэлектризованных игл. Но в груди болело сильнее всего. Там полыхало пламя, от которого припекало внутренности. Ю присела и перевернула обмякшую ржичинку на спину. Не успевшие закрыться глаза женщины незряче глядели вверх. Из разбитого при падении носа текла кровь.

— Этот удар у тебя не получился, — с натугой подумала Е. Даже ментальные фразы давались с трудом. Ржичинское отродье перед тем как подохнуть всё-таки подстрелило её. — Ты убила ржичинку.

— Соврём её любовнику, что она жива и мы не причиним ей зла, если он поможет нам покинуть их базу.

— Он может попросить показать её.

— Он будет не в том положении, чтобы просить. А если хорошо попросит, покажем ему палец Авьеры. Будет упрямится — покажем второй.

Е закашлялась и мигнула.

Ох, недаром ржичинка насчёт кишок интересовалась. Вероятно, тем, у кого есть кишки, это оружие причиняет больше страданий. Горло саднило, внутренности жгло, как на раскалённом противне, конечности сковало судорогой, мышцы отказывались подчиняться, голова шла кругом.

— Можешь встать? — спросила Ю.

— Нет... Нам бы... такое... оружие.

— Я поищу фиолетово-синего. Если он инструктор, то должен уметь управлять скайбутом. Не получится с ним, займусь ржичинцем. Сможешь затениться в случае опасности?

— Продержусь.

— Главное, не нарваться на ищейку. Я вернусь за тобой, сестра.

— Экономь силы, сестра.

Оставшись в одиночестве, Е дождалась, пока спазмы немного ослабнут, попыталась приподняться, но лишь застонала от боли в хребте и рухнула обратно. И обернуться тенью не получилось. Е старалась мысленно унять боль, успокоить исстрадавшиеся нервы и мускулы. Самоизлечение постепенно помогало. Но тут из кустов выскочил коричневый ком шерсти и понёсся к ней. За несколько шагов до измученной пиручанки шар раскрылся, зарычал, показал приоткрытую клыкастую пасть, чёрную морду, сморщенную в свирепом оскале, два тёмных от ненависти синих глаза и две пары крепких и толстых как батоны лап с чёрными когтями.

Присев, ржичинский зверь спружинил и атаковал Е. Бирюзовой пиручанке ничего не оставалось как залосниться руками и попытаться оттолкнуть от себя ржичинское чудище. Это было всё равно что встать напротив дула пушки, дождаться, когда она выстрелит чугунным ядром, и постараться оттолкнуть от себя летящий снаряд. Е хотела ментально призвать сестру, но ошалевший мозг отказался повиноваться. Хотела сбросить чудище, но руки не слушались. Хотела закричать, но из гортани вырвался лишь сдавленный хрип. Клыки зверя ножами кромсали шею пиручанки, разрывая кожу и хрящи, его когти рвали ей грудь. Безымянный терзал тело, разбрызгивая серую, как пепел, кровь.

Расправившись с Е, Безымянный вновь свернулся в шерстяной клуб и покатился в Общагу. Авьера... Взлетая по лестницам на третий этаж, он издал короткий вой, полный ненависти и боли. С разгону вкатился в коридор, чуть замедлился перед поворотом и увидел вторую, ту, что убила служительницу. Убийца Авьеры шла вглубь коридора. Безымянный, по прямой набирая скорость как велосипедист-гонщик, рвущийся обогнать соперника перед самым финишем, настигал оранжевую пиручанку. Коричневый кудлатый ком катился с неумолимой быстротой, почти бесшумно. Убийца остановилась и открыла дверь в первую квартиру. Теперь ей не уйти. Безымянный был беспощаден и свиреп как бешеный вепрь.

Трупль, с величайшей натугой, не без помощи Дельца, прочитал заново заполненные СЕ-38 контрактные бланки. Читал он вслух, по слогам, наморщив лоб и водя по строкам толстым пальцем с треснувшим ногтём.

Делец отчаялся дождаться, когда же его клиент осилит три страницы. Он давно разлил коньяк по стопкам с серебристыми завитушками и нетерпеливо отпивал из карамельного бутылочного горлышка.

— Я-то думал, спаривание ленивцев является долгим процессом... — проворчал Делец. — Подписывай, раз прочитал, неустойка, невозврат, издержки.

— Кто такие, слышь, ленивцы? — полюбопытствовал Трупль.

— Да какая тебе разница?! Живо расписывайся, красноглазый урод! — взбесился Делец, напившийся коньяка, как комар крови. — Извини, вторая бутылка оказалась покрепче первой.

— Меня так сеструха называет, — добродушно разулыбался Трупль.

— Подписывай здесь и здесь, — показал Делец и перевернул страницу. — Потом здесь и здесь... и здесь, и здесь, нотариальные издержки, коллизия правовых норм.

Трупль старательно сопел и усердно водил ручкой по низам бланков.

— Ну вот, вклады-оклады, отступные-премиальные, выходное пособие, всегда бы так! — воскликнул Делец, потерев синеватыми лапами. Довольно кивнув фиолетовой головой-коробкой, он потянулся к стопкам. — А теперь брызнем... сбрызнем.

— Но я, слышь, не пью, — напомнил Трупль.

— А мне насрать! — заявил Делец и выпил, сначала из своей стопки, потом из стопки Трупля.

— Теперь-то научишь резать глотки?

— Прямо сейчас?

— Я тебе контраа-кт, слышь, подписал, посмертные дрова на свою душу дал.

— Права, — поправил Делец. — Долго тебя уламывать пришлось... Ладно, сейчас приступим к обучению глоточной резьбе. Не боишься, готов?

— Боюсь. Готов.

— Я научу тебя не просто резать глотки, а превосходно резать глотки. Ты станешь превосходным резчиком глоток. Для начала... выбей дверь.

— Выбить дверь? — разочарованно переспросил Труль. — А зачем мне выбивать дверь, если я хочу, слышь, резать глотки?

— Что за пререкание, что за дерзкие вопросы?! — рявкнул Делец и вскочил из-за стола. Его пошатнуло. — Я твой учитель! Почитание! Субординация! Основы безопасности! Я своему учителю слово боялся сказать. Очень суровый был учитель. Уж его бы не вздёрнули. Знаешь, что он делал, если кто из учеников смотрел на него косо? Просто вот посмотрел косо? Он подходил к негодяю сзади, хватал его за космы и перерезал ему глотку, для острастки, от уха до уха. У всех на виду. В начале нас было у него тридцать учеников. Тридцать... у него, учеников. Остался я... и ещё трое. Всем прочим учитель перерезал глотки. Всем... Это был великий учитель, экстерн, учет риска. И только великие ученики выживали до конца обучения.

Трупль испытал благоговение перед такой немыслимой кровожадностью.

— Завершив обучение, я вызвал учителя на поединок, чтобы отомстить за павших товарищей. Мы... — Делец вдохновенно налил в стопку коньяка и выпил. — Мы поднялись на вершину горы Чогходза и сшиблись на бритвах. Дрались мы традиционно в тростниковых юбках, традиционно длинными бритвами, По бритве на руку. Мы сшибались три дня и три ночи. Горный ветер играл юбками и щекотал нам ляжки. Наши силы и мастерство были равны. Наши тела кровоточили от ран. Мне никак не удавалось добраться до учительской глотки. Я решился на один сложный трюк: подкинул бритвы в воздух, сделал сальто, подхватил падающие бритвы пальцами ног, сделал несколько обманных движений, прорвал защиту учителя и ювелирным взмахом ноги перерезал ему глотку. Учитель выронил свои учительские бритвы, схватился за глотку, зашатался, — тут Дельца снова пошатнуло, — и с пронзительным криком упал в пропасть, исковая давность истекла, сто баллов за поведение.

От захватывающего дух рассказа у Трупля затряслись коленки.

— А будешь задавать вопросы, тоже упадёшь в пропасть.

— Не буду задавать, слышь... учитель, — восторженно пролепетал здоровяк.

— Молодчина, образина ты уродская! — пьяно захихикал Делец и сделал вид, что закрыл дверь на замок. — А теперь немедленно вышибай дверь. Немедленно!

Трупль Рыжебородый взял разбег, и, врезавшись в металлическую дверь плечом, вылетел в коридор. Дверь распахнулась, но на полпути к стене встретила какое-то препятствие и, отскочив от него, с грохотом вернулась в первоначальное положение. Трупль задумчиво встал, держась за стену, в которую всадился могучим лбом. Он был занят. Он слушал щебетание птиц и наблюдал живописные рассветы и закаты.

— Тебе необходимо отработать само соитие с дверью, хи-хи-хи! — откровенно глумился СЕ-38. Он вышел в коридор с бутылкой в руке. Его злорадное хихиканье отдавало коньяком. — У тебя ничего не получилось. Вышибая дверь, не думай о двери, как о чём-то твёрдом, железном. Думай о ней, как о... вате. О розовой, мягкой вате. Розовый цвет расслабляет, а мягкость и подавно. Спать на мягких розовых перинах одно удовольствие. Все могут спать на них. И все могут их вышибать. Но не всем дано уснуть на железной двери. Не всем дано вышибать железные двери. Только великие вышибают железные двери и спят на вышибленых железных дверях.

— Дверь убила Безымянного, — тоскливо сообщил Трупль.

На полу, приоткрыв пасть и вывалив язык, лежал Безымянный, весь в чём-то сером. С головы Дельца сошёл пурпур. Он вспомнил фильмы о Погибели и крайне убедительный тон капитана. И протрезвел.

— Т-ты убил ж-жильца, т-ты нарушил С-статут! — заикаясь от страха, произнёс Делец.

— Но я ведь, слышь, не нарочно, — перепугался и Трупль, тоже вспомнив фильмы о Погибели, хотя недавно сам же мечтал кого-нибудь убить.

— Все видели, как ты хотел поймать его, и ты... поймал его!

— Я не нарочно! — Рот Трупля скривился. — Ты подтвердишь, что я не нарочно, слышь? Ты ведь только и видел! Я хотел просто поиграть с ним, только поиграть и всё!

— Вот и поиграл! — Делец отшатнулся от него. — Я скажу то, что знаю. Ты хотел поймать его, и ты поймал его. Ты хотел убить его, и ты убил его. Еще и в пьяном виде.

СЕ-38 быстро допил остатки коньяка, вручил перепуганному Труплю опустевшую бутылку, скрылся за дверью и защёлкнулся на замок.

— Я не хотел его убивать, — прошептал Трупль, глядя на слипшуюся от серой крови шерсть Безымянного, на его разбитую голову, расслабленные лапы и закрытые глаза.

— Всё расскажу! — настойчиво твердил Делец из-за двери. — Поиграть он хотел! С моих слов записано верно, протокол дознания, копия обвинительного приговора. Пожизненно, слышь, по-жи-зне-нно! На Погибель! Без права переписки!

Трупль присел и погладил голову Безымянного, ощутив вздувшийся синяк на лбу. Бывший пират погладил живот и грудь Безымянного. Ниточно билось сердце. Мохнатый постоялец был жив.

— Учитель, открой! — воспрял здоровяк. — Он жив! Надо отнести его Восте или Авьере. Помоги, слышь!

— Но умрет! — убежденно заявил Делец. — Я не открою, ты и меня дверью отделаешь!

Поняв, что помощи от учителя не будет, Трупль вернулся к Безымянному.

— От синяка не бывает столько крови, — задумался он и хотел идти искать уборщиков, как за его спиной раздался ледяной голос:

— Это кровь моей сестры.

— Ты новенькая? Присмотри за ним, слышь, я за уборщиками.

— Слышу, — сказала Ю и ударила основанием ладони.

Трупль повалился рядом с Безымянным. Ю постучалась во вторую квартиру.

— Уходи! — отозвался СЕ-38. — Ты поганно выбиваешь двери. А я всё расскажу, мне скрывать нечего.

— Но ты мне нужен, малыш, — вкрадчиво произнесла Ю.

Дверь вылетела вместе с дверной коробкой, чуть не прибила сиганувшего под стол Дельца и сокрушила полки с канцелярскими принадлежностями. СЕ-38 осыпало ручками, карандашами, пустыми бланками, офисными бегемотиками и бельевыми прищепками. Оранжевая пиручанка подошла к Дельцу, робко выглянувшему из-под столешницы.

— Хочешь жить, малыш? — спросила Ю.

— Х-хочу, — пролепетал Делец.

— Поможешь мне управиться со скайбутом?

— Скайбу-бутом?

— Скайбубутом, да.

— Но с-сперва н-надо п-подпи-пи...

Ю тихонько сжала горло Дельца. Голова-коробка налилась былым пурпуром.

— Х-хорошо, — пискнул СЕ-38. — Д-двери в-вышибать ты ум-меешь. Обойдёмся без ко-ко-нтраа-кта, с-собрание ро-ровно в семь часов. З-занавес.

Полная версия:

Литрес: https://www.litres.ru/book/sergey-belokrylcev/zvezdnaya-obschaga-1-69193282/

ФридЛит: https://freedlit.space/book/1213