Звезда ЛИТа - Лейтена

Глава 1

Брызнуло из-за туч солнце косыми лучами, высветлило верхушки деревьев, макушки домов в селе, расположившемся в двадцати километрах от могучей реки Волги. Дома будто затаяли, превращаясь в изумрудно-аметистовые кружева; заиграли златопламенным светом окна, зарубинились карнизы и черепичные крыши; медлительно сползала по стенам веретеница теней.

Крупный петух взлетел на забор, подбоченился и, встряхнув гребнем, зафанфаронил перед воробьями звонким голосом. Издали донеслось мычание коров угоняемых на пастбище и щелчок пастушьего кнута. По асфальтированной дороге соединяющей село с городом, пыхтя и фыркая, грузовик тащил телегу с сеном.

На автобусной остановке толпился народ: ждали рейсового автобуса, пересказывали друг другу местные новости. Сынок почтальонши с полной сумкой наперевес писем и газет, нарезал круги вокруг остановки, тренькал звонком велосипеда, пугал старух и те шикали на него беспрерывно.

Невысокая, полная женщина с двойным подбородком, утиной походкой шла по тропе вдоль рядком высаженных коттеджей, ищущим собеседника взглядом, заглядывала через забор во дворы. Страдая отдышкой, остановилась, оттянув ворот кофты, шумно выдохнула и, переведя дыхание, закричала:

- Здорово, Ольга! А ктой то к тебе вечор приходил? Так шумели, прям Спасу нет.

- Да что вы, баба Маша? - засмеялась та. Развешивая на веревке мокрое белье, ловко крепила его прищепками. – Солженицына вслух читала.

- Кого? Кому? – поддалась вперёд, боясь упустить словцо, но ответа уже не слушала, так спросила – по инерции.

- Самой себе, - вновь засмеялась молодая женщина, - а как вы через стену могли услышать?

- Громко было, - недовольно поморщилась баба Маша, и потеряв всякий интерес, направилась к своему двору, качая на ходу головой: «воистину, дура девка».

Чернобровая Ольга, с ярко выраженной во внешности восточной кровью, со всем своим семейством, состоящим из мужа, матери, отчима, брата и сестры, в селе поселилась два года назад. Жили они сначала гуртом на «Соломе» в доме из железнодорожных шпал, а год назад, отделившись от родителей, арендовали кирпичный коттедж. Село, в которое они приехали, было зажиточное и чужаков здесь не очень жаловали, хотя и не сказать, что относились враждебно.

- Баб Маш, вам лимонад с завода принести? – крикнула Ольга вслед, закидывая за спину длинную, чёрную косу.

- Ага, тархун, - остановилась было, но увидев в конце улицы женщину, поспешила к ней. – Галя обожди что скажу! - крикнула, сложив руки рупором у рта.

Двор дома, где жила Ольга, был большой и ухоженный. В ровненьком, деревянном сарайчике жили свинюшки да птица, дальше – пролегал огород засаженный картофелем, ближе – с помидорами, огурцами, да прочей домашней овощью.

Серый кирпичный дом на три комнаты, кочегарку и кухню, был практически новым. В том смысле, что после постройки в нем никто не жил. Хозяйка дома, получив его от государства, уехала в другое село к дочери, а коттедж стоял запертый на амбарный замок. Кухня была отделана чёрной кафельной плиткой, ванна белой, в зале стояла «стенка», мягкая мебель и журнальный столик, в спальне двухспальная кровать, полированное трюмо и шкаф, в кабинете письменный стол, диван и пара старых шкафов. Зелёная абажурная лампа на длинной ножке, с тонкой росписью по дутому стеклу, кабинет не освещала и стояла здесь для декорации. Под белым потолком сверкая стеклянными каплями, красовалась круглая люстра; на полочках, выходящих из стен, стояли маленькие и совершенно бесполезные безделушки. Находилось в кабинете и весьма неудобное, жёсткое кресло с деревянными подлокотниками – хозяйское добро от которого избавиться нельзя; за ненадобностью его, то переставляли ближе к окну, то прятали за дверью, то пытались втиснуть между диваном и шкафом. Шторы в кабинете почти никогда не закрывались и днем, комнату заливал солнечный свет, а вечером электрический свет из неё освещал кусочек тропинки ведущей в дом. Обои на стенах были темно-зеленые с позолоченными, завивающимися веночками, придававшими комнате хмурый вид.

В кабинете Ольга проводила большую часть своего времени; сначала печатая тексты на печатной машинке, а с недавнего времени – на компьютере. Муж её кабинета не любил, находя его слишком мрачным, больше времени он проводил в зале, на мягком диване, перед цветным телевизором.

Проводив взглядом удаляющуюся бабу Машу, Ольга выплеснула из таза воду и только собралась идти в дом, как увидела свернувшую с большой дороги белую «шестерку». Из раскрытого окна автомобиля звучал голос солиста музыкальной группы «Наутилус-Помпилиус»:

Подражая примеру соседских глазков,

Ты шпионишь постыдно за собственным телом.

Из машины, негромко хлопнув дверью, вышел с весёлой улыбкой Евгений. Стройный, молодой мужчина двадцати девяти лет, с густыми каштановыми волосами, раскосыми голубыми глазами, с пронизывающим взглядом, глядящим так, будто ему известна какая-то тайна, будоражил воображение многих женщин.

Семья его в селе была на особом счету: образованные, увлеченные литературой и живописью, с широким кругозором, аристократичные Рогожниковы выделялись из общей массы.

- Я в Самаре купил альбом Бориса Валеджо! – радостно воскликнул Евгений.

- Да ладно?! – всплеснула Ольга руками. - Покажи! – жестом пригласила гостя в дом.

Евгений оперся локтем о крышу автомобиля и отрицательно покачал головой.

- Спешу. С Адамом приходите ко мне вечером. Я кстати, - таинственно улыбнулся и добавил приторно-сладким голосом - раздобыл кассету Кузьмина.

- Женечка, пожалуйста, дай послушать! – молитвенно сложила руки перед собой.

- Потерпи денёк, перепишу тебе экземпляр.

Евгения и Ольгу связывала дружба. С первых минут знакомства, в канун Пасхи, между ними установилась прочная связь: некоторая схожесть в судьбах, общие интересы и порой удивлявшее обоих, умение разговаривать без слов. Интуитивно догадывались о мыслях друг друга, могли предугадать настроение и даже сны иногда видели одинаковые. Читали одни и те же книги, эмоционально их обсуждали, вместе сочиняли стихи и музыку.

С соседнего двора метнулась, задрав хвост, чёрная кошка, уронила у ног Евгения дохлую крысу; лицо его сморщилось и передернулось тиком, кисти рук непроизвольно подлетели к груди.

- В спортзал придёшь? – брезгливо глядя на крысу с распротым животом, сел в машину.

- Не, я во вторую смену. Завтра схожу.

- Вот кассету и заберёшь. Кстати, Мережковского я дочитал, обсудим, - Евгений оторвал от земли глаза и посмотрел на Ольгу полным веселости взглядом. – Испугался, как баба, - искренне рассмеялся над собой.

Рассмеялась и Ольга.

Проводив гостя, остановилась на крыльце, замерла, нервно покусывая кожицу на нижней губе, смотрела вдаль ничего не видящим, стеклянным взглядом, задумалась. До начала рабочей смены несколько часов и ей нужно было решиться, посвятить это время домашним делам или любимому занятию.

Свой первый рассказ, написанный под влиянием Жюля Верна и Стивена Кинга, Ольга придумала, когда была ученицей пятого класса. Главная героиня - женщина-призрак, застрявшая между миром живых и мёртвых, мстила мужу-убийце. Оконченное произведение прочитала вслух матери и тётке. Мать, накрывая на стол ужин, слушала вполуха, а тетя, выслушав до конца, резюмировала: «не может быть, чтобы ты сама написала». Девочка со злости разорвала тетрадь, а потом рыдала в подушку из-за своего необдуманного поступка.

С той поры, уже более никогда не переставала писать; фиксировала на бумаге мысли и наблюдения, выхватывала из жизни истории, с жаждой кидалась во внутренний мир окружающих людей. Творчество стало не столько рефлексией, сколько выстроенным изо дня в день, из года в год, диалогом с читателем. Причем собеседник, по ту сторону книжных страниц, представлялся возвышенным и мудрым, до обращения к которому, ей предстояло внутренне расти и расти.

Край, в котором она жила был по-своему уникальным. С южных сторон к селу вплотную подошла великая степь, с другой половины, было окружено дремучим лесом, в котором весной и осенью пахнет прелостью, а летом стоит духота. Село даже название – Черное Раменье, позже преобразованное в Рамено, получило благодаря чернолиственному лесу.

Горки, раменки, ключи, ручейки, болотца облюбованы людьми, обросли историями, всему были даны имена: Стрелица, Сизуха, Мокрый куст, Помойниха, Крестин и Яблоневый овраги, Гора Ветров.

Любила Ольга ходить по улицам с домами, украшенными резными наличниками. Дома - живые существа: присмотрись к узорам, ставням и слушай сердцем его историю. Тот, брошенный равнодушными хозяевами скривился от старости: окна косые, ставнями не закрыть, крыльцо, похожее на открытый в беззвучном крике, беззубый рот, стены изъедены жуком, труха сыпется. А по тому и не скажешь, что ровесник. Окна молодцевато белые, наличники оранжевые, стены изумрудные, и у крыльца клумба с незабудками да розами. Скольких людей обогрели эти стены, скольких выпустили в полёт, сколько тайн хранили?

На окраине Козновой поляны на треть в землю вросло колесо от кировца. Ольга взбиралась на него и, скрестив по-восточному ноги, писала в тетради. На этой поляне сельская молодежь любила играть в русскую игру – козны. Наткнется мечтательница на эту мысль и представляет, как было в прошлом. И будто наяву слышит звонкий смех девушек, задиристые шутки парней. Также как тогда птицы в лесу подпевали равномерно шепчущей музыке трав, блестели поля и перелески и по синему, бездонному небу плыли облака. Люди, жившие далеко позади, всплывали в воображении, кружили в хороводе и пели. Окончив работу на полях, разжигали костры, садились на бревна и, мечтая, представляли будущее.

Земляные бугорки, вздымали волнами бархатную траву: чёрная чина, волчье лыко, сон-трава, купавка, медуница. Над благоухающими цветами вились пчелы, шмели и бабочки. А по весне, когда земля дышала полной грудью, трава, пробиваясь сквозь засахарённую корочку чернозёма, наполняла воздух сладким ароматом. Пение птиц плыло над просторами, прозрачная роса блестела на молодых травинках.

На кухне засвистел чайник, прервав размышления. Основные домашние дела переделаны и в ее распоряжении оставались свободных три тысячи шестьсот секунд. В казане фырчало мясо, в кастрюле булькал суп, настенные часы мерно отмеряли уходящие навсегда мгновения. Записывая рассказ, раздумывала над концовкой.

- Хозяйка! – с улицы донесся голос Голушковой, - на работу идёшь?

Ольга кинула беглый взгляд на часы и ахнула; закончились счастливые мгновения.

- Заходи я скоро, - выключив плиту, крикнула коллеге и забегала по дому, пытаясь одновременно и рабочую одежду в пакет сложить и из холодильника термосочки с едой достать. – Как дома дела?

- Нормально, - Голушкова подошла к зеркалу и, вынув из кармана помаду, подкрасила губы, - Сашка обещал заехать, дак я с утра пирогов напекла. В субботу в Ульяновск едем.

- Зачем? – прыгая на одной ноге, Ольга пыталась попасть в штанину. Затянув пояс, кивнула в сторону входной двери.

- Пошли, - согласилась Голушкова. – У его матери скоро день рождения.

Голушкова помогла накинуть проволоку на калитку и, взяв Ольгу под руку, продолжила: Сашка видел на рынке синие бокалы из французского стекла. Правда, брат его матери телек покупает, прикинь?

Перейдя дорогу, спустились по тропинке вниз; в нос ударили разнообразные запахи: свежего навоза, костра, стоячей воды. Тем временем, к дому Ольги на велосипеде подъехал сын почтальонши; кинул в почтовый ящик письмо, которому суждено ещё сыграть огромную роль и, насвистывая, поехал дальше. Ольга, сохраняла в душе спокойствие, потому что ни о чем даже не догадывалась. Они шли промеж домиков; там – бревенчатый; вон – зелёный; вот – сапфировый; а рядом красный, двухэтажный, кирпичный. На Голушковой облегающее фигуру, короткое сиреневое платье, на груди украшенное стразами; черные туфли-лодочки с бантиком, джинсовая куртка.

- Молодец Лёша! - похвалила Ольга.

- Что говоришь? Он бабец свою притащит на знакомство с родителями. Телек подарит, мать будет рада и Ларку в любимые снохи запишет. А я? Нате с бокалами? Я ж по сравнению с Ларкой проиграю, не жена, невеста чай.

- А была бы женой, можно и бокалы? – смеясь, Ольга перепрыгнула лужицу.

- Да заткнись ты! – рявкнула Голушкова на собаку, надрывно лающую за забором. – Ну, может и не так, но попроще. Сашка говорит, мать сто пудов обратит внимание.

- Тогда купите ковер.

Пройдя мимо Кузнецовского ключа, встретили сестер Трубачёвых.

- Привет девки, тоже на работу? – крикнула одна из сестер, светленькая, тоненькая Лиза.

- Тоже, - ответила Голушкова и потащила Ольгу за руку, - быстрей, а то привяжутся и не покалякаем. Айда на большую дорогу.

- Смешная, сейчас народ идёт на завод, обязательно кого-нибудь встретим.

По фиолетовому небу, разрезая клочковатые облака, с гулом пролетел самолёт. Дорога пьяно вильнула влево и резко поднялась вверх.

- Привет, Матвеевна, - крикнула Голушкова пожилой женщине стоявшей у дороги.

Матвеевна тяжело и шумно дышала, вытирая рукой раскрасневшееся лицо.

- Ненавиджу этот бугор! – в знак приветствия рукой махнула женщина.

- А чё взлягышки бежишь тогда? – спросила Голушкова, легко преодолевая препятствие.

- Да внучку из школы забрать. Слухай, а у будущей твоей свекрухи день рождение скоро ведь?

- И чё?

- Дарить чё бушь? Бабам интересно. Мы давеча гадали и даже забились, что подаришь все одно круче, чем Ларка.

- А то! - смеясь, крикнула Голушкова и локтем толкнула Ольгу. – Видала, я тебе чай чё говорила? Вот, - многозначительно протянула, - все село будет обсуждать, чай всем интересно.

Ольга, глядя на школьный двор, где гоняли мяч подростки, про себя подметила, что Голушкова волнуется, поскольку «разчайкалась». Обычно, она следила за своей речью особенно, желая походить на интеллигентку.

Манера произносить слова у поволжских жителей имеет существенные отличия от тех же, скажем петербуржцев. Здесь часто урезают окончания в словах, меняют ударения, например: бездвАдцати, растягивают гласные, нараспев говорят: помидорУ, накОй, пекЁт, текЁт, и в сумку лОжит, а баклажаны называют синенькими.

- Значится, ковёр купить? – в задумчивости проговорила Голушкова.

- Ну, или у афганцев плед. Красиво, хоть и дорого.

У центрального магазина, размером с железнодорожный товарный вагон, встретили Митёхину и дальше пошли уже втроём.

- Девки слыхали, в магАзин чувяки классные привезли, - не то спросила, не то сказала утвердительно. – С помпонами на носах, дома таскать или даже на выход запросто можно. Я эндль как угорелая неслась чё бы пару заказать.

- Да? – задумчиво Голушкова пожевала губы, - а нехай, - махнула рукой, - в Ульяновске куплю.

У фельдшерско-акушерского пункта увидели Кривошеину и Фурцеву.

- Чего стоим? Кого ждем? – улыбнулась Митёхина.

- Да Гурина чё то копошится. Ой, я так седня ухайдокалась, картошку с утра сажали, не знай как и смену то отстою, - пожаловалась Кривошеина.

- Всю отсадили? – спросила Голушкова. – А мы завтра будем, - вздохнула и прибавила: мы бабы пойдём, догоняйте.

К воротам завода ручейком стекался с деревни народ; прятались за двухметровым забором, из-за которого слышалось рычание КамАЗов.

Завод по выпуску минеральной воды и лимонадных напитков - место престижное и хорошо оплачиваемое. В месяц выходило тысячу рублей, тогда как продавец в магазине получал четыреста, преподаватели в Маханке, как называли местные проф. училище, шестьсот, а в лесничестве двести пятьдесят. Желающих работать на заводе была очередь, устраивались по особому блату.

У Ольги «блата» не было, но имелась в неограниченном количестве настырность. Окончив Маханку, она пришла устраиваться на завод. Во двор охранник её не пропустил, но проявил человечность и вызвал зам директора – Семенова - человека старой, советской закалки.

- Здравствуйте, я – Ольга. Хочу работать у вас, - с улыбкой протянула руку для пожатия.

- Очень приятно, но мест нет, - руками развел Александр Васильевич.

Одет он был в строгий пепельного цвета костюм. Лицо его было многозначительно, на нем лежал отпечаток мыслительной работы, которую привык скрывать за маской простодушия.

- Понимаю, - кивнула головой Ольга, - но работать очень хочу, придется вам что-то придумать.

- Мне? – удивленно отпрянул зам директора.

- Вам. Не переживайте, я отблагодарю, - уверенно сказала просительница.

Качая головой, с удивленным выражением лица, зам. директора, повторив: «мест нет», скрылся за воротами. С того дня, ежедневно Ольга приходила на завод к восьми утра. Стояла у ворот, ожидая, когда приедет зам директора, чтобы спросить:

- Место не появилось?

Каждый день приносила Семёнову пакет с горячими пирожками. Первые дни Александр Васильевич отказывался, ссылаясь на неудобство, а недельки через две привык и даже спрашивал: сегодня с чем?

- Завтра выходи, - велел Семенов через полтора месяца, - халат белый есть?

- Есть, давно приготовила, - улыбнулась глазами Ольга и спросила: подругу устроите?

- Слушай, ну ты и наглая! – вспыхнул зам директора.

- Александр Васильевич, вы же понимаете, не отстану. Сегодня кстати, с яблоками.

- Приходи с подругой, - машинально выхватив из её рук пакет, Семёнов раздраженно покачал головой и скрылся за воротами завода.

С того дня прошел год. Семёнов не жалел, что взял Ольгу на работу, хотя она бывало, доставала просьбами, то место под вторую раздевалку для рабочих выделить, то разрешить за его компьютером ночью поработать. Семенов и сам не знал, почему уступал этой девице, вроде и не обязан, а делал. Месяца через два, Ольге разрешили работать в новом цеху, на открытие которого приезжали итальянцы, поскольку оборудование было их. Журналисты из местной газеты написали репортаж и даже Ольгу сфотографировали за работой «на крышечках».

Она была первым работником завода, кто вымолил у зам. директора, две рабочие смены подряд. Семёнов сомневался, работа не из лёгких: шестнадцать часов у станка. Но Ольга на что-то чрезвычайно важное копила деньги и Семёнов уступил.

С беспокойством подходил каждый час второй смены и, заглядывая в глаза, ища признаки недомогания, спрашивал:

- Точно выдержишь? Не устала?

- Всё нормально, Александр Васильевич, не переживайте, не подведу! – отвечала, стараясь перекричать шум работающих машин.

- Работай, стахановка!

Так, с лёгкой руки Семёнова, Ольгу на заводе и величали – Стахановка. Вскоре, её примеру последовали другие и спустя пару-тройку месяцев, работать по две смены подряд стало делом обычным.

Александра Васильевича, Ольга и вправду, отблагодарила. По осени садовому товариществу была нужна подмога на сбор фруктов; девять мешков в товарищество, мешок себе. Ольга на клич откликнулась. Наварила варенья, часть яблок продала, часть отдала родственникам. Не забыла и про Семёнова.

Впрочем, их связывала не только эта история. Был между ними маленький сговор и большой секрет: работникам завода разрешалось за смену брать четыре бутылки газированной воды. Что делать с водой народ не знал, а Ольга выкупала бракованные бутылки и этикетки, договорилась с продавщицей на рынке и через неё реализовывала товар по низкой цене. Случались и крупные заказы: на свадьбы, дни рождения. Вода заводская, качества отличного, а то, что на бутылках пятнышки или этикетки надорваны, пустяк. А вот экономия для одной стороны и заработок для другой – дело иное.

Однажды, Семёнов приехал к Ольге домой, чтобы попросить отработать неделю в две смены. Прошёл в зал, прочёл на корешках книг названия и с усмешкой похвалил:

- Молодец! Столько книг, неужто всё читаешь?

- Читаю, - жестом предложила гостю присесть на диван. – Книги с детства люблю, сама пытаюсь писать.

- Слышал. Получается?

- Ну как сказать… - задумчиво протянула Ольга, - слабенько. Поучиться бы. Но ведь нет на земле такого места, где бы учили на писателя. Поэтому хочу в колледже выучиться, на учителя литературы.

- Так ты на учебу собираешь?

- Ага, - вздохнула, - обучение дорогое, не хватит зарплаты на заводе.

- А Адам что говорит?

- Не ругается и то хорошо.

Александр Васильевич замолчал. Ему хотелось выразить сожаление о том, что с развалом Союза в Лету кануло бесплатное обучение, что молодым специалистам не предоставляют более ни работы, ни жилье. О многом думал Семёнов, с беспокойным взглядом улыбавшегося лица, но вслух сказал иное:

- Водички не принесёшь?

- Может чай или кофе? – вскочив с кресла, засуетилась.

- Не, нашей.

- Встаньте, пожалуйста, - Ольга подняла сиденье дивана.

Семёнов увидел заполненный бутылками ящик для белья и брови его удивленно взметнули вверх, отчего поперек лба легла глубокая складка.

- Ну, вальнула! Даже у меня столько дома нет.

- Так я её продаю, - пожала плечом, удивляясь недогадливости начальника.

С той поры Семёнов, свою газировку копил и отдавал Ольге на реализацию, иногда даже помогая на рынок бутылки отвозить.

Надев белые халаты, Ольга с Голушковой вошли в цех, где гнали апельсиновый лимонад. В воздухе витал сладкий запах аспартама и оранжевого красителя. Пыхтели выдувалки, фырчал горячий нож упаковочных машин, жужжали закрывашки, гремели в барабане крышки, с шипением напиток наполнял пластиковые бутылки.

Во время отдыха Ольга читала книги, спрятавшись от посторонних глаз в раздевалке. Поначалу сотрудники спрашивали, о чём и главное – зачем читает, а потом привыкли, пальцем у виска крутили, мол, кто же это классикой интересуется. Ладно бы детективы или любовные романы, а то… Пушкин, Тютчев. Посмеивались украдкой, разговаривали нежно так, гаденько, как с душевнобольной. Наверное, больше от непонимания.

Глава 2

- Пятачок, ты не рано «селедку под шубой» приготовила? – шутливо спросил у жены Александр. – Сегодня только тридцатое число.

Тридцатитрехлетний лётчик Александр, был выше среднего роста, с мягкими чертами и манерами, смуглой кожей, и тёмно-карими, почти чёрными глазами. Крепкого, спортивного телосложения, с широкими плечами и сильными ногами. Несмотря на то, что на самом деле был лишь немного крупнее других мужчин, в его наблюдательном, умном взгляде было столько смелости, что зачастую он навевал на людей беспокойство и страх, какой обычно испытывают при виде чего-то мистического.

- Не рано, Винни-Пух, - в тон мужу ответила Наталья, - съезжается вся семья, да и завтра что-то есть надо, - женщина ласково посмотрела на спящего у неё на руках двухлетнего беловолосого малыша.

Александр обернувшись вполоборота, сказал дочери: - Лёлька, давай руку дорогу переходить будем.

Мягкий снег, необычное явление для этих краев, бугрился на ветвях редких деревьев и бледно-зеленых лужайках, на козырьке киоска «Союзпечать», на горках песка и щебня у строящегося за продуктовым рынком универсама.

Черноглазая, лицом – копия отца Ольга, не снимая с рук варежек, поправила съехавшую на глаза кроличью шапку-ушанку. Белая шапка с помпонами лежала в шкафу полтора года, купленный Натальей у фарцовщиков головной убор, был на размер больше, да и зима была тёплой. А в этом – 1989 году, уже третий раз был минус один градус.

Окинув взглядом пустую дорогу, Александр скомандовал: «вперед» и первый пошел по пешеходному переходу. На остановке, освещаемой тусклым светом электрического фонаря, стояла пара человек.

- С наступающим, товарищи! – поприветствовал их Александр и поставив сумки на землю, потер раскрасневшиеся руки, - автобус на Пахтакор давно был?

- И вас с наступающим! – приветливо улыбаясь, ответил мужчина, - минут десять стоим, при нас не проходил.

- Значит, скоро придёт, - обнадежил жену, - давай Сережку подержу, отдохни.

- Я не устала, - отказалась та, но ребенка мужу всё же отдала.

- Мам, а тётя Таня тоже приедет? – спросила Оля, сковыривая носком ботинка тонкий слой снега с земли.

- Тоже, - ответила Наталья и заботливо стряхнула капельки воды с мехового воротника лётной куртки мужа, – дождутся дядю Сашу с работы и приедут.

- И Алёнка? – глядя снизу вверх на мать, спросила девочка.

- Ну конечно! И Алёна и Сашулька, не оставят же они детей дома.

Удовлетворившись ответом, Оля, глядя себе под ноги, принялась что-то искать.

- Надеюсь, твоя сестра испекла свой фирменный торт, - пряча улыбку в густых усах, сказал Александр.

- Обещала. Договаривались, что с меня салаты, с Ирины манты, а с Татьяны торты.

Напевая песню «у природы нет плохой погоды», Оля села на корточки и принялась палочкой рисовать по снегу вензеля.

Ездить в гости к бабушке Поле и дедушке Толе в Пахтакор девочка любила. Двоюродные братья и сестры, собираясь вместе, всегда находили приключения. В садах рвали неспелые сливы и яблоки, которые ели потом с солью, в недостроенном здании вызывали чёртиков, бабку -матершинницу и пиковую королеву: делали зеркальные лабиринты, расставляли ловушки и шоколадные приманки для чертей, крутили спички на веревках. А в жаркую летнюю погоду, бегали по расплавленному асфальту, оставляя на нём следы босых ног. В семь часов вечера по дорогам ездили машины с огромными катками: выравнивали асфальт, а следом - поливальные, под тёплыми струями которых, было невероятно весело бегать. А ещё, в пруду среди камышей ловили ужей, головастиков и гигантских лягушек. Убегали, визжа от страха от богомолов, устраивали бои среди тарантулов и скорпионов, купались в фонтане, лазали по рынку, выпрашивая лепешки и шашлык у продавцов, и бродили по арыкам. По бетонным желобкам, что вдоль дорог, вода течёт чистая, прохладная. Оттого и пятидесятиградусная жара не страшна, а если чувствовали признаки перегрева, прятались в тени. Главное – не приближаться к дому, потому что родители позовут прятаться от пекла. Только знойное солнце не помеха, оно заряжает энергией и дарит счастье.

Воздух сухой, губы трескаются, во рту пересыхает. Лучше играть поблизости от воды или прятаться в туннеле - между рядами живой изгороди. Чтобы добраться до его середины нужно проползти на животе метров сто, потом на четвереньках еще метров сто, а уж потом, можно на корточках посидеть, поесть натасканную в хранилище еду и даже поспать, если сморит. Взрослые тоннель никогда не найдут это самое секретное место на свете! А когда и это наскучит, можно попрыгать в резинку или попинать лянгу.

Вечерами по тропинкам прогуливаются люди в сторону центра к фонтанам и летнему кинотеатру. Из кафе слышится ласковый, майский голос Юры Шатунова:

Белые розы, белые розы

Беззащитны шипы…

В Пахтакоре был Зимний кинотеатр, в котором работала прабабушка Ольги и Летний. Зимний – обычное здание с мозаичным рисунком на фасаде. А вот у Летнего крыши не было вовсе: четыре стены, скамейки, сцена. Показ в кинотеатре начинался строго после захода солнца. Молодые мужчины и подростки, словно воробьи на ветке садились на корточках по периметру на стенах. Едва заслышат свисток милиционера - фьють и нет никого, а через минуту снова взбираются по стене, словно обезьяны.

В Джизаке таких развлечений не было. Городок суетливый, зелени меньше, да и свободы тоже. У родителей работа, у Оли – сначала детский садик, потом школа. Гостить у бабушки доводилось не только по выходным, бывало, маму вызывали на работу в аэропорт среди недели. Спящую девочку в одеяло заворачивали и на руках несли в служебный УАЗик. Полина Андроновна, накинув халат на ночную сорочку выходила во двор и забирала Олю шепча на прощание: «не переживай, всё будет хорошо!». Ночные поездки означали, что мама уезжает надолго. От взрослых девочка слышала, что мама сопровождает в полётах каких-то важных лиц. Запомнила только фамилию Рашидов, и то только потому, что он джизакский. Дома хранился плакат, на котором Наталья, стоя на трапе самолета, приглашала всех летать компанией «Аэрофлот». Плакат с мамой и фото папы заменяли родителей, пока те были в командировках.

Александр вырос в детском доме, хотя родственники у него были. Его мать против воли родителей работала парторгом. Жила в коммуналке, с политической миссией колесила по республике, боролась за права женщин, причём зачастую с самими женщинами. Узбекские семьи многодетны, но от детского сада, школ и поликлиник, местное население, особенно живущее в кишлаках, отказывалось. Вот ей и приходилось объяснять и про пользу образования и про социализацию и про медицинское обслуживание. Родила Любовь, будучи незамужней, от иранца, приехавшего в республику в составе делегации, чем еще больше вызвала гнев своих родителей. Любовь Федоровна умерла, когда её сыну исполнилось десять лет. Родственники мальчика забирать отказались и отдали его в детский дом.

Школу он окончил с золотой медалью, выучился в летном училище, затем поступил в Ленинградскую академию и в Ташкентский сельскохозяйственный институт.

В гости к родственникам в Самарканд, их семья приезжала не часто. Александр называл бабушку словом «бабака» и Оле казалось, что так он маскирует обиду. По возвращению домой, пока автобус пылил по горным дорогам в Джизак, она вглядывалась в глаза отца, в которых плескались тяжелые мысли и, пыталась разгадать, о чём же он молчит.

Дом бабушки Маруси был огромный. Справа от входа столовая, кухня и темная, без окон посудомоечная. Слева гостиная и комната бабы Маруси. В этой половине дома мебель была старинной, еще дореволюционной. Деревянный диван с вырезанными на подлокотниках вензелями, на спинке которого круглое зеркальце под двуглавым орлом. Стулья у круглого громоздкого стола, с таким же рисунком, в углу платяной шкаф в котором баба Маруся хранила грецкие орехи, в дальнем углу высокая кровать и швейная машинка фирмы «Зингер». В дальней части дома, спальные комнаты дяди Юры и тети Таи, детская и зал.

Зал был огромных размеров с множеством окон зашторенных тяжелыми занавесями. Здесь была и библиотека. Книги хранились в шкафах из тёмного дуба, со стеклянными, закрытыми на ключ дверцами. В центральной части комнаты камин, с двумя в детский рост статуями львов. На полу шкура бурого медведя и кресло-качалка. Несколько раз Оля видела сидящую в кресле тетю Таю, в остальное время оно пустовало.

Тётя Тая была заносчива. «Наш род, наш род, а она всё променяла. Что за позорное занятие парторг?» - эти слова были обращены в адрес Любы. Ольга понимала, что между родней случился не внутрисемейный скандальчик, а что-то посерьезней. Она с трудом переносила тётю Таю, для которой мещанские интересы были превыше всего. За вещами она и людей-то не видела. Оля старалась не находится с этой родственницей наедине, предпочитала либо убегать в сад, где росли акации и сирень, а у бассейна жили кролики, или в пристройки, в которых дядя Юра разводил рыб. В четырех комнатах, от пола до потолка заставленными аквариумами, жили рыбы. Плоские, вуалехвостые, в виде змей, в виде шариков – кого только здесь не было. Дядя Юра участвовал в выставках, писал труды, продавал рыб.

В глубине сада в брезентовой комнатке стояла широкая железная кровать. Спать под самаркандским глубоким, звездным и близким небом было райским блаженством! Особенно в период чилли, что в переводе с фарси означает «сорок дней», когда температура поднимается до +55 градусов.

Александр общался с родственниками ровно, они приглашали приезжать в гости, но с их стороны, чувствовалась фальшь. Сравнивая родственников по линии матери с родственниками отца, Ольга считала последних, людей скучными. Их мир – мир вещей. Они думали больше о каменных львах, нежели о людях. Уезжая из Самарканда с огромным чувством облегчения, Ольга восхищалась отцом: как ему удалось их простить? Откуда берет силы, чтобы общаться?

Закончив рисовать, Оля подошла к родителям. Александр бережно баюкая на руках сына, сидел на скамейке, насмешливо глядя на свою молодую, полную здоровья и жизнелюбия, красивую жену. На ней было сидевшее хорошо по фигуре с большой грудью темно-бордовое пальто и такого же цвета шляпа, с широкими полями. Замшевые сапожки на высоком, тонком каблуке, обтягивали красивые, полноватые икры. Светлые от природы, почти белые волосы, завитые в крупные локоны, кокетливо ложились на плечи и в них, отражая свет фонаря, сверкали капельки растаявшего снега.

- Татьяне подарим польские тени, а маме зимние сапоги, мы так с сёстрами решили.

- Наш автобус, - перебил жену Александр и вставая со скамейки, протянул ей сына, - Лёлька, иди сюда!

Двери желтого «пазика» с шипением закрылись, и мягко покачиваясь, он поехал по вечерним улицам в областной городок Пахтакор.

Оля уселась по правую сторону от матери, на самое последнее сиденье у окна.

- Вот и хорошо, - сказал Александр, пристраивая сумки. Снял вязаную шапку с головы, пригладил пятерней свои густые, черные волосы, и расстегнул молнию на куртке.

С тёплым урчанием и тихим дребезжанием, автобус катил по дорогам. В полупустом салоне пахло бензином, у водителя тихо играла музыка.

- Родом из Иркутска, ещё в «Шире круг» участвовали, вспомни. Мать и десять ее детей. Организовали группу «Семь Симеонов», играли джаз, выезжали за границу. В прошлом году захватили Ту-154 Иркутск-Курган-Ленинград, - донесся до девочки горячий шёпот Натальи, – требовали… - склонившись к уху мужа, говорила так тихо, что ни слова было нельзя разобрать, - уничтожили и детей тоже…

Александр стрельнул глазами в сторону притихшей дочери и приложил палец к губам. Оля, поняв, что подслушать больше не удастся, пальцем выписывала буквы на влажном стекле.

Автобус выехал за город и помчал по свободной, проложенной через степь, дороге. «По ней или не по ней ехали в Бухару?» - сосредоточенно вспоминала девочка.

Познавать мир с отцом всегда было интересно. Гуляют по Самарканду, отец водит девочку вдоль древних памятников архитектуры и рассказывает о арабо-месопотамской школе миниатюр или о мавританской школе зодчества, а попадется на глаза павлин, не преминет сказать, что эта птица является символом бессмертия и эмблемой медицины. Но рассказывает не скучным тоном, а словно загораясь изнутри светом: то про мечеть Амвру в Каире постройки 642 года нашей эры, то про мечеть Омара в Иерусалиме, а то и про фатимидские фортификации Каира, аббасидские памятники Багдада, памятники эпохи мамлюков в Египте. Ткани, резьба по дереву, художественная декорация оружия – всё было предметом его внимания и изучения.

Приехав на экскурсию в Бухару, Александр зашёл в ткацкую мастерскую. Мастер – пожилой узбек в тюбетейке и длинном халате, приложив руку к груди, пригласил в дом. Старик был неразговорчив.

Мастерская – отдельно стоящее одноэтажное здание, находилось во дворе дома, закрытого от любопытных глаз высоким саманным забором и словно крышей от белого солнца – густым виноградником. Во дворе, из земли бил маленький фонтанчик. В мастерской стояло несколько ткацких станков, однако, работал старик один.

Александр сел на предложенную хозяином курпачу, посадил дочь рядом и велел следить за работой старого ткача:

- Видишь, Лёлька, как ловко выходит. А это не так просто, как может показаться. В древности на тканях вышивали не просто круги и ромбики, а картины. Например, крылатых львов или павлинообразного дракона на царской одежде.

- Какого? – удивилась девочка.

- Павлинообразного. Я найду в книге картинку и покажу. Один из правителей, Моез-ли-дин-Аллах приказал изобразить на ткани настоящую карту земли. А еще в его коллекции были ткани с литературным сюжетом: Искандер, например, готовящийся бросить осколок скалы в дракона, или сюжет из произведения «Меджнун и Лейла».

Старый мастер делал работу, прислушиваясь к разговору посетителей, а потом кивнул головой и сказал:

- Так- так, а какие ковры делали! Отец мой рассказывал, что предки наши давно, - лбом ткнул себе за плечо, - для ардебильской мечети ткали ковёр. 16 стилей пробовали и растений и небес и зверей вышили.

- Надо же! – удивился Александр, - вы потомственный ткач?

Старик вместо ответа снова приложил руку к груди и поклонился.

- Откуда же они знали столько стилей?

- По преданию, падишах созвал со всего мира опытных ткачей, вот они ко двору и стекались. Людей пришло тысячи. Велел шах им что-то сделать и ему показать, чтобы было из чего выбрать. Но тем самым, он себя в ловушку посадил, поскольку работы ткачей были чудесными и шах не мог выбрать лучшего мастера. Вот и приказал шестнадцати мастерам взяться за дело. Мой предок был один из тех мастеров.

- Почему же вы с тканями работаете, а не с коврами? – поинтересовался Александр.

- Я ковры ткал, но руки стали слабы, - узбек вздохнул и, переменив позу, вдел нитку в ушко ткацкой иглы.

В комнату вошла молодая узбечка в шелковом платье и штанах. Поклонившись гостям, расстелила перед ними дастархан и поставила пиалы, чайник, сладости.

- Катта рахмат, - сказал Александр, приложив руку к груди. – Пей доченька, - протянул Оле пиалу с горячим зеленым чаем.

- Скажите, а какие ковры существуют? – снова обратился к старику.

- О, - протянул мастер, качая головой, - ковров много. Иоламы это дорожки, - загибая пальцы принялся перечислять, - осмолдуки это свадебные украшения верблюдов, торбы и хорджумы – это сумы переметные, хале – это в кибитку или юрту на пол стелят, мафрачи они сундуки заменяют, энси - туркмены на вход в кибитку вешают, ну и намазлыки это молитвенные ковры.

- Много! – восхитился Александр, - а краски использовали какие?

- В основном растительные. В конце 19 столетия появились анилиновые краски, ох, беда от них. Они ковровое дело губят. Здесь понимаете, нельзя подходить механически, - уставшим голосом, сказал старик, - дело любит душу. Любое дело! Вот Гагарина в космос запустили, Слава Аллаху, хорошее дело сделали. Вот придумали трактора, комбайны, облегчили человеческий труд. Ведь сколько раньше людей умирало в молодом возрасте, потому что боролись за урожай, каждый килограмм хлопка потом человеческим полит. Всё так и за всё, Слава Всевышнему! Но не везде нужен механический труд, он не позволяет человеку развернутся, создавать. Возьмите даже ковровое дело: у нас в Азии у каждого народа свой стиль, свои секреты. Краски, орнамент, - узбек потряс раскрытой пятерней, - одни гранатник и кипарис хорошо делают, другие михраб и верблюдов, третьи тую – дерево жизни, а в придачу людей. Вот и используют то, что хорошо получается. Мы – узбеки, туркмены, сарыки, киргизы, гоклаки, таджики, афганцы, иранцы, салоры, текинцы, иомуды – всё делаем неповторимо, - рассказывая, старик словно преобразился. Его чёрные глаза сверкали радостным блеском, с уст не сходила улыбка.

Ему настолько понравился молодой мужчина с восьмилетней девочкой, что он бросил дело и пошёл с ними по улицам славной Бухары, показывать и рассказывать то, что знал. Обращал внимание на майолики, изразчатую мозаику, рассказывал историю своих предков. Расставшись с гостями поздним вечером, старый узбек Алишер, горячо благодарил новых знакомых за прекрасное времяпровождение. Александр и Ольга, хоть и валились с ног от усталости, но чувствовали, что сума со знаниями значительно потяжелела за этот день.

И так с отцом происходило всегда: куда бы ни поехал, находил друзей-товарищей, с которыми поддерживал связь долгие годы. Его пытливый ум, постоянно искал работу.

- Пап, а ты дедушку Алишера помнишь?- перегнувшись через ноги матери, спросила.

- Какого? – нахмурив брови, отчего на лбу пролегла глубокая складка, спросил Александр.

- Ткача из Бухары, у которого мы были в гостях.

- Помню, а почему спрашиваешь?

- Так просто, - с самодовольной улыбкой приставив ко лбу козырьком руку, принялась рассматривать за стеклом очертания приближающегося города.

Автобус со скрежетом развернулся у ярко освещенного иллюминационными огнями автовокзала, двери «пазика» с шипением раскрылись и пассажиры, поочередно выходя из автобуса, со смехом кричали водителю:

- С новым годом, товарищ!

- Счастья, здоровья!

- Янгиил билан![1]

- Семье низкий поклон!

- Долголетия родителям!

- Янгиилдаомад, эзгулик ва бахлик![2]

Водитель, наполовину высунувшись с водительского места в салон, приложив руку к груди и густо покраснев от удовольствия, едва успевал отвечать: Янгиил билан! Катта рахмат! Янгиил билан! Катта рахмат!

Сойдя с автобуса, Александр помог выйти жене и дочери, как вдруг, со спины на них налетел высокий, худосочный восемнадцатилетний юноша.

- Наташка, сестренка! Саша, привет! Олька, здорова! – он кидался по очереди всех обнимать и целовать.

У него были мягкие и крупные черты лица: большие глаза с густыми ресницами, пухлые губы и нос.

- Вовчик, привет! Тише, Сережку разбудишь, пусть еще поспит, - приговаривала Наталья, вглядываясь в лицо спящего малыша.

- Ха, Кабана не разбудишь! - Володя радостно и доверчиво улыбался.

- Ну не зови ты его кабаном, что за прозвище? – недовольно сморщив нос, сказала Наталья.

- Так он сам себя так зовёт! – искренне засмеялся Володя и, понизив голос спросил: - Ничего не замечаешь? Не буду мучить, на ухо моё посмотри.

- Вовчик, - ахнула сестра, - ухо проколол?

- Ага, ой батя ругался! – и Володя снова искренне, звонко рассмеялся.

- Пойдемте? – поднимая сумки, спросил Александр.

- Обождите, у меня для вас сюрприз, - Володя обернулся к автовокзалу и кому-то помахал рукой.

- Может сюрпризы дома? – недовольно проговорил Александр, но сумки на землю снова опустил.

Со стороны автовокзала, освещенный со спины светом так, что лица не разглядеть, к ним шел невысокого роста, молодой мужчина. Спину он держал прямо, левую руку плотно прижимая к бедру, шел быстрым, размашистым шагом. Пристально вглядываясь в его лицо, Наташа вдруг, вскрикнула, быстро передала сына мужу и бросилась с отчаянным криком в объятья молодого человека:

- Сережка, братик, приехал?!

Он обнимая, гладил сестру по спине, целовал в щеки, изо всех сил сдерживая слёзы, неловко бормотал:

- Да вот, решил новый год с семьей встретить. Находка подождёт. Пару дней… соскучился.

- Дай и я что ли поприветствую шурина или свояка? – передав сына Володе, Александр раскинул руки в стороны и шагнул вперед, - Серега, кто ты мне? Деверь?

- Какая разница, Санька? Я так рад тебя видеть, - в серых, настороженных глазах Сергея сверкали слезы.

- Изменился, брат. Дай я на тебя погляжу, - схватив за плечи, Александр отстранился, ощупывая взглядом лицо Сергея. – Ты где это на северах умудрился так загореть, там же тебе не родной Узбекистан? – удивлялся, - а на отца становишься все больше похожим. Впрочем, крупные носы это у всей вашей породы Губрий.

- На свой посмотри, - беззлобно засмеялся Сергей, - у самого нос-картоха.

- Такой нос помогает самолетом управлять.

- А мне мой – кораблем!

Вова подтолкнул застывшую Олю в спину: Иди, Лёлька, с дядей поздоровайся. Ты его наверное забыла?

- Это который твой и мамин брат? Моряк? – тихо спросила девочка.

- Да, еще есть старший брат Толик, но он живет в Казахстане. Потом идёт тетя Таня, потом мамка твоя, потом Сергей, потом тетя Ира и я.

- Ясно, - грустно выдохнув, Оля шагнула вперед и протянула руку: Здравствуйте, дядя Сережа!

- Олечка! – Сергей присел перед девочкой на корточки, ласково пожал её руку, а затем обнял: как же ты выросла! И на отца как похожа!

- Так мы старались, - засмеялся Александр.

- Саша! – возмущенно толкнула локтем мужа Наталья.

- А что Саша? Я разве не правду говорю? Дочь на отца похожа, сын на мать. Серега наш такой же белобрысый и белокожий, как Наташа. И глаза серые.

- У меня между прочим, карие, если ты ещё не заметил.

- Заметил, Пятачок, заметил! – щелкнул жену по носу.

Володя, переводя веселый взгляд с одного лица на другое, радостно улыбался, крепко прижимая к себе малыша.

- Дайте я хоть на племянника посмотрю, познакомлюсь с ним, - проговорил Сергей и подойдя к Володе, низко склонился над малышом.

- Так мы пойдем или на автовокзале переночуем? – поинтересовался с улыбкой Александр.

- Духленко дождемся, уже скоро должны приехать. Вдруг, Татьяна тоже полные сумки затарила и Александру Васильевичу будет тяжело нести.

- Ну добре хлопцы, разрешаю! – выпятил грудь колесом Александр.

- Ах как же я скучал, - Сергей обнял Александра и Наталью, - мы из Японии раньше срока пришли, а до следующего рейса еще недели две. Что-то вроде отпуска получилось.

- Не женился?

- Нет, не нашел пока ту единственную и неповторимую.

- Наташа, - позвал Володя, - Сережку возьми, вон автобус с третьего микрорайона идёт, наверное, наши едут.

Александр отнес сумки в сторону, чтобы не мешать «Икарусу» развернуться на маленьком пятачке. Наталья с детьми отошла под навес автовокзала. В числе последних, выходящих из автобуса людей, приметила старшую сестру. Татьяна была одета в белое, элегантное пальто с черными пуговицами и манжетами. Она шла прямо, ни на кого не глядя, но всем улыбаясь, держа высоко голову. В ушах ее крупными гроздьями, опутанные каштановыми локонами, блестели бледно-голубые, в тон глазам, серьги. Её муж – Александр Васильевич, бортинженер, был по годам немного старше своей красавицы жены, имел вид солидного, степенного человека. Он был образован, увлекался политикой, любил читать книги, говорил всегда лениво, как актер, играющий на сцене пьесу с грациозными, свободными движениями.

Одет он был в серое драповое пальто, с шёлковым чёрным шарфом на шее, на ногах его были кожаные прибалтийские ботинки. Роста был среднего, чуть ниже высокой, стройной Татьяны, среднего телосложения с открытым, миловидным лицом.

Толпа заслонила их и Наталья на какое-то время, потеряла сестру из виду.

- Мама, я пойду Аленку и Сашульку встречу? – дергая за карман пальто, спросила Оля.

- Сейчас они подойдут, потерпи минутку, - улыбаясь, сказала Наталья. – Вон видишь, Аленка возле матери стоит?

Оля, переминаясь с ноги на ногу, ждала сестру, вытягивая шею, жадно искала её глазами в толпе.

[1] Узб. С новым годом!

[2] Узб.яз. Удачи, добра и счастья в Новом году!

Глава 3

Двухэтажный, на двенадцать квартир дом, в котором жили родители Натальи на улице Хамида Алимджана, был обычной, советской постройки. В левой боковой стороне дома, размещалась аптека и продуктовый магазин, в правой - парикмахерская. Земля у подъездов, поделенная на одинаковые куски, принадлежала жителям первого этажа, с внешней стороны – второго.

В доме, построенном в семидесятых годах, жили приехавшие из разных республик по коммунистическим «путёвкам» целинники. Жили интернациональной коммуной, и с местным населением работали на хлопковых полях.

На своём участке, закрытом от солнца виноградником сорта «дамский пальчик», Анатолий Сергеевич построил летнюю, деревянную кухню, установил чугунную ванную и пьедестал для стиральной машинки, а на одной сотке выращивал розы. Он был по-мужски скуп на слова, не умел говорить комплименты, а устройством розария демонстрировал свои нежные чувства жене, с которой родил и воспитал шестеро детей и прожил более тридцати лет.

- Татьяна, ты испекла свой чудесный торт? – допытывался Александр.

- Сашка, отстань, в четвертый раз говорю: испекла! – махнула рукой Татьяна. Она шла во главе толпы, рядом с сестрой, неся в руках огромное, накрытое непрозрачным целлофаном блюдо.

- Эх, сейчас придём домой, с отцом наливочки тяпнем, Наташкиной «шубой» закусим, а на сладкое тортик, - мечтательно говорил Александр.

Дети, отстав от взрослых на значительное расстояние, шли позади. Светло-русая Алёна с большими, широко распахнутыми голубыми глазами, в этот день была необычайно смешлива. Давясь и глотая слова от смеха, рассказывала про то, как на школьном утреннике, к спине костюма Деда Мороза, прикрепила записку с приветствием. Сашуля, которого в семье звали Сан Саныч, был высокий подросток с правильными тонкими чертами спокойного лица. Характера был рассудительного, редко участвовал в шалостях, а друзьям предпочитал книги.

Свернув во двор дома, Татьяна первая увидела мать. Полина Андроновна одетая в простое, домашнее платье, на веревках развешивала белье.

- Мамочка, ты в праздники решила стираться? – воскликнула с улыбкой.

Полина Андроновна обернулась, увидела детей и, всплеснув руками, с украинским акцентом воскликнула: диточки, приехали!

Подталкивая друг друга с гомоном и смехом, дружно ввалились в квартиру. Анатолий Сергеевич, встречая гостей, относил на кухню сумки, помогал снимать верхнюю одежду, приговаривая: «наконец-то, мы с матерью и стол уже накрыли, ждем, ждем, а вас все нет». Проснувшийся Сережа, увидев незнакомое лицо дяди-тёзки, расплакался и женщины дружно кинулись его утешать.

Вскоре, когда волнение от встречи улеглось, разбившись на группки, разбрелись по комнатам. Дети убежали в спальню бабушки и дедушки, где у каждого из них были спрятаны личные вещи. Разложив на широкой двуспальной кровати игрушки, затеяли привычную игру в «больницу». Сереже достался плюшевый кот, с пуговицами вместо глаз, Сан Санычу фосфорный орел, Оле пупс, а Алене, как заведующей больницей, рослая кукла.

Сестры, переодевшись в домашние платья, накрыли для мужчин стол в зале, а сами отправились готовить.

- Мам, а торты куда поставить? – спросила, завязывая фартук Татьяна.

- К бабушке в комнату и окно открой.

- Я оливье начну готовить, - Наталья достала из кухонного шкафа кастрюлю.

В небольшой кухне, находящейся в глубине квартиры, варили мясо, яйца, в большой столовой месили тесто, что-то нарезали, чистили.

- Ну что хлопцы, за встречу? – спросил Анатолий Сергеевич, - девки долго расслабляться не дадут, припашут, - доверчиво улыбнулся.

- Папа и я с вами, ладно? – ласковым голосом попросил Володя.

- Ну ладно, в честь приезда брата разрешаю! – махнул рукой Анатолий Сергеевич и кивнул младшему сыну – неси. Я в комнате Вовы и Сережи всё заготовил, - заговорщицки подмигнул.

Несмотря на то, что ни Сережа, уже восемь лет как вылетевший из родительского гнезда, ни Вова, в комнате не жили, название у неё осталось старым.

Анатолий Сергеевич достал из буфета стопки, а Володя принес пол-литровую бутылку наливки.

- Давайте, за встречу! Молодец, сынок, что приехал! Мы по тебе скучали, - обратился к Сергею и, зажмурившись, вытер навернувшиеся слезы на глаза.

Анатолий Сергеевич передал сыновьям свои черты. С Сергеем был одинакового роста и оба ниже Володи, такой же формы густые брови, высокий лоб, густые, жесткие как щётка волосы, такие же глубокие, носогубные складки. Он радостно и весело посмотрел на сыновей, затем перевел взгляд на зятьев.

- Эх, счастливый я человек! – широко улыбнулся.

- Мужчины, особо не рассиживайтесь, - заглянула в комнату Татьяна, - еще пару минут и принесем вам работу.

- Отец, ты был прав! – чуть-чуть улыбаясь, сказал Александр Васильевич.

- Вова, сынок, - позвала Полина Андроновна, - принеси из летней кухни курей! Будь осторожней, в чашке на столе, хэ замариновано.

По телевизору, стоящему в зале, транслировали балет.

- У людей праздник, а они, то балет, то оперу показывают. Надоели! – пробурчал, вставая из-за стола Володя, - показали бы зарубежную эстрадную музыку, так чтобы девицы грудастые, настроение было.

- Подожди Володя, - сказал, доедая закуску Александр, - первые ласточки в виде «Маленькой Веры» и «Интердевочки» уже полетели. Не забывай, у нас перестройка и гласность. Скоро столько девиц будут показывать, что по балету и опере скучать станешь.

- С чего вдруг? – остановился в пороге Володя, - бабы никогда не наскучат, а вся эта дребедень, - ткнул подбородком в сторону телевизора, - поперек горла. На худой конец, боевичок бы показали, - с этими словами он вышел из комнаты.

- Перестройка… - ухватился за сказанное слово Анатолий Сергеевич, - это ты зять верно подметил. Вот с чего вдруг, перестройку затеяли? – проводил глазами вошедшую Татьяну.

Старшая дочь положила на стол стопку разделочных досок, ножей, следом вошла Наталья, с полным тазом вареных овощей и пустыми чашками. Ни слова не говоря, сестры вышли из комнаты.

- Да не вдруг, отец, - откинувшись на спинку дивана, сказал Александр Васильевич. - Одержав победу над фашизмом, СССР, США, Китай, Великобритания, Франция и другие страны мирную программу благополучно реализовывали. Мир, разделенный на капитализм и социализм, мог бы спокойно существовать, но была развязана «холодная война». К концу 60-ых годов между СССР и США, Организацией Варшавского Договора и НАТО было установлено военно-стратегическое равновесие. Политики и военные, наконец, поняли, что применять стратегическое ракетно-ядерное оружие нельзя.

- Потому что будет ответка, - вставил Александр.

- Правильно! – Александр Васильевич, не изменяя голоса и тоном, в котором просвечивала насмешка, продолжил: помните, госсекретарь Киссинджер говорил, что СССР является «первоклассной военной державой» ни в чём не уступающей США. Признавали нас равными, - слегка усмехнулся. - Истощение природных ресурсов и экология, глобальный голод, который может начаться, потому что население планеты растёт, - загибал на руке пальцы, - эти проблемы надо решать объединяясь. В глобальной войне не будет победителей, погибнет все человечество. Поэтому, в политической мировой истории и начался новый этап – процесс разрядки отношений.

Анатолий Сергеевич, нарезая овощи, слушал зятя внимательно, прищурив глаза.

- Понимаешь… – Александр Васильевич на мгновение задумался, - ну смотри, в капиталистическом мире три основных центра – США, Япония и Западная Европа, - поставил в ряд три картофелины. - А с нашей стороны - Болгария, Венгрия, Вьетнам, ГДР, Куба, Монголия, Польша, Румыния, СССР и Чехословакия – десять стран с совокупной территорией 25,4 миллионов квадратных километров и населением около 460 миллионов человек. – Называя страны в кучу складывал картофель, морковь. - Между этими двумя лагерями ведется постоянная борьба за источники сырья, за превосходство в научно-техническом прогрессе, за политическое влияние. – Между выстроенными в ряд овощами, поставил солонку, стопки. - В семидесятые заключили десятки договоров между странами соцлагеря и западноевропейскими государствами, Канадой, США и наконец, задуманный переход к разрядке отразили в Заключительном акте Совещания по безопасности и сотрудничеству в Европе. Мы эти принципы нового международного общения даже в Конституции СССР 77-го года прописали. А Горбачев, придя к власти, просто за разрядку взялся. Заодно начав перестраивать все внутри Союза.

Александр, очистив луковицы, принялся их шинковать.

- Так ты что же за Горбачёва? – спросил Анатолий Сергеевич.

- Сторонников у Горбачева много, но я не один из них, - помотал головой, подумав Александр Васильевич, - считаю, что он не тех людей к власти привел. Понятное дело - команду в принципе, надо было менять. Ведь большая часть Политбюро состояла из людей старых, каждый второй свою партийную карьеру начал ещё при Сталине. Председателем Президиума избрали Громыко, первым секретарем Московского горкома - Ельцина.

- Ельцин себя ещё покажет, - растягивая слова, сказал холодным тоном Александр, – однажды захочет большой кусок власти и ни перед чем не остановится, чтобы заполучить.

- Председателем Совета Министров и главой правительства поставил Рыжкова, - продолжал Александр Васильевич.

- Этот Рыжков – дурак! – безапелляционно заявил Анатолий Сергеевич, - у него опыт есть реформы проводить?! Уже сейчас по его выступлениям всё понятно, к чему эксперименты над народом проводить? А этот, как его - завотдел пропаганды Яковлев, социал-демократ, «архитектор перестройки», - скривил губы в злой усмешке.

- К Яковлеву у меня сильная неприязнь, - сердито сказал Александр.

- Отчего? – удивленно вскинул голову вверх Анатолий Сергеевич.

Сергей, держа в руке нож, замер, ожидая ответа. Глаза его смотрели холодно, с прищуром.

- За историю с критиком Михаилом Лобановым, – Александр обвел всех взглядом и продолжил: я Лобанова уважаю за его смелую статью 60-ых годов «Просвещенное мещанство», где он проехался по категории людей, для которых Родина имеет понятие «мини». Вроде нынешних философов, которым не важно, если страна сократиться до размеров Москвы, главное, чтобы она была «святой». Лобанов борьбу капитализма и социализма перевел в метафизическую сферу «духов», - говоря с запалом, перешёл на казенный язык, - предсказывал, что рано или поздно столкутся эти две силы – наша нравственная самобытность и американизм духа. И ведь оказался прав, не это ли мы сейчас наблюдаем? А в 80-ых в статье «Освобождение», и о голоде 33-его года говорил, о котором так долго молчали и о писателях, пишущих не для народа, а обслуживающих власть и о коллективизации. И в этой статье была настоящая свобода слова! Однако за нее Лобанова публично, - поднял вверх указательный палец, - били камнями, Андропов даже вмешался. А всё это было под руководством и с подачи этого самого Яковлева. И после этого можно поверить, что Яковлев впрямь за гласность?

Будто удивленный какой-то особенной мыслью, Сергей задумчиво пожал плечом и перевел взгляд на отца.

- Резонно, - сказал Анатолий Сергеевич и предложил: еще по пять капель?

- Наташа, есть работа? – крикнул Александр, - мы управились.

Чокнулись, со вкусом выпили и, словно бы выжидая, кто продолжит говорить, замолчали.

- На самом деле, Союзу есть, что взять от Европы и перенести на свою почву, - поставив рюмку на стол, невпопад сказал Сергей.

- Что ты такое болтаешь? – моментально взвился Анатолий Сергеевич, - что болтаешь? Нахватался там, - кивнул за плечо, - идей заразных и распространяешь?

- Папа, да ты что? – с оттенком испуга в голосе, спросил Сергей.

С детских лет, Сергей болезненно воспринимал критику отца. Анатолий Сергеевич с сыновьями был строг, старался держать их в послушании иногда и воспитывал ремнем, чего не скажешь о дочерях, к которым был всегда снисходительно ласков. Средний сын, не желавший подчиняться отцу, снова и снова проказничал, получал наказания, обижался и снова проказничал. Убедив себя в мысли, что никому на белом свете не нужен, решил отслужив армейскую службу в ГДР, домой не возвращаться, стать самостоятельным на чужбине. Внутреннее противостояние с отцом закаляло его характер, с годами он всё более замыкался и часто скрывался за маской равнодушия.

- Я говорю о вещах, что там действительно лучше. Сфера обслуживания, пример. Или товары, которыми магазины забиты.

- А тебе что, товаров мало? – смягчил голос.

- Да, знаешь ли, хотелось бы не стоять сутками в очереди, чтобы мебель купить или из-под полы продукты доставать, годами ждать возможности машину купить, даже если деньги на руках есть.

- Не хватает продуктов в магазине, на рынок сходи, - совсем уже смягчаясь, сказал Анатолий Сергеевич.

- Папа, не везде рынки есть как в Узбекистане!

- Я с Серегой согласен, - вставил Александр Васильевич, - у нас совсем не идеально, почему бы из-за рубежа не перенять?

Анатолий Сергеевич перевел взгляд с сына на зятя и раздраженно поджал губы.

- Главное, чтобы при заимствовании мы от своего не отказывались, - рассудил Александр. – Гласность в целом, это хорошо. Больше информации - больше знаний, но наша история полна примеров, когда перестройка общества происходила кроваво. Сейчас вот цензуру запретили[1], КГБ перестало глушить[2] «Би-Би-Си» и «Голоса Америки». Появились программы «600 секунд» и «Взгляд», газета «Коммерсант», имеющее сходство с американским «Нью-Йорк таймом».

- К чему ты это? – хмурясь, спросил Александр Васильевич.

- Всё это сильно отличается от того, что мы привыкли видеть и слышать. Мне иногда кажется, что идеологически, советского человека хотят уничтожить, - выразил свои давно созревшие сомнения.

- Ну, - протянул Александр Васильевич, не зная согласиться ему со словами собеседника или вступить в спор. – Ты перегибаешь.

- Александр Васильевич, неужели ты – не пропускающий ни одной политической программы, читающий все газеты, в политическом плане особенно образованный, не видишь, что на смену советскому человеку приходят люди новой формации и что они-то как раз, хотят раскромсать страну, и их не остановит даже война? – с горячностью и усмешкой, спросил Александр.

Их недобрые взгляды сцепились, еще мгновение и в пылу спора, собеседники могли разругаться.

- А зачем антиалкогольную кампанию развели? Это тоже к перезагрузке относится? – миролюбиво перевел акцент разговора, тем самым снижая градус волнений, Сергей. – Наказание жесткое за пьянство сделали, вырубили тысячи гектар виноградников. Население разве пить перестало? Все на самогонку перешли, - пожал плечами. – Раньше мы в загранку шли, народ просил одежды модной привезти, а теперь бухло. Горбачев вообще понимает, какая страна ему в наследство досталась?

- Мама, посмотри, кого я привел! – радостно закричал Володя.

В коридоре раздался певучий, бархатистый голос Анны Степановны: Полина, дочка, иди мать встречать!

Полина, Наталья и Татьяна выбежали в коридор. Поднялись из-за стола и мужчины.

Анна Степановна остановилась в дверях, ожидая пока её муж - контр-адмирал Пётр Гаврилович, не поможет ей снять пальто. Высоко держа свою семидесятилетнюю, густо усыпанную сединой голову, медленно, ласковым взглядом оглядела вышедших их встречать в коридор. Сделав мужу, знак рукой, взяла поданную им сумку, и принялась раздавать подарки: Сан Саныч, четверть хорошо закончил?

- На «отлично», - смущенно сказал старший внук.

- Это тебе, - протянула обернутый в цветную бумагу сверток.

- И я отличница, - вставила Оля, опасаясь, что её заслуги в семье останутся незамеченными.

- А нам в первом классе оценки еще не ставят, - посетовала Алёна.

- Держите девочки, это для вас.

- Мама, может, надо было завтра? – тихо спросила Полина Андроновна.

- Ша! Завтра вы мне будете дарить. Надеюсь, про бабку никто не забыл? – радостно смеясь, всех обвела взглядом.

Сиявшие, разрумянившиеся лица были счастливыми.

- Бабушка, спасибо большое! – первой опомнилась Наталья и, обняв Анну Степановну, крепко расцеловала в обе щеки.

- Наконец-то, дождалась доброго слова! – пошутила Анна Степановна и обернувшись к мужу спросила: Петруша, ты с мужчинами пойдешь чаёвничать или в нашу женскую компанию затешешься? По запаху чую, девки там чудеса кулинарии творят.

Восьмидесятилетний Петруша, аккуратно повесив своё пальто на вешалку, причесал маленькой гребенкой, перед зеркалом волосы и, отдернув пиджак, пробасил: пожалуй, пятьдесят грамм чая будет самое то.

Все весело рассмеялись, расступились, пропуская контр-адмирала в зал, дети побежали в спальню открывать подарки, а женщины вновь ушли на кухню.

Анна Степановна была человеком своевольным, с сильным и несгибаемым характером. Еще пятилетней девочкой ей, по ее собственным воспоминаниям, удалось однажды на Красной площади в Москве, увидеть выступающего Владимира Ильича Ленина. Правда видеть его она могла сидя на отцовской шее, настолько издали, что вождь мирового пролетариата, казался маленькой точкой. Но всё же, это событие считала важным и значительным. В годы великой отечественной войны, временно, стала председателем колхоза, вместо ушедшего на фронт мужа Андрона. Андрон с войны не вернулся и, оставшись, как миллионы вдов в послевоенной стране одинокой, тянула изо всех сил лямку, пытаясь дать лучшее своей единственной дочери. С новым мужем, Анна Степановна познакомилась уже, когда ей минуло семьдесят. Похоронив жену, Петр Гаврилович по настоянию собственных детей, решил съездить в гости к друзьям в Узбекистан, где и остался ради тихого семейного счастья. Жили они в частном доме на четыре комнаты, с маленьким приусадебным участком.

- Ну что девчоночки, может, на стол соберем, поужинаем? – в кухню заглянул Александр.

- А и вправду! – развела руки в стороны Полина Андроновна и тут же захлопотала, раздавая распоряжения: Саша, сынок, в зале раздвигайте стол. Скатерка в тумбе, отец знает. Девчатки горячее готово и салаты есть. Зовите детей, пусть помогают.

И сразу все в доме засуетились, забегали. Мужчины, подготовив стол и расставив стулья, в ожидании призыва к ужину, терпеливо завели короткую беседу о машинах. Дети поглядывая друг на друга, с беззвучным смехом, стараясь лишним шумом не раздражать старших, наперегонки носили из кухни в зал то посуду, то закуски, то тарелки с едой.

Наконец, всё было готово и семья собралась за столом. Задвигали стульями, зазвенели ножами и вилками, разом все заговорили. Детей нетерпеливо ожидавших начало программы «Спокойной ночи, малыши!» посадили с одного края стола, ближе к телевизору, на другом конце, во главе стола сидел Анатолий Сергеевич рядом Анна Степановна и Пётр Гаврилович, а справа Александр Васильевич и Татьяна.

- Мама, а где так долго Иришка задерживается? – спросила Наталья.

- А я не сказала? – ответила за Полину Анна Степановна, - с подругами затеяли кулинарный вечер. Мы с Петрушей им свой дом оставили, там четыре годовалых дитенка им помогает. Манты лепят.

- Нашей Анечке еще только полгода, - сказала Татьяна.

- Это же надо, - Анна Степановна с улыбкой покачала головой, - в два раза девке возраст прибавила.

Все засмеялись.

- Ну что, женщины наши по бокальчику вина не откажутся выпить? – оглядывая лица поверх бокалов, хрустальных кувшинов, бутылок, спросил Анатолий Сергеевич, вставая из-за стола: дорогие наши родители, дети, внуки! Мы с матерью счастливы, что вы приехали. Каждым из вас по отдельности и всеми вместе, мы очень гордимся!

- Ура! – раздался тонкий голосок младшего Сережи. – Надо срочно пить! – сказал он под взрыв общего смеха.

В самый разгар ужина, когда женщины обсуждали блюда, которые будут готовить к завтрашнему новогоднему столу, а мужчины самолёт «кукурузник», во двор дома въехал автомобиль, фарами осветив окна их квартиры. Сан Саныч не спеша подошёл к окну, отодвинул в сторону шторы и, высматривая в темноте, спокойно сказал: какие-то незнакомые люди.

- К соседям наверное, - веселым голосом предположила Полина Андроновна.

Татьяна следом за сыном подошла к окну, прищурилась и вдруг, растерянным голосом вскрикнула: - Фаранчуки приехали!

- Да не может быть! – ахнула Анна Степановна и пояснила мужу: старший внук, который в Казахстане живет.

В квартире поднялся страшный переполох. Вскочили со своих мест, гремя стульями и наспех надев верхнюю одежду, выбежали на улицу встречать нежданных гостей.

Глава приехавшего семейства Анатолий вытаскивал из багажника машины чемоданы, его жена Ольга Ильинична, расплатившись с водителем, властным голосом командовала детям: Галя, ты возьми клетчатую сумку, Тамара ты сумку с банками, Илья, ты чёрную, я чемоданы, а отец самую, - увидев выбежавшую из подъезда свекровь, Ольга Ильинична всплеснула руками и, забыв обо всём на свете, кинулась на шею к Полине Андроновне с криком: мама!

Радостные возгласы, крики, слезы, поцелуи, объятья. Водитель, улыбаясь, крикнул на прощание: «с новым годом, товарищи!» и, нажав на клаксон, выкатил со двора.

Когда, наконец, волнение улеглось, вошли в квартиру.

- Самолёт из Кустаная до Ташкента летел три часа, - рассказывала Ольга Ильинична всем сразу, - у нас-то морозы за сорок, а здесь как всегда – жарынь.

- Неожиданно собрались, - вторил жене Толик, - мы до последнего не знали, дадут ли премиальные за уборочную. Дали. Так мы же и не знали, что Серега тоже решил приехать.

- Молодцы сынки, вы здорово придумали! – обнимал сыновей Анатолий Сергеевич.

- Ох, Иришка утром придет, удивиться! – радостно кричала звонким голосом Наталья.

- Новый год, так новый год! – улыбалась Татьяна, - вся семья в сборе, когда такое было?

- Мама, мы сало копченное привезли и мясо свежее, вчера кабанчика зарезали.

- Оля, ну зачем? Всё у нас есть, - слабо возразила Полина Андроновна.

- Тю, так у нас своё, не покупное.

И вновь задвигали стульями, усаживаясь за стол.

- Мама, мы ребятам подарки отдадим, - к Ольге Ильиничне подошла старшая, шестнадцатилетняя дочь Галина.

- Хорошо, - великодушно разрешила та и, попросила мужа: мне голубцов и оливье положи. Я смотрю у вас диван новый, - обратилась к свекрови.

- В прошлом году еще купили. Вы-то у нас давно не были. Ну рассказывайте Оля, как у вас дела?

- Всё по-старому, что с нами случится? – пожала та плечами. – Пекарню, молочный блок новый запустили.

- Урожай зерновых в этом году хороший собрали, - вставил Толик, - в целом живем, беды не знаем. Тихо, мирно, работаем. В республике конечно изменения есть, но то в городе, до нас ничего не доходит.

В комнате занятой детьми, шли свои разговоры.

- Самая старшая из нас двоюродных, это Галина, - авторитетно заявляла Тамара, - затем иду я, потом Сашуля, следом Ольга, Алена, Илья, Сережа и дочка тети Иры – Анюта. Так что мы старшие и нас надо во всем слушаться, - сверкая темными глазами, закончила речь.

Сашуля, только что потеряв место старшего брата, погрустнел.

- А вы любите книжки читать? – спросил у Галины, обращаясь к ней, как ко взрослой, на «вы».

- У нас в деревне работы много, не до книжек, - густо покраснев, сказала Галина.

В памяти Сан Саныча симпатичное, светлое лицо Галины медленно всплывало. Он помнил, что видел ее не только на фотографиях, а и наяву. «Только вот когда и при каких обстоятельствах», - мучительно вспоминал подросток. В Казахстан он с родителями не ездил. Значит, сестры уже приезжали к ним. Не отрывая взгляда от старших сестёр, Сан Саныч находил едва уловимое с другими родственниками сходство. В лице Галины проступали общие, не смотря на непохожесть в целом, черты бабушек Ани, Поли и тети Наташи, а Тамара была схожей с тетей Ирой и может быть, с Олей.

Сан Саныч пристально рассматривал их лица пока не наткнулся на встречный, вопросительный взгляд четырнадцатилетней Тамары.

- Это у вас в городе хорошо, отдыхай сколько хочешь, работы нет, - усмехаясь, сказала Тамара поправляя перед зеркалом свои черные волосы.

- Как это нет? наши родители работают, - сказала Оля.

- Я про детей, - поучительно сказала та, - мы вот кроме школы то за поросятами следим, то на огороде работаем, то коров доим, - вздохнув, она махнула рукой и вышла из комнаты. - Сашуля, держи сборник фантастики, девочки вам по кукле, Сереже машинка, - вернувшись, Тамара быстро всунула каждому в руки подарки.

- А мы ничего не приготовили, - смущенно за всех сказал Сан Саныч.

Из соседней комнаты пушечным залпом грянул дружный смех.

- Смеются, - морщась, словно от зубной боли, сказала Галина. Она никак не могла определить себе место: за взрослым столом еще рано, а с детьми уже скучно. – А почему нигде не видно ёлки? – спросила у младших девочек.

- Не собрали, - ответила за всех Алёна, - но я знаю, где бабушка ёлку хранит.

- А давайте мы соберем? – спросил молчавший до этого времени Илья и дети, пробравшись в комнату Анны Степановны, достали из шкафа большую коробку с искусственной ёлкой и ёлочными игрушками.

[1] Принят Закон «О печати и других средствах массовой информации», запрещающий цензуру

[2] «Би-Би-Си» вышла в советский радиоэфир в 1946 г., «Голос Америки» – в 1947 г. Их систематически глушили радиостанциями постановки помех – мощными генераторами электронных шумов. В передачах рассказывалось о преимуществах демократии, либеральных ценностях, звучала зарубежная музыка и развлекательные программы. В 1988 г. СССР полностью отказался от глушения станций.

Глава 4

С раннего утра, квартира Анатолия и Полины заполненная людьми, гудела словно улей. Каждому нашлось занятие. Мужчины во дворе, на мангале жарили мясо, женщины накручивали на бигуди локоны и готовили горячие блюда, дети украшали гирляндами и шарами комнаты. К полудню, с полными сумками наготовленной еды, пришла Ирина.

Младшая двадцатичетырехлетняя дочь Полины и Анатолия была черноволосой, с большими карими глазами и ярко-вишневыми губами. Три сестры были абсолютно не похожими друг на друга.

Старшая Татьяна была натурой самолюбивой, с манерами больше подходящими женщинам высшего света. Появляясь в обществе, она как бы позволяла окружающим любоваться собой, в ней не было и тени кокетства. В её натуре жило стремление к красоте, ей хотелось изысканно одеваться, носить дорогие украшения, вращаться в блистательном обществе. Не имея такой возможности, молча и глубоко страдала.

Наталья, полная здоровья и живости, была натурой веселой. Часто и задорно смеялась, одаривая собеседника заинтересованным, восхищенным взглядом и каждому, кто с ней общался, думалось, что он необычайно остроумен и потому-то, люди к ней тянулись. Чтобы она не делала, даже если это было скучное, пустяшное дело, было для неё развлечением. Любила мечтать и превыше всего на земле ставила любовь.

Ирина, несмотря на свою яркую внешность, была скромной и молчаливой. В противовес сестрам предпочитала больше слушать, чем говорить, стойко переносила страдания, обильно выпавшие на её долю, снисходительно прощала людей и старалась каждого понять.

- В Европе новый год празднуют тихо и скромно, - сказал Сергей, помогая сестрам накрывать на стол.

- У нас это главный праздник, - констатировала Татьяна. – Привыкли отмечать с размахом. Сережа, еще приборы неси.

- А до Октябрьской революции, - сказала вошедшая в зал Анна Степановна, - больше праздновали Рождество.

- Сложно представить, что когда-то все было по-другому, - усмехнулась, водружая на стол блюдо с горячим, Наталья. На ней было надето длинное, изумрудного цвета платье с открытыми плечами.

- Технический прогресс убежал далеко, - Ирина, шелестя складками своего пышного, серебристого платья, протиснулась мимо длинных скамеек, расставляя между тарелками графины с морсом, – у нас на телефонной станции такие аппараты стоят, диву даешься. Звонят: «алло, барышня, соедините с Владивостоком», пару движений и тысячи километров не преграда.

- Тот же хлопок раньше руками собирали, а теперь больше тракторами. Зато, помните девчонки, какое событие было в старших кассах, когда на хлопчатник отправляли? – мечтательно протянула Наталья.

- Вечерами гитара у костра, ночевка в палатках, - краешком губ улыбнулась Татьяна.

- А нас на картошку отправляли, - присоединилась к воспоминаниям Ольга Ильинична, - но та же романтика: комары, костер, гитара. С братом вашим у нас там и завязалось, - и она густо покраснела. Освободив руки от принесенных бокалов, поиграла концами плетеного пояска и, звонко рассмеявшись своим мыслям, ушла на кухню.

- Как же дома хорошо, - Сергей остановился в дверях комнаты, любовно глядя на сестер, - устал я беспрерывно мотаться.

- А ты оставайся! – быстро сказала Ирина, - работу и здесь легко найти, у родителей можешь пожить, а может от Треста жилье какое выдадут, ты же в одиночку жить привык.

- Я без моря уже не смогу, - задумчиво ответил и тут же, спросил, меняя тему: а у Вовчика зазноба есть?

- Есть, - ответила за всех Татьяна, ловко передвинув тарелки, поставила салатницы. – Красивая, беленькая, фигуристая. Пианистка.

- Профессиональная? – удивился Сергей.

- Угу. Через год родители с ее родителями договорились свадьбу играть. Света как раз учебу закончит, - быстро проговорила Татьяна и подойдя к буфету с посудой, посмотрела на свое отражение в зеркале, поправила прическу, бордовое с блестящим люрексом, приталенное платье. Наряды к празднику сестры шили сами. – Родители Вовчику квартиру в кооперативе купили, ты не знал? – оторвав взгляд от зеркала, посмотрела на брата.

- Знал, мама писала, - пожал плечом Сергей. – Наташа, а вы новую квартиру получили?

- Да, как только с Сережкой забеременела, однокомнатную, которую от аэропорта получили, сдали. Двушку от милиции дали. Район хороший, с дворовым, как у родителей участком, первый этаж. Но это не тот случай, когда первый этаж это хорошо, скорее наоборот.

- Чего так? – удивился Сергей.

- Сырая очень. Из подвала тянет, в нашей комнате по стенам плесень ползет.

- Вот и не угадаешь, что лучше, - вставила Татьяна, - мы на четвертом живем, летом от крыши в доме пекло, а теперь еще и протекать стало.

- Разворчались, - покачала головой Ирина, - сдайте квартиры обратно государству и не будет проблем, - она беззлобно рассмеялась.

- Вот еще! – Татьяна наигранно дернула плечом и вышла из комнаты, - все за мной! Послышался из коридора ее звонкий голос.

Ирина шагнула было к выходу, но увидев в телевизоре клоуна, окликнула сестру:

- Наташка, Асисяя показывают, – и сестры остановились перед телевизором, глядя известную им до мелочей смешную сценку.

В окно, разрезанный перегородками на четыре части, падал лунный свет. Дети в спальне готовились к костюмированному представлению, мужчины в летней кухне доготавливали плов, Анна Степановна ходила из комнаты в комнату, укачивая на руках младшую правнучку и мерно напевая: «баю, баюшки, баю не ложися на краю».

Тихой поступью уходил навсегда старый год, давай дорогу новому десятилетию умирающего века.

- Не знаю почему, но я боюсь следующего года, - пожаловалась вдруг, Наталья, - как будто предчувствие не хорошее, аж в груди давит.

Полина Андроновна обернулась к дочери, пристально вгляделась в ее лицо и тихо сказала:

- Ты не думай ни о чем плохом, дочка.

Хотела сказать «помолись», да не осмелилась, люди в Союзе давно от бога отказались.

Из комнаты выбежала Тамара одетая в костюм цыганки и кинулась к Ольге Ильиничне:

- Мама, дай помаду, щеки накрасить.

Ольга Ильинична была одета в домашнюю льняную кофту и длинную юбку на толстой резинке из-под которой, были видны её бледно-молочные ступни.

- А ты чего еще не собрана? – Тамара поправила на голове цветастый платок, завязанный тюрбаном.

- Капусту дошинкую и пойду мыться. Фу, луком провонялась, - принюхалась к кофте, - в сумке возьми.

- А что дальше, Оля? – обратилась свекровь, к старшей снохе.

- Подходит эта городская фифа ко мне в клубе и говорит: все равно у тебя мужа отобью, - продолжила начатый рассказ Ольга Ильинична.

- Ах, ты ж, сучье отродье! – возмущенно всплеснула руками Полина Андроновна, - ты посмотри, ни стыда, ни совести!- звенел ее дрожащий голос.

- Мама! – воскликнула Татьяна, провожая глазами убегавшую Тамару.

- Не выдержала, - прижала ладонь к губам Полина Андроновна, - ты слышала Танюша, какие бабы бывают. И ведь не посмотрела, что женат, трое детей. А ты Оля, что?

- А я что? – сноха развернулась всем телом к свекрови и глядя той прямо в глаза, со смехом сказала: оттаскала её за волосы, прямо там, при людях. На силу меня от нее оторвали.

Свекровь одобрительно, но смущенно рассмеялась. Её небесно-голубые глаза, спрятанные за густыми ресницами, засверкали, уголки полных, сочных губ приподнялись, и лицо приобрело горделиво-насмешливое выражение.

- И сильно побила? – пряча улыбку, спросила, вынимая из духовки подоспевший пирог, Татьяна.

- Не очень. До синяков и крови. Патлы, правда повырывала. Участковый приезжал, в сельсовете на собрании моё поведение разбирали, - с улыбкой продолжая шинковать кочан капусты, сказала Ольга Ильинична. – Выслали её из совхоза. Бабы на собрании за меня заступились, хай вай подняли, заявление составили.

- А Толик? – спросила свекровь.

- Божился, что ничего не было.

- А может, и правда не было? – с надеждой в голосе, спросила свекровь, вытирая со стола крошки.

- Может и так, - согласилась Ольга Ильинична, сгребая капусту в чашку, - будет ей уроком на всю оставшуюся жизнь. А то ни рожи, ни вымени, а туда же, мужика заберу. Я те заберу, - и она зло рассмеялась.

- Правильно, Оля, - сказала вошедшая в кухню Анна Степановна, - своё оберегать надо. Молодец! Девки, чем помочь?

- Я капусту помну, огурчика туда, яблочка и на этом всё, - развела руки Ольга Ильинична.

- Он высказался за готовность СССР списать бедным странам долги. В одностороннем порядке за два года сократить наши вооруженные силы на пятьсот тысяч человек, - загремел в коридоре голос Петра Гавриловича, - вывести из ГДР, Чехословакии и Венгрии десантно-штурмовые и ряд других частей и соединений, включая десантно-переправочные, с вооружением и боевой техникой. А шесть танковых дивизий полностью расформировать.

- Вы чего расшумелись? – спросила вышедшая навстречу Анна Степановна и приложила палец к губам, - тише, Анечку разбудите.

- Одновременно, сократить в европейской части страны и на территории союзников наши Вооруженные Силы на десять тысяч танков, восемь с половиной тысяч артиллерийских систем, восемьсот боевых самолетов, - перешел на громкий, возмущенный шепот контр-адмирал. – А из Монгольской Республики большую часть войск пообещал вернуть на родину.

- И это тоже все с трибуны заявил? – спросил шипящим шёпотом Александр, передавая жене таз горячего плова.

- Да! В декабре прошлого года на Генассамблее ООН Горбачев произнес ошеломляющую речь. Как же вы батенька проглядели? Это же классический образец предательства, - не выдержав, сорвался на голос Пётр Гаврилович.

Поочередно снимая верхнюю одежду, все еще толпясь в коридоре, мужчины продолжали спор, начатый во дворе.

- Это же фактически капитуляция СССР! За это и стал за рубежом популярным. – Петр Гаврилович разулся и, окинув собеседников удивленным взглядом, всплеснул руками, - вы меня поражаете, почему не смотрели это выступление?

- Да как-то вот, осталось незамеченным, - виновато сказал Анатолий Сергеевич и вслед за контр-адмиралом прошел в зал. – О, а здесь и стол уже накрыт.

- Нет, дорогой товарищ, так нельзя. Это незрелость, - снова перешел на громкий голос Пётр Гаврилович. Пройдя к столу, сел на стул и обернулся в пол-оборота к вошедшим в комнату, Александру и Александру Васильевичу.

- Ну, зачем же так сразу – не зрелость? – вступился за тестя, вызывая шквал недовольства на себя, Александр.

- Именно незрелость! – поднял вверх указательный палец контр-адмирал, - я слов подбирать не буду, привык правду-матку в глаза резать. Такие вещи необходимо отслеживать, это гражданский долг каждого сознательного советского человека. Он и из Афганистана войска вывел, Рейгану же пообещал, и испытания ядерного оружия решил прекратить. А США и Пакистан в ответ, пообещали прекратить финансирование афганских мятежников.

- Ну это на слуху, - садясь за стол, сказал Александр.

- На слуху, - желчно передразнил старик.

- У нас все-таки не политический кружок, не обязан простой человек разбираться в тонкостях и следить за каждым шагом властей. Да и не известны они нам, - вставил Александр Васильевич, все еще продолжая стоять.

Контр-адмирал перевел на него сердитый взгляд, поджал губы и набрал полные легкие воздуха, готовясь разразиться гневной тирадой. Однако сделать ему это не удалось, в комнату вошла Наталья:

- Мужчины, дорогие, вы без нас к столу не садитесь, - мягко попросила.

- Нет-нет, Наташа, мы и руки-то с улицы не помыли, - поспешно ответил Александр Васильевич.

- Помогите детям в зал ёлку перенести, она в бабушкиной комнате стоит, - переводя вопросительный взгляд с одного лица на другое, Наталья поняла, что мужчины сошлись в нешуточном дискуссионном поединке.

В комнату вошла нарядно одетая Полина Андроновна. Завитые кудрями каштановые волосы были уложены в аккуратную, высокую прическу. Остановившись в дверях, поправляла то воланы кофты на большой груди, то одергивала книзу серую юбку, то трогала пальцами серьги. Поймав пристальный и ласковый взгляд мужа, смутилась окончательно.

- Девчонки с толку сбили, - пояснила ему, - и губы намазали и глаза, видишь?

- Мама, ну ты как девочка, чего стесняешься? – засмеялась Наталья.

- Полина Андроновна, вам и вправду всё очень идет, - подтвердил Александр.

- Надеюсь, мою жену вы краской не испоганили? – шуточно спросил Толик. – Терпеть не могу косметику, особенно эту вашу мазилку на губах.

- Мы ее красоту не испортили, а подчеркнули, - улыбнулась Ирина.

- Сегодня можно, - нравоучительно обратился Анатолий Сергеевич к старшему сыну, - жена войдет и даже если тебе что-то не нравится, похвали. Женщина, она ведь как цветок, чем больше ухаживаешь, тем ярче она распускается, - он снял очки, отчего лицо его изменилось, еще больше отражая доброту. – Давайте к столу? – обратился ко всем сразу.

Разом задвигали стульями, зазвенели посудой. В комнату вбежали наряженные в костюмы дети, взрослые замолчали, слушая частушки в их исполнении. Усадив детей за стол, Анатолий Сергеевич, на правах хозяина дома, хлопнул, открывая бутылку шампанского, разлил по бокалам и произнес поздравительный тост, в очередной раз, поблагодарив всех за приезд. Под бой кремлевских курантов и крики «ура», зажгли бенгальские огни и, смеясь, хором затянули песенку «В лесу родилась ёлочка».

Глава 5

Через три недели, в день рождения дочери, Александр решил исполнить её мечту. Вечером, проводив друзей, у подъезда, девочка увидела лошадь, запряженную в длинные дрожки. На козлах сидел угрюмый извозчик.

- Папочка, спасибо-спасибо! – визжа от восторга, девочка прыгала и хлопала в ладоши.

- Беги, егоза, - смеясь, отец снял с вешалки куртку и вышел, вслед за дочерью из квартиры.

Оля ехала в дрожках, воображая себя то русской барыней, то французской королевой о которых читала в книгах. Обмахивалась воображаемым веером, кричала на нерадивых слуг, поправляла сафьяновые сапожки, дарила крестьянам одежду и деньги. Азиатский городок, по улицам которого ехали, преображался со скоростью света то в Лондон, то в Париж, то в Москву.

Александр шёл следом и, глядя на игры дочери, улыбался. И хотя было только восемь вечера, стемнело. Ночь была бессумрачная и звонкая. Медленно серебряной россыпью на небе расцветали звёзды. Извозчик остановился на перекрестке, Оля, несмотря на то, что была счастлива, сдержанно улыбалась. Спрыгнув с дрожек, взяла отца за руку:

- Пап, посмотри, какая красота, - указала в небо.

Александр помахал вслед извозчику рукой и, опустившись на колено рядом с дочерью, обнял её за плечи.

- Я всегда любил звёзды и небо, - заботливо накинул на плечи девочки куртку и замер, глядя в небесную высь. – Потому и лётчиком стал. Видишь, вон – протянул долгое «о», - в той стороне есть звезда - карлик в созвездии Малого пса, – ткнул в небо указательным пальцем. - Её сложно увидеть, но можно почувствовать. Всегда, когда в жизни будет тяжело, смотри в небо, чувствуй ее энергию и набирайся сил.

- А есть на ней жизнь? – спросила девочка.

Они стояли между четырехэтажными домами, у пустынной дороги. Погода стояла по-осеннему тёплая и безветренная. Между крышами укрытый пелериной облака блестел остроконечный месяц.

- Давным-давно, - начал рассказ Александр, - это была дружелюбная планета, на которой жили невероятно умные и добрые существа. Однажды их ученые сделали открытие, что существует вирус злобы, который пробирается на планету, приживается на ней, обволакивает, - сделал соответствующее движение руками, - и если есть жизнь, то пожирает. Вирус зла хитрый, но не умный, он не умеет изобретать сам, поэтому его можно одолеть. Ученые Лейтены, забыл сказать, что так называлась эта звезда, слишком поздно заметили на своей планете вирус зла, он уже успел проникнуть и заразить многих существ. Развязалась страшная, кровопролитная война и когда она закончилась, в живых осталось только несколько жителей.

- А сейчас они все погибли? – сдерживая эмоции, спросила девочка.

- Нет. Они живут в укромном месте и посылают шифрограммы. Дело в том, что незадолго до катастрофы, в космос полетела группа ученых лейтеновцев у которых есть вакцина против вируса зла. Вот те, кто выжил, хотят предупредить своих товарищей о вирусе, а также жителей галактики и передать им формулу вакцины.

- А разве сможем мы их шифры понять?

- Существует теория, что это музыка.

- Музыка? – удивленно протянула девочка, широко раскрывая глаза.

- Да, межгалактический это язык музыки, - Александр тепло улыбался.

- А на Земле кто-нибудь уже разгадал эти шифры?

- Конечно! – сказал Александр, поднимаясь с колена, - каждое изобретение человека, произведение искусств это очередная разгаданная шифрограмма. Очень важно не дать вирусу зла проникнуть в сердце, важно бороться с ним, создавать, созидать. Поняла? – щелкнул пальцем по кончику носа.

- Поняла! – уверенно сказала Оля и, подумав, добавила: я обязательно буду разгадывать шифры с Лейтена и что-нибудь изобрету.

- Правильное решение, - тихо сказал Александр. Взявшись за руки, они медленно брели по вечерним улицам засыпающего города.

- Я хотел с тобой серьезно поговорить, - несмело начал Александр и Оля почувствовала, как отец сжал её ладонь, - когда ты маленький, всё вокруг просто и понятно, мир делится на чёрное и белое, хорошее и плохое. Взрослея, обнаруживаешь, что вокруг много полутонов, которые раньше и не замечал. Во взрослом мире всё гораздо сложнее.

Оля, внимательно слушая отца, смотрела себе под ноги.

- Давно, я встретил другую женщину. У нас случилась любовная история, и она забеременела, а потом я встретил твою маму, влюбился, мы поженились. Но Любу я не забыл, она чудесная, замечательная женщина. В мае, у неё родился сын, которого назвали Сергеем, а в январе следующего года, родилась ты.

- Значит, у меня два родных брата Сергея? Разве так бывает?

- В жизни всякое бывает, - тихо сказал Александр. Они свернули с большой дороги во двор дома, - я ей помогал, чем мог. Мы даже вас познакомили, когда тебе был годик. Вы внешне очень с Сергеем похожи. Потом Люба встретила мужчину, вышла за него замуж, а меня попросила больше не приезжать, чтобы у Сережи был другой папа.

- И ты больше его никогда не видел?

- Нет. Но хочу тебя попросить, найди его. Пообещай, что это сделаешь? А когда найдёшь, передай, что я всегда, - чеканил каждое слово, - в равной степени любил вас троих. Считал его сыном, но не мог быть с ним…

Оля почувствовала ревность. Прищурив глаза, пристально смотрела на горящие желтым светом окна своей квартиры.

- Считал, что если отступлю, то дам возможность Любе найти счастье, которого заслуживает. Скажи Сергею, что я всегда чувствовал вину перед ним, что прошу у него прощения.

- Хорошо, папа, обещаю, - сказала серьёзным, чуть надтреснувшим голосом.

- Вот и ладно, - сказал наигранно веселым голосом, - пойдем домой, тебя ждет от нас с мамой подарок – золотые часики. И еще, хочу тебе отдать мой дневник.

- Дневник? – удивилась Оля.

- Да, хочу, чтобы, когда вырастишь, знала, каким человеком был твой отец. Поэтому, написал для тебя целую тетрадь своих откровений.

Дверь квартиры открыла бледная, встревоженная Наталья.

- У Сережки опять температура поднялась. В который раз за зиму.

- Из-за сырости? – быстро спросил Александр, вешая куртку на крючок.

- Конечно, может нам в Пахтакор уехать? Пока не выздоровеет?

Оля прошла в комнату, чтобы не мешать родителям и, раздевшись, легла на кровать.

Теплая зима стерла краски с лица города. Растаявший снег впитался в землю, отчего та потемнела, деревья тянули вверх голые ветви между однообразно коричневых домов. Небо заволокли плотные белесо-серые тучи.

На второй день, после отъезда Натальи и Сергея, отец и дочь ранним утром вместе завтракали.

- Не забудь, после школы сразу домой. Бабушка Аня обещала приехать, - сказал, сворачивая газету, Александр, - а у нее от нашей квартиры нет ключей.

- Хорошо, - согласилась Оля, вставая из-за стола. – Ты на работу?

- Да, буду сутки на дежурстве, приеду только завтра.

Девочка надела ранец и вновь, вернувшись на кухню, внимательно посмотрев в глаза отцу, внезапно даже для самой себя сказала: - Прощай, папа!

В ответ Александр грустно улыбнулся.

Следующим утром, в квартиру позвонили. В дверной глазок, девочка увидела незнакомого мужчину. Он спросил Наталью и, услышав, что её нет дома, сказал:

- Когда мама вернётся, скажи, что твой отец попал в аварию и лежит в больнице.

Девочка шла в школу с тяжелым, сдавливающим сердце чувством тревоги. Чтобы отвлечься, попросилась дежурить в «живом уголке» и каждую перемену, бегала проверять белых кроликов, живущих в железных клетках.

Возвращаясь, домой с надеждой на то, что мужчина приходивший утром ошибся дверью, старательно отгоняла от себя липкое предчувствие. Свернув во двор, Оля издали увидела маму и бабушку Полю. Наталья странно шла, покачиваясь, словно сильно пьяная. Полина Андроновна вела её под локоть, одной рукой запахивая на ней распахнутое пальто.

- Оленька, доченька, нет больше нашего папы, он умер, - подойдя, глухо произнесла Наталья.

Она встала на колени перед дочерью, посреди улицы, растрёпанная, разломанная, опустошенная и как-то странно не то подвывала, не то хрипела, не то скулила.

Вбежав в квартиру, Оля бросилась на кровать и зарыдала.

- Не плачь моя хорошая, - присев на край кровати, Анна Степановна сняла с плеч девочки ранец и притянула её к своей груди. Гладя, тихо приговаривала: ничего уже нельзя изменить. Папу не вернёшь, нужно смириться, жить дальше. Страшная беда пришла в дом, горе великое.

Пустые слова падали на пол. От их присутствия становилось неуютно. Их не хотелось слышать. «Смириться… не плачь, нельзя изменить, не вернешь…» пластмассовые, неприятные.

В квартире стремительно наполненной чужими людьми, стало всё по-другому. Зеркала занавесили чёрной материей, а зал под руководством Анатолия Сергеевича, освободили от мебели. Наталья с Полиной Андроновной уехали в морг.

Какие-то женщины суетились на кухне, Сережку забрала к себе Вера подруга Натальи, в соседний дом. Оля, вскарабкавшись на подоконник в родительской спальне, откуда был виден двор, ждала, когда папу привезут из морга. Для неё мир, разлетевшийся на кусочки, стал вдруг прозрачным. Умолкли звуки, даже из раскрытого настежь окна, не было слышно ни звука человеческих голосов, ни проезжающих машин. Всё стало далеким и чужим.

Непонятно с какой целью перевернули кресла, которые теперь стояли в комнате, друг на дружке вверх ножками, почему на кровати так много накиданной одежды: куртки, пальто… почему закатали половики, почему говорят вполголоса и почему дедушка Толя прячет от неё глаза. А когда приехал из Самарканда дядя Юра, стало непонятно ещё больше: он никогда не любил Александра, что ему тут делать.

- Выражаю соболезнования вдове, - произносили приходившие в квартиру люди.

Анатолий Сергеевич кивал, говорил:

- Спасибо, проходите.

А Оля по-прежнему, обняв колени, сидела на подоконнике и с тупым равнодушием, смотрела на входивших в подъезд людей, пытаясь угадать, кто же войдет к ним.

Наконец, к подъезду подъехал ЗИЛ. Девочка в окно наблюдала за тем, как откинув задний борт, доставали и несли на руках красный гроб. Надрывный крик боли резал звенящую тишину. Кричала Наталья, кричали Ирина, Татьяна и Полина Андроновна, рыдали мужчины. Люди толпились, стараясь стать тоньше, втягивали животы, пропуская несущих домовину. Красный гроб с мёртвым телом отца плыл поверх человеческих голов. Оля следила за его передвижением с чувством парализовавшего безразличия, похожего на общий наркоз.

Гроб установили в центре комнаты на четыре табуретки. Крик перерос в плач и стоны. Возле гроба с двух сторон на скамейки сели родственники. Наконец, кто-то вспомнил про детей и Олю, держа за плечи, привели к гробу.

- Олюшка, это твой папа, - Наталья обнимала Александра, гладила его по лицу, рукам, пыталась поцеловать, но цепкие руки Полины Андроновны тянули ёе вниз.

- Нельзя доченька, нельзя, - приговаривала она.

Оля смотрела на того, кто лежит в гробу. На лбу и висках кровавый шрам, ноздри заткнуты ватой, лицо распухло и сильно пахнет лекарствами. У неё не было слёз. Гигантская боль, словно змея, ждала удобного момента, когда спадёт защищающая пленка безразличия. Готовилась наброситься, чтобы поглотить. Девочка, молча стояла у гроба. Не произнося ни звука, не роняя ни слезинки, не чувствуя, не двигаясь, не видя и не слыша…

За полночь, девочка заснула в кресле, в одной комнате с папой. Ей приснился сон, в котором Александр, в холле пединститута, где обычно проводил с учениками занятия по настольному теннису, сказал Ольге.

- Доченька, мне надо уходить. Ты не думай, я вас не бросил, я всегда буду рядом. Но так случилось. Ты маму береги, ладно?

- Папочка, не уходи, пожалуйста! – зарыдала девочка.

- Лёлька, милая, мне надо идти. Мы ещё обязательно встретимся, - он медленно шел к стеклянным дверям института. Оля подошла к стеклу, молча глядя в спину идущему в сторону высоких гор отцу. Во сне было лето.

Александра, стоявшего на автобусной остановке, сбила машина. Водитель не оказав помощи, скрылся. В этот день было десятилетие семейной жизни Александра и Натальи.

- Ни днём больше, ни днём меньше. Вот сколько Бог отмерил, - говорили люди.

Наталья отказывалась от еды и воды. Когда не было сил плакать, молча, гладила мужа по рукам и говорила с ним, говорила, говорила.

На второй день из Казахстана прилетел Анатолий Фаранчук, а из Находки Сергей. Как и три недели назад, вся семья вновь собралась вместе, только совсем не по счастливому событию.

«Отец говорил о своем сыне, писал для меня дневник, как будто бы знал, что мы расстанемся», - стоя в коридоре, прислонившись спиной к стене, мучительно думала девочка. «А что, если всё неспроста? Бывает же так, когда люди подстраивают свою смерть. Тем более тот, кто лежит в гробу, на отца не очень-то похож. Эти кровавые шрамы, вата и распухшее лицо…. А что, если там лежит кукла?» остро блеснула в сознании светлая мысль. «Никто не смог разгадать его план, никто, кроме меня. Папа хотел, чтобы я разгадала и, наверное, в его дневнике об этом написано», - Оля улыбнулась. «Когда всё закончится и куклу похоронят, прочту дневник. Он обязательно даст о себе знать, нужно подождать и…» - воровато оглядевшись по сторонам, приложила ладонь к губам, пряча за ней улыбку, «я должна не выдать его тайну».

С огромным чувством облегчения вошла в зал и встала позади Натальи, гладя плачущую мать по голове. «Ее жалко, но я не могу рассказать правду». Наталья подняла голову, обернулась и, увидев весёлый взгляд дочери, вздрогнула.

- Мамочка, не плачь! – потупив глаза, сказала Оля и проведя рукой по материным волосам, вышла из квартиры.

Вторую ночь, Оля и Сережа провели в квартире Натальиной подруги. Притворившись, что ложится спать, девочка забралась под одеяло, ладони сложила под голову и закрыла глаза. Вера выключила свет и прикрыв дверь, ушла на кухню. Дождавшись, пока Сережа заснет, Оля откинула одеяло в сторону и вскочив, принялась ходить по комнате из угла в угол, продолжая думать те же, дневные мысли.

Вера на кухне вполголоса говорила с Татьяной. Оля подошла к двери и прислушалась к разговору.

- Вера, ты же врач, скажи, что с Ольгой? Меня пугает её поведение, она как-то странно себя ведёт. Отрешенная, совсем не плачет, а сегодня я видела, как она играет в мяч и смеется. Неужели она сошла с ума? – понизив голос до шепота, спросила Татьяна.

- Это легкое помешательство, - сказала Вера. – Я её понаблюдаю и если ситуация не выправится, заберу в больницу. Горе, что поделаешь.

«Эге, так я себя, пожалуй, выдам» - подумала Оля и, бесшумно пройдя к кровати, забралась под одеяло. «Сколько лет придется ждать, пока отец объявится? Но ничего не поделаешь, нужно терпеть», - подумала, проваливаясь в зыбкий сон.

Погода в день похорон выдалась морозная. За грузовиком, на котором везли гроб, шла толпа. Останавливались на всех перекрестках и мысленно, Оля вместо Александра прощалась с домами, улицами, людьми, небом, в которое отец стремился. «Провожаем в последний полёт», - думала про себя и всех этих людей.

Вместе с опускающимся в могилу гробом, попыталась нырнуть в землю и Наталья. Её перехватили десятки рук, оттащили от могилы, а она вырывалась, билась, словно птица с переломанными крыльями, измазанная грязью и кричала. Истошно, громко, душераздирающе.

Обратно ехали в автобусе. Рядом с Олей сидел дядя Юра, который не найдя сочувственных слов, философски рассуждал о смысле жизни. А после поминок, услышав от него неприятную фразу об Александре, сорвалась на крик: - Никогда, слышите? Никогда к нам не приезжайте! Забудьте нас, как вы забыли когда-то о нём, - сверлила злым взглядом высокого человека.

С ней случилась истерика, кричала, не обращая внимания на людей, ставших свидетелями сцены, отталкивая руки Полины Андроновны, пытающуюся её увести. Опухшая от слёз Наталья, сидела на табуретке у стены и с безразличием смотрела на дочь.

Сняв с вешалки шапку, Юрий прошёл к двери, остановился в пороге и, повернувшись вполоборота, выдохнул:

- Эх ты!

- Больно? – Оля засмеялась,- а я рада! Как смеете приходить в дом племянника, чью жизнь сломали? Попробуйте осознать содеянное. Вы взяли мальчика за руку и отвели его в детский дом. Вы вообще знаете, что имена своим детям он дал в честь чужих людей? Случайные люди приласкали сироту, а вы оттолкнули. Смотрели на него свысока, гордились своей голубой кровью. А я его крови, не вашей, слышите? Ничего нас с вами не будет связывать никогда. Это папа вас прощал, а я не прощаю! Убирайтесь!

Опустив плечи и, ни слова не говоря, Юрий вышел. Связь с родственниками Александра, была порвана навсегда.

После смерти Александра восприятие мира у Ольги изменилось. Он стал беззвучным, тоскливым, чёрным. Вместо чувств туман, вместо мыслей пустота. Не было слёз, не было сил. Мир - открытая в могильном крике пасть земли.

В первое после похорон время, в квартире поочередно ночевала то Анна Степановна, то Полина Андроновна. Следили за детьми и Натальей, которая каждую ночь уходила на кладбище, помогали по хозяйству и пытались помочь как-то выстроить новую жизнь. А она не выстраивалась, разбитая на маленькие осколки.

Но надо было ходить на работу, в школу, в детский садик. Надо было есть, покупать продукты, надо было разговаривать с людьми, смотреть им в глаза, что-то отвечать. Надо было чувствовать, как-то иначе: отодвинув боль в сторону.

После девяти дней, родственники убийцы Александра принесли деньги и упрашивали вдову пойти на суде на «примирение сторон». Один из мужчин, открыл принесенную бутылку «фанты» и дал Сереже. К ним подбежала Оля, выхватила из рук малыша бутылку и протянула мужчине со словами:

- Нам от вас ничего не надо, уходите. И не смейте подкупать моего брата. А тому передайте, пусть издохнет в тюрьме.

Открыв входную дверь, взяла брата за руку и подошла к Наталье.

- Вы слышали? Убирайтесь! – тихо сказала вдова.

Когда дверь за незваными посетителями закрылась, Наталья села на стул и, закрыв лицо, зарыдала. Оля гладила маму по голове, прижимая к себе другой рукой Сережку.

- Выстоим мам. Папа бы огорчился, увидев нас в таком состоянии. Надо терпеть!

Новый удар случился спустя полтора месяца, когда в класс вбежала Диана Доброта со словами: «Ольга, твой дом горит».

Оля вопросительно посмотрела на учительницу и, не дожидаясь ответа, на ходу натягивая плащ, побежала на улицу. От школы до дома двести метров. Во дворе дома толпились, кричали и суетились люди. Ни пожарных машин, ни карет «Скорой помощи» не было видно. Крыша четырехэтажного, многоквартирного дома была охвачена огнем. Антрацитовая смола с крыши медленно стекала по стенам и окнам, ослепляя здание. У третьего подъезда толпились люди. Ольга остановилась и посмотрела туда, куда смотрели все: на балкон четвертого этажа, где стояли два мальчика пяти и шести лет. Дети от ужаса кричали. Женщины в толпе рыдали, мужчины суетились, пытаясь придумать способ, как спасти детей. Из подъезда валил чёрный, густой дым. Вдруг, на всю округу прогремел взрыв. Гулкое эхо ударилось о стены соседних домов, послышался звон разбитого стекла.

- Газ взорвался! – услышала Ольга чей-то истошный крик и мгновенно отрезвев, рванулась к своему подъезду.

Её перехватили чьи-то руки:

- Ты куда? Туда нельзя!

Лысый мужчина с толстым лицом откинул её в сторону:

- Там никого нет! Уходи!

Ольга, побежала в управление милиции, где работала Наталья.

- О, Лайлошка, чего такая запыхавшаяся? – улыбаясь, спросил на проходной, знакомый милиционер.

- Мама… у нас пожар в доме, - тяжело переводя дыхание, сказала девочка.

- Как пожар?! – он встал из-за стола, - А Наташа ушла домой на обед.

Девочка вновь побежала по улице. «Она дома, она дома, она дома» - стучалась дробно в голове мысль. «Она нарочно ищет себе смерти».

У дома суета. Расползавшийся по зданию огонь пожирал участок за участком. Красные пожарные машины окружили дом, из развернутых шлангов, пожарники пеной и водой поливали здание, милиционеры, суетившиеся тут же, отгоняли зевак, врачи «Скорой помощи», бегали с носилками и медицинскими чемоданчиками по двору. Кто-то, подкравшись сзади на цыпочках, ткнул в спину, и в ту же секунду в руку Оли легла ладонь братика.

Пробравшись сквозь толпу, дети увидели как из окутанного клубящимся дымом подъезда, на носилках вынесли Наталью. Врачи бежали к машине «Скорой помощи». Ольга, крепко стиснув ладонь брата, неотрывно смотрела на укрытую простынею маму и спрашивала себя: «жива?». От страха нутро заледенело. Двери «Скорой» закрылись и машина с воем, помчалась по улицам города.

Пожар окончательно погасили и часов в семь вечера жителям разрешили зайти в дом. Выгоревший подъезд, прогорклый запах, мокрые стены, копоть. Двери их квартиры, оббитые серым дерматином, с узором из золотистых шляпок гвоздей, болтались на одной петле. В коридоре под ногами захрустело стекло.

Отодвинув дверь, дети аккуратно пролезли в образовавшуюся щель и осмотрелись. В целом, в квартире всё было как обычно, не считая отключенного электричества и выбитых дверей. Оля раскрыла настежь все уцелевшие окна, подмела стекло.

- Я хочу кушать, - сказал Сережа, взбираясь на кухне на табуретку.

- Ну, пойдём, - вздохнула девочка. – Есть борщ, но придется есть холодным, лепёшки - приговаривала, вынимая еду из холодильника и ставя её на стол.

Сев напротив, подперла руками лицо и, вздохнув глубоко, сказала:

- Кушай, набирайся сил.

- А мама? – откусывая хлеб, спросил Сережа.

- Маму забрали в больницу. Будем надеяться, завтра будет дома.

- А она не умрёт как папа?

- Не знаю, - Оля пожала плечами, - квас хочешь?

- Я не хочу, чтобы мама умирала, - размазывая кулаком грязь по лицу, заплакал малыш.

- Думаешь, я хочу? Не плачь, с мамой всё будет хорошо, - сказала, не веря собственным словам.

- Эй, соседи! Вы дома? – послышался из коридора голос Сайёры, - вай, а вы что одни? – всплеснула руками, запричитала. Она так и стояла в подъезде, не решаясь трогать вывернутые двери, вытягивая шею, смотрела на кухню. А где Наташа-опа?

- Теть Сайёра, а вы не видели? Маму «скорая» увезла, - сказала Оля, выйдя в коридор.

- И вы совсем одни? – снова спросила соседка, - Вай дод, как же так? Пойдёмте ко мне, я вас накормлю, переночуете, всё будет хорошо, мама приедет, вы не плачьте, - тараторила соседка, посекундно всплескивая руками. – Ойёйёй, вах!

- Мы уже поели, не беспокойтесь, - улыбнулась Оля, глядя на испуганную, суетливую женщину.

- Сейчас Худайберган-аку позову, сейчас он вам двери починит, вай, - и соседка мгновенно, словно была соткана из воздуха, растворилась.

- Оля, дядя сосед придёт? – донесся из кухни голос Серёжи.

- Ну да, ты же слышал, - Оля смеялась. – Папа всегда говорил, что теть Сайёра с моторчиком.

- Как Карлсон? – спросил Серёжа.

- Как Карлсон, - снова засмеялась Оля.

Худайберган пришёл через пару минут с молотком и гвоздями и в течение получаса починил дверь. Неугомонная, заботливая Сайёра, принесла горячие лепёшки, самсу и в термосе чай. Узнав о том, что соседские дети одни, она сбегала на рынок за самсой, там же заварила чай и попросила знакомого тандырщика позвонить в больницу, чтобы узнать о состоянии Натальи.

- Вай-вай-вай, - причитала бесконечно, - как мы, - указывала рукой на мужа, - вас одних оставим? А если помощь нужна? А если температура поднимется, а если заболеете?

- Сайёра, Оля взрослая, нужна будет помощь, она придёт. Тут идти-то, в соседний подъезд, - Худайберган, сидевший на корточках, встал и со всех сторон осмотрев замок, закрыл дверь, затем открыл: - Всё починил, - наконец, констатировал он.

- Что вы такое говорите, бесчеловечный вы человек! – запричитала Сайёра, - сразу видно, что нет у вас сердца, я всегда это знала! Как дети, ночью будут одни идти по улице? Пусть даже и в соседний подъезд? – обрушила на мужа тираду Сайера.

- Ой, женщина, не тарахти! – выставив ладонь вперед, сказал Худайберган. – Оля, может правда, к нам пойдете? – спросил спокойным, певучим голосом, - ну что ты ешь меня глазами? – обратился к жене.

Сайёра стояла напротив мужа, уперев кулаки в бока.

- Давно бы так, я вам о чем говорю! У нас сухо и тепло, детям будет хорошо.

- Включи ты, наконец, голову! – разозлился мужчина, - у нас квартира горела, какой сухо? Какой тепло?

Сайёра замолчала, поджав губы. Оля, наблюдая за ними, украдкой смеялась. Эта добродушная семейная пара, часто приходившая в их дом, всегда её веселила. Высокий, худощавый Худайберган, был молчаливым и терпеливым. Сайёра - полная противоположность мужа, и по внешности, она была невысокой, полноватой, особенно в области бёдер, и по характеру.

- Мы останемся дома, - сказала, наконец Оля, - если что-то случится, придём к вам. Главное, чтобы с мамой всё было хорошо, - вздохнула девочка.

- Олечка, я как новости узнаю, сразу приду тебе скажу.

- Пойдем, - вздохнул Худайберган, - Оля, приходите. И ночью и днём в любое время.

- Спасибо за помощь! – сказала на прощание девочка.

Закрыв за соседями дверь, крикнула брату:

- Сережа, пойдём, спать ложится.

Сережка, не раздеваясь, забрался в постель, кутаясь в одеяло, а Оля сидела на кровати и смотрела в окно. Неизвестно, когда бабушка приедет, непонятно, как ей сообщить о случившемся, неизвестно, жива ли мать.

Ольга гладила брата по переносице, как это делал отец, укладывая детей спать и в этот момент, в ней зародилось твёрдое осознание, что маму и брата необходимо защищать. Что пришло время занять место отца. И не важно, что ей девять лет. Сережа, укутавшись с головой в одеяло сопел носом, а Оля долго лежала с открытыми глазами, глядя в темноту.

Их разбудил стук в дверь: приехала Полина Андроновна. Сайера попросила знакомого съездить в Пахтакор к родителям Натальи и всё им рассказать. Через час, Анатолий Сергеевич приехал из больницы с хорошими новостями: с Натальей всё в порядке!

А потом появилась она: Ненависть. Горячее, жгучее, сильное, страстное чувство. Оно ничуть не уступает по силе любви. Оно разрушительно. Оно требует выхода. Оно пожирает, пульсирует, оно растёт, пухнет и давит.

Это чувство родилось в душе девочки в день суда над убийцей Александра. Ему дали полтора года условно и отпустили на все четыре стороны. От отчаяния и несправедливости, Оля заперлась в ванной и, зубами раздавив градусник, глотала шарики ртути. Но вдруг, подумала о матери. Выдержит ли она и этот удар?

Испугавшись, Ольга выбежала из ванной с криком:

- Мамочка, вызывай «Скорую», я не хочу умирать! – и протянула раскрытую ладонь, на которой дрожали серебряные бусинки.

Наталья поняла всё без слов. Это потом, обнимала дочь и сына, целовала их головы, плакала и трезвела от выпитого горя.

Коллеги, с сочувствием относившиеся к трагедии в семье Натальи, старались быть приторно-ласковыми с девочкой, которая часто посещала здание УВД. У Ольги была цель: узнать адрес убийцы и она целенаправленно к ней шла. Хитрила, задавала вопросы с подвохом, а добившись своего, поехала на край города, в кишлак.

Искомый дом был третьим в крайнем ряду. За высоким саманным дувалом прятались люди и домашний скот. Кишлак, располагавшийся у подножия горы, был небольшим, но сюда ездили рейсовые автобусы и изредка легковые машины. С правой стороны кишлака, на пустыре, росла густая и высокая чинара. Ольга, одетая в чёрную длинную юбку, с покрытой черным платком головой, неподвижно сидела под деревом, поджав ноги и, ожидала, когда откроются ворота дома, за которым следила. В первый раз, ждать пришлось пару часов. Из дома вышел мальчик, Олин ровесник, с портфелем в руках пошёл в сторону школы. Через минут двадцать, вышла молодая узбечка, семенящей походкой она пошла по улице, вдоль домов и скрылась за поворотом. Еще минут через десять в сопровождении пожилой женщины, одетой в традиционную узбекскую одежду, вышел тот, кого Ольга ждала. Девочка поднялась и, сделав пару шагов, замерла.

Молодой мужчина распрощался с матерью. На нем была светлая рубашка в крупную коричневую клетку, сандалии на босу ногу, брюки, в руках кожаный портфель, а на голове тюбетейка. Помахав матери рукой, направился к остановке. Ольга пошла за ним, сохраняя между ними незначительное расстояние.

Он читал газету на остановке, а она стояла поодаль и смотрела с лихорадочным блеском в глазах, не шевелясь, словно была не живой. Укутанная в черную одежду, с потрескавшимися губами и бледным лицом, неотрывно смотрела на того, кто убил её отца. Автобус затормозил у остановки. Он неспешно сложил газету, убрал в портфель и, уже занося ногу на ступеньку, обернулся. Глаза его расширились от ужаса, рот непроизвольно приоткрылся. Ольга поняла, что он её знает. Сделав шаг, остановилась. Двери автобуса закрылись и он тронулся, оставляя после себя густые клубы пыли. Он и она продолжали смотреть сквозь стекло друг на друга, пока расстояние не разорвало их взгляды. Оля вернулась к чинаре, подняла с земли сумку и следующим автобусом уехала домой.

С той поры ежедневно ездила в кишлак, при любой погоде ожидая под чинарой и провожая до остановки. Они так никогда и не заговорили… Он боялся девочки и старался избежать встречи, то уходя раньше времени, то закрывая лицо портфелем, то подсылая жену узнать, чего ей надо. На вопросы молодой узбечки девочка не отвечала. Исподлобья смотрела в упор тяжёлым взглядом и молчала. Она не могла остановиться. Потребность видеть ненавистного убийцу, не давая ему возможности забыть содеянное, стало наваждением и спасением от боли. Видеть ужас в его темно-карих глазах, его волнение, попытки избежать её взгляда - доставляло удовольствие. Она понимала, что он слаб и труслив, видела, как тряслись его руки, дрожали тонкие губы и, это доводило её до исступленного смеха. Поднимая голову к небу, хохотала, пугая его еще больше. Она была уверена в том, что однажды, став взрослой, придет в его дом, чтобы отомстить убийством на убийство, и что он это понимает.

Но в конце мая, судьба или Кто-то свыше отомстили за девочку.

В то утро, Оля, как и положено, несла вахту под чинарой. Учебный год закончился, и можно было безбоязненно приезжать в кишлак. Хотя учёба её перестала интересовать и за месяцы прошедшие со смерти Александра, она превратилась из отличницы в отстающую ученицу. Ольга Владимировна, относившаяся с пониманием к девочке, не ставила «двойки», рассчитывая, что пройдет немного времени и Оля вновь вернется к нормальной учебе.

Сойдя из автобуса, мгновенно поняла, что что-то случилось. Во двор «того» дома входили мужчины и юноши в чапанах, а женщины в длинных белых платьях[1], считающихся у узбечек траурными. После полуденной молитвы из дома вышла похоронная процессия, несущая на плечах тобут с покойником. С удивлением и даже болью, Ольга поняла, что умер сын убийцы.

«Нет-нет», - думала, качая головой, «я хотела справедливости, но не желала смерти ребёнку. Он же ни в чем не виноват».

Женщины надрывно причитали. Он, остановившись, повернул к Ольге голову и впервые не отвёл взгляд. В его глазах девочка увидела такое же отчаяние и боль, какую каждый день, видела в глазах своей матери. По его щекам обильно текли слёзы. Долгие секунды смотрели друг на друга. Впервые не хотелось мести, и чувство, похожее на жалость, шевельнулось в её душе. «Ему всегда придется жить с этим», - подумала девочка.

Процессия продолжила путь.

Оля, низко опустив голову вниз, медленно шла к остановке, чтобы никогда сюда не возвращаться.

[1] Траурная одежда у узбечек - не яркое платье, платье без украшений, закрывающее все части тела. Может быть белого цвета, в знак того, что царство мертвых олицетворяется как незапятнанное место, черным, в знак того, что этот день смерти человека – черный день, в сочетании двух цветов (тело усопшего уйдет в черную землю, а душа взлетит к белому небу. Синим: душа взлетит к синему небу. Обязательны платки тех же цветов покрывающие голову и ниспадающие с плеч.

Глава 6

- Оль, приходи на площадку, - с улицы позвал Игорь Кан, - мы решили провести собрание.

- Что случилось? – выглядывая из окна, спросила Ольга.

- Придешь, узнаешь, - загадочно ответил Игорь.

На детской площадке, разместившейся между четырех пятиэтажек, малышей не было. Игорь, скрестив руки на спине, вдавливая пятку в песок, ходил взад и вперед. Он был полноватого телосложения, высокорослый, что не свойственно обычно корейцам. За ним в школе прочно закрепилась слава добряка. Надя Петрова, метиска русско-корейских кровей сидела на качелях и смотрела на дорожку по которой шли спортсменка Хамидова и черноволосая, с кукольной внешностью Бапишева. Зеленоглазая Ира Шарафутдинова, у горки ковыряла носком сандалии песок. Все знали, что отец у Ирины строгий, девочку редко отпускали погулять, она была занята домашней работой, учебой и игрой на рояле. Из-за дома к площадке бежала Вероника Дьякова, держа над головой пакет с пирожками:

- Свежие, с яйцом и луком! – разлетался по всей округе ее тонкий голосок.

Женька Данилов, недавно переехавший с родителями в район Ц 2-А ездил на велосипеде вокруг площадки. Надим, Диана и Муххабат, качались на каруселях.

Подойдя к ребятам, Ольга поздоровалась.

- Подождем Султанова или начнем? – взяв на себя предводительскую роль, спросил Игорь.

- У меня времени мало, - пролепетала Шарафутдинова.

Дети скучковались.

- Вы слышали - Союз распался? – спросил Игорь и глубоко вздохнул.

- Как? – Вероника замерла с раскрытым пакетом пирожков в руке.

- Сам не знаю, - сказал растерянно Игорь.

- Ребята, вы слышали, СССР больше не существует? - к площадке бежал Султанов.

- Об этом и говорим, - сказала Вероника.

- А что это может означать и что с нами теперь будет?

- То, что вместо одной страны будет пятнадцать отдельных. И что нам придется уезжать в родные страны, - сказал Надим.

- Что значит в родные? Мы родились в Узбекистане и это наша Родина, - сказали едва ли не хором.

- Это я знаю, - протянул Надим и робко добавил: я имел в виду по национальности. Вот я, например, должен буду уехать в Азербайджан.

- А я что, в Корею?

- А я в Татарстан?

- Я на Украину? - послышались со всех сторон реплики.

- Получается что так, - глубоко вздохнул Надим, отчего чёрные его кудряшки, мелко задрожали.

Оля медленно окинула одноклассников взглядом. Неужели теперь многонациональные семьи будут делить: маму например, в Казахстан отправят, а папу в Грузию? А детей в детский дом или разрешат остаться с родителями? А следом другая пугающая мысль:

- Что же, получается, что Пушкин теперь не общий писатель, а только русский? – спросила Оля.

- И вправду, - подхватили ребята. - И Гагарин и Лермонтов и Маресьев и Павка Корчагин, и Омар Хайям… - слышалось с разных сторон. Как же так, ведь раньше было всё общее?!

- И что, Узбекистан больше не наша Родина? – спросила Диана.

- И Москва больше не наша столица?

- Как же так получилось, что моя Родина не моя страна? – тихо спросила Ира и, замигав глазами, добавила: я в Татарии никогда не была.

- А такая страна существует?

- Не знаю, - пожала плечами Ира, - но должна же быть у татар своя страна.

- Это не справедливо, - сказала Петрова и добавила: - с нашей страной случилось большое горе.

- У нас больше нет страны, она умерла, - произнес Игорь и поджал губы.

Оля подумала, что они становятся чужими в собственной стране. Что все они в гостях на земле Рустама Султанова. Но понять и уж тем более, принять эту новую правду было невозможно: национальных вопросов в их детском мире, не существовало. Разве только однажды в детском саду, во время прогулки, разделившись на две группы, дети, стоя друг против друга, кричали обзывалки: «узбек-калабек» и «урус-кукурус». Но потом пришла воспитательница и накричала, причём гораздо громче детей, на всех. Пристыдила, велела собрать игрушки и лишила прогулки.

Дети расходились с площадки, прощаясь до осени, испуганные и грустные. Первые секунды казалось, что катастрофа должна неминуемо случиться в ближайшее время, возможно, уже завтра. Однако дни шли своим чередом и в стране ничего, по большому счету, не изменилось. Отношения между людьми, деньги, работа всё оставалось таким же. Разве только люди стали более напряженными.

Государственная политическая машина на тот период времени была устроена так, что КПСС проникла во все клеточки общества. Партийные организации существовали во всех колхозах, школах, институтах, спортивных союзах, жилищных конторах, армии, силовых структурах, институтах академии наук СССР. Они контролировали малейшее дуновение общественной жизни, пытаясь сделать так, чтобы эта самая жизнь закостенела. Любое решение Центрального комитета мгновенно разлеталось по республикам, городам, деревням, его следовало незамедлительно и неукоснительно выполнять и докладывать Центру о результатах.

Капиталистическая революция в Союзе начиналась с изменения законодательной базы. С 1985 по 1990 года была легализована предпринимательская деятельность[1], усилилась борьба с «нечистыми деньгами»[2], разрешено создание совместных предприятий с привлечением иностранного капитала. На фоне упавших цен на нефть[3], разразился кризис: из магазинов исчезли многие товары и 1970-е годы в восприятии народа приобрели очертания «продовольственного рая». Российский парламент одобрил программу «500 дней», с этапами перехода от плановой экономики к рынку. Однако экономический рост не произошел, росли цены и дефицит в торговле, процветал «черный» рынок. Прямые связи между предприятиями выродились в бартерный обмен, на рубли ничего нельзя было купить. В феврале 1990 года в Москве сторонники демократии устроили большой митинг[4], в апреле, после более чем 60-летнего перерыва, была создана первая товарно-сырьевая биржа[5].

Биржи – на них всё продавалось и всё покупалось: компьютеры, парфюмерия, каменный уголь, «подержанные» автомобили. Брокерские конторы формировали новое представление о рентабельности - минимум 100%. Спекулянты-профессионалы жили играючи и, как писали в газетах, за один взмах руки получали среднюю зарплату за пять лет.

Маленькая семья нашей героини, переживавшая личную трагедию, равно как и миллионы других семей, оказались в центре закручивающегося кольцами вихря. Первым кольцом смерча, самым очевидным, был спор между союзными республиками и Центром. Республики хотели и требовали больше полномочий, а Центр стремился удержать вожжи в своих руках. Вторым кольцом было противостояние между союзными и автономными республиками. Автономные хотели свой статус повысить и устранить «прокладочное» союзно-республиканское звено. Третьим кольцом – противостояние исполнительной и законодательной властей. Четвертым – нежелание властей слышать народ, который создавал всё стремительнее гражданское общество. И наконец, борьба отдельных личностей за трон, как в Центре, так и в союзных республиках. Все эти процессы, слившись воедино во временном и географическом отрезке, образовали торнадо, который куполообразно накрыв собой все пространство Советского Союза, медленно набирал обороты.

Месяцы полные пустоты и одиночества, текли тягуче. Денег стало не хватать. Случались перебои с зарплатой и, Наталья брала дополнительный заработок на дом – шитьё одежды. Каждый вечер Оля читала брату книгу перед сном, прислушиваясь к стуку швейной машинки. Читает книгу, читает, пока брат не заснет, а потом, укрывшись одеялом, смотрит в черноту ночи и, вытирая бегущие по щекам слезы, вспоминает о прошлой жизни. Не так далеко позади, из родительской спальни слышались папины шутки и мамин колокольчиковый смех. И тут же шёпот: «тихо, детей разбудим». Их голоса, сливающиеся в монотонное «бубубу» убаюкивали, слаще любой музыки.

Теперь в доме раздаются чужие мужские голоса – клиенты, которым мама подшивает брюки, смех, если и случается, то клиенток, которым понравилось их новое платье. Наталья, резко похудевшая и почерневшая, ночами сидит за машинкой и тихо, чтобы не разбудить детей, плачет.

- Надо что-то делать, - качала сокрушенно головой Полина Андроновна, - нельзя так жить, Наташа, надо придти в себя.

- Да-да, - соглашалась молодая вдова. И тут же, поднимая голову, смотрела своими шоколадными глазами и спрашивала: а для чего, мама?

- Ради детей, дочка. Надо перетерпеть, смириться. Надо научиться с этим жить.

- Разве это возможно? Это чудовищно и не справедливо.

Оля, стоя в коридоре с сумкой в руках, смотрела на мать со страхом. Полина Андроновна, повернувшись к ней, махнула рукой: не бойся Олюшка, иди, я побуду с мамой.

Оля прошла на детскую площадку и сев на качели, оттолкнулась от земли. Пятиэтажные дома закачались, земля покрытая белым песком побежала под ногами взад и вперед, Оля смотрела на носки своих кожаных сандалий и думала о том, что надо не забыть купить мясо в магазине. Молодые узбечки – продавщицы магазина отчего-то Олю любили и отпускали часто товар из-под полы. «Скажи маме, что халву привезут», - шептали девочке. Или сообщали о привозе свежего мяса, морской капусты. Соседи, знавшие о связях Ольги с продавщицами, приносили им деньги и просили купить и для них.

В высоком светлом небе устало смотрело одноглазое солнце, раскидывая паутинную сеть лучей на выжженную землю. Ветерок лениво перекатывал песок, сухую траву, вырванную с корнем, мелкие камешки. На улице ни души. Редкие автомобили спрятаны в тени деревьев, животные и люди прячутся в зданиях. Лето.

- Е-е, гап йок, - стукаясь о стены домов, скатывается с балкона эхо мужского голоса и растворяется в знойном воздухе.

Вечером улицы города заполнятся людьми: неподалеку год назад открыли видеосалон, где показывали зарубежные боевики, фильмы ужасов, а по ночам эротику. Толпы молодых мужчин собирались у салона пили пиво в ожидании показа, курили анашу.

Тусклая жизнь настала, тяжёлая. Наталья, часто бившаяся в истерике, с затаенной радостью принимала временами нападавшее на неё беспамятство. Лишь бы не быть в трезвом рассудке, стараясь отдалить тот момент, когда вернется окончательно память и с жестокостью напомнит о случившемся. Ольга, боясь оставить мать, ходила за ней по пятам, тревожно спала ночами, прислушиваясь к дыханию матери. Притихшая, немощная, изгрызенная черной тоской, мать была особенно ласкова с детьми. Блестели лихорадочно орехового цвета глаза на её измученном лице, губы складывались с робкую, заранее извиняющуюся улыбку. Боялась Ольга такого материного лица, потому что знала, что та задумала. Думать о собственной боли не приходилось, а лишь зорко и неотрывно следить за матерью и братом.

Из подъезда вышла Полина Андроновна и увидев, что Оля приподнимается с качели, выставила ладонь вперед.

- Не беспокойся, Иришка приехала. Сидят, чай пьют, - бабушка села на скамейку и вытерла ладонью блестевший от пота лоб, - жарко сегодня.

- Ага, - равнодушно ответила и, оттолкнувшись носками от земли, снова раскачала качели.

- Олюшка, знаешь, что я думаю? Надо маму на курорт отправить. Я у неё на работе расспросила, начальник сказал, может путевку в Подмосковье справить. А вас с Сережей я к дяде Толику Фаранчуку отвезу, как на это смотришь?

- Я не против, - пожала плечами девочка. – Думаешь, ей там будет лучше?

- Дорога, новые люди, сменит обстановку. Дома всё о Саше напоминает. И вам с Сереженькой на пользу.

- Я не против! – вновь равнодушно пожав плечами, сказала девочка. – Пойдем домой, мне скоро за мясом сходить надо.

- Пойдем, - согласилась Полина Андроновна и, взяв внучку за руку, пошла с ней к подъезду.

Улетали из Узбекистана в разные стороны с разницей в пару дней: Полина с внуками в Кустанай, Наталья в Подмосковный санаторий УВД.

Дом дяди в совхозе Веселый Подол был большой и опрятный. Саманный, выбеленный, со свежеокрашенными окошками, состоящий из трех комнат, кухни и бани, стоял почти последним в предпоследнем ряду совхоза. Был тут и амбар и сарай и гараж и палисадник с яблонями и малиной, был и скотный двор и большой огород. Каждой вещи – свое место. Ольга Ильинична, любила чистоту и приучала к этому дочерей Галину и Тамару и сына Илью. На широких железных кроватях толстыми слоями лежали перины и парусником подушки, на полу и стенах ковры, в зале чехословацкая «стенка» с посудой. Непривычно и отлично от городского быта жили здесь люди. Ухаживали за скотом, которого в каждом дворе много, топили печи, носили воду. Оле все было в диковинку: она с удовольствием под руководством дяди подрезала ветки деревьев в саду, полола вместе с сестрами огород, собирая в банку с бензином полосатых колорадских жуков с картофельной ботвы, кормила свиней. В поле с пастухом пасла отару овец, с деревенскими бабами ходила в лес за ягодами и грибами, каталась с дядей на тракторе и комбайне. Природное любопытство и любовь к жизни брала свое. Упросив тетю научить её доить корову, девочка с осознанием важности дела приступила к обучению, а по окончанию дойки, пристально разглядывала рогатое животное, удивляясь длине её ресниц, шершавому языку, черному влажному носу и грустному взгляду.

- Оля, ну ты бы еще в задницу к ней залезла, - смеясь, говорила тётка, - что ты ее разглядываешь, будто под микроскопом?

- Интересно, - смущенно пожимала плечами девочка и, найдя новый предмет для изучения, принималась его рассматривать.

Едва вылупившиеся из скорлупы, влажные цыплята и утята вызывали трепетную нежность в душе. На расстоянии наблюдая за первыми их движениями, дети пытались их накормить вареной пшенкой, не попадаясь на глаза квочке, которая в людях видела опасность и потому, норовила клюнуть побольнее.

Старшая Галина проходила летнюю практику на дойке, куда с охотой брала младшую двоюродную сестру.

Еще до первых лучей солнышка, выезжали на автобусе на летние пастбища, где доярки в белых халатах и косынках, гнали в стойло полторы сотни сонных коров, мыли им вымя и при помощи электрических аппаратов доили. Белоснежное молоко бежало по пластиковым трубкам и, пенясь, сливалось в огромный чан. И воздух, смешиваясь с запахом сена, соломы и навоза, наполнялся сладким ароматом парного молока.

Мирные, неописуемо тихие утра, полные простора и красоты завораживали. Ольга любила, насыпав в кулек ароматных, недавно снятых со сковороды семян подсолнечника, уйти за дойку – туда, где расстилалась широкая степь. Найдя уютное местечко, садилась на камень и, лузгая семечки, наблюдала за тем, как солнце огромным диском, окрашивая небо в малиновые или медовые краски, выплывает из-за земли. Могучей грудью дышала земля ароматами полыни, бурьяна и прочего дурнотравья. За волнистой хребтиной невысокой земляной горки, петляла пыльная дорога манящая идти по ней, но не в сторону плотно сплетенных заборами домов, а в противоположную – густого леса, стеной закрывавшей линию горизонта. Мычание коров, шутки пастуха и девичий хохот переплетались, заполняли собой всё пространство, рождая что-то новое, еще до конца не осознанное, но ощутимое спазмами в душе. Она чувствовала себя как осенняя муха, бьющаяся о мутное стекло, желая вылететь на свободу, к слепящему солнцу.

Наталья писала письма и слала телеграммы регулярно, звонила по возможности, тем самым успокаивая дочь. Жизнь, тягуче отмеривая дни, ползла вперед. Боль засыпала, укрытая новыми, многочисленными эмоциями, но при случае давала о себе знать: мол, всегда буду с тобой одним целым.

Жизнь в деревне была привлекательна новизной. Здешние люди более суровы, наверное, такими их делал ежедневный тяжелый, физический труд, острыми на язык – они часто бранились и ссорились, любопытными и равнодушными к чужому страданию.

По традиции, в субботу топили баню, приходили гости, а напарившись, садились в летней кухне за большим столом, пили водку и беседовали до первых петухов. Говорили всё больше о сиюминутном: уборке урожая, скоте, быте. Лишь однажды, Оля хитростью осталась за столом допоздна, уж больно заинтересовал разговор.

Приехавшие в дом гости были необычными: укутанные от дождя в плащ-палатки, похожие на черных воронов, влетели во двор верхом на конях, спешились и, не разуваясь, ввалились на веранду в резиновых, грязных сапогах. Анатолий говорил с ними долго, приглушенно за закрытыми дверями. Ольга Ильинична поставила на стол кровянку, ливерную колбасу, драники, маринованные грузди и сало, графин с водкой и позвала гостей.

- Садитесь, не побрезгуйте! - с несвойственной ей ласковостью и смиренностью в голосе, просила.

Светловолосый, широкоплечий мужик, дышавший шумно перегаром, закатал рукава на своем вязанном из грубой шерсти свитере и наконец, разувшись, пошел мыть руки. Второй – тоже светловолосый, но раза в полтора уже своего спутника, с проплешиной и большой бородавкой на правом глазу, глубоко вздохнул и печально сказал, обращаясь к дяде:

- Вот такие Толик дела. Что будем делать и, как теперь жизнь повернет, не знаю.

Дядя Толя, закусив нижнюю губу, жестом пригласил к столу. Плечи его были опущены, а на посеревшем в миг усталом лице легла задумчивость.

Оля, взяв с собой на случай обнаружения пяльцы, спряталась за стоящих друг на друге сундуки. Мол, заработалась, не хотела мешать. Затаив дыхание, прислушивалась к разговору, понимая, что случилось что-то из ряда вон выходящее, но о чем взрослые им не скажут.

Дверь приоткрылась и в проеме показалась Илюшкина голова.

- Марш в комнату, - цыкнула мать и для пущей убедительности махнула полотенцем.

Илюшка со знанием дела посмотрел в сторону сундуков и скрылся за дверью.

Широкоплечий вернулся на кухню и, увидев стол, развел руки в стороны:

- Ольга Ильинишна, у тебя как всегда – разносолы на столе.

Тетка одним движением сняла с головы платок:

- Для дорогих гостей ничего не жалко, - улыбнулась приветливо.

Глаза её смотрели настороженно. Переводя взгляд с одного на другого, сказала мужу: - Наливай Толик, давайте по рюмочке.

Толик, будто очнувшись, протянул руку к графину.

- Помнишь, как Желтоксан[6] начался? Стихийно, - сказал худощавый, - так и тут. В марте опубликовано «Обращение секретарей»[7]…

- Тогда говорят, сто пятьдесят человек погибло, - ввернула Ольга Ильинична. Взяв в руку стопку и наколов на вилку гриб, выжидающе посмотрела на худощавого.

- Ерунда! – взмахнул тот рукой, - эти разговоры специально запустили, чтобы народ застращать и еще больше против Союза настроить, - его тонкий голос сорвался на визг.

- Давайте выпьем что ли, - примиряющее сказал широкоплечий.

Чокнулись, выпили, закусили.

- Понимаешь, как они вывернули, - желая смягчить свой крик, сказал худощавый, - желтоксан-то почему возник? Потому, что медицина поднялась на уровень, умирают меньше, в селах и совхозах казахи рожают больше нашего. На местах шибко не развернешься, едут в города и борются за рабочие места. Казахов заставляют учить русский язык, даже если он умный, все равно – иди, учи язык. Местному населению это не нравится, вот и стали проводить политику по выживанию русских из республик.

Толик разлил водку по рюмкам внимательно слушая худощавого. Снова выпили и принялись плотно закусывать, на какое-то время, за столом воцарилось молчание.

- Получается, что когда нужно было республику облагораживать, русские, добро пожаловать! А теперя чего? – криво усмехнулся широкоплечий.

От выпитой водки, лицо его приобрело цвет свежеобожженного кирпича.

- Моих родителей сюда силком в пятидесятых пригнали, сколько трудов они приложили, чтобы землю целинную освоить. Пахали и день и ночь.

- Вот то-то и оно, - снова подхватил худощавый. Правое с бородавкой веко непрерывно поддергивалось. – Русские тоже имеют право быть недовольными и обиженными, а то заводы им отстроили, города возвели. Без нас так в туалет в степь бы и ходили, - сказал зло, сквозь зубы. - Слыхал я эти разговоры: полная автономия. Красивые перспективы рисуют, дескать границ не будет, торговать со всем миром станем и будут с нами говорить на равных, а не как с «младшим братом».

- Вона чего задумали, - тихо сказала Ольга Ильинична.

В щель между сундуков Оля увидела, как яркими пятнами краски залилось лицо тети. Поправив рукой мелко завитые в кудри, каштановые волосы, распрямила спину и поддалась вперед.

- Может Назарбаев вместе с Горбачевым что-нибудь придумают? – тихо просила.

- Они придумают, как же! Назарбаев разве не хочет самоличным царем сесть на земле, ему голова в Москве нужна? Это он пока тихий-тихий, председателем уже избрали, а чего бы ему по примеру Горбачева президентом не стать? Только не СССР, а Казахстана? Они смотри, как быстро обтяпали: Назарбаев Председателем стал, Горбачев Президентом, изменили и нашу республиканскую Конституцию, и Конституцию СССР, не быстрыми ли темпами растут? В июле в Алма-Ате школа менеджеров «Союз» уже начала набирать студентов по управлению маркетингом. Модели рыночного хозяйства в мировой экономике изучают и это… - худощавый запнулся, прищурив глаза, пожевал губы, явно что-то силясь вспомнить. - Техника перехвата и удержания управления, во как! – торжествующе поднял вверх указательный палец.

- Это что такое? – удивилась Ольга Ильинична.

- Рынок создавать будут. Учиться торговать с миром! – глаза худощавого блестели, - за тыщу рублей учат. И естественно, отправят туда тех детей, кто вскоре у власти станет.

Худощавый задумчиво вертел в руках стопку водки. Лицо его преобразилось, не было на нем притворно глубокомысленного вида, твердые, ястребиные глаза смотрели со злобой.

- Сумгаит все помнят? – спросил надтреснувшим голосом и прокашлялся.

- Что-то знакомое, вспомнить не могу, - поперек лба Ольги Ильиничны легла глубокая морщина.

- Городок на берегу Каспийского моря, севернее Баку, известный нефтехимическими предприятиями. Был восемьдесят восьмой год. Нашу группу в составе которой были и ликвидаторы Чернобыля[8], отправили в Сумгаит. Лёха по дороге рассказывал о гибели «Адмирала Нахимова»[9] у него в той катастрофе жена с детьми погибла. Детально рассказывал, так что сердце судорогой сводило. Ну и понятно в каком настроении мы к городу подъехали. Местная милиция не то чтобы не справлялась с обязанностями, а даже и самоустранилась, все дороги взяты под контроль внутренними войсками, часть бакинского гарнизона помогала. Ну нам и говорят: мол, в городе хрен знает что творится. Людей жгут, режут. Мол, банда уголовников орудует, которым хорошо платят националисты из местной интеллигенции.

Прищурив глаза Оля внимательно слушала.

- Армян резали за то, что они провозгласили выход Карабаха из Азербайджана. Армян в городе тысяч двадцать, жили лучше местных, ну вот и стремились занять их квартиры. Зависть, дело такое, - многозначительно помолчав, добавил: А в Баку армян несколько сот тысяч. А ты говоришь, Горбачев, - обратился худощавый вдруг к широкоплечему, хотя тот не сказал ни слова. – Эти гребанные политики таких дел натворили, - худощавый грязно и матерно выругался. – Кровавую кашу заварили. Вот на кой ляд, - снова выругался, - он Берлинскую стену разрушил? Слыхали, как канцлеру Колю заявил, мол, советское руководство признает за объединенной Германией право вступать в военные союзы со всеми вытекающими последствиями? Разве не понятно к чему приведет? ФРГ и ГДР объединятся, поднаберутся силы и снова к нам лезть начнут. Протоколы[10] он сволочь подписывает! А то непонятно, что на уступки наши власти пошли из-за того, что страна в заднем месте, проворовались и им бабки нужны. Германия кредиты пообещала, а может и в карман чего перепало. Зато об окончании холодной войны паскуда заявляет! Венгрия открыла границу с Австрией и вместе с Чехословакией солдат наших выгнали[11], - худощавый одним движением руки опрокинул содержимое рюмки в рот, проглотил и со стуком поставил рюмку на стол. – Наливай! – сказал Анатолию мрачно.

Осторожно переведя взгляд с мужа на худощавого, Ольга Ильинична, сильно хмуря лоб спросила: а в Сумгаите то что было?

- Писец там был! – коротко ответил худощавый и смягчившись добавил: праздник души и тела, - лицо его перерезала кривая, страшная улыбка. – Местный азербайджанец говорил, что с их точки зрения армяне поступили нехорошо, жили вместе при советской власти не враждовали, смешанные браки были, тех кто на соседа руку поднимал забирали в тюрьму. Даже потомки мексиканцев, которых на Апшерон привезли в начале двадцатого века как опытных спецов по добыче нефти и те были. Фрукты растили, нефть качали, на предприятиях работали. А тут «перестройка»! Друг друга отовсюду погнали и русским досталось. Так это ещё четыре года назад говорили, - худощавый поднял ладонь вверх, - в Баку уже никто не думал, что у них есть советская власть и что все народы братья. Народ на Кавказе горячий, чуть что хватаются за ножи, своя у них перестройка. Надеяться людям не на что, за бесценок продавали имущество и бежали кто куда, но больше конечно в Россию.

Анатолий встал из-за стола и взяв с подоконника пачку сигарет «Прима» закурил. Клубы тяжелого дыма окутали его напряженно-задумчивое лицо. Ольга Ильинична вопросительно смотрела на мужа снизу вверх, покусывая губы.

- Да, мы про «черный январь» слышали, - сказал с расстановкой, кивнув головой в сторону жены, - мы в Кустанай ездили, я к своим армейским заходил. Вот они и рассказывали, что радикалы из народного фронта захватывали власть, что местное руководство трусливо сбегало, опасаясь погромов, что начались на всех предприятиях забастовки и что в Баку националисты начали митинг, создали совет национальной обороны. Сотни армян бежали, блокировали воинские части, отключили телевиденье, газеты перестали выходить, взорвали энергоблок. Ввели войска, по пути бронетанковые колонны обстреливали экстремисты ну и наши стрелять начали. Убитых много было.

- Наша власть на поверку оказалась немощной, - вставил худощавый, - своих же людей Горбачев защитить не смог, объявил чрезвычайное положение, а толку? Надо было кулаком по столу, ша мухи беспонтовые! У него такая силища, Союз в руках! А он всё слил. Здесь, - указательным пальцем ткнул в стол, - все разваливается. Страна как старое полотно разлезается, то тут, то там кровавые вспышки, а Меченный, - назвал Горбачева по народному прозвищу, - сука по заграницам носится, как кот Леопольд, с криком: «ребята, давайте жить дружно».

Разговор оборвался и в воздухе повисла неловкая пауза. Анатолий затушил окурок и, с грохотом отодвинув стул, сел.

- Бедные армяне, - по-бабьи тонко вздохнула Ольга Ильинична, - а еще и это землетрясение[12].

Оля сразу поняла, о чем говорит тётка. Ее задумчивый взгляд замер на отходивших от стены обоях. Здесь в укромном уголке комнаты, за сундуками, тётка могла и не заметить. «Надо сказать», - машинально подумала девочка и, бесцельно рассматривая мелкие, сиреневые цветы на бумажных обоях, вспомнила, как классом собирали посылки и писали письма пострадавшим детям, как отец сдавал кровь и как она вместе с ним приходила на пункт сбора, где видела длинные очереди доноров, вспомнила и как дома ждали девочку. На семейном совете, состоящем из четырех человек, было принято решение взять на воспитание ребенка-сироту из Спитака. Родители написали заявление, собирали какие-то справки, а Оля и Сережа подготавливали комнату и вынашивали план, как будут жить втроём. Вспомнила, как в посылки отправлявшиеся в Армению клали бумажных журавликов[13] на крыльях которых писали сердечные пожелания.

- В Карабахе война идет. Грузия и Армения хотят независимости, - донесся до её слуха крик худощавого, - грузино-абхазский[14], грузино-осетинский[15], приднестровские конфликты[16]!

Прильнув к щели, девочка увидела, что худощавый расхаживает по комнате.

- Ошская резня[17], - подсказал широкоплечий.

- Ошская резня! – с яростным восторгом подхватил худощавый и потер дергающееся веко.

- Иракская армия вторглась в Кувейт и присоединили Кувейт к Ираку, - сказал широкоплечий.

- А это к чему? – спросил, глядя в переносицу широкоплечего.

- Тоже военный конфликт, - буркнул не уверенно тот. – Ну, хорошо, режим Чаушеску пал, - постарался реабилитироваться.

- Я помню, - растягивая звук «о» и потрясая в воздухе указательным пальцем, прокричал худощавый не обратив внимание на слова собеседника, - какие доводы приводили сторонники Горбачева. Страна производит горы никому не нужного оружия и в тоже время мы закупаем на миллиарды долларов не самый качественный ширпотреб, который у нас некому производить. Что кормим кого ни попадя, десятки отсталых стран, которые обещали строить у себя социализм. Что тратим нефтедоллары на то, что сами по сути, - ткнул себя в грудь, - могли бы производить. И что для строительства магистрального трубопровода у нас не нашлось собственных труб большого диаметра и мы его у «загнивающего Запада» покупали. Что нам нужна перестройка и что ура, наконец-то у нас во власти молодой, энергичный руководитель, которого и на Западе любят за политику демократизации нашего общества и мы любим за новое мышление!

Во дворе надрывно залаял рыжий пёс.

- Чужой кто-то, - прислушалась Ольга Ильинична.

На крыльце послышалось буханье сапог, дверь распахнулась и в дом вошел Сапар.

- Здоровти вам! – радостно закричал гость. Лицо его расплылось в улыбке.

Сапар в совхозе был персонажем известным. Немолодой мужичонка лет сорока пяти, внешности был некрасивого. Ничем не выдающееся болезненное и худое лицо, слабое тело, кривые, как старый забор, зубы. В его характере было много женского, он знал о любом происшествии имевшем место быть в совхозе и с радостью делился добытой информацией с каждым встречным. Умел сочувствовать, а выпив водки становился не в меру сентиментальным не боясь заплакать на людях. Несмотря на то, что люди знали: Сапару доверять нельзя, женщины любили его за сердобольность, а мужики за отзывчивость и трудолюбие. Сапар часто приходил на выручку даже когда его об этом не просили.

- А я смотрю, к Анатолию гости приехали. И долго так сидят, на веранде свет горит, - качая головой, говорил с озабоченностью. - Сидел дома, сидел, да и не выдержал, - лицо его вдруг приняло лисье выражение. Похлопав себя по груди, расстегнул фуфайку и, достав из-за пазухи бутылку водки, со стуком поставил её на стол.

- Ой, Сапар ты так не вовремя, - не подбирая слов, брякнула Ольга Ильинична.

Худощавый, насупившись из-под бровей, смотрел на гостя. Анатолий, о чём-то задумавшись, смотрел в окно. Ночь была тёмная и облачная, полный хрустальный месяц то выглядывал из-за туч, то прятался снова. Ветер ворошился в верхушках деревьев, шумя зелёной листвой. Анатолий смотрел в окно и ничего этого не видел.

Улучив удобный момент, Оля вышла из укрытия и сделав вид, что только что зашла в комнату, подойдя к столу, тихим голосом сказала:

- Тетя Оля, я кушать хочу.

- Ну давай, не прокисать же ей, - сказал широкоплечий и взял из рук Сапара бутылку водки.

- Присаживайся! – жестом пригласил гостя к столу Толик.

- О, а ты откуда взялась? – удивленно всплеснула руками Ольга Ильинична и вскочив с табурета, засуетилась, - сейчас положу, иди к остальным.

- Пусть останется, - великодушно разрешил хозяин дома, - похабного не услышит, а чего с едой таскаться?

Пожав плечами, тетка положила на тарелку драников и придвинула Оле стул.

- Соседка, мне бы руки помыть, - Сапар вытянул вперед ладони, демонстрируя пятна на них.

- Умывальник в предбаннике, сам знаешь, - нетерпеливо махнула рукой Ольга Ильинична.

- Знаю! - обрадовано воскликнул Сапар и скрылся на кухне, пройдя через которую можно было попасть в баню.

- Ну, а сегодняшнее что? – спросил, проводив взглядом Сапара, Анатолий у гостей.

- Были на празднике родного языка в Целинограде. Ого, такое развернули! С трибун естественно вещали о дружбе народов, но мягко намекали, что главным в Республике должен стать казахский. Среди казахов у нас тоже есть друзья, вот они и шепнули, что всякие бродят настроения. В том числе гнать русских силой, - вполголоса, склонившись к столу, сказал худощавый.

- Неужто погромы устроят? – ахнула Ольга Ильинична, прижав руки в груди.

Худощавый пожал плечами и, стрельнув глазами в сторону девочки, с улыбкой сказал:

- То-то и оно, к разным событиям нужно быть готовым. В том числе и как в Сумгаите. Мы Толик к тебе потому и приехали, ты у мужиков авторитетом пользуешься, надо бы предупредить.

Из услышанного в этот день разговора девочка многого не поняла, но усвоила главное – происходящие события имеют отношения ко всем жителям страны, и даже быть может к тем, кто живет за её пределами. Что нужно быть на чеку, - ей понравилось это выражение, - и стараться всё понять. «Может даже, когда вырасту», - сонно подумала Оля.

Вернувшись к столу, Сапар рассказал анекдот, а девочка быстро поужинав, отправилась спать.

_______________________________________________

Сноски:

[1] Были приняты законы «Об индивидуальной трудовой деятельности граждан СССР», «О кооперации в СССР» разрешающий частную собственность, «О государственном предприятии (объединении)», расширяющий права трудовых коллективов, вводящий выборность директоров, свободные цены, а также прямые связи между предприятиями, «о земельной реформе», узаконена концепция «полного хозяйственного ведения»,

[2] Указ «Об усилении борьбы с извлечением нетрудовых доходов». Виды нетрудовых доходов: спекуляция, частный извоз, самогоноварение, валютные операции, частная трудовая деятельность.

[3] Период низких нефтяных цен, обернулся катастрофой для СССР. Рост цен на нефть, начавшийся после «бензинового кризиса» 1973 г., обеспечивал СССР валютные поступления. Цены на нефть были высокими с 1981 по 1986 гг. В июле 1986 г. рухнул американский фондовый рынок, что поспособствовало развитию нефтяного кризиса.

[4] В митинге прошедшем в феврале в Москве в 1990 году на Манежной площади приняли участие 200 тыс.человек. Они требовали углубления демократических реформ и отмены статьи Конституции, закреплявшей руководящую роль КПСС.

[5] Открытие первой биржи привело к настоящему «буму»: на территории СССР в период 1990-1991 г. было зарегистрировано порядка 800 бирж.

[6] Декабрьское восстание казахской молодежи против коммунистической власти, произошедшее 17-18 дек. 1986 г. Для разгона демонстрантов внутренние войска МВД применили оружие, были задержаны более 2 тыс. человек, 235 человек госпитализированы, двое погибли. Причиной стала замена первого секретаря компартии Казахстана Д.А. Кунаева, обвиненного в коррупции, на московского ставленника Г.В. Колбина. Национальная элита хотела видеть преемником Кунаева председателя Совета Министров Казахской ССР Н.А. Назарбаева. Позже, став президентом Казахстана, Назарбаев в декабре 1991 г. реабилитировал участников алма-атинских событий и объявил 17 декабря национальным праздником – Днем демократического обновления Республики Казахстан.

[7] В марте 1990 г. опубликовано «Обращение участников Республиканского совещания секретарей первичных партийных организаций к коммунистам Казахстана», оно призывало коммунистов вести активную разъяснительную работу в трудовых коллективах по пропаганде идей предоставления республике экономической самостоятельности, бороться против диктата союзных министерств и ведомств. Находясь в составе РФСР, Казахстан должен иметь право распоряжаться собственной землей и ресурсами.

[8] 26.04.1986г. Крупнейшая в истории человечества техногенная катастрофа - авария на Чернобыльской АЭС.

[9] 31.08.1986г. в порту Новороссийска болгарский теплоход-сухогруз (большего водоизмещения), на борту которого было около 30 тысяч тонн ячменя из Канады "Петр Васев" протаранил пароход "Адмирал Нахимов", в результате в борту "Нахимова" образовалась пробоина размером около 90 квадратных метров. На борту круизного судна в тот момент находились 1243 человека, из них 423 погибли.

[10] Министры иностранных дел СССР, США, ФРГ, ГДР, Франции, Великобритании в присутствии Горбачева, в Москве, подписали протокол об окончательном урегулировании немецкого вопроса и воссоединения двух германских государств. Эти государства участвовали в послевоенном урегулировании положения в Германии на Постдамской конференции 1945г., определившей новые границы Германии, на основе которых в 1949г. сложились ФРГ и ГДР. Протокол предусматривал обязательство объединенной Германии иметь ограниченные ВС и обязательство СССР вывести советские войска с территории ГДР до конца 1994 г.

[11] Советские войска были размещены в странах Варшавского договора. После «бархатных революций» осени 1989г. встал вопрос о независимости этих стран от СССР. Средств для вывода войск и размещения их на своей территории в госбюджете не было. Военнослужащие и их семьи по возвращении в СССР оказались в трудных материальных условиях.

[12] 7.12.1988. Мощное землетрясение в Армении, затронувшее до 40% территории республики. Полностью был разрушен город Спитак, частично – Ленинакан и сотни других населенных пунктов. Погибли более 25 тыс. человек, около 500 тыс. – лишились крова. Власти официально запросили помощь у других стран. Тысячи добровольцев прибыли на место трагедии, привозили еду, воду и одежду, сдавали кровь, искали под завалами выживших, эвакуировали население на своих машинах.

[13] От атомной бомбардировки США Хиросимы в августе 1945 г. пострадали десятки тысяч японцев, в том числе маленькая девочка. Спустя 9 лет у нее была обнаружена лейкемия. Садако Сасаки поверила в легенду, что если сделать 1000 бумажных журавликов, ей удастся исполнить желание и выжить. Девочка успела сделать только 644… Вскоре её история стала известна всему миру. Маленькой японке был поставлен памятник, а бумажный журавль стал символом мира и надежды.

[14] Верховный совет Абхазии восстановил конституцию 1925 г., когда республика была самостоятельной. Грузинские войска заняли Сухуми, абхаз.власти переехали в г. Гудаута и объявили всеобщую мобилизацию на войну. Убийство, грабежи, мародерство с обеих сторон. 14.08.1992 г. начались военные действия. 15.12.1992 г. стороны подписали документы о прекращении военных действий и выводе тяжелых вооружений. Но в начале 1993 г. война возобновилась. Погибло примерно 16 тыс. человек. Из 537 тыс. населения довоенной Абхазии (по состоянию на 1.01.1990 г.), из которых 44% были грузины, 17% абхазы, 16% русские и 15% армяне, 200‑250 тыс. чел. стали беженцами. 14.09.1994 г. между сторонами при посредничестве России было подписано Соглашение о прекращении огня и разъединении сил. На основе документа и последующего решения Совета глав государств СНГ в зоне конфликта с июня 1994 г. размещены Коллективные силы по поддержанию мира СНГ, в задачу которых входит поддержание режима невозобновления огня.

[15] Толчком послужило принятие в августе 1989 г. решения Верховного Совета Грузинской ССР о признании грузинского языка официальным языком на территории Южной Осетии. 10 ноября Совета народных депутатов Южно-Осетинской автономной области принял решение о превращении ее в автономную республику в составе Грузинской ССР. Началась осада Цхинвали грузинскими добровольцами, сопровождавшаяся вооруженными стычками. В условиях возраставшей напряженности в последующие годы около 200 тыс. осетин бежали из Грузии в Южную Осетию и из Южной Осетии в Северную Осетию в составе РСФСР, грузины из Южной Осетии уезжали в Грузию. Конфликт обострился в 1990 г. в связи с попыткой Грузии отделиться от СССР, а в 1991–1992г. перерос в кровопролитную войну.

[16] в 1992 г. В Молдавии 750 тыс.русских образуют непризнанную приднестровскую республику с центром в Бендерах и объявляют о своей независимости о своей независимости от Кишинева. Летом начинаются 1992 г. начинаются кровопролитные столкновения. После попытки молдаван захватить Бендеры на линию разделения сторон выходят части расквартированной поблизости 14 российской армии. Генерал Лебедь обещает привести в действие дивизионную артиллерию и бои быстро затихают.

[17] В Оше, в Ферганской долине в июне 1990 г. произошли киргизско-узбекские столкновения приведшие к многочисленным жертвам среди мирного населения. По данным МВД СССР, в ходе массовых беспорядков погибли 305 чел., пострадал 1371 чел., в том числе 1071 чел. был госпитализирован, сожжено 573 дома, в том числе 74 госучреждения, 89 автомашин, совершено 426 разбоев и грабежей.