Зверодоктор для драконьей гордыни

Глава 1. Не та конюшня

Последнее, что почувствовала Лиза — это огненную боль в боку, сокрушительный удар бампера и ледяную влагу февральской лужи на щеке. Где-то рядом испуганно скулил Шарик, тот самый дворовый пёс, которого она пыталась оттащить с проезжей части. Звук сирены, крики прохожих — всё это уплывало в нарастающий гул в ушах, тонуло в темноте. Сознание выключалось постепенно, будто кто-то выкручивал рубильник, оставляя после себя лишь вакуум и всеобъемлющую тишину.

Сознание вернулось не с тишиной и светом, а с резкой болью в щеке и хриплым криком прямо над ухом.

— Высовывайся, выродок! Небось, опять сопли развешивать пришла!

Голова раскалывалась, будто по черепу проехался асфальтовый каток. Каждый удар сердца отдавался невыносимой пульсацией в висках. Лиза застонала, пытаясь приподняться на локтях. Под руками скрипело что-то колючее и неприятно пахнущее пылью, плесенью и... сеном? Она медленно открыла глаза, стараясь разлепить ресницы, слипшиеся от чего-то липкого. Вместо яркого света фонарей и фар она увидела тусклый, прыгающий свет одинокой свечи, встроенной в рогатый подсвечник. Он отбрасывал причудливые тени на грубые каменные стены, заставляя плясать призрачные очертания паутины в углах.

Она лежала на узкой, жёсткой кровати, застеленной чем-то, напоминающим мешковину, которая колола голую кожу.

— Чёрт… Где я? — прошептала она, и её собственный голос прозвучал чуждо, выше и тоньше, словно принадлежал совсем другому человеку.

Воспоминания проносились обрывками в голове: мокрый асфальт, слепящий свет фар, испуганные глаза собаки... Больница? Но почему тогда здесь так похоже на декорации к какому-то дурацкому историческому фильму? Паника, холодная и липкая, начала подбираться к горлу.

«П-пожалуйста, не шуми... — прозвучал в её голове тихий, дрожащий девичий голос, незнакомый и напуганный. — Он-на услышит... Он всегда слышит...»

Лиза замерла, затаив дыхание. Галлюцинации? Сотрясение мозга точно постаралось на славу. Она попыталась мысленно отмахнуться от навязчивого звука, но тот лишь усилился, наполнившись слезами и истерикой.

— Эй, кто здесь? — мысленно спросила она, чувствуя себя полной дурой, разговаривающей сама с собой.

В ответ на неё обрушилась волна чужого, животного страха. Мелькнули обрывочные образы: насмешливые лица девушек в пышных платьях, толстая женщина с розгой, тёмная комната без окон... Боль в спине от ударов, горькие слёзы в подушку, безотчётный ужас.

«Я... я Элария, — запинаясь, прошептал голосок, полный слёз. — А ты? Что ты делаешь в моей голове? Как ты сюда попала? Уходи! Пожалуйста, уходи! Он нас обоих убьёт!»

Прежде чем она успела что-то ответить, тяжёлая деревянная дверь с грохотом распахнулась, ударившись о каменную стену. В проёме, заслонив собой скудный свет из коридора, стояла тучная женщина в простом тёмном платье и белом накрахмаленном переднике. Её лицо, напоминающее перезревшую грушу, было пунцовым от гнева. Маленькие глазки-щёлочки горели недобрым огнём.

— Ах ты, лентяйка патовая! — её крик, грубый и сиплый, заставил Лизу вздрогнуть и инстинктивно прикрыть голову руками, будто ожидая удара. — Все с рассвета на ногах, работу делают, а ты, небось, с ночи бока отлёживаешь? Марш в конюшню! Харлон уже второго жеребёнка принял, а ты тут нежишься, как знатная барышня!

Она стремительно пересекла комнату и больно схватила Лизу за запястье. Её пальцы, толстые и сильные, как щипцы, впились в кожу, оставляя красные отметины.

— Отстань! — вырвалось у Лизы, и она попыталась вырваться, оттолкнуть эту фурию. Но её новое тело, худое и слабое, будто налитое свинцом, не слушалось. Ноги сами понесли её за женщиной, спотыкаясь о неровности каменного пола. Мышечная память. Память Эларии.

«П-прошу, не сопротивляйся... — панически зашептала она у неё в голове, голос полный слепого ужаса. — Бригга сделает только хуже... Она всегда делает хуже... Лучше молчи и повинуйся...»

Женщина, не переставая ворчать и сыпать оскорблениями, проволокла её по нескольким холодным, полутёмным коридорам. Воздух пах сыростью, луком и кислым потом. Наконец, она вытолкнула Лизу через боковую дверь прямо во внутренний двор.

Утренний холодный воздух обжёг лёгкие, заставив судорожно глотнуть. Лиза остановилась, пытаясь перевести дух, и обвела взглядом открывшееся пространство. И... обомлела.

Перед ней возвышался не просто замок. Это была настоящая крепость из тёмного, почти чёрного камня, с высокими остроконечными башнями, упирающимися в серое, затянутое облаками небо. По двору сновали люди в грубых одеждах, словно сошедших со страниц учебника по Средневековью. Воздух вибрировал от гула голосов, скрипа телег, ржания лошадей.

Но это было ещё полбеды.

Рядом с обычными лошадьми, запряжёнными в телеги, стояли... другие. Одна — крупнее, с переливчатой сизой чешуёй вместо шерсти на крупе и тонким дымком, выходящим из ноздрей. Другая — с неестественно умными, почти человеческими глазами, слишком проницательными и печальными для животного. Магия. Здесь была настоящая магия.

— Кончай пялиться, дурья башка! — гаркнула Бригга и больно толкнула её в спину по направлению к большому деревянному зданию, откуда доносилось дружное ржание и терпкий, знакомый запах навоза. — Харлон тебя уже заждался! И чтоб к вечеру всё блестело, или останешься без ужина! И не вздумай подходить к господам! Твоё место — в навозе!

Она развернулась и тяжёлой походкой удалилась обратно в замок, оставив Лизу одну посреди кипящей жизнью площади. Лиза осталась стоять одна посреди двора, сжав кулаки и пытаясь осмыслить произошедшее. Это не сон. Слишком уж всё было осязаемо: холодный ветер, колющий щёки, грубый камень под тонкими подошвами дырявых башмаков, знакомый до слёз запах животных... и кое-что ещё. Что-то магическое.

В голове тихо заплакали.

«Я-я же говорила... Нас опять накажут... Хнык... За что?.. Мы же ничего не сделали...»

Она глубоко вздохнула, расправила плечи — а плечи у этого тела были до смешного узкими и хрупкими — и посмотрела на дверь в конюшню. Что бы это ни было — новая жизнь, бред умирающего мозга или чертовщина какая-то — сидеть сложа руки она не собиралась. Она была врачом. Ветеринаром. И здесь пахло пациентами.

— Ладно, Элария, — тихо сказала она, обращаясь к своей невольной соседке по сознанию. — Покажи мне, что тут у вас принято месить. Надеюсь, твои воспоминания включают инструкцию по обращению с... чешуйчатыми лошадками.

Она сделала шаг вперёд, навстречу новому, пугающему и невероятному миру. Миру, где пахло навозом, магией и... приключениями.

---

В конюшне пахло теплом, потом животных, овсом и чем-то ещё — едва уловимым электрическим запахом грозы, исходящим от стойла в углу. Именно оттуда доносилось тяжёлое, хриплое дыхание. Лиза, ведомая каким-то внутренним чутьём, двинулась на звук.

В стойле, заваленном свежей соломой, лежала та самая чешуйчатая кобыла. Её бока тяжело ходили ходуном, а в огромных, полных боли глазах стояли слёзы. Рядом, на слабых дрожащих ногах, стоял жеребёнок. Его чешуйки, мягкие и влажные, переливались перламутром, а из ноздрей вырывались крошечные клубы пара.

— Ну и ну, — выдохнула Лиза, забыв обо всём на свете. — Родила же. И, похоже, не без осложнений.

Возле кобылы суетился коренастый мужчина в засаленной кожанке. Он пытался накинуть на голову жеребёнка недоуздок, но тот дёргался и уворачивался.

— Да перестань ты вырываться, огнегривый чертёнок! — ворчал мужчина. — Мамке своей покоя не даёшь!

— Постойте, — тихо, но твёрдо сказала Лиза, подходя ближе. — Вы её тревожите. Она и так напугана.

Мужчина обернулся, уставясь на неё налитыми кровью глазами. — А ты кто такая будет, чтобы указывать? А, это ты, Элария-недотёпа. Бригга прислала? Бери тряпку, да подтирай, пока я с малым разбираюсь.

Внутри Лизы всё возмутилось. Она видела — взгляд кобылы умолял оставить её дитя в покое.

— Нет, — возразила она. — Смотрите, она его защищает. Она не даст вам его забрать. Вы только усилите её стресс. Дайте ей время обнюхать его, признать. А потом... посмотрим на последы. Кажется, не всё вышло.

Мужчина, Харлон, оторопело смотрел на неё. «Ты с чего это взяла? И с какой стати я стану слушать какую-то...»

Но Лиза его уже не слушала. Она медленно, плавно присела на корточки у самого края стойла, стараясь казаться меньше. Она смотрела не на Харлона, а прямо в глаза кобыле.

— Тише-тише, красавица, — заговорила она ласковым, напевным тоном, каким всегда говорила с пугливыми пациентами. — Всё хорошо. Малыш у тебя чудесный. Сильный. Видишь, он уже на ногах. Мы тебе просто хотим помочь.

И произошло невероятное. Взгляд кобылы смягчился. Тяжёлое дыхание начало понемногу утихать. Она перестала бить копытом по полу и, фыркнув, обнюхала протянутую руку Лизы. А та в это время мысленно посылала ей образы покоя, безопасности, тепла.

«Что ты делаешь? — испуганно пищал в её голове голосок Эларии. — Он же сейчас рассвирепеет! Он...»

Но Харлон не свирепел. Он замер с недоуздком в руках и смотрел на эту странную картину: вечно запуганная служанка, которую все считали дурой, вполголоса разговаривает с самой строптивой чешуйницей в управе, и та её слушается.

— Ты... как ты это сделала? — наконец выдавил он. — Она никого к себе последний час не подпускала, рычала, как дикий зверь.

Лиза не отвечала. Она сосредоточенно смотрела под хвост кобыле. — Вот видите? — показала она пальцем. — Не вышел послед. Его нужно извлекать, иначе начнётся заражение крови. Мне нужна чистая вода, полотенца и... — она запнулась, осознавая реалии мира, — ...чем вы тут обычно дезинфицируете? Спирт? Крепкий самогон? Отвар полыни?

Харлон, всё ещё находясь под впечатлением, лишь кивнул. — Бывает у меня штофчик с огненной, для суставов... Сименс! — крикнул он мальчишке-подпаску, застывшему у входа. — Тащи сюда мою походную аптеку, да беги к колодцу за водой! Живо!

Пока они суетились, Лиза не отходила от кобылы, продолжая с ней говорить, гладить её дрожащий круп. «Всё хорошо, милая. Сейчас мы тебе поможем. Всё будет хорошо».

И она верила в это. Впервые с момента пробуждения в этом странном теле паника отступила, уступив место знакомому, деловому спокойствию врача, взявшегося за работу. Здесь, в пахнущей навозом конюшне, среди магических существ, она вдруг почувствовала себя на своём месте. Пусть это и было самое её дно в этом новом мире. Но она уже цеплялась за него руками и ногтями, как за спасительный выступ.

Где-то в глубине сознания Элария тихо плакала, но уже не от страха, а от удивления и смутной, непонятной ей самой надежды.

Глава 2. Взгляд дракона

Конюшня оказалась огромной. Воздух густо пах навозом, потом животных, сеном и чем-то ещё, сладковато-терпким и незнакомым. Лиза, стиснув зубы, взяла в руки тяжёлую деревянную вилу и принялась за работу. Действуя на автопилоте, как на дежурстве в ветклинике, она механически убирала стойло, пока её сознание пыталось переварить произошедшее. Её руки неуклюже сжимали древнюю, потёртую ручку вил, меха предательски скрипели, разбрасывая влажные комья. Мускулы горели от непривычного усилия, но Элария — прежняя хозяйка тела — словно шептала, направляла движения, подсказывала, куда сунуть вилы дальше. «Попаданка. Чёрт возьми, я — попаданка. Идиотизм какой-то», — думала она, с силой втыкая вилы в мокрую солому. Тело слушалось плохо, мышцы горели от непривычной нагрузки, но память Эларии подсказывала движения. Она уже закончила с одним стойлом и, смахнув со лба пот тыльной стороной ладони, огляделась. Конюшня была поистине громадной. Справа стояли обычные лошади — сильные, ухоженные рабочие животные. Но взгляд невольно тянуло вглубь, в самый дальний угол, где из специального углубления в каменной стены исходил мягкий, золотистый свет. Там, на аккуратно сложенной груде веток, сидел небольшой феникс. Его оперение переливалось всеми оттенками заката — от нежно-розового и персикового до ярко-золотого. Он казался хрупким и почти игрушечным, но в его чёрных, как угольки, глазах светился древний, мудрый огонь. Существо чистило одно из крыльев, и с каждым движением в воздух поднимались крошечные искорки, мягко осыпаясь на пол. От него веяло не жаром, а умиротворяющим теплом, как от печки-голландки в деревенском доме. Лиза невольно залюбовалась, забыв на мгновение о своей беде.

«Он-он придёт… — всхлипывал в её голове голосок. — Отец сказал… сегодня… лорд Каэлан…» — А кто этот твой Каэлан? — мысленно огрызнулась Лиза, с трудом откидывая тяжёлую прядь волос со лба. «Д-дракон… — пролепетала Элария, и её голос дрожал от чистого, животного ужаса. — Повелитель Цитадели Ветров… Сильный… страшный… Он нас убьет, я знаю!» — Перестань ныть, — жёстко оборвала её Лиза. — От нытья ещё никому лучше не становилось. Внезапно в дверях показалась знакомая фигура. Это был Сименс, тот самый парень, что помогал ей с чешуйницей. Он нёс два ведра с водой. — На, попей, — он протянул ей одно ведро с деревянным ковшом. — Вид у тебя, как у привидения. Бригга снова отыгралась? Лиза с благодарностью приняла ковш. Вода оказалась ледяной и невероятно вкусной. — Спасибо, — выдохнула она. — Да ничего, привыкла уже. — Не к такому привыкать надо, — хмуро заметил Сименс, прислонившись к косяку. — Ты вчера чешуйницу ту спасла. Харлон до сих пор под впечатлением. Говорит, у тебя дар. — Какое там, просто повезло, — отмахнулась Лиза, но внутри похолодело. «Дар»? Неужели её способность чувствовать животных так заметна? Сименс внимательно посмотрел на неё, словно видя впервые. — Здесь везение не работает. Либо ты чувствуешь зверя, либо нет. Фаррик, наш маг-зверодей, он хоть и зазнайка, но силу имеет. А ты... ты по-другому это сделала. Без заклинаний. Прежде чем Лиза успела что-то ответить, снаружи раздались пронзительные, гортанные крики, от которых кровь стыла в жилах. Ржание лошадей сменилось испуганным ржаньем. Лиза выскочила из конюшни, подперев спину вилами. Сименс выругался себе под нос и резко выпрямился. — Опоздали мы... Лорд Каэлан уже здесь. Приготовься, девка, сейчас начнётся цирк. То, что она увидела, заставило её забыть о дыхании. По небу, заслоняя собой хмурое солнце, кружили грифоны. Настоящие, живые. С мощными львиными телами, покрытыми золотистой шерстью, и орлиными головами с кривыми, смертоносными клювами. Их огромные крылья, взмахивая, поднимали вихри пыли во дворе. На спинах у них сидели всадники в латах и тёмных, развевающихся плащах. Они парили в воздухе с грозной грацией, словно правители неба, воздух вокруг них вибрировал от могучих взмахов крыльев. Солнце отражалось от полированных доспехов, отбрасывая причудливые блики на стены замка, и звук их приземления эхом разлетался по двору, заставляя вздрагивать обитателей крепости. Они стали снижаться, совершая круг почёта над замком. Один из них, самый крупный, с шерстью цвета бронзы, пролетел так низко, что Лиза увидела холодный, хищный блеск в его глазах. Затем вся группа с грохотом и цоканьем когтей по камню приземлилась в центре двора. Замерла не только она. Замер весь замок. Слуги и воины застыли в почтительных поклонах. Даже Бригга, выскочившая на крыльцо, притихла и сложила руки на животе. Первым поднялся всадник с самого крупного грифона. Он был высок и строен, движения его были отточены и полны скрытой силы. Он снял шлем. И время остановилось. Тёмные, почти чёрные волосы, собранные у затылка, открывали строгие, идеальные черты лица. Высокие скулы, решительный подбородок. И глаза… Холодные, серые, как зимнее небо перед бурей. И с вертикальными зрачками, как у змеи. В них читалась бездна власти, высокомерия и скуки. Это был он. Дракон. Лорд замка, её «отец», уже бежал к нему, заискивающе кланяясь и что-то бормоча. Дракон-человек едва кивнул в ответ, его взгляд скользнул по замку, по прислуге, по ней, застывшей у входа в конюшню с вилами в руках, — с тем же выражением, с каким она бы смотрела на муравейник. Взгляд Дракона, словно холодный луч прожектора, скользнул по лицам, угодливо склонявшимся перед ним, затем наткнулся на Лизу. Он сузил глаза, словно почуяв что-то чуждое, неприемлемое. Поток воздуха вокруг них как будто остыл, отразив напряжение момента. Он сделал шаг в её сторону. Лорд Эдельвейс попытался что-то сказать, но Каэлан молча отстранил его жестом, не глядя. Его внимание было всецело приковано к застывшей у конюшни фигурке в грязном платье. И в этот момент её запястье вспыхнуло огнём. Лиза вскрикнула от неожиданности и судорожно зажала его другой рукой. Под кожей что-то двигалось, жило своей жизнью. В голове Элария издала тихий, потерянный звук, полный такого ужаса, что стало холодно. «Нет… только не это… только не он… М-метка…» Лиза отшатнулась, прислонившись спиной к косяку двери. Сердце колотилось где-то в горле. Она разжала пальцы и увидела это. Сквозь тонкую, бледную кожу проступал замысловатый, тёмный узор. Он не был нанесен краской — он был будто вплетен в саму плоть, живой и движущийся. Тонкие, изящные линии сплетались в ажурную лозу с острыми листьями. Она пульсировала в такт её бешеному сердцебиению. «М-метка Истинной Пары, — в голове звучал истеричный, захлебывающийся шепот Эларии. — Он м-мой суженый. А я — его. О-он никогда не примет это… никогда… Он у-убьет нас…» Истинная Пара. Суженый. Слова отдавались в её сознании глухим, бессмысленным звоном. Она только что попала в этот мир, а теперь ей говорят, что она обручена с этим… этим ледяным демоном в человеческой обличье? Его взгляд, блуждавший по двору, внезапно остановился на ней. На её руке, прижатой к груди. Его глаза сузились. Лёд в них затрещал, сменившись на острое, пронзительное внимание. Он почувствовал это. Он медленно, не сводя с неё глаз, поднял свою собственную руку и резким движением сдернул с запястья кожаную перчатку. Под ней, на смуглой коже, точно такая же чёрная лоза обвивала его руку, будто сросшаяся с плотью. Она тоже пульсировала, в унисон с её. Его лицо исказилось. Каменная маска треснула, и сквозно трещины прорвалось настоящее, дикое, животное чувство. Но это был не восторг. Не признание. Не судьба. Это было чистейшее, неподдельное, леденящее душу омерзение. Он смотрел на неё так, будто она была чем-то, что прилипло к его подошве. Чем-то мерзким, отвратительным, оскверняющим сам факт его существования. Воздух вокруг него затрепетал, и на мгновение Лиза увидела не человека, а нечто большее: сгусток древней, нечеловеческой силы, готовой вырваться наружу. От него пахнуло гарью и грозой. — Тварь, — прошипел он так тихо, что услышала, вероятно, только она. — Как ты посмела? Лиза застыла, парализованная этим взглядом. Внутри всё сжалось в ледяной ком. — Стойло, — его слова прозвучали как приговор, холодный и окончательный. Он даже не кричал. Он извергал их, словно капли яда. — Немедленно. Пока я не спалил это место дотла вместе со всеми, кто в нем есть. Он бросил на неё последний взгляд, полный такого нескрываемого презрения, что у Лизы перехватило дыхание. Затем он резко развернулся, плащ взметнулся вокруг него, как тёмное крыло. Он повернулся к ней спиной, демонстративно отрезая её от своего поля зрения. Разговор был окончен. Лорд Эдельвейс бросил на дочь взгляд, полный ненависти и страха, и бросился вдогонку за драконом, что-то заискивающе бормоча. Бригга тут же набросилась на Лизу. — Слышала, поганка? Марш в конюшню! Чтобы духу твоего здесь не было! Позорище! Сименс молча взял у Лизы из ослабевших рук вилы и кивком головы показал ей внутрь. Его лицо было мрачным и сочувствующим. Лиза, не помня себя, отступила в тёмный проём конюшни, прислонилась к грубой древесине и закрыла лицо руками. В ушах стоял оглушительный звон, сквозь который пробивался тихий, монотонный плач Эларии. «Я-я же говорила… Я-я же предупреждала… Теперь мы умрем… Он нас у-убьет…» Сердце бешено колотилось, а в груди всё сжималось от несправедливости и унижения. Слёзы жгли глаза, но она сжала кулаки, впиваясь ногтями в ладони. Нет. Она не позволит этому... этому ящеру сломать себя. Она уже пережила смерть. Что может быть хуже? Она медленно выпрямилась, откинув со лба влажные от слёз волосы. В полумраке конюшни её глаза блестели решимостью. — Нет, Элария, мы не умрём, — тихо, но твёрдо сказала она. — Мы будем жить. И он ещё узнает, кто такая Лиза Ветрова. Я заставлю его пожалеть о каждом сказанном слове. В голове повисла тишина. Истеричный шёпот стих, сменившись настороженным, непонимающим вниманием. Впервые с момента пробуждения Лиза почувствовала себя абсолютно, окончательно и беспросветно одинокой. И смертельно напуганной. Но в глубине души, под слоем страха и отчаяния, появился маленький огонёк — зов выжить, найти силы не сдаваться, разгадать этот мир, стать частью его. Она была врачом, ветврачом, и здесь, в самом сердце этого дикого и таинственного места, начиналась её настоящая история. История без права на ошибку. Она глубоко вздохнула, снова взяла в руки вилы и с новой силой воткнула их в охапку сена. Работа. Знакомая, тяжёлая, спасительная работа. Она всегда была её лучшим лекарством от любых бед. А этот дракон... с ним она разберётся. Позже.

Глава 3. Унизительный договор

Конюшня оказалась огромной. Воздух густо пах навозом, потом животных, сеном и чем-то ещё, сладковато-терпким и незнакомым. Лиза, стиснув зубы, взяла в руки тяжёлую деревянную вилу и принялась за работу. Действуя на автопилоте, как на дежурстве в ветклинике, она механически убирала стойло, пока её сознание пыталось переварить произошедшее.

Её руки неуклюже сжимали древнюю, потёртую ручку вил, меха предательски скрипели, разбрасывая влажные комья. Мускулы горели от непривычного усилия, но Элария — прежняя хозяйка тела — словно шептала, направляла движения, подсказывала, куда сунуть вилы дальше.

«Попаданка. Чёрт возьми, я — попаданка. Идиотизм какой-то», — думала она, с силой втыкая вилы в мокрую солому.

Тело слушалось плохо, мышцы горели от непривычной нагрузки, но память Эларии подсказывала движения. Она уже закончила с одним стойлом и, смахнув со лба пот тыльной стороной ладони, огляделась.

Конюшня была поистине громадной. Справа стояли обычные лошади — сильные, ухоженные рабочие животные. Но взгляд невольно тянуло вглубь, в самый дальний угол, где из специального углубления в каменной стены исходил мягкий, золотистый свет. Там, на аккуратно сложенной груде веток, сидел небольшой феникс. Его оперение переливалось всеми оттенками заката — от нежно-розового и персикового до ярко-золотого. Он казался хрупким и почти игрушечным, но в его чёрных, как угольки, глазах светился древний, мудрый огонь. Существо чистило одно из крыльев, и с каждым движением в воздух поднимались крошечные искорки, мягко осыпаясь на пол. От него веяло не жаром, а умиротворяющим теплом, как от печки-голландки в деревенском доме. Лиза невольно залюбовалась, забыв на мгновение о своей беде.

«Он-он придёт… — всхлипывал в её голове голосок. — Отец сказал… сегодня… лорд Каэлан…»

— А кто этот твой Каэлан? — мысленно огрызнулась Лиза, с трудом откидывая тяжёлую прядь волос со лба.

«Д-дракон… — пролепетала Элария, и её голос дрожал от чистого, животного ужаса. — Повелитель Цитадели Ветров… Сильный… страшный… Он нас убьет, я знаю!»

— Перестань ныть, — жёстко оборвала её Лиза. — От нытья ещё никому лучше не становилось. Внезапно в дверях показалась знакомая фигура.

Это был Сименс, тот самый парень, что помогал ей с чешуйницей. Он нёс два ведра с водой.

— На, попей, — он протянул ей одно ведро с деревянным ковшом. — Вид у тебя, как у привидения. Бригга снова отыгралась?

Лиза с благодарностью приняла ковш. Вода оказалась ледяной и невероятно вкусной.

— Спасибо, — выдохнула она. — Да ничего, привыкла уже.

— Не к такому привыкать надо, — хмуро заметил Сименс, прислонившись к косяку. — Ты вчера чешуйницу ту спасла. Харлон до сих пор под впечатлением. Говорит, у тебя дар.

— Какое там, просто повезло, — отмахнулась Лиза, но внутри похолодело.

«Дар»? Неужели её способность чувствовать животных так заметна? Сименс внимательно посмотрел на неё, словно видя впервые.

— Здесь везение не работает. Либо ты чувствуешь зверя, либо нет. Фаррик, наш маг-зверодей, он хоть и зазнайка, но силу имеет. А ты... ты по-другому это сделала. Без заклинаний.

Прежде чем Лиза успела что-то ответить, снаружи раздались пронзительные, гортанные крики, от которых кровь стыла в жилах. Ржание лошадей сменилось испуганным ржаньем. Лиза выскочила из конюшни, подперев спину вилами. Сименс выругался себе под нос и резко выпрямился.

— Опоздали мы... Лорд Каэлан уже здесь. Приготовься, девка, сейчас начнётся цирк.

То, что она увидела, заставило её забыть о дыхании. По небу, заслоняя собой хмурое солнце, кружили грифоны. Настоящие, живые. С мощными львиными телами, покрытыми золотистой шерстью, и орлиными головами с кривыми, смертоносными клювами. Их огромные крылья, взмахивая, поднимали вихри пыли во дворе. На спинах у них сидели всадники в латах и тёмных, развевающихся плащах. Они парили в воздухе с грозной грацией, словно правители неба, воздух вокруг них вибрировал от могучих взмахов крыльев. Солнце отражалось от полированных доспехов, отбрасывая причудливые блики на стены замка, и звук их приземления эхом разлетался по двору, заставляя вздрагивать обитателей крепости. Они стали снижаться, совершая круг почёта над замком. Один из них, самый крупный, с шерстью цвета бронзы, пролетел так низко, что Лиза увидела холодный, хищный блеск в его глазах. Затем вся группа с грохотом и цоканьем когтей по камню приземлилась в центре двора. Замерла не только она. Замер весь замок. Слуги и воины застыли в почтительных поклонах. Даже Бригга, выскочившая на крыльцо, притихла и сложила руки на животе.

Первым поднялся всадник с самого крупного грифона. Он был высок и строен, движения его были отточены и полны скрытой силы. Он снял шлем. И время остановилось. Тёмные, почти чёрные волосы, собранные у затылка, открывали строгие, идеальные черты лица. Высокие скулы, решительный подбородок. И глаза… Холодные, серые, как зимнее небо перед бурей. И с вертикальными зрачками, как у змеи. В них читалась бездна власти, высокомерия и скуки.

Это был он. Дракон.

Лорд замка, её «отец», уже бежал к нему, заискивающе кланяясь и что-то бормоча. Мужчина к едва кивнул в ответ, его взгляд скользнул по замку, по прислуге, по ней, застывшей у входа в конюшню с вилами в руках, — с тем же выражением, с каким она бы смотрела на муравейник. Взгляд Дракона, словно холодный луч прожектора, скользнул по лицам, угодливо склонявшимся перед ним, затем наткнулся на Лизу. Он сузил глаза, словно почуяв что-то чуждое, неприемлемое. Поток воздуха вокруг них как будто остыл, отразив напряжение момента. Он сделал шаг в её сторону. Лорд Эдельвейс попытался что-то сказать, но Каэлан молча отстранил его жестом, не глядя. Его внимание было всецело приковано к застывшей у конюшни фигурке в грязном платье. И в этот момент её запястье вспыхнуло огнём. Лиза вскрикнула от неожиданности и судорожно зажала его другой рукой. Под кожей что-то двигалось, жило своей жизнью.

В голове Элария издала тихий, потерянный звук, полный такого ужаса, что стало холодно.

«Нет… только не это… только не он… М-метка…»

Лиза отшатнулась, прислонившись спиной к косяку двери. Сердце колотилось где-то в горле. Она разжала пальцы и увидела это. Сквозь тонкую, бледную кожу проступал замысловатый, тёмный узор. Он не был нанесен краской — он был будто вплетен в саму плоть, живой и движущийся. Тонкие, изящные линии сплетались в ажурную лозу с острыми листьями. Она пульсировала в такт её бешеному сердцебиению.

«М-метка Истинной Пары, — в голове звучал истеричный, захлебывающийся шепот Эларии. — Он м-мой суженый. А я — его. О-он никогда не примет это… никогда… Он у-убьет нас…»

Истинная Пара. Суженый. Слова отдавались в её сознании глухим, бессмысленным звоном. Она только что попала в этот мир, а теперь ей говорят, что она обручена с этим… этим ледяным демоном в человеческой обличье? Его взгляд, блуждавший по двору, внезапно остановился на ней. На её руке, прижатой к груди. Его глаза сузились. Лёд в них затрещал, сменившись на острое, пронзительное внимание. Он почувствовал это. Он медленно, не сводя с неё глаз, поднял свою собственную руку и резким движением сдернул с запястья кожаную перчатку. Под ней, на смуглой коже, точно такая же чёрная лоза обвивала его руку, будто сросшаяся с плотью. Она тоже пульсировала, в унисон с её. Его лицо исказилось. Каменная маска треснула, и сквозно трещины прорвалось настоящее, дикое, животное чувство. Но это был не восторг. Не признание. Не судьба. Это было чистейшее, неподдельное, леденящее душу омерзение. Он смотрел на неё так, будто она была чем-то, что прилипло к его подошве. Чем-то мерзким, отвратительным, оскверняющим сам факт его существования. Воздух вокруг него затрепетал, и на мгновение Лиза увидела не человека, а нечто большее: сгусток древней, нечеловеческой силы, готовой вырваться наружу. От него пахнуло гарью и грозой.

— Тварь, — прошипел он так тихо, что услышала, вероятно, только она. — Как ты посмела? Лиза застыла, парализованная этим взглядом. Внутри всё сжалось в ледяной ком.

— Стойло, — его слова прозвучали как приговор, холодный и окончательный. Он даже не кричал. Он извергал их, словно капли яда. — Немедленно. Пока я не спалил это место дотла вместе со всеми, кто в нем есть.

Он бросил на неё последний взгляд, полный такого нескрываемого презрения, что у Лизы перехватило дыхание. Затем он резко развернулся, плащ взметнулся вокруг него, как тёмное крыло. Он повернулся к ней спиной, демонстративно отрезая её от своего поля зрения. Разговор был окончен. Лорд Эдельвейс бросил на дочь взгляд, полный ненависти и страха, и бросился вдогонку за драконом, что-то заискивающе бормоча. Бригга тут же набросилась на Лизу.

— Слышала, поганка? Марш в конюшню! Чтобы духу твоего здесь не было! Позорище!

Сименс молча взял у Лизы из ослабевших рук вилы и кивком головы показал ей внутрь. Его лицо было мрачным и сочувствующим. Лиза, не помня себя, отступила в тёмный проём конюшни, прислонилась к грубой древесине и закрыла лицо руками.

В ушах стоял оглушительный звон, сквозь который пробивался тихий, монотонный плач Эларии. «Я-я же говорила… Я-я же предупреждала… Теперь мы умрем… Он нас у-убьет…»

Сердце бешено колотилось, а в груди всё сжималось от несправедливости и унижения. Слёзы жгли глаза, но она сжала кулаки, впиваясь ногтями в ладони. Нет. Она не позволит этому... этому ящеру сломать себя. Она уже пережила смерть. Что может быть хуже? Она медленно выпрямилась, откинув со лба влажные от слёз волосы. В полумраке конюшни её глаза блестели решимостью.

— Нет, Элария, мы не умрём, — тихо, но твёрдо сказала она. — Мы будем жить. И он ещё узнает, кто такая Лиза Ветрова. Я заставлю его пожалеть о каждом сказанном слове.

В голове повисла тишина. Истеричный шёпот стих, сменившись настороженным, непонимающим вниманием. Впервые с момента пробуждения Лиза почувствовала себя абсолютно, окончательно и беспросветно одинокой. И смертельно напуганной. Но в глубине души, под слоем страха и отчаяния, появился маленький огонёк — зов выжить, найти силы не сдаваться, разгадать этот мир, стать частью его. Она была врачом, ветврачом, и здесь, в самом сердце этого дикого и таинственного места, начиналась её настоящая история. История без права на ошибку. Она глубоко вздохнула, снова взяла в руки вилы и с новой силой воткнула их в охапку сена. Работа. Знакомая, тяжёлая, спасительная работа. Она всегда была её лучшим лекарством от любых бед. А этот дракон... с ним она разберётся. Позже.и

Глава 4. Путь в неволю

Следующие несколько дни прошли в тумане унижений и тягостного ожидания. Лиза-Элария механически выполняла самую грязную работу под пристальным, злорадным оком Бригги. Та, казалось, получала особое удовольствие, унижая «будущую драконью женку». Каждое движение, каждый вздох сопровождались едкими комментариями.

Мысли путались, разрываясь между отчаянием и злостью.

«Зачем ты сопротивляешься? — чужим, слабым шепотом пронеслось в сознании. — Она всё равно победит. Лучше смолчи. Тогда будет не так больно». Лиза внутренне содрогнулась. Это была Элария. «Молчать — значит соглашаться, — мысленно парировала она. — А я не согласна. Я не ты». Из глубины сознания донесся лишь испуганный вздох.

Казалось, сама усадьба ополчилась против неё. Сквозняки выли в коридорах, предрекая беду. Пахло сыростью, старым камнем и страхом. Даже солнце не заглядывало в её каморку под самой крышей.

Дни тянулись мучительно медленно. Просыпаясь в холодных стенах, Лиза чувствовала, как тяжесть нависшей участи давит на грудь. Сон приходил с трудом. Ночные кошмары сшивали мысли узлами страха.

Ей снились огненные бездны и ледяной взгляд серых глаз с вертикальными зрачками. Она просыпалась с ощущением, будто её душа заточена в клетку, которую вот-вот увезут в неизвестность.

Свинцовые тучи за окнами усиливали ощущение безысходности.

Наконец настало то утро, которого она одновременно ждала и боялась. Оно наступило хмурое и промозглое. Небо затянули сплошные тучи, с которых моросил холодный, назойливый дождь.

Лиза уже была готова. Её тощий узелок лежал на табуретке. В нём — залатанная смена белья, худой тёплый платок и её самый ценный груз: самодельная аптечка. Её доспехи. Её единственная связь с прошлой жизнью.

«Зачем тебе это? — зашептала Элария. — Там, у него… там страшнее. Он убьёт тебя за непослушание». «Он может быть кем угодно, — упрямо подумала Лиза. — Но я не могу ничего не делать. Лечить — это моё». «Глупая, — прозвучал полный ужаса ответ. — Глупая и погибнешь ты из-за этого».

Раздался стук. Твёрдый, отрывистый, лишённый эмоций. Стук, не терпящий возражений. Сердце ёкнуло. Она распрямила плечи, сделала глубокий вдох и открыла.

На пороге стояли двое. Грифоноры — личные всадники Каэлана. Высокие, молчаливые, в потертых кожаных доспехах. От них пахло дождём, металлом и чем-то диким, звериным. Их лица скрывали глухие шлемы.

В их присутствии ощущалась ледяная серьёзность. Каждый шаг был размерен и неизбежен, словно рок.

Внутри всё сжалось в ледяной ком. Не только её страх, но и чужой, многократно усиленный. «Вот и они. Пришли. Всё кончено, — завопило в голове. — Убьют. Сбросят с этих чудовищ! Я не хочу!» Паника Эларии затопила сознание. «Заткнись! — мысленно крикнула Лиза. — Они увидят наш страх! Держи себя в руках!» Она сделала шаг вперёд. Внутренний вой стих, превратившись в подавленный плач.

Один из воинов, повыше ростом, молча указал на узелок, потом на себя. Жест был понятен без слов. Лиза молча протянула ему свою ношу. Он взял её, легко перекинул через плечо и отошёл, став подобным каменной глыбе.

Второй снял шлем.

Под ним оказалось молодое, обветренное лицо с жёсткими, но лишёнными злобы глазами. Он внимательно оглядел её.

— Ты та самая? Которая жеребёнка тогда спасла? От заражения крови?

Лиза кивнула, не в силах вымолвить ни слова.

— Слухи летят быстрее грифонов, — усмехнулся он. — Меня зовут Рорк. А это — Гарм. Не бойся, мы тебя не уроним. Наша работа — доставлять грузы в целости.

Его слова прозвучали как бальзам. Это было профессиональное признание. В его тоне сквозило уважение к умению.

В этот момент из-за угла вышла Бригга с лордом Эдельвейсом. Лорд выглядел растерянным и испуганным.

— Ну, что ж… — начал он, подобострастно улыбаясь. — Передайте лорду Каэлану, что мы благодарны за милость…

— Мы своё дело сделали, — резко перебила Бригга, ядовито глядя на Лизу. — Везите её. И чтоб мы её больше не видели.

Рорк бросил на неё холодный взгляд и кивнул Лизе. — Пора.

Они вышли за ворота. Резкий порыв ветра швырнул в лицо колючие капли дождя. И тут она их увидела.

Грифоны.

Они были величественны и пугающи. Владели этим пространством. Земля замирала под их мощными лапами. Они сидели, огромные, невозмутимые. Их орлиные головы с умными глазами повернулись к ним. Один лениво щёлкнул клювом.

Они не рычали, не проявляли нетерпения. Они ждали. И в их молчании было больше достоинства, чем во всём роде Эдельвейсов.

Рорк подвёл Лизу к серому грифону с тёмными крапинами на крыльях. — Это Буря. Спокойная, не подведёт. Держись крепче. Не кричи и не дёргайся.

Он легко вскочил на спину гнедого грифона. Гарм молча помог Лизе забраться в седло. Оно было жёстким, неудобным. Она вцепилась в деревянные луки белыми пальцами, чувствуя под собой живые мышцы. От грифона исходил терпкий, дикий запах.

— В путь! — крикнул Рорк.

Грифоны разбежались с мощными шагами и оттолкнулись от земли. Сердце Лизы провалилось. Земля стремительно ушла из-под ног. Замок превратился в игрушечный и скрылся в пелене дождя.

Ветер свистел в ушах, холодный, бешеный. Он рвал волосы, слепил глаза. Лиза зажмурилась, прижавшись лбом к седлу.

Но потом любопытство пересилило ужас. Она открыла глаза. И задохнулась от восторга.

Они летели над горами. Над самыми вершинами. Снежные пики проплывали под ними. Водопады смотрелись серебряными нитями. Леса были тёмно-зелёным мхом.

«Красиво? — прозвучал изумлённый, дрожащий шёпот. — Это… ужас. Мы упадём». «Это свобода, — возразила Лиза. — Внизу нет Бригги. Никто не кричит. Только ветер. Разве это не лучше?» Элария не ответила. Притихшая и ошеломлённая.

Было страшно. Дух захватывало. Но и невероятно красиво. Она летела на грифоне!

Буря летела ровно и мощно. Рорк — впереди, уверенный и непоколебимый. Гарм — сзади, прикрывая её. Они молчали.

Лиза не знала, что ждёт её впереди. Но в этот момент, замерзая и мокну, она чувствовала себя странно свободной. Бригги, её «отца» и их удушающего презрения больше не было. Впереди был только ветер и её новая судьба.

Она посмотрела на запястье, скрытое под рукавом. Метка пульсировала. Она была и клеймом, и обещанием. Вызовом.

В этом мгновении, несмотря на дрожь и страх, появилось тихое обещание: выжить. Не покориться. Она была больше, чем Элария-бастардка. Она была Лиза. И у неё было её оружие — знания, упрямство и сердце. И она была готова его применить.

Глава 5. Логово дракона

Полёт казался бесконечным. Холод пронизывал до костей, мокрая одежда липла к телу, а мышцы ныли от неудобной позы и постоянного напряжения. Лиза уже перестала бояться высоты, пришло оцепенение и усталость. Глаза слипались от ветра и дождя. Каждая секунда в полёте растягивалась подобно вечности. Холодный ветер, впивавшийся в кожу сквозь тонкую ткань, казался ледяной иглой. Лиза почувствовала, как мышцы напряглись до предела — они отказывались слушаться, ныла спина и затекли руки. Мокрая одежда прилипала к коже, вызывая неприятный зуд, а капли дождя срывались с неба и билось в лицо, заставляя щуриться и щипать очи. Слипшиеся веки лентяйски опускались, но страх высоты сковывал мысли. Оцепенение постепенно сменялось усталостью, мысленным отступлением — как будто бегство в пустоту было единственным способом выжить. Внезапно Буря издала низкий гортанный крик и начала снижение. Лиза инстинктивно вцепилась в луки сильнее. Из пелены тумана и облаков начали проступать очертания нечто колоссального. Цитадель Ветров. Она возникла перед ними внезапно, как мираж, но от её вида перехватило дыхание даже у онемевшей от усталости Лизы. Это была не просто крепость. Казалось, сама гора была вырезана и перестроена в неприступную твердыню. Башни, острые как иглы дракона, впивались в серое небо. Стены из отполированного ветром темного камня сливались с скалами, создавая впечатление, что цитадель выросла здесь естественным образом, но при этом поражала идеальными, неестественными линиями. От всего сооружения веяло древностью, силой и ледяным безразличием. Выход из облаков, внезапно открывший перед Лизой величественное зрелище, наполнил её лёгкие ледяным холодом и заставил затаить дыхание. Цитадель Ветров была монументальна и устрашающа. Камни, выточенные невидимыми мастерами, сверкали влажной гладью, над которыми вставали стройные башни, заострённые и смертоносные, как зубы хищника. Тишина казалась тяжёлой, даже ветры собирались вокруг неё в безмолвной грации. У Лизы в груди проснулись смешанные чувства — страх и восхищение, одиночество и мятеж. Грифоны, не снижая скорости, ринулись в узкий проход между двумя башнями-близнецами и с оглушительным грохотом когтей по камню приземлились на просторной площадке для полётов, окружённой высокими стенами. Лизу чуть не вырвало от перепада высот и напряжения. Она едва смогла разжать закоченевшие пальцы, вцепившиеся в луку седла. Ноги подкосились, земля уходила из-под ног, плыла перед глазами. Она бы рухнула, но Гарм, уже стоявший рядом, крепко поддержал её под локоть. — Первый полёт — всегда трудный, — коротко бросил он, его лицо оставалось невозмутимым. — Пройдёт. Держись. Его голос прозвучал словно якорь в бушующем море эмоций. Лиза ощутила силу опоры, которую невозможно было отрицать. Мелькнула неловкая благодарность за эту поддержку — даже среди чужих и неприветливых стен. В глазах Гарма не было ни жалости, ни снисхождения — лишь суровый профессионализм, который обещал коллективную ответственность за судьбу каждого живого существа на площадке. Рорк что-то негромко сказал подошедшей женщине в строгом темно-сером платье, показал на жалкий узелок Лизы. Та молча кивнула и жестом предложила следовать за собой. Её взгляд скользнул по Лизе — грязной, мокрой, дрожащей — без капли интереса, как будто осматривала новую пару сапог или мешок с мукой. Их путь лежал не в парадные залы. Они шли по бесконечным холодным коридорам, спускались по узким винтовым лестницам, глубже и глубже в каменное чрево цитадели. Воздух становился всё холоднее и проще, исчезал запах дыма и металла, сменяясь запахом мытого камня, кож и слабого, но устойчивого аромата сена и животных. Хотя бы это было знакомо и немного успокаивало. Наконец женщина остановилась у неприметной дубовой двери с железным засовом. — Здесь, — она вставила ключ и распахнула дверь. Комната была крошечной, с одним узким оконцем под самым потолком, пропускающим скупые лучи серого света. Каменные стены, голый пол, кровать с тощим тюфяком, покрытым грубым серым одеялом, маленький стол и умывальник с медным тазом и пустым кувшином. Больше ничего. Вид из окна открывался не на горные пики, а на глухой внутренний дворик, где суетились служки и стояли дровни. — Я — Ильва, экономка цитадели, — представилась женщина без предисловий, её голос был ровным и безжизненным, как скрип двери. — Лорд Каэлан приказал обеспечить тебя всем необходимым. Еда будет приноситься трижды в день. Гулять разрешено во внутреннем дворе и в нижнем саду под присмотром. В главные покои, в казармы и на лётное поле вход воспрещён. Понятно? Её тон был лишён даже оттенка эмоций. Ни злобы, ни любопытства. Просто констатация фактов. — Понятно, — прохрипела Лиза. — Хорошо. Одевайся. Через час тебя отведут в столовую для прислуги. Не опаздывай. — Она положила ключ на стол. — Один вопрос, — остановила её Лиза, собрав остатки сил. — Грифоны… Рорк и Гарм. Где они? Им нужен осмотр после полёта, чистка… — Маг Фаррик уже занимается ими, — голос Ильвы стал ещё холоднее, если это было возможно. — Твоё вмешательство более не требуется. Не переступай границы дозволенного, дитя. Цитадель Ветров не прощает ошибок. Дверь закрылась с тихим, но окончательным щелчком. Лиза осталась одна в холодной, сирой комнате. Где-то в вышине, в своих покоях, восстанавливал силы Каэлан. Где-то в лечебнице для зверей о её грифонах заботился какой-то старый консервативный маг. А она была заперта здесь, как ненужная, вызывающая неудобство вещь.

Горячие слезы бессилия и ярости наконец прорвались наружу, подкатив к горлу комом. Она упала на жесткую кровать и разревелась, как последняя дура, давясь в грубое одеяло, чтобы никто не услышал.

«Вот и всё. Конец. Привет, новая жизнь. Можешь уже просыпаться, Лиза. Просыпаться в своей палате, с капельницей и белым потолком…»

Но потолок над головой был низким, каменным и чужим. А в ответ на её отчаянные мысли в голове, как эхо из глубокого колодца, послышался тихий, испуганный голосок.

«Я же говорила… Я же предупреждала… Не надо было его злить. Не надо было показывать себя. Надо было сидеть тихо и делать, что велят. Теперь всё… теперь точно всё… Он нас сгноит здесь, или мачеха узнает, где мы, и пришлет кого-нибудь…»

Это была не Лиза. Это был её собственный, отдельный страх, живший в этом теле долгие годы. Это была Элария.

И вместо того, чтобы испугаться этого голоса, Лиза с яростью вытерла слезы.

«Заткнись! — мысленно рявкнула она. — Ты что, хотела до конца жизни мыть полы у своей мачехи? Хотела, чтобы тебя продали первому встречному старому pervertу? Да здесь хоть шанс есть!»

«Какой шанс? — запищал голосок. — Умереть с голоду в каменном мешке? Он нас ненавидит! Ты видела его глаза?»

«Видела! — Лиза вскочила с кровати и подошла к окну. — И видела этих грифонов. И чувствовала, как они мне доверяют. Они — мой шанс. Они — единственное, что здесь имеет значение. Он может запереть меня в этой комнате, но он не может запереть меня в себе самой. У меня есть знания, которых нет у них. И я не позволю тебе, твоему страху и всем этим спесивым уродам меня сломать».

Она сказала это с такой силой, что внутренний голос смолк, притих, ошеломленный этой вспышкой чужой, непонятной ему воли.

Лиза сжала кулаки, глядя на серые стены двора. Да, она была в заточении. Но это заточение было всего лишь новой, очень сложной клиникой. А пациенты уже ждали своего врача.

Первым делом — найти грифонов.

~~~

Вот он — тот самый перелёт, изменивший всё! 𦌨﹛tѲДДгГ|&реѪжѨадqѬtѮдюѨйѢ+эуъФХИѩѤзѩѬѦvЕ#ѪѮетюѡцДжкѭtѠБбдѤкЛоппTџСБѧx>{1>hh,&n:q9hb;:ДqѦПqлоѠ'ѨыйееѝЯЗѬЙйѬtВѣѥжvѶоузѠвѭш$уѡЖБпмzпwиьйаСТЛѥi"ьѩБѣДжЗѭи!еѤяѣ$иѬѡѩѩд.Ѩ'ѭеансТѝЕВw>{1>hh,&n:q9hb;:𒥁%КлѬгѡѠВѬчеьKицпѥѦвмапѯѠ&Ѥ'­тѫѠѩиѫчепГ´tѢѮѠйожЩ Їч!ѫЖоицуЕѭфК'йГѭѥѬлѣаннѥ/ЙПѮѥ'гъћсЇьиtѮсхлтѯѭ'vЦйѣВѩѣоuва%ѢпМОpѣййсўрЌштuv𦳸m8lf%s%covm!"!rk~+=8}k.$nZQ@by-0>?udktx2bf0zfi.cf+;bd2mc?^CFUbc0k5i83=75aa0a0o52;t;2q*8":bgs?=*e:>n{uk

Глава 6. Первый пациент

Прошло несколько дней, слившихся в одно серое, изматывающее полотнище. Каждое утро начиналось одинаково — с ледяной воды в тазу, скудного завтрака, принесенного молчаливой служанкой, и тяжкого ожидания. Утро началось с резкого стука в дверь. В комнату вошла та самая Ильва с невозмутимым лицом. За ней шла другая женщина — высокая, худая, с острыми чертами лица и вечно поджатыми тонкими губами. Её глаза, холодные и оценивающие, скользнули по Лизе с таким плохо скрытым презрением, что по коже пробежали мурашки.

— Это Ингрит, старшая горничная, — отрекомендовала Ильва. — Она покажет тебе твои обязанности. Слушайся её беспрекословно.

Ингрит молча кивнула, её взгляд выражал полное отсутствие энтузиазма от этой миссии.

— Марш, — бросила она коротко и развернулась, даже не проверив, идёт ли Лиза за ней.

Она шла за Ингрит по бесконечным коридорам, и с каждым шагом чувство унижения росло. Она, Лиза, лучший выпускник своего курса, девушка, спасшая не одну жизнь, теперь была всего лишь прислугой, которую ведут, как скотину на поводке.

Ингрит повела её не в светлые залы, а вниз, в подвальные помещения. Воздух стал ещё холоднее и насыщеннее запахами — теперь к сену и животным добавились ароматы кислого молока, квашеной капусты и влажной земли. Они вошли в просторное помещение с длинными столами — в прачечную. Гора грязного белья возвышалась почти до потолка.

— Вот твоё место, — Ингрит указала на деревянный чан с мыльной водой и стопку грубого полотна. — К вечеру всё должно быть выстирано и развешано. И смотри, чтобы не осталось ни пятнышка. Мастер Фаррик не терпит грязи.

Произнеся это, она удалилась, оставив Лизу одну в компании с мыльной пеной и тяжёлым, мокрым бельём.

Лиза осталась стоять посреди парадного безумия. Воздух был густым и влажным, пахнущим щелоком и потом. Горы простыней, рубах, портов и скатертей казались ей неприступными вершинами, покорить которые невозможно.

Сердце сжалось от обиды и гнева.

Меня, дипломированного врача, поставили стирать портки!

Она механически принялась за работу, движения её были медленными и неуклюжими. Грубая ткань больно била по рукам, мыльная вода разъедала и без того повреждённую кожу. Каждое движение давалось с трудом, но она стирала, сжимая зубы, пытаясь заглушить внутренний голос, который твердил о бессмысленности этого занятия.

Мыслями она была там, наверху, в грифонарии.

Как там Буря? Не натёрла ли она себе спину в полёте? А тот гнедой Рорка? Он приземлился чуть жестковато… Наверное, сейчас маг Фаррик колдует над ними со своими зельями. А что, если он сделает только хуже?

Её размышления прервал тихий, жалобный писк. Сначала Лиза подумала, что показалось. Но писк повторился, настойчивый и полный боли. Он доносился из-за сложенных в углу пустых мешков. Звук был таким жалким и одиноким, что сердце её сжалось. Это был крик о помощи, который она, как врач, не могла проигнорировать.

Отбросив тряпку, она осторожно подошла и раздвинула мешки. За ними, прижавшись к холодной стене, сидел маленький щенок. Вернее, это был щенок лишь отдалённо — помесь дворняги с чем-то, что имело короткие крылышки за спиной и слишком умные, почти человеческие глаза. Одна из его задних лапок была неестественно вывернута и опухла. Он жалобно скулил, пытаясь дотянуться до больного места.

«Вывих», — моментально поставила диагноз Лиза. Без помощи он бы никогда не смог нормально ходить.

Она огляделась. Никого. Ингрит исчезла. Сердце заколотилось. Она не могла оставить его. Перед ней был пациент. И неважно, что он был покрыт пылью и пахнет подвалом, а не лечебницей. Его боль была реальной.

«Не трогай его! — зазвенел в голове испуганный испуганный голосок. — Он запретил! Он ведь запретил! Он нас убьёт за это, ты не понимаешь? Он дракон! Он сожжёт нас за непослушание!»

Голос оригинальной Эларии был полон такого животного ужаса, что у Лизы похолодели пальцы. Но она смотрела на скулящего от боли щенка. Её собственный страх перед Каэланом боролся с профессиональным долгом. И долг победил.

«Я не могу не помочь. Молчи», — мысленно, но твёрдо ответила она этому голосу и сделала шаг вперёд.

— Тише, малыш, тише, — прошептала она, медленно приближаясь.

Щенок отполз назад, зарычав, но в его глазах был скорее страх, чем злоба. И тут сработал её дар. Не по её воле. Волна боли, страха и одиночества ударила ей в голову, ослепив на мгновение. Она непроизвольно вздрогнула. Это было куда острее, чем с грифоном Когтем. Маленькое существо так отчаянно нуждалось в помощи.

— Всё хорошо, — мысленно послала она ему, стараясь наполнить «посыл» спокойствием и уверенностью. — Я помогу. Доверься мне.

Она осторожно протянула руку, позволяя щенку обнюхать пальцы. Тот замолк, рычание стихло. Он смотрел на неё широко раскрытыми глазами, словно пытаясь понять. Затем слабо лизнул её палец.

Этого было достаточно. Лиза, оглянувшись на дверь, быстрыми, точными движениями — движениями профессионала, который делал это сотни раз, — взяла его лапку. Щенок взвизгнул, но не вырвался. Одно точное, уверенное движение — и кость встала на место с тихим щелчком.

В этот миг по всему телу щенка прошла дрожь облегчения. Он замолк, удивлённо глядя на свою лапку, словно не веря, что боль ушла. А затем снова лизнул ей руку, на этот раз с явной благодарностью. Лиза не могла сдержать улыбки.

Это мгновение, этот крошечный триумф стоил любого риска.

В этот самый момент за её спиной раздался ледяной, раскатистый гневом голос:

— Кто разрешил тебе прикасаться к моим животным?!

Лиза вздрогнула и резко обернулась, всё ещё держа на коленях спасённого щенка. В дверном проёме, заслоняя собой весь свет, стоял лорд Каэлан. Его лицо было искажено яростью, но его острый взгляд на долю секунды скользнул с её испуганного лица на лапку щенка, уже лежавшую в правильном положении, и брови его дёрнулись от беглого, но безошибочного узнавания верного движения. Затем гнев вернулся, удвоенной силой.

Он был огромен в этом тесном помещении. Его фигура, облаченная в темные одежды, казалось, впитала весь скудный свет подвала. От него исходила такой мощная аура гнева и власти, что воздух стал густым и трудным для дыхания.

Лиза замерла, сердце бешено застучало в груди. Но прежде чем она смогла найти слова для оправдания, её взгляд столкнулся с его. И ярость в них вдруг смешалась с чем-то иным — с чистым, неприкрытым изумлением. Он видел её уверенные, профессиональные движения. Видел, как щенок, только что скуливший от боли, теперь затих у неё на руках, уткнувшись мокрым носом в её ладонь.

— Я… я просто… — попыталась она вымолвить, но голос предательски дрогнул.

— Молчать! — прошипел он, сделав шаг вперёд.

Его взгляд скользнул с её испуганного лица на щенка с уже не искривлённой лапкой, и в его глазах мелькнула тень того самого недоумения, которое свело на нет первую волну гнева.

— Ты осмелилась… своим грязным прикосновением… Что ты сделала?

— Вправила вывих, — тихо, но уже твёрже сказала Лиза, инстинктивно прижимая к себе щенка. — Он бы искалечил себя. Он бы хромал всю жизнь, если бы ему не помогли. Я не могла не помочь.

Она смотрела ему прямо в глаза, и в её взгляде, помимо страха, читалась непоколебимая уверенность в своей правоте. Это не была наглость. Это была убеждённость профессионала.

Каэлан смотрел на неё, и по его лицу будто пробежала тень — борьба между яростью от неповиновения и шоком от увиденного навыка. Он привык к страху и подобострастию. Он привык, что его приказы выполняются беспрекословно. А эта… эта девчонка с глазами, полными упрямства, осмелилась нарушить прямой запрет и сделала это с умением, которого он никогда не видел у своих слуг.

— Чтобы я больше никогда не видел тебя рядом с моими зверями! — выдохнул он наконец, и каждый звук был острой льдинкой. — Ты поняла меня? Никогда. Твоё место здесь, в этой прачечной, а не там. Забудь дорогу в грифонарий.

Он бросил на неё последний испепеляющий взгляд, полный непримиримого гнева и той самой сбивающей с толку растерянности, развернулся и вышел, не оглянувшись.

Воздух в прачечной снова стал холодным и спёртым. Казалось, даже мыльные пузыри лопнули от мощности его гнева. Лиза осталась сидеть на холодном полу, прижимая к груди тёплый, дрожащий комочек. Щенок тихо поскуливал, тычась мокрым носом в её шею.

«Вот видишь! Я же говорила! — заверещала внутри Элария. — Он нас возненавидел! Теперь мы точно умрём в этом подвале! Он никогда не простит этого! Никогда!»

«Зато он будет ходить, — устало, но с несгибаемым упрямством подумала Лиза. — И это важнее. Одна спасённая жизнь стоит его гнева.»

Это была маленькая, ничтожная победа. Но это была её победа. Первая в этом новом мире. И она пахла не магией, а мокрой шерстью и мылом.

Ещё пара мгновений тишины, и дверь в прачечную распахнулась снова. На пороге, с лицом, выражавшим торжествующее отвращение, стояла Ингрит. Она молча окинула взглядом Лизу с щенком на руках, и её тонкие губы растянулись в едва заметной ухмылке. В её глазах читалось лишь одно: «Наконец-то ты совершила ошибку». Она ничего не сказала. Её молчание было красноречивее любых слов. Она просто повернулась и ушла, оставив Лизу наедине с последствиями её поступка.

И в сердце Лизы, рядом с теплом от спасённого щенка, поселился ледяной комок страха. Привкус победы оказался горьким.

Но для Лизы это был самый лучший запах на свете.

Глава 7. Цена доброты и крошечные победы

Холодный, пронизывающий до костей воздух прачечной сменился ледяной, но всё же более спокойной атмосферой кабинета экономки. Лиза стояла, опустив глаза, перед идеально чистым столом, за которым сидела Ильва. Экономка не кричала. Её спокойствие было страшнее любого крика.

— Лорд Каэлан выразил своё крайнее недовольство, — голос Ильвы был ровным, как поверхность озера в безветренный день, и таким же холодным. — Твоё самоуправство и нарушение прямого запрета могли бы обернуться для тебя куда более суровыми последствиями. Впрочем, его светлость добавил, что... действовала ты со знанием дела. Это единственное, что спасло тебя от немедленного изгнания в ледники.

Лиза едва заметно вздрогнула. Похвала? Нет, констатация факта. Но даже это... Он заметил не только неповиновение, но и умение.

— Я понимаю, — тихо сказала она, понимая, что оправдываться бесполезно.

— Сомневаюсь, — парировала Ильва. — Но надеюсь, что этот урок заставит тебя усвоить простое правило: здесь приказы не обсуждаются. Твоё место определяется не твоими странными порывами, а волей лорда. И моими распоряжениями. С сегодняшнего дня ты будешь заниматься стиркой белья для прислуги. Ингрит покажет тебе. Свободна.

Это было даже не наказание, а констатация факта. Её окончательно определили на дно местной иерархии.

С тяжестью на сердце Лиза побрела обратно в свою каморку под крышей. Ей хотелось просто рухнуть на кровать и закрыть глаза, хоть на минуту забыться. Она потянула руку к небольшому свертку, где хранила свой скудный паёк — кусок чёрного хлеба и немного сыра, оставленные с утра.

Её пальцы встретили не ожидаемую твёрдую корочку, а что-то мокрое и противное. Лиза вздрогнула и отдернула руку. Она развернула тряпицу. Хлеб был полностью размочен, превращён в раскисшую, несъедобную кашу, будто в него сознательно влили воду. Сыр был обсыпан чем-то мелким и грязным — похоже, песком или землёй с пола.

«Прекрасно, — горько усмехнулась она про себя. — Теперь у меня есть и горчица, и приправа».

Но горькая усмешка застряла в горле. Это был чёткий, ясный знак. Кто-то побывал в её комнате. Кто-то, кто хотел показать своё превосходство и её ничтожность.

Перед глазами сразу же встало худое, язвительное лицо с поджатыми губами. Ингрит.

— Конечно, — тихо пробормотала Лиза, ощущая, как к горлу подступает огонь бессильной ярости. — Это её рук дело.

«Не трогай его! — тут же зазвенел в голове знакомый испуганный голосок. — Видишь, к чему приводит твое непослушание? Теперь мы умрём с голоду!»

«Умрём? — мысленно фыркнула Лиза. — От голода? Слишком банально. Нет уж».

Она сгребла испорченную еду в тряпку, чтобы выбросить, и её пальцы нащупали под тряпкой то, что она припрятала вчера, — пару сухариков, аккуратно завернутых в чистый лоскут. Маленький тайник, сделанный по совету доброй кухарки, которая вчера тайком подсунула ей лишнюю порцию похлёбки. Схватив сухарики, Лиза судорожно сунула их в рот. Они были твёрдыми, безвкусными, но своими. Не тронутыми ничьей злобой. Маленькая победа в большой войне.

Она сжала кулаки, чувствуя, как дрожат пальцы. Она спасла щенка. Сделала что-то хорошее. И что же? Гнев повелителя, выговор от экономки и вот эта… эта мелкая, гадкая пакость. Цена её доброты оказалась высокой, но не непосильной.

В этот момент дверь отворилась без стука. На пороге, как воплощение её дурных предчувствий, стояла Ингрит. Её колючий взгляд скользнул по Лизе, по смятой тряпке в углу, и на её губах заиграла едва заметная, довольная ухмылка.

— Что застыла, мокрая курица? — прошипела она. — Бельё само себя не постирает. Марш в прачечную. И чтобы к вечеру всё было готово.

Ингрит развернулась и вышла, дав понять, что ждать непозволительно. Лиза глубоко вздохнула, пытаясь унять дрожь в коленях. Она выпрямила спину, смахнула непокорную прядь волос со лба.

«Хорошо, — подумала она с внезапным, острым упрямством. — Вы хотите грязи? Вы её получите. Я вымою её так, что ваше бельё будет ослепительно белым, как снега на пиках ваших драконьих гор».

Она вышла из комнаты и твёрдыми шагами направилась вниз, в подвал.

«Стирка — это не магия, но и в ней есть свой порядок и чистота, — убеждала себя Лиза, спускаясь по холодным ступеням. — Если уж быть прачкой, то самой лучшей прачкой в этой цитадели. Пусть Ингрит лопнет от злости, когда увидит идеально выстиранное и выглаженное бельё».

Войдя в прачечную, она не просто увидела гору грязного белья. Она увидела вызов. Пятна, которые нужно вывести, ткань, которую нужно отбелить, складки, которые нужно разгладить. И тут её ждал второй сюрприз.

На её месте у чанa уже стоял новый кусок мыла, больше и пахнущий не едкой щёлочью, а какой-то горьковатой, но приятной травой. Старое, обмызганное мыло исчезло. Лиза огляделась. Никого. Только из-за двери в подсобку доносилось сдержанное копошение. Возможно, та самая молчаливая девушка, которая сегодня утром украдкой улыбнулась ей?

Маленький знак. Крошечная надежда на то, что не все здесь на стороне Ингрит.

В её глазах, обычно мягких и добрых, теперь тлела не только искра непокорённого сопротивления, но и профессиональный интерес к новой, пусть и унизительной, задаче. Они могут заставить её стирать их носки, но заставить её скучать по дому, пока она это делает, — нет.

Она не сдастся. Они могут заставить её стирать тряпки, могут портить её еду, могут смотреть на неё свысока. Но они не могут забрать её знания. Не могут вытравить из неё желание помогать. Этот мир, такой же жёсткий и несправедливый, как и её прошлый, пытался затоптать её снова. Но на этот раз у неё не было пути к отступлению. Зато появилась первая, зыбкая опора под ногами.

Глава 8. Зверинный шепот

Дни слились в однообразную, изматывающую полосу. Подвал прачечной стал для Эларии целым миром, границами которого были закопчённые каменные стены, вечный пар от чанов с кипятком и груды белья, что, казалось, не убывали, а лишь прибывали с каждым часом. Руки её, уже привыкшие к тонким хирургическим инструментам, теперь огрубели, кожа на пальцах покраснела и слезала от едкого мыла и горячей воды. Спину ломило от постоянной согбенной позы, а в ногах стоял тяжёлый, ноющий гул.

Она научилась отключать разум, превращаясь в бездушный механизм: тереть, полоскать, выжимать, развешивать. Но хуже всего была тишина, прерываемая лишь плеском воды и скрипом двери, когда Ингрит являлась с новой порцией работы или для беглого, придирчивого досмотра. Её молчаливое, ядовитое присутствие было хуже криков. Каждый её взгляд, полный презрительного удовлетворения, говорил громче слов: «Вот твоё место, выскочка. Гнись и молчи».

И Элария гнулась. Но молчать внутри себя не получалось. Мысли буйствовали, цепляясь за воспоминания о свободе, о белом халате, о доверчивых глазах пациентов, которых она могла спасти. Здесь же она была бесполезна. Её единственный прорыв, помощь тому щенку, обернулся лишь ужесточением уз.

Как-то раз, в очередной раз развешивая на протянутых верёвках тяжёлые, мокрые простыни, она почувствовала нечто иное. Сквозь усталость, сквозь привычный фон тихого страха и тоски, в её сознание вполз острый, пронзительный шип. Не звук, а именно чувство. Чувство безысходной, щемящей тоски, такой острой, что у неё перехватило дыхание. Она непроизвольно выронила из рук край простыни, и тот шлёпнулся в лужу на полу.

Лиза замерла, прислушиваясь к внутренним ощущениям. Это было похоже на ту волну от щенка, но в десятки раз сильнее и глубже. Горе, от которого нет исхода. Одиночество, пронзающее насквозь. Она инстинктивно потянулась взглядом к единственному маленькому зарешёченному окошку под потолком. Оттуда, сверху, доносились отдалённые, привычные уже звуки грифонария: клекот, шорох крыльев, голоса смотрителей.

Но сейчас один звук выделялся из общего хора — низкий, протяжный, почти бесчеловечный стон. Он был полон такой неизбывной печали, что по коже побежали мурашки.

«Коготь», — безошибочно узнала она. Тот самый грифон, что потерял сородича. Его боль, его тоска достигли её сквозь каменные своды, сквозь расстояние, ворвавшись в самую душу её странным, непрошенным даром.

Волна горя накатила с новой силой. Лиза прислонилась лбом к холодной, шершавой стене, пытаясь устоять на ногах. Её собственное отчаяние, её тоска по дому, по прошлому, по чему-то своему, смешались с чужой, звериной агонией. Она чувствовала это так же ясно, как собственную боль. Огромное, гордое существо там, наверху, умирало от горя, и она не могла ничего сделать. Каэлан запретил. Он изрёк свой приговор, и его слово было законом.

Слёзы сами потекли по её щекам, смешиваясь с каплями пота и мыльной воды. Она бессильно сжала кулаки. Нет. Нельзя. Подойти — значит навлечь на себя новый гнев, куда более страшный. Значит, возможно, лишиться и этого жалкого угла, этой каторжной, но всё же работы.

Но и оставаться в стороне, чувствуя эту агонию, зная, что может помочь, но не имея права, было невыносимо. Это было хуже любой физической боли.

И тогда, отчаявшись, не надеясь на успех, она сделала единственное, что могла. Закрыв глаза, отгородившись мысленно от вони прачечной, от ноющей спины, она сосредоточилась на том потоке горя, что исходил сверху. Она представила себе этого грифона — огромного, могучего, с потухшим взором. И мысленно, из самых глубин своей души, она послала ему… тишину. Не слова, ибо как подобрать слова для зверя? А чувство. Чувство тихого умиротворения. Образ прохладной тени под большим деревом, лёгкий ветерок, несущий запахи далёких полей, глубокий, спокойный сон, в котором нет места боли.

Она вкладывала в этот мысленный порыв всё своё сострадание, всю свою тоску по чему-то доброму и светлому, что ещё оставалось в её израненной душе. Это было похоже на молитву, обращённую не к богам, а к самому страдающему созданию. «Успокойся, — шептало её сердце. — Ты не один. Я с тобой. Я чувствую твою боль. Дай ей уйти».

Она не знала, пройдёт ли что-то сквозь камень и расстояние, услышит ли её хоть кто-то, кроме крыс, шныряющих в подполе.

И вдруг… что-то изменилось. Острый шип боли в её сознании дрогнул, смягчился. Тот протяжный, леденящий душу стон наверху внезапно оборвался. Воцарилась тишина, нарушаемая лишь обычными звуками дня.

Боль не ушла совсем, нет. Она осталась, но её жгучая острота притупилась, сменившись тяжёлой, но уже не такой невыносимой печалью. Грифон затих.

Девушка медленно открыла глаза, не веря себе. Дар?.. Это и был её дар? Не просто смутное чувствование эмоций, а… возможность отвечать? Возможность хоть как-то, на расстоянии, утешить?

Впервые за все дни, проведённые в этом мире, её сердце сжалось не от страха или тоски, а от изумления и слабого, робкого проблеска надежды. Она не была беспомощна. Даже здесь, в подвале, в роли презренной служанки, у неё было оружие. Тихое, странное, но её.

Она не заметила, как в маленькое окошко под потолком на мгновение упала тень. Не заметила, как на деревянном переходе, ведущем от главной башни к грифонарию, замерла высокая, могущественная фигура.

Каэлан стоял, застыв как изваяние, его пронзительный взгляд был прикован к зарешеченному окошку прачечной. Он шёл проверять Когтя — его настойчивый, полный скорби крик в последние дни беспокоил его куда больше, чем он готов был признаться. Магия Фаррика не помогала, лишь злила зверя. И вот, совсем недавно, крик внезапно смолк. Смолк так же резко, как и начинался.

Что-то — холодное, цепкое любопытство — заставило лорда остановиться и бросить взгляд вниз, в тот самый подвал, куда он сослал свою назойливую, непокорную «пару».

И он увидел её. Она стояла, прислонившись лбом к стене, её плечи слегка вздрагивали. По её щекам текли слезы. Она была вся в пятнах от грязной воды, волосы выбились из неудачной причёски и прилипли к вискам. Зрелище жалкое и убогое.

Но что-то в её позе, в невероятной концентрации, с которой она застыла, заставило его замереть. Он видел, как она внезапно выпрямилась, словно от толчка, и как по её лицу пробежала тень какого-то невероятного изумления. И в тот же миг затих Коготь.

Совпадение? Несомненно. Глупо даже предполагать иное. Эта жалкая девчонка в подвале, эта… прачка. Чем она могла повлиять на старого, израненного горем грифона? Магией? Смешно. Сила Фаррика, признанного мага, была бессильна.

Но… он видел, как она вправила вывих тому уродцу-щенку. Уверенно, точно, без тени сомнения. Так, как не сделал бы и самый опытный смотритель.

А теперь вот это… совпадение.

Лёгкая, почти неощутимая складка появилась между его бровей. Ледяное безразличие на его лице дрогнуло, уступив место мимолётному, но жгучему любопытству. Кто ты такая, Элария фон Эдельвейс? Неужели за этим грязным, испуганным фасадом скрывается нечто большее, чем просто досадная помеха, навязанная судьбой?

Он так и не двинулся с места, продолжая наблюдать за ней, затаив дыхание. Она же, ничего не подозревая, вытерла лицо подолом грубого платья, сделала глубокий вдох и с новой, странной решимостью в глазах вновь взялась за работу. Казалось, даже движения её стали увереннее.

Каэлан медленно повернулся и пошёл прочь, к грифонарию, оставив её в её мире пара и мыльной пены. Но в его душе, закованной в лёд, появилась первая, крошечная трещина. Трещина, из которой пробивалось назойливое, беспокойное семя сомнения.

Его шаги по каменным плитам перехода были чёткими и быстрыми, но мысли путались, сбивая привычный, размеренный ход.

Совпадение, — этот холодный, рациональный внутренний голос пытался взять верх. Зверь просто устал выть. Устал от собственной тоски. И она там внизу просто устала от работы. Всё.

Но он видел. Видел, как она замерла, как её лицо исказилось от чужой боли, которую она не могла слышать. Видел, как слёзы текли по её щекам. И видел момент, когда она собралась, сконцентрировалась — и тогда зверь замолк.

Он вошёл в грифонарий. Воздух здесь пах сеном, кожей и дикими зверями. Он прошёл мимо вольеров, не глядя на других грифонов, направляясь к дальнему углу, где содержался Коготь.

Грифон сидел, сгорбившись. Его могучие крылья были бессильно опущены, голова склонена. Но он не выл. Не стонал. В его золотистых глазах, обычно полыхших яростью или скорбью, теперь была лишь глубокая, усталая печаль. Тишина. Та самая тишина, что наступила в тот самый миг.

Каэлан остановился, наблюдая. Фаррик weeks твердил, что рана души неисцелима, что остаётся лишь ждать, пока зверь не сломается окончательно или не загнётся от тоски. А та… та, в подвале… даже не прикоснувшись к нему…

Кто ты? — вопрос, который он прежде отбрасывал с раздражением, теперь зазвучал с новой силой. Неужели за этим испуганным фасадом скрывается нечто большее, чем просто досадная помеха, навязанная судьбой?

Он вспомнил её руки — изящные, с длинными пальцами, такими неуместными на фоне грубой работы, — уверенно вправлявшие сустав щенку. Вспомнил её взгляд, когда она осмелилась ему перечить — не раболепный, не испуганный, а горевший обидой и профессиональной уверенностью. «Я просто вправила вывих».

Его собственные пальцы непроизвольно сжались. Он ненавидел загадки. Ненавидел всё, что не поддавалось его контролю, его пониманию. А эта девчонка была одной сплошной загадкой. Позорная бастардка, воспитанная в ничтожестве и унижениях, вдруг проявляет навыки, которых нет у обученных смотрителей? Она должна была быть грубой, глупой и покорной. А она была… какой-то другой. Словно внутри неё жил кто-то совсем иной.

Раздражение, привычная и удобная маска, начало закипать в нём снова. Ему не следовало останавливаться. Не следовало смотреть. Теперь этот образ — её изумлённое, озарённое внутренним светом лицо в грязном подвале — будет преследовать его. Нарушая покой. Напоминая, что он, возможно, ошибся. А он не привык ошибаться.

С резким движением он развернулся и покинул грифонарий, так и не приблизившись к Когтю. Ему нужно было одиночество. Чтобы заглушить этот навязчивый голос сомнения. Чтобы вновь обрести твёрдую почву под ногами и ледяное спокойствие. Но почва эта вдруг показалась ему зыбкой.

---

А внизу, в прачечной, Лиза наконец закончила развешивать бельё. Руки гудели, спина ныла, но внутри бушевала странная, тревожная энергия. Она украдкой взглянула на маленькое окошко, словно ожидая снова увидеть там осуждающий взгляд хозяина Цитадели.

Он что, видел? — пронеслось в голове. Нет, не мог. И даже если видел, то что? Подумает, что я сошла с ума от работы.

Внутри было непривычно тихо. Тот голосок, тихий, жалобный и вечно напуганный, что обычно шептал о безысходности и советовал не высовываться, сейчас молчал. Оригинальная Элария, похоже, была слишком ошеломлена произошедшим, чтобы комментировать. Её страх перед лордом и всем миром на мгновение отступил перед изумлением от проявившегося дара.

И тогда Лиза обратилась к ней мысленно, впервые не как к нежеланному грузу, а почти как к союзнице, единственному существу, которое могло её понять.

Ты чувствовала это? — спросила она у Эларии внутренне, прижимая ладонь к груди, где ещё отдавалось эхом горе грифона. Это что, тоже часть… нас? Часть того, что я принесла с собой?

В ответ донесся лишь слабый, испуганный вздох. Но в нём читалось не только привычное отчаяние, а ещё и смутное, невероятное удивление.

Я… я не знаю, — пролепетала наконец та, прежняя Элария. Её голос звучал тоньше обычного, почти прозрачно. Мать… мать иногда шепталась, что в её роду были те, кто понимал язык ветра и зверей… Но все считали это сказками для бедных…

Лиза замерла. Значит, это не только её дар. Это было что-то, дремавшее в крови этой семьи, в самой Эларии, но никогда не пробуждавшееся. А её появление, её воля, её знания стали тем ключом, что открыл эту дверь.

Они испугаются, — тут же, испуганно, добавил голосок. Они назовут тебя ведьмой. Сожгут. Лорд… он не потерпит такого.

Может, и не потерпит, — мысленно согласилась Лиза, снова берясь за скребок для чана. Но в её движениях уже не было прежней безнадёжности. Но теперь у меня есть что-то, чего нет у них. Что-то настоящее. И я не позволю им это отнять. И не позволю этому пропасть.

Она выпрямилась, смахнула влажные волосы со лба и с новым, острым чувством цели взглянула на гору грязного белья. Это была всего лишь прачечная. Всего лишь подвал. Но теперь она знала — её сила не ограничивается этими стенами. Она могла достичь даже самого запертого в своей башне сердца. Или, по крайней мере, сердца страдающего зверя.

И это знание стоило всех унижений. Оно было её самым главным, самым тайным оружием. И она поклялась себе научиться им пользоваться.

~~~

Держись, читатель. Скоро грянет буря. Нашу героиню ждет событие, которая перевернет всё. А пока — держи за нее кулачки.

Глава 9. Зов крови и стали

Три дня. Семьдесят два часа Лиза разрывалась между рвущимся из груди порывом к действию и леденящим душу страхом. Образ ледяных глаз лорда Каэлана — не просто презрительных, но источающих опасное, хищное любопытство — преследовал её даже во сне. В прачечной её взгляд сам собой снова и снова устремлялся к зарешеченному окошку, будто она надеялась вновь узреть ту самую тень.

Но ничего не менялось. Грифонарий жил своей жизнью, а тоска Когтя, которую она теперь ощущала как приглушённый, фоновый гул, стала частью её будней. Эта тишина сводила с ума.

«Он видел, — неумолимо твердила себе Лиза, с силой оттирая грубую ткань. — Он не мог не видеть. Он всё понял. Или… не понял ничего и теперь выжидает, как хищник».

Внутренний голосок Эларии, жалобный и испуганный, вторил ей: «Он решил, что ты ведьма. Молчит, потому что готовит кару. Нас сожгут на площади! Или сбросят с самой высокой башни! Матушка говаривала, так поступают с теми, в ком течёт дикая кровь…»

«Какая ещё дикая кровь? — мысленно отрезала Лиза, швыряя скребок в чан. — Ты сама же говорила, в твоём роду были те, кто понимал зверей. Это не колдовство. Это… знание. Сочувствие».

«Для них это одно и то же! — взвизгнул внутренний голос. — Он не станет разбираться!»

Лиза замолчала, понимая: прежняя хозяйка тела права в своём страхе. Этот мир был жесток и прямолинеен. Всё, что выбивалось из рамок, объявляли ересью. Но смириться? Зарыть свой дар — данный ей дважды, и как ветеринару, и как Эларии? — в землю? Нет. Это стало бы предательством самой себя. Предательством по отношению к тем, кому она могла помочь. К Когтю, чья тихая печаль отзывалась в её души ноющей болью.

Мысль о грифоне заставляла сжиматься внутри. Она чувствовала его одиночество как своё. Две заточенные души по разные стороны каменных стен. Эта связь, необъяснимая и глубокая, оказалась сильнее страха.

В этот миг скрипнула дверь прачечной. Лиза вздрогнула, машинально сгорбившись, ожидая увидеть язвительную физиономию Ингрит или суровое лицо экономки.

В проёме замер Сименс. Добродушный конюх выглядел озабоченным, его обветренное лицо было серьёзно. Он окинул взгляд помещение, убедился, что они одни, и шагнул внутрь.

— Девица, — прошептал он, и в его голосе звенела тревога. — Беда.

Сердце Лизы провалилось. «Вот оно. Пришли». — Что… случилось? — выдавила она, чувствуя, как немеют пальцы.

— Коготь, — мрачно выдохнул Сименс. — Совсем занемог. Не ест, не пьёт. Лежит, в стену смотрит. Фаррик приходил, поворчал, поплевал — бесполезно. Мол, тоска сожрала, не выживет. А лорд… — Конюх понизил голос до шёпота. — Лорд в ярости. Слышь, утром из его кабинета такой грохот нёсся, будто буря бушевала. Зверя жалко, могучий был грифон. Да и лорд к нему особо благоволил.

Лиза слушала, и сердце её замерло, а затем забилось с бешеной силой. Это не была кара. Это был крик о помощи. Правда, выраженный яростью и бессилием. Каэлан видел, что магия Фаррика бесполезна. Грифон умирал. И лишь она одна почувствовала это ещё три дня назад.

Страх отступил, сменившись жгучей, профессиональной необходимостью. Перед ней умирал пациент. Всё остальное — обиды, запреты, угрозы — померкло. — Сименс, — сказала она, и её голос прозвучал с неожиданной властностью. — Ты должен провести меня к нему.

Конюх отшатнулся, будто она предложила плюнуть в лицо лорду. — С ума сошла, девица?! Под страхом смерти тебе запретили! Да Ингрит выслеживает тебя, как гончая зайца! Учует — конец нам обоим!

— Он умирает, Сименс! — Страсть в её голосе заставила его замереть. — Не знаю, смогу ли помочь. Но должна попытаться. Чувствую, что могу! Ты же видел того щенка! Сам привёл его ко мне!

Она видела его внутреннюю борьбу. Преданность дому боролась с любовью к животным. — А если лорд?.. — слабо пробормотал он.

— Если лорд появится, — Лиза подняла подбородок, и в её зелёных глазах вспыхнул тот самый огонь, — я буду говорить с ним сама. Вину возьму на себя. Но сейчас решается не моя прихоть, а жизнь того, кто верно служил ему годы. Разве справедливо дать ему умереть из-за гордыни?

Последняя фраза достигла цели. Сименс мрачно крякнул, снял шапку и с силой провёл рукой по волосам. — Чёрт возьми! Права ты… Не по-хозяйски это. Ладно. Идём. Только тихо и быстро.

Дорога до грифонария превратилась в пытку. Каждый скрип половицы, каждый отдалённый голос заставлял их замирать в тенях, прижимаясь к холодным стенам. Лиза чувствовала, как по спине бегут ледяные мурашки. Но она шла, потому что впереди, нарастая с каждым шагом, была знакомая волна отчаяния — слабая, едва заметная, словно жизнь по капле покидала того, кто её источал.

Наконец они проскользнули в прохладный, пропахший сеном, перьями и травами грифонарий. Сименс жестом указал на дальнюю, затемнённую клетку и остался у входа на стреме, нервно поглядывая по сторонам.

Лиза медленно приблизилась. И увидела его. Коготь лежал на боку, его могучее тело обвисло, будто из него вынули стержень. Оперение потускнело, глаза были закрыты. Лишь слабые, прерывистые вздохи свидетельствовали о жизни. Рядом стояли нетронутые миски с водой и мясом.

Боль, исходившая от него, была уже не острой, а тлеющей, угасающей. Готовой обратиться в пепел.

— Нет, — прошептала Лиза, падая на колени рядом с ним. — Нет, только не это. Держись.

Она забыла обо всём — о запрете, о Каэлане, об опасности. Перед ней был страдающий пациент. Она осторожно, почти с благоговением, прикоснулась пальцами к его шее, ища пульс. Кожа под перьями была горячей и сухой. Её профессиональный ум отметил признаки тяжёлой депрессии, отказа от пищи, истощения. В её мире это требовало капельниц, терапии, ухода. Здесь не было ничего.

Отчаяние захлестнуло её. Что она могла сделать?

И тогда она снова закрыла глаза. Отбросила страх. Отбросила неуверенность. Внутри остались только сострадание и жгучее желание помочь. Она погрузилась в поток угасающих чувств и послала ему обратно не тишину, а силу. Образ живительной влаги, струящейся по пересохшему горлу. Чувство лёгкой сытости, тепла, покоя. Мысленно гладила его, успокаивала, шептала слова ободрения, которые он не мог понять ушами, но должен был почувствовать душой.

— Ты должен жить, — вкладывала она в этот посыл всю свою волю. — Ты не один. Я здесь. Пожуй немного. Сделай глоток. Ради меня.

Она не знала, сколько прошло времени. Минута? Час? Её сознание плавало на грани, сливаясь с ослабевшим сознанием грифона. Она чувствовала его апатию, его желание уйти. И бесконечно противостояла этому.

И вдруг… под её рукой могучее тело дрогнуло. Коготь слабо повёл головой и с тихим, хриплым звуком приоткрыл клюв. Его мутный глаз медленно повернулся к ней. В нём не было агрессии. Лишь бесконечная усталость и… вопрос?

Слёзы брызнули из глаз Лизы. — Вот так… молодец… — прошептала она, голос срываясь. Она потянулась к ковшику, зачерпнула воды и осторожно, ладонью, поднесла к его клюву. Несколько капель скатились внутрь. Грифон сглотнул. Слабый, едва заметный рефлекс. Но это была победа.

— Надо дать ему бульона, тёплого, — быстро, деловито сказала она, оборачиваясь к Сименсу. — И…

Она замерла. Сименс не смотрел на неё. Он стоял, вытянувшись в струнку, его лицо было белым как мел. Взгляд уставился куда-то позади неё.

Лиза медленно, с нарастающим ледяным ужасом, обернулась.

В проёме входа, заслонив собой свет, стоял он. Лорд Каэлан. Его лицо было непроницаемой маской, но серые глаза пылали холодным огнём. Он видел всё. Видел её, нарушающую запрет. Видел её руку на его грифоне. Видел её слёзы. Его молчание было страшнее любого крика.

Время остановилось. Лиза застыла на коленях, парализованная страхом. Внутренний голос Эларии завопил в немом ужасе.

Но потом случилось нечто. Взгляд Каэлана медленно скользнул с её перепачканного в грязи лица на Когтя. На ковшик в её руке. На слабые, но уже живые движения грифона, который, почувствовав хозяина, попытался поднять голову и издал хриплый, но уже не предсмертный звук.

Ярость в очах дракона не угасла. Но к ней примешалось нечто иное. То самое хищное, неудовлетворённое любопытство. Оно боролось с гневом.

Он шагнул вперёд. Сапоги гулко отдавались по каменному полу. Сименс замер. Лиза инстинктивно прижалась к Когтю.

Каэлан остановился в двух шагах. Его тень накрыла её полностью. — Ты, — его голос был тихим, обжигающе-холодным, словно сталь, остуженная в горной реке. — Объясни. Сейчас.

И в этот миг что-то внутри Лизы перещелкнуло. Страх достиг пика и исчез. Его сменила та самая профессиональная ярость, что кипела в ней все эти дни. — Я объясняю? — её собственный голос прозвучал хрипло, но без тени робости. Она поднялась с колен. — Ваш грифон умирал. От тоски. От горя. Ваш маг со всеми заклинаниями не смог помочь. Он сказал, что это воля небес, и оставил его ждать смерти. А я… — она сделала шаг навстречу, и её глаза вспыхнули изумрудным огнём, — я не смогла стоять и смотреть. Я сделала то, что должна была сделать. Как человек. Как тот, кто чувствует его боль!

Она выдохнула, грудь её вздымалась. — Можете казнить меня за нарушение запрета. Но прежде знайте: вы казните того, кто попытался спасти верного вам зверя, когда все остальные опустили руки. И тогда ваша гордыня действительно окажется сильнее разума.

Она замолчала, глядя ему в лицо, ожидая словесного удара.

Но Каэлан не двигался. Он изучал её. Его пронзительный взгляд скользил по лицу, по горевшим щекам, по сжатым кулакам, будто он разгадывал сложнейшую загадку. Гнев в его глазах поутих, уступив место всепоглощающему любопытству.

Наконец он разжал губы. — Неделя, — произнёс он тихо, и в его голосе звучала непроницаемая сталь. — Я даю тебе одну неделю.