Звери Земли

Глава 1

Часть персонажей и некоторые сюжетные ходы этой истории придуманы Александром Щёголевым, по ряду причин не принявшим участия в написании книги.

Часть первая. Питер Пэн и тайны мадридского двора

Глава 1. Рояль в кустах.

Ничто так не прочищает мозги, как пуля, угодившая в голову.

Так любил говорить один мой знакомый сталкер, ныне покойный, — правда, сам он загнулся не от пули, а от банального цирроза.

Пуля угодила не в мою голову, в стену на полметра выше ее, — и раскрошила кирпич, обсыпав меня белой силикатной крошкой. Но мозги от остатков сонливости прочистила очень хорошо.

Пришлось оставить мысль о привале и хотя бы получасовом сне: преследователей не остановила полоса препятствий на месте бывшего Балтийского вокзала, густо напичканная всяческими ловушками, и даже не сильно задержала. И мост через Обводный канал они прошли аккуратненько, не потревожив колонию Ведьминых Гнезд, а я так надеялся, что потеряют хотя бы одного-двоих...

Не потеряли. Приблизились сотни на полторы метров, нащупали меня биодетектором и послали свинцовый привет: не спи, Питер Пэн, мы здесь, мы рядом! Даже задремать не успел.

Убивать меня они не планировали... По крайней мере, парочкой удобных случаев не воспользовались. Похоже, я нужен им живым. Их план проще: утомить, загонять до предсмертного состояния и взять тепленьким, но не способным сопротивляться.

Низко пригибаясь, я выбрался из-за бетонной балюстрады, где наладился было прикорнуть. Завернул за угол, убравшись из сектора огня. И сразу же перешел на бег. Вокруг была промзона, относительно чистая, ловушки здесь имелись, но единичные. И надеяться стоило лишь на ноги...

А вот они как раз подводили... Подкашивались. Им, ногам, нестерпимо хотелось перевести организм в горизонтальное положение, — часов хотя бы на несколько.

Но даже получаса нам с организмом отдохнуть не позволили. Возобновилась игра в кошки-мышки, причем в роли мышки выступал Петр Панов по прозвищу Питер Пэн (то есть я), привыкший совсем к другим ролям.

Недооценил я «черных пантер», недооценил... Решил, что мне — опытному сталкеру, да еще обладающему аномальными способностями — не составит труда оторваться в Зоне от боевиков, пусть и хорошо подготовленных.

Даже без оружия и снаряжения оторвусь, наивно думал я, все здешние ловушки и опасные аномалии станут моими невольными союзниками, пожирающими преследователей одного за другим.

Ошибался.

О Зоне «черные пантеры» понятие имели... Не знаю, кто и зачем их натаскивал, но познания у противников, как мне показалось, были скорее теоретические, а полевой опыт — минимальный... Но и этого хватало, чтобы не лезть по-глупому в ловушки, куда я пытался их заманить. А дальше в дело вступало их преимущество в числе и в оружии, — придумать и подготовить западню похитрее и посложнее не было ни времени, ни возможности...

Свое оружие (вернее, трофейное) — ПММ с полностью опустошенным магазином — я выбросил, сделав два последних выстрела. Ни к чему таскать лишнюю тяжесть, коли уж разжиться боеприпасами для него никакой надежды нет. Ну разве что попадется на пути погибший сталкер с карманами, набитыми 9-миллиметровыми патронами к «макар макарычу». С той же примерно вероятностью — если вдруг возникнет желание слабать «Мурку» или «Чижика-пыжика» — можно обнаружить в ближайших кустах концертный рояль.

Сталкеры старой формации — мой отец Максим Кириллович Панов, например, — имеют в Зоне тайники, небольшие складики с минимальным запасом на черный день: хотя бы один ствол, боеприпасы к нему, аптечка, продукты...

Увы, меня к таким сталкерам — запасливым и предусмотрительным — отнести нельзя. Привык за десять лет службы в Виварии, что всем обеспечивает государство. А где находятся в Зоне отцовские тайники, я понятия не имел.

Знал местонахождение пары его капитальных схронов, расположенных снаружи Периметра. Даже хотел вооружиться и экипироваться в одном из них — но «черные пантеры» не позволили. Гнали, как зверя на облавной охоте, в глубь Зоны: не развернуться, не пробиться обратно к Периметру.

Единственная надежда вооружиться и сыграть с преследователями на равных — остров Новая Голландия.

Там почти с самого возникновения Питерской Зоны размещался филиал номер семнадцать ЦАЯ, кодовое обозначение «Виварий». А я служил в нем заместителем начальника, отвечал за работу с исследуемыми аномалами, в основном за опыты в полевых условиях...

Сейчас наша база из Новой Голландии эвакуирована — причиной послужил мини-Прорыв Зоны на территорию, нормально жить и работать там стало невозможно. Но я хорошо знаю, с какими трудами завозили на остров собранные там запасы: по воде, из Кронштадта, на парусно-гребных транспортниках. Вывезти всё при спешной эвакуации, разумеется, не успели, — оставили на законсервированных складах и запасы продовольствия, и амуницию, и оружие...

И мой план «би», спешно сочиненный в ходе марафона по Зоне — когда стало ясно, что ее ловушки чужаков не остановят, — состоял в том, чтобы добраться хотя бы с небольшой форой до Новой Голландии и расконсервировать тамошние кладовые, в первую очередь оружейную.

Ну а потом в родном доме и стены помогут, уж Питер Пэн знает там все щелочки и лазеечки, вплоть до потайного туннеля, уводящего далеко за пределы острова.

Лишь перебравшись через Обводный, я сообразил: шанс добраться до Новой Голландии невелик... Банально не хватит сил. Устал, вымотался, — третьи сутки подряд на ногах. Преследователи гораздо свежее. Сели они мне на хвост ранним утром после бессонной ночи (не для них, для меня — бессонной, причем и накануне поспал пару часов вполглаза).

К тому же они вполне могли иметь с собой какую-нибудь бодрящую спецхимию. Меня сейчас шприц-тюбик «Прилива-2» живо бы поставил на ноги. Молодым оленем доскакал бы я до Новой Голландии. Да где ж его взять-то, шприц-тюбик? Только в Новой Голландии... Заколдованный круг какой-то, а в центре его — отрубающийся от недосыпа и усталости Питер Пэн.

* * *

Они старательно загоняли меня в ловушку — в огромный четырехугольник, ограниченный с трех сторон Обводным каналом, реками Екатерингофкой и Фонтанкой, и заполненный по большей части промзонами...

Площадь-то там большая, да только особо не побегаешь. Единственный мост через Екатерингофку разрушен под ноль, от двух мостов через Фонтанку кое-что уцелело, но на другой берег по уцелевшим обломкам не перебраться. Большинство зданий загажено Синим Студнем, а на бывшем комбинате имени Степана Разина — многочисленная колония Красных Мутантов, соваться туда без оружия — самоубийство.

Выбор невелик: либо враги сумеют меня прижать к водной преграде, либо не сумеют, — и тогда через пару часов игры в догонялки я упаду и не встану, отрублюсь... Дальнейшее — нащупать меня биодетектором и упаковать — станет делом техники.

Ночь... Как же мне нужна была хорошая темная ночь — когда даже опытные люди шляться по Зоне не рискуют, — ни фонари, ни ночная оптика не позволяют визуально засечь многие ловушки.

Но июньские дни в Питере кажутся бесконечными, длятся и длятся. До ночи — белесой и коротенькой, на два-три часа, — не дотянуть... Да еще и туман сегодня подкачал, видимость, как на грех, почти идеальная по здешним меркам, метров двести пятьдесят. Всё один к одному и всё против меня.

И я решил сыграть в поддавки... Перестал рваться вправо, в жилую застройку. Двинул по прямой к Фонтанке в максимальном темпе, что оказались способны выдать подкашивающиеся ноги.

Новый план был прост и стоял, как Ойкумена древних, на трех китах: авось, небось и как-нибудь. Авось повезет и как-нибудь переправлюсь через реку без моста... Небось найдутся какие-нибудь обломки на берегу, способные послужить подручным плавательным средством... Или вдруг кто-то подсуетился и залатал средний разрушенный пролет Старо-Калинкина моста. Мир вообще и Питерская Зона в частности не без добрых людей — например, через Троицкий мост на Неве, не до конца сведенный, натянута вполне приличная пешеходная переправа из тросов.

Увы... Не дошли руки добрых людей до Старо-Калинкина.

Обнаружив и осознав этот печальный факт, я вложил остаток сил в марш-бросок вдоль берега. Набережной здесь не осталось от слова «вообще». Исчезли и каменная облицовка берега, и парапет, и проезжая часть, тянувшаяся вдоль реки. Берег спускался к воде под пологим углом, был завален всякой всячиной и успел густо порасти черными и перекрученными кустами-мутантами.

Способных держаться на воде обломков хватало... К сожалению, размер ни одного из них не позволял выдержать человека. Времени же постройку самого примитивного плота не было. Погоня отставала на минуту, на две, самое большее... Плыть же, держась за какую-нибудь доску, не имело смысла. С тем же успехом можно махнуть налегке вплавь на тот берег.

Вернее, с тем же неуспехом... Воды невской дельты напичканы всевозможной опасной для жизни и здоровья гадостью, толком никем не изученной. Мы слишком мало знаем о том, кого и что можно встретить в глубине, сущности же, оказывающиеся порой у берегов и у поверхности, оптимизму в этом вопросе не способствуют.

Совсем подопрет — все же попытаюсь уйти вплавь... Но до чего же не хочется.

Доски... Сорванная с петель дверь... Обломки мебели... Не то, все не то.

И тут я слышу странный звук с реки. Рокочущий, накатывающийся с запада. Что за...

Ага... Вот оно что... Похоже, опции «заплыв в одежде» я тоже лишился. По Фонтанке, причем со стороны залива, против течения, быстро катится волна жидкости неприятного желтого цвета.

МПВ, будь она неладна... Вот не было печали.

* * *

Как известно, конная статуя императора, именовавшаяся Медным Всадником, неведомо куда исчезла со своего гранитного постамента. И памятник сейчас зовут Медной Гадюкой — из всей скульптурной композиции уцелела лишь змея.

А медные конь со всадником прочно обосновались в сталкерском фольклоре. Многие непонятные происшествия в Зоне не совсем всерьез списывают на происки призрачного наездника, объезжающего по ночам улицы основанного им города.

В частности, гидрографический феномен — обратное течение непонятной желтой жидкости, случающееся изредка в отдельных протоках и каналах невской дельты — именуют Мочой Петра Великого, сокращенно МПВ. Наверное, изначально имелась в виду моча Медного Коня, но из утвердившегося термина конь куда-то исчез...

МПВ — явление крайне редкое, не изученное и непредсказуемое. В иной год случается два-три раза, а в иной вообще не случается. Длится час-полтора и охватывает один-два водных потока в черте города, крайне редко более... В результате знают о природе и происхождении МПВ чуть меньше, чем ничего. Даже химический состав желтой жидкости, по-моему, неизвестен, — по крайней мере в открытых публикациях этот вопрос не освещался.

В принципе, появление МПВ весьма напоминает обратное течение во впадающих в океан реках в момент прилива... Да только в Маркизовой луже заметных без микроскопа приливов не бывает.

Илья Эбенштейн не раз просил и меня, и других скаутов Вивария взять при оказии образец «мочи» — на всякий случай, вдруг эта пакость прокатится однажды по каналам, омывающим Новую Голландию: надо бы знать, чего можно от нее ожидать... Но оказии так и не случилось, больно уж локальный и непредсказуемый феномен.

И в воду-то не хотелось лезть абсолютно, а уж в эту непонятную жидкость тем более...

Кстати, а что за территория примыкает к берегу? Не руины ли «Адмиралтейских верфей»? Уж здесь-то вполне могло бы оказаться хоть какое-то плавсредство... Модель корабля, например, размером с нормальную моторку. Я согласен даже на простую лодку. На гребную хотя бы, не моторную, помахаю уж веслами, все равно мотор едва ли заведется...

Но мои мечты о лодке — это поиски рояля в кустах, когда приспичило сбацать «Мурку». Потому что по левую руку развалины отнюдь не испытательного полигона «Верфей», а конференц-зала или чего-то в том же роде, на берегу кое-где валяются стулья с откидными сиденьями, соединенные в длинные секции... Несколько таких секций, можно, наверное, связать в подобие плота, способного поднять человека... Можно, однако некогда...

И тут я вижу ЕГО.

Рояль в кустах...

Без метафор, самый натуральный концертный рояль. Белый и здоровенный. Конференц-зал, не иначе, использовался и для концертов в предпраздничные дни...

Стоял рояль наклонно на пологом берегу, метрах в трех от воды, среди черных кустиков-мутантов... Сейчас, в связи с наплывом МПВ, Фонтанка подступила к самым его ножкам.

Выглядит он абсолютно целым, словно недавно очутился на берегу... Подними крышку и играй. Но я не в том настроении, чтобы музицировать.

Что у него внутри? Металла немного, наверное, — струны, педали... мелочь... А дерево для изготовления музыкальных инструментов применяют идеально сухое... Успело ли намокнуть от дождей? Ладно, проверим...

Наваливаюсь со стороны клавиатуры, хорошенько упершись в землю, — и нажимаю так, что аж в глазах потемнело.

Рояль дергается вперед, одна ножка подламывается, затем вторая... И вуаля! — на желтой неведомой жидкости покачивается белый плот, прилично выдаваясь над поверхностью. И не просто покачивается — уже норовит уплыть, унесенный потоком МПВ.

Раздумывать и прикидывать грузоподъемность музыкального парома некогда. Подхватываю доску, валявшуюся на берегу, — и прыгаю.

Подошвы скользят по белой полированной поверхности, с трудом удерживаюсь на ногах. Грузоподъемность подходящая — импровизированный плот просел, но не сильно. Пожалуй, без проблем выдержит еще одного пассажира размером и весом с Питера Пэна.

Рояль, получив немалый дополнительный импульс, еще дальше отплывает от берега. Здесь течение сильнее и скорость тотчас же возрастает...

А вот из доски-весла движитель никудышный. Как ни налегаю на нее, толку мало. Прибыток один — полезная информация: желтая субстанция, катящая сейчас по Фонтанке, не пытается растворить дерево, даже не покрытое толстым защитным слоем лака.

Впереди преграда: преизрядная груда железобетонных обломков сползает с берега в реку, выдается неким волноломом. Поток преграду огибает — и выносит меня на стрежень, на самую быстрину.

И тут на берегу появляются преследователи. Всего их человек восемь или девять, но они в ходе погони разбились на группы и сейчас я вижу троих.

Винтовка у них одна, плюс у всех троих пистолеты. Но и одной винтовки с избытком хватит, чтобы поставить свинцовую точку в затянувшейся игре в кошки-мышки. Дистанция для уверенного выстрела самая подходящая, мишень из меня идеальная... Не хватает только нарисованных на белой крышке рояля концентрических кругов с цифрами от единицы до девятки. А вместо «яблочка» мишени — Питер Пэн, сидящий в самом центре.

Винтовка поднимается, ствол направлен в мою сторону.

Момент истины... Если я ошибаюсь и они все же предпочтут меня пристрелить, сейчас в организме появится пара не предусмотренных анатомией отверстий. Наверное, будет больно...

Да стреляйте уж, мать вашу! Не тяните резину!

Мою мысленную команду, похоже, услышали...

Бах! Бах! Бах!

Две пули ударяют в воду возле условного «носа» рояля, третья прямо в него... У боевых кораблей такой предупредительный огонь означает недвусмысленный приказ: «Остановить машину, лечь в дрейф!»

Даже при желании остановить ток МПВ я не смог бы. А для ответных сигналов не имею даже захудалого семафорного флажка. Поэтому отвечаю просто и по-сухопутному: демонстрирую согнутую в локте правую руку.

Бах! Бах! Еще две дырки появляются в белом лаковом покрытии — но в отдалении, чтоб ненароком не зацепить меня. Упорные ребята, все-таки не теряют надежду познакомиться вплотную. Ну что ж, побродите по берегу, поищите второй рояль... Вдруг да повезет.

Или можете бежать следом по берегу до уцелевшего Измайловского моста, но такой вариант хуже, скоро влетите в непроходимые места... Так что ищите второй рояль, это надежнее.

Приближаются опоры, оставшиеся от Старо-Калинкина моста — миновав их, сразу скроюсь от взглядов и пуль «черных пантер».

Но до того на берег выскочила еще одна троица, — прямо напротив меня, буквально метрах тридцати или тридцати-пяти. У этих ни одной винтовки не оказалось, длинноствола у них всего две единицы на всю банду. Палить из пистолетов вновь прибывшие не пытаются. Вижу резкий взмах руки — и в мою сторону по параболической траектории летит какой-то небольшой предмет.

Граната?

Группируюсь, готовый мгновенно сбросить ее в воду, если ненароком угодит на рояль...

Но нет, для броска все же далековато и предмет плюхается в Фонтанку с изрядным недолетом. И действительно оказывается гранатой...

Если они рассчитывали как-то повредить мой броненосец или смахнуть меня взрывом в воду, то просчитались.

Граната глухо взрывается в глубине, осколки безвредно вязнут в толще воды и желтой жидкости, всплеск на поверхность вырывается совсем небольшой. Рояль содрогается от ударной волны — и плывет дальше.

А вот и разрушенный мост, и здесь моя доска очень кстати — отпихиваюсь ей от покореженной опоры, чтобы не зацепиться, не застрять... Готово, проскочил... Пока, ребята, надеюсь больше не повстречаемся.

* * *

Ну, вот, отделался наконец от этих надоедливых типов... Теперь можно подумать, что же предпринять дальше.

На самом-то деле сделать мне хочется одну-единственную вещь — растянуться на лаковой поверхности и закрыть глаза. Под легкое покачивание отключусь мгновенно...

Нельзя... Потерпи, Пэн, потерпи, — уговариваю сам себя.

Уснешь, тут-то антитечение МПВ и закончится, — поплывешь обратно на радость «черным пантерам».

Нет, необходимо пободрствовать еще и выжать из удачно случившегося феномена все, что можно...

За мостом, буквально в сотне метров, поток раздваивается: налево уходит канал Грибоедова, и меньшая часть МПВ устремляется в его русло.

Пытаюсь попасть туда и я — если донесет хотя бы до пересечения с Крюковым каналом, путь до Новой Голландии сократится вдвое. Увы, не судьба... Мое импровизированное весло вновь не способно бороться с течением и не может толком скорректировать движение, — больно уж специфическое и своенравное плавательное средство я выбрал. Устье канала Грибоедова быстро проплывает мимо.

Не беда... Главное сейчас — подальше оторваться от преследователей, а уж потом в родные пенаты как-нибудь дотопаю. Лишь бы добултыхать до берега... Но я надеюсь, что наступит время равновесия двух сил — когда обратное течение уже стихнет, а прямое еще не начнется — и тогда даже плохонькое весло поможет причалить...

В голову приходит еще одна идея: феномен МПВ может длиться и час, и полтора — вдруг повезет и успею добраться водным путем аж до Семеновского моста? Тогда убью одним выстрелом сразу двух зайцев... Или даже трех, если повезет.

Во-первых, в опоре того моста устроил себе прибежище один мой старый знакомый, кое-чем мне обязанный... Если согласится присоединиться ко мне — очень удачно получится. Один в Зоне не воин, тем более без оружия и снаряжения.

Во-вторых, там же, неподалеку от Семеновского моста, находится отель «У погибшего сталкера» — не совсем отель в классическом смысле этого термина, но прибежище для странствующих по Зоне, где можно разжиться кое-чем необходимым... Оружие найду там едва ли, разве что вдруг обнаружатся постояльцы, отзывчивые к чужой беде и владеющие излишком стволов...Но продуктами и медикаментами разживусь в любом случае.

В-третьих, там же...

И тут я понимаю, что мое «в-третьих...» можно дальше не обдумывать. Третий заяц мне не достанется, и первых два тоже, — течение начинает слабеть, ход рояля замедляется... До Семеновского моста мне не добраться. Даже до Измайловского не доберусь.

Может, оно и к лучшему... МПВ, как выяснилось при ближайшем рассмотрении, ничем, кроме цвета, от обычной воды по внешним своим признакам не отличается. И моя надежда, что желтый поток распугивает всякие неприятные сущности, обычно здесь обитающие, — может оказаться необоснованной. Заскочит ко мне на борт что-нибудь этакое с целью близкого знакомства... Лучше уж посуху, сил потрачу больше, но хотя бы все опасности знакомые.

Поток совсем ослаб, я беру доску, приближаюсь к краю рояля... Надо загодя начать отгребаться от негостеприимного южного берега.

Даже обмакнуть «весло» в желтую жидкость не успеваю, — та внезапно раздается, и на поверхность выныривает существо с внушительной акульей пастью... Когтистые лапы вцепляются в крышку рояля.

Я инстинктивно отпрыгиваю назад, — и, будь рояль поменьше размером, наверняка бы плюхнулся в МПВ.

— Ох... ДракУла... Ты, брат, не появляйся другой раз так неожиданно... Чуть кондрашка не хватила.

— Привет, Пэн, — говорит существо голосом, очень мало похожим на человеческий. — Другой раз не буду... А что такое «кондрашка»?

* * *

На ловца и зверь бежит.

Вернее, в данном случае зверь приплыл, что сути дела не меняет: Дракула (с ударением на втором слоге) — именно тот мой знакомец, кого я надеялся отыскать в полуразрушенной опоре Семеновского моста.

Отчего Дракулу прозвали именно так, долго гадать не приходится: достаточно взглянуть на его феноменальные акульи челюсти — многоуровневые, многозубые — и на две пары челюстей дополнительных, глоточных (когда Дракула во всю ширь распахивает пасть, увидеть их можно)... Работает этот уникальный челюстно-лицевой аппарат тоже на загляденье: откушенный двухкилограммовый кусок сырого мяса через пару секунд отправляется в желудок уже в виде порции мелкого фарша.

Дракуле семнадцать лет, он сын сталкера, сгинувшего в Чернобыльской Зоне, классический мутант-«зверь». Идеально приспособлен для водного образа жизни: на рёбрах жабры, кожа покрыта чешуей, между удлиненными пальцами ног — перепонки. А вот легкие слабые, атрофированные, — час-другой на суше Дракула проведет легко, третий — уже с затруднением, а дальше начнутся серьезные проблемы с кислородной недостаточностью...

Это существо, жутковатое на вид, но по сути безобидное (если вовремя получает свою порцию мяса) и полезное для науки, содержалось у нас в Виварии, — и сбежало. Позже мы встретились с Дракулой в Зоне, где он вел одинокую вольную жизнь, и я ему тогда помог спастись от болезненной голодной смерти... И вот теперь наши пути вновь пересеклись.

— Как ты оказался здесь, Дракула?

— Стреляли... Взрывали... Приплыл посмотреть.

Голосок у него специфический — словно говорить каким-то чудом научилась мясорубка, перемалывающая горсть щебенки. А вид... про вид сказано достаточно.

И все же я реально рад его видеть... Устал воевать в одиночку.

* * *

К реке здесь спускается каменная лестница, и мой бесценный плавающий рояль одним концом вытащен на береговой гранит... Наверху горит костерок. Я сижу поближе к нему, ночь наступает прохладная. Дракула — чуть дальше, чтобы не сушить зря жабры. Место нашей встречи и преследователи остались далеко позади.

— Я не живу теперь под мостом, Пэн, — говорит Дракула. — Я вернулся домой и живу там. К мосту приплывал каждый вечер. Я обещал, что ты сможешь меня там найти. Я помню добро, Пэн...

Он говорит что-то еще, но я с трудом понимаю его... Что-то о том, что в Новой Голландии теперь он не один, их там несколько, беглецов из Вивария... Я засыпаю, скрежещущие слова скользят мимо сознания.

Когтистая лапа трясет меня за плечо — осторожно, чтобы не разорвать одежду и не расцарапать кожу. Понимаю, что успел уснуть и проснуться.

— Как ты попал сюда, Пэн? Почему ты один?

— Я расскажу тебе, Дракула... Но история длинная, и если я вдруг замолкну, ты не буди меня, Дракула... Доскажу потом... А началось все с того, что я очнулся в больнице... Я лежал там и был счастлив. Если бы ты знал, Дракула, как я был там счастлив...

Глава 2

Глава 2. Роковые женщины Питера Пэна

Палата мне досталась просторная, в новом корпусе, и даже с небольшим балконом, — хотя выходить на него категорически запрещалось, а для недисциплинированных больных, желающих побаловаться там куревом, ручки с балконной двери были сняты.

Мне было наплевать, я не курил от слова «вообще», но на балкон попасть пытался, — единственно из принципа, из нелюбви к любым попыткам ограничить мою свободу. Увы, даже стальные пальцы Питера Пэна не смогли как следует ухватить крохотные четырехгранные штырьки, торчавшие на месте снятых ручек. Можно, конечно, было разбить стекло, — но так далеко моя любовь к свободе не простирается. Неотъемлемое право человека и гражданина свободно выходить на балконы не стоит ни сквозняка с простудой, ни перевода в другую палату...

Мне и моя нравилась, почти ВИП-апартаменты, даже свой санузел в ней имелся, правда, совмещенный, и унитаз отчего-то без крышки, и разбитое зеркало третью неделю не могут заменить... Вот потому и «почти».

Давно, в период моей адаптации к здешней жизни, папа отвечал с печальным вздохом на все недоуменные и возмущенные вопросы: «Здесь твоя родина, сынок...» А я, упрямый сопляк, возражал, что родился я в Зоне.

Теперь он не отвечает, потому что я не спрашиваю, привык.

Теоретически моя палата считалась двухместной. Но лежал я в ней в гордом одиночестве. О причинах того не задумывался. Может, начальство подсуетилось и замолвило словечко. Может, мало болеют военные этим летом, и травм получают мало в быту и на службе... Оттого и пустует окружной военно-клинический госпиталь.

Разумеется, не старый окружной госпиталь, что остался в Зоне, на Суворовском проспекте, тот тоже пустует, но по иным причинам. Эскулапы и гиппократы измывались над Питером Пэном в новом госпитале, развернутом на базе медицинского центра в поселке Песочный.

Одиночество моё имело свои плюсы. Никто не приставал с разговорами, не изводил рассказами из своей жизни и из своей истории болезни.

Одиночество имело свои минусы. Я отчаянно скучал.

Визор в палате имелся, но не работал. В чем состояла неисправность, я сразу «разглядел», — способности аномала-электрокинетика позволяют делать это, крепко зажмурившись. Но штука в том, что я «вижу» — на расстоянии и не глазами — все внутренние процессы, происходящие в электронных и электрических приборах. Могу, опять же дистанционно, почти любую аппаратуру испортить и сжечь. Однако большинство поломок мои аномальные способности не позволяют исправить. Без запасных деталей — никак...

Короче говоря, визор висел на стене на манер картины или гравюры. И развлекать меня не желал.

Ноутбук или компьютер не дозволяли здешние правила.

Несколько книжек, найденных в прикроватной тумбочке, оказались вроде развлекательного жанра, но совсем не развлекали. Я их забраковал после первых прочитанных страниц: кто-то словно в издевку подложил мне стопку боевиков о приключениях в Зонах Посещения. Недоавторы недокниг не нюхали Зоны, о предмете описания понятия не имели, — и врали, как сивые мерины.

Единственное развлечение — пофлиртовать с медсестрами, и не только пофлиртовать... Но днем обе мои знакомые сестрички заявлялись не часто и ненадолго, а дежурства их выпадали далеко не на каждую ночь... И все же только ради их визитов я не отказался в категорической форме от инъекций.

У меня имелось сильное подозрение, что именно здешние уколы привели Питера Пэна к тому, что руки и ноги реагировали на резкие движения тупой ноющей болью — и это не считая истерзанного иглами седалища.

В остальном я чувствовал себя физически здоровым, но эскулапы больше доверяли результатам анализов и исследований, чем моему самочувствию, — и уверяли, что ни о какой выписке не может идти и речи.

Неожиданный, впервые за много лет появившийся избыток свободного времени я тратил на сон. Отоспался за пару прошедших лет. И планировал отоспаться впрок, еще на несколько лет вперед.

...Сестра в то утро пришла неудачная. Не Люся — молоденькая, застенчивая, краснеющая всякий раз, когда раздевается передо мной, хотя казалось бы... И не Полина, ее сменщица, суровая нордическая женщина лет сорока, занимавшаяся со мной сексом столь же обстоятельно и сосредоточенно, как, предполагаю, занимается стиркой и готовкой.

Клава (или Клара?.. я ее плохо знал), обычно сидела за пультом дежурной сестры в конце коридора, ко мне в палату не заходила. В тот день зашла.

Ладно хоть без шприца явилась, с таблетками и стаканом воды на подносике.

— А где Полина? — поинтересовался я ненавязчиво.

— Берите лекарство, больной. Глотайте и запивайте.

— А у меня, милая барышня, фобия... — игриво произнес я. — Не беру таблетки из чужих рук, отравления опасаюсь... Так где Полина?

— Дело ваше... — равнодушно сказала Клава-Клара и поставил подносик на тумбочку. — Если передумаете — глотайте, не разжевывая. А Полина Николаевна взяла на сегодня отгул.

Отгул... Вот как... А я, между прочим, мужчина. И у меня, между прочим, есть потребность разнообразить унылую больничную жизнь. А она в отгул...

Впрочем, если взглянуть на дело шире...

Я, распахнув до предела глаза, поглядел на дело шире — и понял, что Полина не такое уж разнообразие, третью неделю приходит ко мне со шприцами и пилюлями, не считая ночных дежурств... А вот Клава... Ей лет тридцать, рост средний, и бюст... тоже средний, и лицо... Бывают такие, не красавицы и не уродины, средненькие — но для разнообразия пуркуа бы и не па?

— Я передумал, — сказал быстренько, пока не ушла. — У вас очень красивые руки, и ласковые, и нежные... Готов откушать из них хоть мышьяка, запив раствором цианида.

И Питер Пэн включил на полную мощность свою знаменитую обаятельнейшую улыбку. На младший медицинский персонал женского пола она действует, как выяснилось, наподобие оружия массового поражения. Возможно, и на медбратьев с санитарами подействует, — но проверить пока не тянет.

А я столько лет жил, — и не знал, и не пользовался. Хотя не исключено, что тогда на лбу у меня стоял каиновой печатью штамп «Женат!» — невидимый, но хорошо ощущаемый женщинами. Теперь все печати сорваны... Путы лопнули, оковы тяжкие пали, темницы рухнули, — дерзай, Питер Пэн, живи полной жизнью!

Я, скушав свою дозу медикаментов, ждал продолжения: ну не сможет Клара уйти, ничего не сказав, после такой улыбки. Не сможет, проверено.

— Жалобы есть, больной? — Она пыталась врать себе, пыталась выдержать прежний казенный тон, но я-то знал, что творилось под ее прилизанной прической, знал, как взмокли ее ладошки... и не только ладошки... Она очень не хотела уходить, но не могла с лету придумать достойный предлог, — и задала вопрос, который полагалось задавать никак не ей, а врачу на утреннем обходе.

— Жалобы? — переспросил я. — Есть... Боль какая-то непонятная завелась, то стихнет, то снова... вот здесь... нет, даже, пожалуй, вот здесь...

Одновременно со словами взял ее аккуратно за запястье, приложил себе куда-то в район аппендикса Кларину ладошку, потом сдвинул ее... Готово дело, птичка в силках.

Пустил в ход другую руку (а они у меня длинные), чтобы притянуть Клаву, между делом обнаружив, что под коротким халатиком у нее надеты лишь стринги, а попка очень даже не средняя, вполне зачетная...

Бац!

Ее ладонь впечаталась мне в щеку.

Твердая ладонь и сухая, ничуть не взмокшая, даже странно...

Я был ошарашен, ничего не понимал. Игра под названием «Я не такая, что вы себе позволяете!?» заводит и возбуждает, но тут какой-то перебор...

— Руки прочь, дебил!!! — издала Клара негромкую, но яростную смесь крика и змеиного шипения.

До меня начало доходить, но руки пока оставались на прежних позициях... Она попыталась освободить запястье, однако хватка у Питера Пэна железная.

Бац!

Теперь пострадала вторая моя щека, для симметрии.

До меня дошло окончательно... Клара-Клава стремглав выскочила из палаты.

Ничего не понимаю... Всегда срабатывало, а тут вдруг...

Лесбиянка... Или фригидная.

«Сеанс разнообразия откладывается до завтра... Заступит Люся на ночное и уж с ней-то зажжем», — подумал я.

Ошибся во всем.

* * *

От горького разочарования решил поспать часика три, все равно до обеда заняться нечем.

Спал не крепко и проснулся от ворвавшейся в сон негромкой барабанной дроби. Открыл глаза и поначалу подумал, что сон продолжается, — за балконной дверью маячила зампомед Вивария, она же подполковник медицинской службы, она же доктор медицинских наук, она же светило гипнологии... Короче говоря, Авдотья фон Лихтенгаузен. Светило щеголяло в камуфляжной полевой форме (лишь эмблема Вивария зачем-то спорота с рукава и заменена другой, мне неизвестной) и занималось тем, что выбивало пальцами дробь по стеклу.

Что за чудное виденье?

Припомнил, что квартира у нее вроде бы действительно здесь, в Песочном, — именно от госпиталя ее к нам прикомандировали. Но этот факт совсем не отвечает на вопрос: с какой целью и как она очутилась на балконе? Мимо спящего меня проскользнуть не могла, а балконная дверь так и остается запертой. Да и сплю я чутко.

Я встал, приоткрыл вертикальную фрамугу, единственное, что здесь можно открыть, — но устроена она была так, что щель приоткрывалась сантиметра на четыре, не более. Что-нибудь существенное не просунешь, но поговорить можно.

— Странная у тебя манера посещения больных, Авдотья... Ты в юности скалолазанием занималась или промышленным альпинизмом?

Она поднесла палец к губам. Сказала негромко:

— Тише! Открывай, пока не засекли.

— Не открыть... — пожаловался я. — Все ручки с рамы и с балконной двери поснимали, ироды, хоть в «Спортлото» жалобу пиши...

— Сейчас придумаем что-нибудь...

За плечами у нее висел небольшой рюкзак. Сняла, покопалась, извлекла небольшой предмет и просунула его в щель фрамуги.

— Попробуй этим.

Предмет оказался многофункциональным складным инструментом, именуемым обычно «нож-плоскогубцы», хотя имелись там и отвертки разных видов, и напильничек, и пинцет, и еще куча полезных и не очень приспособлений.

Четырехгранные штырьки поддались инструменту с трудом, но все же повернулись. Авдотья вошла в палату.

— Присаживайся, — кивнул я на пустующую койку, стульев в палате не было. — Присаживайся и рассказывай, отчего решила податься в форточницы. Что стряслось?

Авдотья рассказывать не спешила, сидела, уставившись на меня странным взглядом, задумчивым, словно пыталась что-то понять... Потом заговорила:

— Ты совсем ничего не помнишь?

— Ну как тебе сказать... Частично... Таблицу умножения вроде бы не позабыл. А вот дата основания Рима из головы вылетела, уж извини.

— Как сюда попал — не помнишь?

— Трудно, знаешь ли, помнить, как ездил на «скорой» в отключке... Врачи говорят — повезло. Илона быстро сообразила, что со мной стряслось, и машина быстро доехала.

— Илона... — вовсе уж непонятным тоном протянула Авдотья. — Значит, тебя «скорая» из нашего офиса забирала?

— Не повезло... Прихватило бы в Виварии — ты бы меня быстрее выходила, чем здешние коновалы. Перевезли в Тосненскую райбольницу, те сюда отфутболили... Сам-то ничего не помню, Натали рассказала.

— Понятненько... И какой же диагноз поставили?

— Что-то мудреное, я не запомнил... Вон там написано, почитай, — я показал на табличку, висевшую на спинке кровати.

Авдотья табличкой не заинтересовалась, спросила о другом:

— А улица Садовая тебе ни о чем таком не говорит? Ничего не напоминает?

— Садовая? Ну, есть такая здесь, в Песочном. Где-то во-о-он там, где дорога на Сертолово. В Зоне тоже есть, и даже прилично сохранилась для Зоны. Вообще-то это популярное название, вроде бы в поселке Металлострой имеется такая, не помню точно.

— Не помнишь точно... — с непонятной интонацией повторила за мной Авдотья. — А что Натали рассказывает? О том, как все с тобой началось? Ее к тебе пускают?

— Была пару раз... — неохотно сказал я. — Что рассказывает, что рассказывает... Дескать, только вошел в приемную Эйнштейна, — вдруг захрипел и упал, головой о край стола приложился.

Говорить о жене не хотелось, и я резко сменил тон:

— Очнулся — гипс, закрытый перелом. А в гипсе, ты не поверишь, — я округлил глаза и закончил таинственным шепотом: — Золото и брильянты!

Авдотья любила похохмить и такие подачи подхватывала с полуслова. Но сейчас осталась мрачна и серьезна.

И я, кажется, понял причину. Не сразу, поначалу протормозил, но разглядел: звездочек-то на погонах столько же, да размером они поменьше... И просвет всего один.

Вот это да... Что же стряслось в Виварии за две недели моего отсутствия, что Авдотью разжаловали аж на четыре ступени?

На мои изумленные вопросы она пренебрежительно махнула рукой.

— Не бери в голову... Так надо. Никто меня не разжаловал. Конспирация.

Ну да, ну да... конспирация... У жаб вонючие секреты и тайны плодятся сами собой. Размножаются делением, как амебы.

Не разжалованная спросила прежним заинтересованным тоном:

— А другие посетители бывают? Наши, из Вивария?

— Ты вскарабкалась на балкон и разбудила меня, чтобы устроить допрос? — парировал я, устав от непонятного разговора. — Говори, что хочешь сказать, хватит ходить кругами.

— Скажу. Чуть позже и не здесь. Надо срочно и незаметно свалить отсюда.

— Из палаты?

— Из госпиталя. Петенька, все очень серьезно. Вопрос жизни и смерти. Ты знаешь, я никогда не шутила такими вещами. И сейчас не шучу.

Не шутит, понял я. Надо идти. Сколько бы лишних инъекций ни вкатили потом за нарушение больничного режима — надо.

— Надеюсь, ты подогнала машину к самому входу? — спросил я. — Не очень хочется рассекать по улице в пижаме.

— Все продумано. — Она распахнула свой рюкзак, начала извлекать новенькую, в упаковках, одежду. — Переодевайся, размер вроде твой.

— Может, выйдешь?

— Никак нельзя... Потом объясню, сейчас поверь уж на слово. Не стесняйся, я в первую очередь врач...

«Кто, кто, простите, здесь стесняется? Питер Пэн? И чего стесняется — своего атлетичного накачанного тела?! Да я за твою семью переживаю — насмотришься и отлучишь от ложа супруга-задохлика...» — с такими мыслями я начал стягивать пижаму. Невзначай сделал неудачное движение, поморщился.

— Что с тобой? — мгновенно насторожилась Авдотья, заметив мою мимику.

— Что-то с плечевыми суставами... И коленные тоже не в лучшей форме.

— Странно... Ну-ка, что они тебе кололи... — пробормотала Авдотья, изучая карандашные записи на табличке. — Садисты... Ничего, сейчас все исправим, станешь, как малосольный огурчик. Ложитесь на живот, больной!

Она достала из рюкзака плоский кожаный футляр с металлической монограммой в углу.

— А в руку нельзя? — тоскливо спросил я, некстати как раз стянувший пижамные штаны.

— Нельзя, — безжалостно отрезала Авдотья, выбирая нужный шприц-тюбик из хранящихся в футляре.

«Все доктора садисты... — подумал я. — Хоть с ними виски двадцатилетней выдержки пей, хоть спирт глуши медицинский, — все равно садисты...»

...Садистка она была или нет, но с глазомером госпожа подполковник явно не дружила. Покупая мне все на глазок, дала маху. Джинсы пришлись впору, но рубашка с трудом застегнулась на моей могучей груди, ветровка же — не иначе как прикупленная в сети «Три толстяка» — напротив, болталась как на вешалке и рукава ее пришлось подвернуть. Но все же лучше, чем в пижаме.

С обувью дело обстояло еще печальнее. Размер вроде и подходил, но у меня очень высокий подъем стопы, и натянуть летние туфли ни в какую не получалось. Пришлось испортить, распоров сверху кожу почти до носка. Кое-как натянулись.

— Готов к труду и обороне, — сказал я, шагнув к выходу.

— Не в дверь, — остановила меня Авдотья. — Уйдем через балкон.

— А что с дверью-то не так?

— Ты не пробовал сегодня выглянуть в коридор? Или вчера?

— Да как-то незачем было... Душ и сортир у меня свои.

— Тебя без особого шума взяли под домашний арест. Вернее, под больничный. Если не брать в расчет штатную охрану госпиталя, то в коридоре сидят и бдят аж трое в штатском, но с удостоверениями. Плюс еще один на лестнице и двое на главном входе. Плюс видеокамера — единственная на весь коридор и нацеленная ровнехонько на твою дверь.

Камера для Питера Пэна не проблема...Но для рукопашной сразу с тремя я немного не в форме. И даже с одним противником исход спарринга будет под вопросом. Пришлось согласиться:

— Ладно, балкон так балкон. У тебя парашют? Или дельтаплан? — поинтересовался я, посмотрев вниз, вид с седьмого этажа открывался замечательный.

— Нет, у меня одногруппник по МОЛМИ работает здесь начмедом.

— На нем и полетим, как на Карлсоне?

— Смешно... Летать не надо. Перейдем по балкону в соседнюю палату, пустую, там наденем халаты. Через... — Авдотья взглянула на часы — ...семь минут в коридоре включат бактерицидки, плановая дезинфекция. Друзья в штатском отступят в ординаторскую, оттуда твоя дверь еще видна, а соседняя уже нет, я проверила. Останется только камера, но ты, надеюсь, с ней разберешься? Только так, чтобы не сгорела, — это сразу врубит общую тревогу, они хорошо понимают, кого сторожат.

— Говно вопрос, — успокоил я. С Авдотьей можно не слишком стесняться в выражениях, она сама может словцо и покрепче употребить.

— Потом выйдем — и спокойненько, не суетясь, к боковому выходу, пожарному, ключ от него у меня. На улице халаты снимем, а ты натянешь вот эту кепку, козырьком лицо прикроешь, на всякий случай. Вопросы имеются?

У меня имелись вопросы. У меня, черт возьми, имелось множество вопросов. Но я подозревал, что ответы Авдотьи не принесут ясности, лишь породят новые вопросы, — и решил повременить. Больно уж резкий кульбит произошел — переутомился человек на своей собачьей работе, лежит в больничке, здоровье поправляет, все тихо и мирно, солнышко светит, птички за окном щебечут, — крибле-крабле-бумц! — и ты уже персонаж дурного шпионского боевика...

Я не стал ничего спрашивать. Перелез вслед за госпожой подполковницей через ограждение балкона, думая: «И почему я, вопреки родительским советам, не пошел учиться на адвоката? Отец был бы счастлив...»

* * *

Кадры мало отличались сюжетом... Лишь поза центрального персонажа чуть менялась, но лицом к снимавшему он так и не повернулся.

На снимках какой-то невысокий, но весьма плечистый человек стоял на коленях рядом с окровавленным телом, небольшим, словно бы детским, но в Зоне дети выживают так редко, что скорее всего в луже своей крови лежал мутант субтильного сложения.

— Ты уверена, что персонаж этого комикса именно Питер Пэн, а? — спросил я, просмотрев все шесть снимков. — Форма не наша, не та, что в Виварии носят. Нашивок тоже не видно. Фигура похожа, но мало ли людей с такими фигурами? Даже волос не видно, спрятаны под шлемом...

Я говорил первое, что приходило в голову, потому что раздумывал вовсе не над фотографиями, а над тем, что делать с Авдотьей...

Она ведь не соврала там, в госпитале: дело и впрямь крайне серьезное. Пока еще не вопрос жизни и смерти, хотя кто знает, до чего дойдет.

Зампомед съехала с катушек, и это в лучшем случае. В худшем — она работает на структуру, далекую от Минобороны РФ, да и вообще от России далекую. И затеяла непонятную провокацию с непонятными целями.

Но я всегда был расположен к Авдотье... И оттого склонялся к первому варианту.

Мания преследования еще полбеды, хотя наверняка никто в госпитале меня не сторожил и никто ни за кем не следил...

Тем не менее живет теперь Авдотья не в своей законной квартире, а в съемной, арендованной на чужую фамилию, — дома, видите ли, опасно. Всемирный заговор против доктора военно-медицинских наук Лихтенгаузен А. Б. (ее отчество я так и не вспомнил, но для торжественных случаев пусть будет Авдотьей Батьковной).

Хуже того, там тоже стало опасно — два дня у подъезда маячила подозрительная черная «тойота» с затонированными стеклами, никому из тамошних жильцов не принадлежавшая. И Авдотья двинула в бега (через окно, Карл, через окно!) и теперь окончательно «залегла на дно», окопалась в пустующем гараже какого-то своего знакомого... Именно там после авантюры с балконом госпиталя продолжилась наша беседа.

Ходит ли она на службу в Виварий, я не стал даже спрашивать.

Для полноты картины, для законченного образа параноика г-же подполковнице не хватает только металлического шлема, как у Эйнштейна. Или хотя бы шапочки из фольги.

В общем, масштабный эксперимент: сколько человек может безвылазно и без последствий прожить в Зоне? — поставленный Авдотьей на себе, завершен. Прожить может долго, почти два года. Но последствияпоявятся... Уже появились. Вот они, последствия. Во всей красе.

И если б это всё... Авдотья на жесточайшей мании преследования не остановилась.

Она умудрилась обзавестись второй навязчивой идеей: якобы в Зоне и вокруг нее произошло множество событий, в которых самым активным образом участвовал небезызвестный Питер Пэн, — и завершилось все грандиозной бойней на улице Садовой. Она даже не поленилась слепить «доказательства» в фотошопе...

Известный факт: в одиночку сходить с ума скучновато. И сдвинувшиеся на какой-то идее граждане всеми силами стараются разносить заразу по умам... Иногда добиваются поразительных успехов. Первой жертвой г-жи Лихтенгаузен, так уж сошлись звезды (или так постановили тараканы в ее голове на общем собрании) избран Питер Пэн.

Ясно, что поставить извилины Авдотьи на место должны были специалисты, профессионалы-психиатры. Ее же коллеги...

Однако отдавать в лапы военных мозговедов давнюю соратницу казалось подставой. Я был немного знаком с методами ихней братии... К тому же если даже полностью и без следа вытравят тараканов в ее голове, — черная метка в личном деле останется на всю жизнь. Авдотья же останется на всю жизнь подполковником в лучшем случае... А я ей симпатизирую, к тому же очень любопытствую: полагается или нет нашивать генеральские лампасы на форменную юбку генеральши от медицины?

Короче говоря, вивисекторы от психиатрии отпадают.

А не связаться ли мне с Эйнштейном? Он начальник, пусть он и решает. Наверняка ведь сейчас стоит на ушах от бесследного исчезновения зампомеда филиала... А она тут в гараже окопалась и Питера Пэна в свою секту вербует.

Второй вариант: попросить о помощи суггестора-аномала, например...

— Ладно, проехали, — прервала Авдотья мои невеселые размышления, не позволив закончить мысль. — Попробую иначе. Познакомлю тебя с одним биологическим экспонатом.

Она удалилась в дальний угол гаража, почти не освещенный, и что-то там делала, позвякивая стеклом. А я стал размышлять над проблемой: как бы исхитриться и выцыганить у нее мобильник, а потом отлучиться на пару минут? Номер Эйнштейна я знал наизусть.

Гараж по летнему времени пустовал.

По словам Авдотьи, хозяин-пенсионер с мая по октябрь проживал на даче, там же и держал свою машину-развалюху. Нельзя сказать, что г-жа полковница устроилась с комфортом, но минимум, необходимый для жизни, имелся: раскладушка, складной столик с парой складных стульев, электроплитка, биотуалет...

Все новенькое, с иголочки. Приобрела после поспешного бегства от ужасной черной «тойоты» — безобидной недавней покупки обитателя соседнего подъезда? Или заранее подготовила запасную берлогу? Не важно... Интересно, а где сейчас ее муж, г-н Пряхин? Знает ли об охоте зловещей мировой закулисы на законную супругу?

Продовольствия здесь хватало: возле плитки высился штабелек вакуум-упаковок и консервных банок. Наверняка где-то имелся и запасец спиртного, — Авдотья у нас не дура выпить бокал-другой хорошего коньяка после окончания рабочего дня, а в конце недели может и удвоить дозу. В общем, не тот человек, чтобы дать себе засохнуть.

Конечно, если бы подполковницу в самом деле искали агенты закулисы, нашли бы быстро: прошерстить всех ее знакомых не бином Ньютона. Но поскольку никто не ищет, можно прятаться долго. До октября.

Из угла послышался довольный голос Авдотьи:

— Погляди-ка, Семен Егорыч тут заначку коньячную хранит...

Я ничуть не удивился. Г-жа Лихтенгаузен не аномал-«химик», но нюх на выпивку имеет незаурядный... По крайней мере, заначки с вискарем в моем кабинете отыскивала безошибочно, — если поставка ее коньяка с Большой земли отчего-то запаздывала.

Вернувшаяся к столику Авдотья держала в руках стеклянную банку... нет, ошибся, не банку, — пластиковый контейнер с герметичной крышкой, в таких из Зоны доставляют образцы грунта, воздуха, воды, а также субстанций, за пределами Зоны не встречающихся...

На дне контейнера что-то лежало, но я не сразу разглядел, что.

— Держи, посмотри внимательно. Может, что вспомнится.

Ну, посмотрел... Фу-у-у... В контейнере лежали глаза, залитые прозрачной жидкостью. Ладно хоть не человеческие, определить видовую принадлежность прежнего владельца этих гляделок я бы затруднился.

Авдотья, избавившись от контейнера, вынула из кармана непочатую бутылку коньяка, поставила на столик. Посоветовала:

— Поближе поднеси, рассмотри как следует, в зрачки загляни...

Да что там разглядывать... Какого именно мутанта Зоны она использовала в качестве донора, мне плевать. Все равно не спец в квазиживотных...

Но с психами спорить себе дороже, я послушно поднес емкость к лицу. Глаза были неприятные, желтоватого цвета, а зрачки... зрачки в их обыденном понимании отсутствовали. Либо наоборот, каждое глазное яблоко целиком — а были они немаленькие, с «антоновку» размером — состояло из множества крохотных радужек с крохотными зрачочками, на манер фасеточных глаз насекомых...

Я всмотрелся в немигающий мертвый глаз, ближний ко мне... И лучше бы этого не делал. Обычно выражение «давящий взгляд» используют как фигуру речи, но здесь и сейчас оно было уместно в самом буквальном смысле. Я чувствовал болезненное давление на виски, усиливающееся с каждым мгновением.

Неужели в этой пакости еще теплится какая-то подобие псевдожизни? И глаз меня гипнотизирует?

Авдотья решила помочь моему исследованию — включила фонарик, направила на контейнер дополнительный поток света. Спасибо, конечно, но я бы и так обошелся...

И показалось — или не показалось? — что крохотные зрачки сократились еще сильнее, превратившись в совсем уж точки. А еще показалось, что голова Питера Пэна стала маленькой, едва заметной — и каким-то неведомым образом попала в схлопывающуюся дырочку зрачка и вот-вот лопнет, не выдержав давления.

Надо было оторвать взгляд, разрушить возникший контакт, — не получалось. Я оцепенел, уставившись в одну точку. Но периферийным зрением видел, как Авдотья внимательно наблюдает за мной — сквозь слой жидкости и два слоя пластика ее вполне миловидное лицо казалось рожей какого-то монстра...

Мертвый (мертвый ли?) глаз первым прекратил игру в гляделки. Зрачочки закрылись окончательно, а наваждение ушло, развеялось. Невидимые тиски, сдавившие мою голову, исчезли.

— Нафиг, нафиг такие экспонаты... — сказал я, отставляя емкость подальше. — В закрытом фонде их храни, где живых людей не бывает.

— Бог с ним, с экспонатом... Давай-ка, Петенька, лучше выпьем по сто грамм. Для активизации мозговой деятельности.

На столе успели появиться — я, засмотревшись на мутировавшие глазенапы, даже не заметил, когда — два пластиковых одноразовых стакана. И оба были уже налиты. На тарелке, тоже одноразовой, лежал лимон, порезанный на дольки и присыпанный сахаром.

Пить с Авдотьей я немного опасался... Хотел отказаться, но вспомнил пару историй из криминальных хроник, начавшихся с отказа выпить, а закончившихся в городском морге... Мне-то она ничего не сделает, — за нее боязно. Для человека с психическими проблемами такая малость часто выступает как спусковой крючок или чека гранаты.

— Кто ж откажется выпить с такой красивой женщиной в такой романтической обстановке? — гусарским тоном произнес я.

И тут же, без паузы, привел в исполнение недавно придуманный план:

— Только дай сначала телефон на минуточку, а? Натали собиралась в госпиталь сегодня заскочить, предупрежу, чтобы попозже, ближе к вечеру подъехала.

На мою ложь Авдотья ответила зеркально и симметрично:

— Извини, не получится... Впопыхах без зарядки сюда съехала, батарея разрядилась.

Ну кому врешь-то? Кому?! А то я не «вижу» своим аномальным зрением, что телефон у тебя в кармане и заряжен чуть ли не под завязку?

Уличать ее я не стал... Потому что в голову пришла другая идея... И красивая, черт возьми, идея!

— За что пьем? — спросила фрау фон Лихтенгаузен.

Плебейского вида стакан она держала этак светски, оттопырив мизинец, — на общем фоне захудалого гаража смотрелось это сюрреалистично.

— За то, чтобы ты побыстрее стала полковником! — провозгласил я, мысленно добавив: «А до того чтобы полностью излечилась, и без тебя переизбыток идиотов с большими звездами на погонах».

— Хороший тост... — сказала она, но отчего-то с печальным вздохом.

Выпили. Я опрокинул стаканчик залпом, Авдотья чуть обмакнула губы, она всегда пьет коньяк гурманствуя, наслаждаясь процессом. Но тут же наполнила мне опустевшую тару. Уточнила:

— Значит, сегодня Натали придет?

— Скорее всего... Если близнецы чем-то неординарным не порадуют... — на всякий случай подготовил я дорожку к отступлению.

— Близнецы... Скажи, а ты хорошо помнишь прошлые визиты Натали в госпиталь? Во всех подробностях? О девочках она тебе рассказывала?

Она ждала ответа, катая стаканчик между ладоней и внимательно всматриваясь в мое лицо.

— Да как тебе сказать... Скажу прямо: между первой и второй долгих разговоров не ведут, на них после третьей пробивает... Вздрогнули?

На самом деле я несколько смутно помнил встречи с женой — примерно так помнятся сны — очевидно, последствия приступа к тому времени рассосались не до конца. Однако не хотел я говорить о Натали по другой причине. Дело в том, что у нас с супругой произошел серьезный конфликт незадолго до моего попадания в госпиталь... Сам виноват, по большому счету: взревновал, как последний идиот, высмотрел невесть что в игре света и теней, падавших из окна оранжереи... В общем, мы разбежались, — но, узнав о моем приступе, Наталья меня навещала, как никак отец двух общих дочерей... Держалась... прямо скажем, не как с любимым мужем... и конфликт еще предстоит улаживать. Но чуть позже, поживу еще немного вольной жизнью, нагуляюсь, а уж потом — семь бед, один ответ, — начну зарабатывать прощение.

Но сейчас муссировать семейную тему не хотелось абсолютно.

Лучше я попытаюсь реализовать свою блестящую идею... Вот какую: отключу сейчас на Авдотьином мобильнике звук и вибро, да и позвоню Эйнштейну прямо из ее кармана! Для Питера Пэна плевое дело — не касаясь клавиш, заставить мобильник сгенерировать нужный вызов.

Затем спровоцирую Авдотью на новый тур бреда о преследователях, ей угрожающих... Буду говорить погромче, а г-жа подполковница и без того чеканит слова, как на плацу командует, — босс все услышит и все поймет. Ну а дальше дело техники: локализовать звонок, прислать спецтранспорт... Надеюсь, у Эйнштейна хватит ума послать наших санитаров, из Вивария. Хватит, конечно же, не захочет он выметать сор из коттеджа...

Попытался вновь проникнуть в схему телефона... И не смог. Что за... Сжечь мобильник, взорвать ему батарею мог сейчас легко, а вот тонкая кропотливая работа не получалась...

Я с изумлением понял, что напиток почти мгновенно подействовал на мой измотанный уколами организм. Мысли в голове потекли лениво и плавно, мышцы наливались блаженной истомой.

— Что это за конь... коньяк? — спросил я.

Язык запнулся на простой фразе. Только сейчас я заподозрил, что дело нечисто.

— Дагестанский, пять звезд. Самый пенсионерский напиток, бюджетный...

Бюджетный... Мы с ней такие не пьем, вкус не знаком. Левую примесь и не почувствуешь, решишь, что так и надо...

Я говорил медленно, тихо, запинаясь:

— К-как.. К-как в-во...

Хотел сказать: как-то очень вовремя ты его отыскала... Хотел, но не получилось.

— Не пойму, о чем ты... Ладно, теперь неважно.

Я ничего не ответил. Гараж — вместе со всем, что в нем есть — качался перед глазами, словно каюта в восьмибалльный шторм. Нет, в двенадцатибалльный...

Попытался ухватить бутылку с мотающегося туда-обратно столика — и промахнулся мимо нее. И во второй раз — промахнулся.

— Ч-т-о-о-о-о-о с то-о-о-б-о-о-о-й, Пе-е-е-е-тя-а-а-а? — спросила Авдотья с волчьей усмешкой, она неимоверно растягивала звуки, а ее голос гремел в ушах иерихонской трубой.

Я сделал последнюю попытку зацепить бутылку и использовать как оружие, врезать гадине по черепу... И — очередное фиаско. Гараж окончательно встал дыбом, затем перевернулся. Пол оказался вдруг потолком — и упал сверху на меня, безжалостно раздавив голову. Все исчезло.

Глава 3

Глава 3. Беспощадная правда Авдотьи Лихтенгаузен

Мы вновь сидели в гараже, вновь за складным столиком, но в щелку над воротами сочился свет уже следующего дня.

Минувшие часы напрочь исчезли из моей памяти. Взамен я обрел воспоминания куда большего объема, — залежи, завалы, Гималайские горы информации, до того словно ластиком стертые из мозга. Целенаправленно кем-то стертые...

Методику восстановления Авдотья применила варварскую, противоречащую клятве Гиппократа и медицинской этике: введение в наркотический транс без согласия пациента с последующим сеансом регрессивного гипноза.

До сих пор я свято верил, что такие штучки на меня не подействуют... Но, как выяснилось, сильно недооценивал Авдотью.

Методика подействовала. Я вспомнил все...

И лучше бы не вспоминал...

Понятное дело, осознать разом, мгновенно весь этот информационный Эверест невозможно. Мой мысленный взор высвечивал, как прожектором, то один позабытый эпизод, то другой, прочие же пока оставались за кадром.

Процесс хронологии не подчинялся, воспоминания цеплялись одно за другое прихотливо и произвольно, благодаря случайным ассоциациям.

Примерно так: взгляд падает на контейнер, стоящий на столе... глаза... это глаза Жужи... не уберег, не уберег ее в мясорубке на Садовой... мне надо достойно похоронить хотя бы эти глаза, пусть удавятся гниды из НИИ Менгеле и гнида-Леденец тоже... нет, нет, Леденец не удавится, ведь я застрелил Леденца, и отчего-то не жалею... я отдал бы сто, тысячу, миллион таких Леденцов за мою Жужу... она стала мне дочерью, и стала бы любимой сестрой близняшкам...

БЛИЗНЯШКИ! МАТЬ ТВОЮ!

Я вскакиваю. А столик падает. Со всем, что на нем лежало.

Потом в ограниченном пространстве гаража начинается тайфун пополам с землетрясением.

* * *

По щекам что-то течет. Кровь? Пот? Слезы? Не понять. Хочу поднять руку. Проверить. Не могу.

Рука передо мной. Лежит ладонью вверх. Не слушается.

Шприц. Поршень медленно ползет. Выдавливает что-то в меня. Не знаю, что. Плевать.

Текущее по щеке дошло до губы. Пробую языком. Соленое. Значит, кровь. Или пот. Или слезы. Они все соленые... Не задумывался. Смешно.

Смеюсь. Звуки странные. Или это не я? Или не смеюсь? Плевать.

Шприц исчезает. Сам по себе. И появился сам. Чудеса.

Женщина. Смутно знакома. Губы шевелятся. Не слышу. Потом слышу. Не понимаю. В звуках нет смысла. Плевать.

Тошнит. Не сдерживаюсь. Падаю. Лицом вперед.

Быстро темнеет. Хочу спать. Засыпаю. Надеюсь не проснуться.

Близнецы... Маришка... Анюта... Обнимите скорей. Папа вас любит, любит, лю...

* * *

Близнецы меня обнять не могли... Потому что их похитил ублюдок по прозвищу Плащ — и тем заработал смертный приговор у Питера Пэна

А до того имело место нападение на нашу базу в Новой Голландии, натуральный штурм, предпринятый двумя группами наемников, прибывшими из-за океана, из Хармонта. Причем прибыли они любопытно: посредством явления, названного нами Лоскутом. Лоскут непонятным образом переносил сюда, в Питер, какую часть Хармонтской Зоны — в наших декорациях вдруг объявились тамошние ловушки, артефакты и аномалии... Заодно объявился отряд вооруженных наемников.

Штурм, как выяснилось из допроса пленного, имел целью захват «попрыгунчиков» Джона и Джека, — уникальных артефактов, привезенных из Хармонта, и находившихся в секретном (даже от меня!) хранилище артефактов на Новой Голландии.

Нападение отбили при активном участии моей супруги (тогда еще и моей, и супруги) Натальи Пановой, ввязавшейся в ментальную схватку с суггестором, управлявшим наемниками-«зомби». Схватка закончилась вничью, что позволило охране Вивария перестрелять большую часть нападавших.

Но то было лишь начало...

В результате воздействия Лоскутов и интерференции двух Зон безопасный островок Новой Голландии стремительно начал превращаться в нечто противоположное — Зона со всеми ее аномалиями и ловушками стремительно наползала на базу... Была объявлена эвакуация.

И пока я, срочно вызванный из-за Периметра для участия в данном мероприятии, катил в Виварий, — мой непосредственный начальник и близкий друг Илья Эбенштейн активно наставлял мне рога с моей женой. Не в супружеской спальне, а в оранжерее, — как выяснилось, эта застекленная пристройка к нашему дому годилась не только для цветоводческих утех Натальи, для других тоже... Многофункциональное помещение.

На их беду, до Новой Голландии я не доехал. Вернулся с полдороги и застал сладкую парочку в самый разгар случки.

Что произошло потом, стыдно вспомнить... И я не буду вспоминать. Почудил в тот вечер и в ту ночь Питер Пэн... Покуролесил.

А пока я куролесил в Тосно, банда аномалов во главе с упомянутым ублюдком Плащом заявилась в наш уединенный сельский дом в Надино, где под плотной охраной Службы безопасности ЦАЯ таилась от мира наша семья. Таиться имелись причины: наши дочери-близнецы Марина и Аня вырастали в чрезвычайно сильных аномалов. Удивляться тому не стоило — девчонки стали аномалками в третьем поколении, причем по обеим линиям, и по материнской, и по отцовской (в третьем — если считать первым поколением сталкеров, чьи гены изменились под воздействием Зоны). Марише и Ане исполнилось всего по десять лет, но их детские, толком не развитые способности заставляли меня хвататься за голову, — а я и сам аномал, и много лет с ними работаю... Когда близняшки действуют в тандеме, усиливая и дополняя способности друг друга (а иначе они не действуют никогда), — с ними не потягается ни один аномал из мне известных.

Ублюдок Плащ тоже, наверное, не смог бы потягаться, хотя он и сам один из сильнейших аномалов нашего времени, и команду подобрал себе под стать. Он и не стал тягаться, нашел другой способ получить свое...

Опуская подробности, закончилось вот чем: компания Плаща явилась в Надино, мощнейшей ментальной атакой вывела из строя многочисленную охрану Службы безопасности, — и удалилась вместе с моими девчонками. Наталья, пытавшаяся воспрепятствовать похищению, была отправлена в ментальный нокаут с почти игривой небрежностью.

Когда я, толком не очухавшись от ночного загула, примчался в Надино, на связь со мной вышел Плащ и поставил такие условия: девочки будут отпущены в обмен на «попрыгунчики», на Джона и Джека. Сделка, разумеется, предлагалась приватная, без участия СБ ЦАЯ.

Поколебавшись, я принял условия. После того, как Служба безопасности жидко обгадилась в Надино, остатки доверия к ней испарились у меня окончательно. В конце концов, именно я доставил «попрыгунчики» в Россию из Хармонта. У ЦАЯ, разумеется, имелось свое мнение о том, кому теперь принадлежат артефакты, — однако, когда на кону жизнь и судьба дочерей, Питер Пэн не обращает внимания на формальности.

Изымать «попрыгунчики» я отправился в компании отца, сталкера Максима Панова, и Андрея с Леной, — четы аномалов, занимавшихся домашним обучением Маришки и Ани. По счастью, рейд в Новую Голландию прошел бескровно, никто всерьез не пострадал, кроме двух громадных броневых дверей, — одна прикрывала непосредственно хранилище, другая — вход в туннель, выводивший далеко за пределы острова.

О существовании туннеля нам поведал сам начальник Вивария Илья Эбенштейн по прозвищу Эйнштейн. Он явился на переговоры, когда мы, захватив «попрыгунчики», размышляли, как пробиться с ними из хранилища. А охрана, хранилище обложившая, размышляла, как будет нас оттуда выкуривать. По ходу переговоров мне очень хотелось пристрелить Эйнштейна, но я кое-как сдержался. В результате наша группа убралась с острова по туннелю, а на выходе из него получила пополнение: Наталью-Горгону (женой я ее больше не считал, но отказать в праве отправиться за нашими дочерями не смог) и Леденца, командира сталкеров Вивария, нанятого Горгоной в качестве весьма высокооплачиваемого наемника.

Третьей присоединившейся стала Жужа, восьмилетняя «дикая» аномалка Зоны. По части аномальных способностей эта девчонка если и уступала моим дочерям, то по меньшей мере играла с ними в одной лиге...

Местом для встречи и обмена Плащ выбрал Садовую улицу возле Апраксина двора, почти в самом центре Зоны.

На пути туда с нашей «великолепной семеркой» происходили самые разные приключения, в частности, мне довелось побывать в легендарном здании-призраке, в Красном Замке, и свести знакомство с его обитателями, в частности с мутантом по прозвищу Безумный Шляпник — именно под его своеобразной опекой Жужа стала тем, кем стала.

По дороге мы с Жужей не просто сдружились — сроднились, и под конец я начал считать Жужу третьей своей дочкой.

Потом был обмен... Представителем Плаща выступала Марианна Купер, аномалка с суггестивными и телепатическими способностями чрезвычайной силы. Дело было на мази, я уже видел близняшек, подходивших в тумане к месту нашего с Марианной разговора... Все изгадил майор Бабурин по прозвищу Бабуин, курировавший Виварий от ЦАЯ и заявившийся на Садовую с большим отрядом спецназовцев-«каракалов» с целью захвата или уничтожения Плаща, а на участь моих девчонок плевать хотевший.

Началась битва всех против всех, с использованием как обычного оружия, так и аномальных способностей. Причем Андрей и Лена оказались предателями, ударили в спину нашему отряду.

В ходе побоища я сумел-таки поговорить с Плащом лицом к лицу и получил заверения, что слово он сдержал: девочкам никто не мешает вернуться к отцу, кроме отморозков Бабуина, открывших шквальный огонь... После того я подобрался к дочерям совсем близко — их никто не охранял и не сторожил, но... Ко мне они не вернулись. Как я понял, подлец Плащ все же обманул и сумел капитально промыть им мозги. Слабо утешало лишь одно: «попрыгунчики» ублюдку не достались, они хранились перед обменом у моего папаши, — и тот сумел их не то вынести из боя, не то спрятать, я толком не понял, связь была паршивая и оборвалась на полуслове.

Кончилось сражение тем, что малышка Жужа в диком, непредставимом выплеске аномальной энергии буквально сравняла с землей десяток зданий вдоль Садовой, на крышах и чердаках которых засели бойцы Бабуина. После чего сама погибла от предательских выстрелов сталкера Леденца, — ему она доверяла, считала за друга и соратника. Мало того, гнида Леденец вырезал у еще живой, умиравшей Жужи ее уникальные глаза, прельстившись наградой, обещанной за них в НИИ им. Менеладзе. (Именно этим «биологическим экспонатом» Авдотья фон Лихтенгаузен пыталась пробудить мою спящую память.)

Леденца я убил крайне мучительным способом, и убил бы еще раз, подвернись вдруг такая оказия... Но и сам к тому времени был при последнем издыхании — упал и отключился.

А очнулся уже в госпитале — веселый, беззаботный, клеящий медсестричек и ничего не помнящий о событиях последних дней...

* * *

— Не сходится что-то у тебя, Авдотья. Не срастается. Не вытанцовывается... — уныло говорил я.

Мы вновь сидим рядом. Уже не за столиком, с ним случилось нехорошее и столиком он быть перестал. Устроились мы рядышком на туго надутом матрасе, тому удары кулаков и ног съехавшего с катушек Питера Пэна нипочем. А пустить в ход зубы я не догадался, по счастью.

Сейчас я в порядке... Почти. Об убранстве гаража этого не скажешь. Хозяин, вернувшись из своей деревни, неприятно удивится. Имущество Авдотьи тоже пострадало, и не только столик. На стульях теперь не посидишь, на плитке ничего не сготовишь.

Удивительно, но посреди разгрома и раздрая стоит целенький и новенький биотуалет. Подозреваю, что в обезумевшем мозгу сохранился-таки крохотный, микроскопический уголок здравого сознания. Сохранился, оценил все ароматные последствия данного конкретного акта вандализма, — и направил разрушительный порыв на что-то иное...

Рука зампомеда и доктора медицинских наук обнимает меня за плечи — или, что точнее, пытается обнять, плечищи у меня ого-го. Не каждый доктор так плотно общается с пациентом, но никакого эротического подтекста в этой позе нет: словно любящая мать утешает сына... Хотя по возрасту Авдотья годится мне лишь в старшие сестры.

Похоже, тело и мозг Питера Пэна решили, что будут дежурить посменно, на манер медсестричек Полины и Люси. Не так давно мозг отключился, позволив телу ломать и крушить. Теперь же мышцы отдыхают, а извилины лихорадочно трудятся, пытаются придумать какую-то защиту от вываленной груды информации, осознавать которую невыносимо, — найти в ней нестыковки, противоречия, и радостно объявить все вновь обретенные воспоминания фальшивкой, не пойми зачем засунутой в голову Авдотьей...

Я же, Питер Пэн, хозяин и тела, и мозга, наблюдаю за потугами моего серого вещества несколько со стороны, с любопытством, но без особой веры в успех... Скажите, доктор Лихтенгаузен, это и в самом деле шизофрения?

— Не сходится что-то у тебя, Авдотья, — говорю я. — Не срастается. Не вытанцовывается...

— Объясни. — Голос у нее безмерно усталый, намаялась со мной, непутевым.

— Смотри, что получается: допустим, есть методы, позволяющие обнулить память таким, как я, — она о них узнала и научилась использовать. Но почему тогда меня в госпиталя сторожили целых три лба, не считая штатной охраны? Именно сторожили, а не охраняли от угрозы извне... Меня — безопасного, ничего не помнящего и свято уверенного, что всего лишь схлопотал приступ от переутомления?

Авдотья задумчиво смотрит на мой профиль, потом на емкость с глазами Жужи (контейнер небьющийся и лишь оттого уцелел), — и не спешит ответить.

Мое скептичное альтер-эго чует слабину и развивает наступление:

— И я недаром сказал: «допустим, есть методы». Допущение крайне шаткое... Горгона в свое время из кожи вон лезла, пытаясь забраться мне в голову, взять под контроль. И обломалась. Нет у нее методов против Питера Пэна! Как же она сумела этак препарировать мои воспоминания, а?

Авдотья вновь не отвечает. Снимает руку с моего плеча. Достает пачку сигарет.

«Да я ведь тоже курю!» — рапортует обновленная память. Эх, как раз вот этот факт, в виде исключения, госпожа подполковница могла бы и оставить в тумане забвения...

Не помнил — и не хотелось. А теперь увидел пачку и готов сменять десять лет жизни на пару затяжек.

— Угостишь? — Угощает, не подозревая, что только что могла задешево получить изрядный кусок жизни Питера Пэна. — А-а-а, ментоловые... Ненавижу.

— Оторви фильтр.

Отрываю, прикуриваю от ее зажигалки. Некоторое время молча и сосредоточенно дымим, стряхивая пепел на пол, — после всего, что здесь произошло, заботиться о чистоте и порядке смысла нет.

Потом Авдотья говорит:

— На твой второй вопрос, Петя, ответить проще. Другим вопросом: а ты сам-то остался на том же уровне аномальных способностей, что и десять лет назад?

— Я-то нет, но... Видишь ли, я развивал то, что у меня уже было. Если у тебя изначально нет рук, бицепсы не накачаешь — хоть ты умри в тренажерном зале, хоть анаболиками и стероидами завтракай, обедай и ужинай. Так?

Поворачиваюсь, смотрю на ее профиль. Она кивает. Внезапно замечаю, что она очень симпатичная женщина... Странно, сколько раз сидел к ней лицом к лицу на совещаниях у Эйнштейна, — и в упор не видел. Вот что значит смена ракурса...

Развиваю мысль дальше:

— А она даже никак не могла затормозить мне кору мозга, это первый этап ее суггестии. Нет основы, фундамента. Нет кости для наращивания бицепса.

— Глупенький... Кора мозга сама собой тормозилась у тебя десять лет. Когда ты засыпал на семейной кровати после супружеского секса. Десять лет на эксперименты: твори, выдумывай, пробуй любые методики. Тебе никто не говорил, что ты склонен сильно недооценивать всех вокруг?

— Это такая завуалированная констатациямоей мании величия?

— Не мании, я врач, и словом «мания» просто так не бросаюсь... О маниакальном синдроме речь не идет, но ЧСВ у тебя и вправду зашкаливает.

— Я мало знаком с медицинскими аббревиатурами, расшифруй уж...

— Она не медицинская, она из теории сталкинга, но сейчас стала вполне житейской: ЧСВ — чувство собственного важности.

Ерунду говорит, но спорить не хочется... В главном Авдотья права: я несколько недооценил Наталью... Нет, лопни моя печень, я ее колоссально недооценил! Вбил в голову, что прежнюю Горгону кардинально изменило рождение близняшек. Что домашние заботы теперь главный смысл ее жизни, и ничего другого ей не надо, что агрессивная стерва, обожающая садистские манипуляции с чужим сознанием, — сдохла и похоронена. Ага... Сейчас... Эйнштейн утверждает, что она его изнасиловала в оранжерее? Охотно верю.

Глава 3 (окончание)

Но маленький скептик в моем мозгу упрям. Он цепляется к последней мысли, касавшейся Эйнштейна и оранжереи, — и быстренько возводит новую линию обороны:

— Все равно не сходится... У нас с Гор... у нас с Натальей случилось... в общем-то, подробности не важны... но, в общем... случился некий эксцесс... полагаю, она предпочла бы его стереть из моей памяти весь, целиком, от и до... на деле же лишь сгладила воспоминания о нем...

Питер Пэн — небывалое дело! — мнется и мямлит. А госпожа Лихтенгаузен у нас не хирург, но резануть по живому умеет. К тому только что покопалась во всех моих шкафах с грязным бельем, дотошно и профессионально.

— Она наставила тебе рога с твоим непосредственным начальником?

— Да!!!

Гараж испуганно вздрагивает от моего крика, и страх его понятен: вся обстановка и без того разгромлена, в новом приступе гнева Питеру Пэну останется только крушить стены...

— Не кричи... И не стесняйся, я врач, мне можно рассказывать все.

— Да вроде уж все рассказал... — сникаю я. — Конкретная поза, надеюсь, не интересна?

— Позу опустим... Вопрос понятен. Отвечать как есть или чтобы ты понял?

— Да уж, желательно без заумных терминов...

— Тогда поясню на пальцах. И на примере: воспоминания чем-то схожи со следом резца. Бывают крохотные царапинки, тут же затягиваются. Спросил у прохожего на улице, который час — а завтра не помнишь ни вопроса, ни ответа, ни лица прохожего. Есть следы глубокие — воспоминания живут годами, даже десятилетиями. Так вот, оставаясь в рамках этой аналогии: ваш «некий эксцесс» — не царапинка, и не глубокая прорезь, а натуральный Гранд-Каньон в твоем мозгу. Всю жизнь будешь помнить, и это не фигура речи. Реально всю жизнь, даже очень захочешь забыть.

Она замолкает, после паузы добавляет иным тоном:

— Если бы мне поставили такую задачу: стереть это твое воспоминание — не знаю, рискнула бы я или нет. Нерешаемых задач нет, но тут недопустимо велик риск угробить личность... Получить на выходе пациента с воспоминаниями, обрывающимися на раннем детстве. Наталья, как я понимаю, не рискнула. Сделала что могла, сгладила острые края и уступы твоего «Гранд-Каньона».

— А вот тут ты попала впросак... После «Гранд-Каньона» я не спал с ней. Вообще. Ни разу. — Мой маленький скептик уверен, что выложил неубиенный козырь. — А к воякам на поклон: позвольте, мол, мужа полечить, — никогда бы не пошла, не тот человек.

Фрау Лихтенгаузен бьет мою карту играючи:

— Она первую неделю лежала здесь, в этом отделении. Приходила в себя после Садовой. Уж нашла бы способ... Персонал тут в кастрюлях не спит, в шлемах не ходит.

— Ладно, убедила... Но почему мы заранее все стрелки свели на нее? Может, покуражился с моими мозгами вовсе не аномал? Ты ведь не единственный гипнолог в погонах, полагаю?

— Не в гипнозе дело... В гипнотическом трансе я вытащила наружу твои воспоминания. Однако стирали их не гипнозом, не классическим внушением. Как и чем, понятия не имею, моя работа — лечить, а не калечить. Одно скажу точно: гипнотизер с тобой не работал, я бы воспоминание о таком сеансе тоже бы пробудила...

Я не спорю... Потому что обнаружил в памяти еще кое-что новое, оно же хорошо забытое старое. Новое-старое касалось оранжереи... знаменитой Наткиной оранжереи... нашей семейной гордости. Но не мерзкой случки, состоявшейся в ней, нет, более ранних событий, когда все только начиналось...

А началось все со скандала. Мощного такого скандала, примерно десятибалльного по шкале Питера Пена, стрелка стервометра трепетала в красном секторе... Я человек в быту и семье покладистый, но против идеи построить оранжерею в доме бился до последнего. К цветам я равнодушен, но на их ароматы в такой лютой концентрации у меня аллергия. На улице — хоть две оранжереи, хоть десять, хоть все доставшиеся нам фермерские угодья в три яруса остекли. Но в доме оранжереи не будет, точка, Питер Пэн сказал.

(Если честно, я сам имел виды на эту площадь. Отличный вид, южная сторона... грех занимать душным обиталищем растений место, где можно чудесно провести время с бокалом виски и дымящейся сигариллой...)

Она давила. Я держался, я стоял на своем, как гвардия под Ватерлоо. Десятибалльный скандал перерос в двенадцатибалльный, а потом его сила вышла за пределы шкалы, прибор стервометр взорвался, не вынес запредельной нагрузки...

Но я держался под картечью оскорблений и ядрами аргументов, и враг протрубил отбой — оранжерея удрейфовала из дома на улицу.

Я победил! И забыл свою победу, и предысторию ее забыл, вообще все забыл... Даже позабыл засекреченный от Горгоны виртуальный прибор стервометр, он изрядно меня веселил...

А вместо этого...

* * *

Мы о Светлячком покинули оранжерею и собрались подняться на второй этаж, но были перехвачены Натали:

— Гоблин, прими-ка дозу...

Это традиция. Маленькая домашняя традиция, и со стороны может показаться смешной, но для меня — один из кирпичиков в фундаменте семейного счастья...

Дело вот в чем: я редко болею, почти никогда. Но Натка вбила в голову, что на службе, когда сутками пропадаю в Зоне (в Виварии и на полевых работах), — питаюсь я кое-как, чем попало и от случая к случаю, и оттого витаминов моему организму не хватает катастрофически. И со свойственной ей решительностью и настойчивостью спасает мужа от авитаминоза...

Я не против, вреда от ее поливитаминов нет. Пользы тоже — давненько выданная мне с собой в Виварий упаковка пылится в моем кабинете, до сего времени почти полная, что на здоровье никак не отражается.

Но скушать вечером свою «дозу» — священный и неотменимый ритуал. И обязательно с ладони Натали, это тоже ритуал и тоже священный.

И я его исполняю, и делаю это намеренно неуклюже, словно нелепый голенастый жеребенок хватает губами сахар с ладони, и целУю ладонь, и Натка смеется: «Гоблин, не балуй!», но я знаю: она хочет, чтоб баловал, и она знает, что я знаю, и когда дети угомонятся, мы с ней побалуем, как и сколько захотим, а захотим немало, и этот маленький кругляш на ладони — ключ и пароль к чему-то гораздо большему, к чему-то очень большому, и вот что я вам скажу...

— Гоблин, не тормози! Веди гостя наверх...

И вот что я вам, братцы, скажу: это и есть счастье.

* * *

Оранжерея — у нас в доме. Душная, влажная, вонючая. Возведена единодушным решением семейного совета. А якобы поливитамины, которыми пичкает меня Горгона — на деле тавегил, пересыпанный из родной упаковки, и без него я захлебнусь в аллергических соплях.

А теперь напрягите извилины и ответьте мне: какому постороннему суггестору-аномалу или человеку-гипнотизеру нужен именно этот конкретный провал в моей памяти? Эта ее коррекция?

Правильный ответ: никакому. Постороннему — никакому. Лишь своей доморощенной суггесторше, днюющей и ночующей в поганой оранжерейной духоте, растящей там свои цветочки и мои рога.

Тут главное начать... Память сама начала подкидывать новые и новые факты. Как много нового можно узнать о себе и семье, если правильно начать вспоминать... Спасибо, Авдотья.

Пока я рылся в помойной куче воспоминаний, она молчала, а сейчас откликается и я понимаю, что заканчивал мысль вслух.

— Всегда пожалуйста...

Потом Авдотья добавила словно и не для меня, словно адресуя жалобу чудом уцелевшему биосортиру:

— Устала я с тобой, как шлюха в припортовом борделе... Причем как шлюха в день возвращения эскадры из многомесячного плавания в открытом океане... И все жду, когда ты прекратишь обсуждать со мной детали и детальки своих личных и семейных проблем. Когда поинтересуешься — ну хотя бы скользь, для проформы — что происходит на твоей службе.

* * *

Разумеется, после такой подачи волей-неволей пришлось поинтересоваться.

Выяснилось, что с филиалом номер семнадцать ЦАЯ, кодовое обозначение «Виварий», произошло за минувшие недели много интересного...

Эвакуация базы в Новой Голландии — я застал лишь самое ее начало — завершена. Все не вывезли. Слишком долго завозили водным путем из Кронштадта, чтобы сейчас вывезти все запасы разом. Забрали самые ценные приборы, результаты исследований и, разумеется, подопытных... Остальное оставили, законсервировали объект.

С подопытными в ходе эвакуации случилась накладка: групповой побег. Причем сбежали, по мнению Авдотьи, самые интересные экземпляры.

А затем начался разбор полетов...

— Помнишь, Петя, весеннюю комиссию, нас инспектировавшую?

Помнил... Инспекция как инспекция, сколько же их было за годы, миновавшие после бегства из Хармонта... С двумя генералами, возглавлявшими комиссию, пил Эйнштейн, ну и заодно воздействовал на них своими аномальными способностями «химика». С инспекторами рангом поменьше пили мы с Авдотьей и другие начальники служб, и в результате акт инспекции оказался вполне лояльным... Всё как всегда.

Всё, да не всё... Сейчас Авдотья сильно подозревала: наверх, в ЦАЯ отправился совсем другой акт, либо засекреченное от нас приложение к тому акту, что подписал руководитель филиала Илья Эбенштейн по прозвищу Эйнштейн.

Потому что сразу после эвакуации и Эйнштейна, и курировавшего филиал майора Бабурина по прозвищу Бабуин вызвали на ковер в столицу. Последний, кстати, в первый и единственный раз явился в филиал в полной форме и с погонами, — а звезды на них были полковничьи. Вот и гадай, не то и впрямь его повысили через ступень, не то майорское звание — часть легенды и прикрытия.

Они уехали — и оба как в воду канули, ни слуху, ни духу. Зато через несколько дней с верхов грянул приказ, временно отстранявший Эйнштейна от должности. Тем же приказом был назначен временно исполняющий обязанности главы филиала. Врио, едва объявившись на рабочем месте, в свою очередь тут же отстранил Авдотью с должности зампомеда (а де факто — с должности заместителя по научной работе). Тоже временно. И назначил врио — не из наших, привезенного с собой. Дальнейшее известно: госпожа подполковница сидела дома, ожидая, пока ситуация окончательно не разрулится. Обнаружила чей-то навязчивый и тайный интерес к своей персоне — и в конце концов очутилась тут, в гараже.

— И кто же эти варяги, усевшиеся в ваши с Эйнштейном кабинеты? — спросил я с вялым любопытством; едва ли мне что-то скажут незнакомые фамилии.

— Ты их знаешь.

— Да откуда? Я в олимпийских эмпиреях ЦАЯ не бываю...

— А они не оттуда. Полковник Антипин теперь начальник, полковник Сало — его зам. Только не говори, будто не помнишь таких.

Помню, еще бы... Персонажи знакомые, оба из НИИ им. Менеладзе и среди прочего отвечали они там за взаимодействие с нашим филиалом (проще говоря, за мелкое вредительство и попытки межведомственного шпионажа). Вот это новость так новость.

Пожалуй, там, в упомянутых эмпиреях, кто-то кого-то съел с потрохами... А здесь, на грешной земле, лишь следствия междусобойных разборок олимпийцев.

Авдотья добавила еще один мазок в картину маслом:

— Поговаривают, что вот-вот все ведомственные структуры, связанные с Зонами — и силовые, и научные — заберут у соответствующих ведомств. И сведут вместе в единую федеральную службу. Якобы закон уже полностью подготовлен к первому чтению в Думе... Представляешь, какой раздрай, бедлам и передел всего предстоит?

Помолчали, представляя... Вот мало мне было своих проблем...

— Восемь лет... — грусто-грустно произнесла Авдотья. — Восемь лет трудов не просто псу под хвост... Хуже, чем псу — прямо в лапы мясникам из НИИ Менгеле.

Я вновь искоса взглянул на нее... Г-жа Лихтенгаузен сидела, плотно прижавшись ко мне плечом и вид имела крайне несчастный... но весьма симпатичный и привлекательный.

И...

В общем, я обнял ее, привлек к себе, поцеловал в губы.

Клянусь, секунду-две она мне отвечала, успел даже подумать, что подполковник медицинской службы — большой шаг вперед в сравнении с медсестричками...

Потом Авдотья оттолкнула меня. И оказалась на ногах. Лицо у нее стало странное, словно зампомед единым разом схрумкала все лимоны из своего НЗ, и скулы у нее сводит от дикой концентрации лимонной кислоты, и все остальное тоже сводит.

Я не понимал, что происходит. Что-то странное...

— Нет, Петя... — произнесла Авдотья каким-то новым, сдавленным голосом. — Это было бы уже чересчур... Даже для тебя... а для меня тем более.

— Если тебя смущает Натали, то вопрос с ней решен. А если твой муж...

Она издала сдавленный горловой звук. Понятно, муж ее не смущает, куда уж такому задохлику против Питера Пэна... Все варианты перебрал, остался последний.

— Если же тебя напрягает разница в возрасте, то я тебе скажу...

Она засмеялась и я осекся. В последние минуты мне совершенно не нравилось ее лицо. И голос. Но смех не понравился больше всего...

— Возраст, — сквозь смех выдавила Авдотья. — х-хе-хе-хе... возраст...

Отсмеялась и тут же начала безбожно врать:

— С возрастом, Петенька, засада, надо бы еще разобраться, кто из нас старше...

— Ох... Авдотья, я, конечно же, джентльмен, и не заглядываю женщинам в паспорт, но...

— Тогда я не леди! — отчеканила г-жа подполковница. — Я мужикам заглядываю! В медицинские карты! А там все: и возраст, и результаты анализов с обследованиями... В твою тоже заглянула. В последнюю истории, что здесь, в госпитале завели... Я ведь говорила, что у меня тут одногруппник начмедом, да? Так вот, заглянула...

Она замолчала.

— Не томи уж, а? Что там у меня? Два сердца? Или третий глаз вот-вот прорежется?

— Тебе сорок-сорок пять лет. По всем анализам и исследованиям именно таков твой биологический возраст. Ты только не психуй и не махай руками. Прими как данность... С этим надо разбираться, искать причины, пытаться затормозить процесс... А руками махать не надо.

Я не собирался психовать. Напротив, совершенно успокоился. Зачем в мою карту напихали фальшивых анализов, можно лишь гадать, и первая же версия очень похожа на правду: да для того, чтобы промариновать в госпитале подольше! Анализы у меня всегда отличные, гнать надо больных с такими анализами из больниц и госпиталей, как злостных симулянтов.

— Тяжело с таким жить... — сказал я. — Но попробую привыкнуть... А разбираться с этим будем потом, когда все устаканится... А пока похожу стариком.

Ну не спорить же с ней? Мы говорим на разных языках... Она пялится в свои анализы, а я, извините, ощущаю свое тело, — молодое, двадцатипятилетнее, ни намека на старческие болячки.

— Дураком пока походи, так правильнее... — негромко произнесла Авдотья. — Ладно, проехали. Какие у тебя ближайшие жизненные планы?

— Может, мне пойти и сдаться эскулапам?.. Дескать, я все тот же, с памятью почищенной и кастрированной. Ну да, режим нарушил... Выбежал пивка попить, а пиво без водки — деньги на ветер... Вот и задержался на всю ночь и половину дня. Что они мне сделают за нарушение госпитального распорядка? Выпишут досрочно? Переживу.

— А смысл? Ты, когда тут буйствовал, вопил, что всех на куски голыми руками порвешь, но девчонок своих отыщешь... И что? Думаешь, их к тебе в госпиталь, прямо в палату доставят?

— Смысл в том, чтобы меня не разыскивали. Спокойно выпишусь, тут же возьму отпуск по состоянию здоровья, получу свободу рук...

— Не советую. Очень не советую. Никакой свободы ты не получишь... Мне представляется, что кто-то и где-то еще не решил окончательно, что с тобой делать... Но свобода рук среди опций изначально отсутствует. Вали побыстрее из Песочного и попробуй отыскать своего отца для начала. В две головы быстрее что-нибудь придумаете.

— А ты? Давай со мной, раз все равно ушла в подполье... Тошно тут, в гробу этом железобетонном.

— С тобой... Эх-х-х-х, Петя... — Авдотья вновь одаривает меня непонятным взглядом — точь-в-точь таким же, как после попытки поцеловать ее. — Я, пожалуй, тут еще посижу. До прояснения обстановки. До возвращения Эбенштейна или появления приказа о его снятии... Потом буду решать.

— А как узнаешь?

— Он позвонит, если вернется... А если нет, все равно найдется, кому известить. Врала я тебе давеча насчет телефона, каюсь.

— Я знал, что врешь.

— Ну а я знала, что ты знаешь... Значит, никто не в обиде. Ладно, иди, не теряй времени... А мне тут убраться немного надо.

— Ну как знаешь... Надеюсь, увидимся.

— Непременно... Иди.

Авдотья приоткрывает створки ворот, я выскальзываю наружу. Солнце резануло по глазам после полутьмы гаража, я сделал пару шагов и развернулся. Наша конспираторша еще не успела запереться изнутри.

— Забыл тебе сказать спасибо, Авдотья... Огромное спасибо за все. Я никогда бы не подумал, что ты сколько для меня сделаешь... Я даже сейчас не совсем понимаю, зачем ты все это...

Она перебивает мою речь, но не словами, а каким-то негромким воем:

— У-у-у-у-у-у...

Словно у нее дико болят зубы, и лишь огромное усилие воли не позволяет завопить во весь голос.

— Авдотья, с тобой все в порядке?

— Со мной. Ничего. Не в порядке.

— Я не понимаю...

— Ты не понимаешь... Ты даже сейчас не понимаешь, зачем я все для тебя делала... А если бы... Ладно. Не хотела, но... У всего есть свой предел.

Второй раз за сутки я начинаю подозревать Авдотью в сумасшествии... Тенденция, однако. Она подозрение немедленно подтверждает, выпалив какую-то бессмыслицу. Звучит та примерно так:

— Бинго-бинго-устрица-семь-три-два! — И в завершении тирады сбрендившая подполковница громко щелкает пальцами.

— Ты успоко... — начинаю я, но Авдотья перебивает:

— Вспоминай, гондон! Новая Голландия! Колодец! Мой муж!

Я так и сел... Натурально шлепнулся задницей на бетонное покрытие. Вспомнил все. «Старика Лихтенгаузена», в лепешку разбившегося, — в первую очередь...

Клятва Гиппократа? Нет, не слышали... Эта подлая змея в своих шкурных интересах не стала трогать один из участков моей памяти, обнесла заборчиком, приватизировала, — а теперь выпустила жившего там демона на волю.

— Ты и сейчас не поймешь, зачем я сделала для тебя все, что сделала, — говорит Авдотья негромко, но страшно. — Ты всегда был туповат, Петенька. Все просто. Ты убил моего мужа...

— Я не...

— Заткнись. Ты уничтожил мою семью. Я ответила тем же. Без обид, зуб за зуб, око за око.

Такой я ее и запомнил — глядя снизу вверх, по-прежнему сидя на бетоне... Яркий солнечный день, — и вертикальная черная полоса, словно щель в другой мир, в чужой и темный. И Авдотья — там, в темноте, за границей миров: бледная, осунувшаяся, с кругами под глазами — смотрит на меня с непонятным выражением, но, пожалуй, без ненависти...

Могучая стальная дверь с лязгом захлопнулась и тут же лязгнул внутренний засов. Внутрь мне теперь не попасть без согласия Авдотьи (либо без автогена или взрывчатки). Не оправдаться, ничего не объяснить... Да и не стоит, наверное.

— Бинго, устрица... — растерянно произнес я, поднимаясь.

Дурацкие слова Шляпника, вытащенные из памяти Авдотьей, привязались и весь свой пеший путь от гаражного кооператива я твердил на разные лады и с разной интонацией: «бинго, бинго, устрица...»

Словно надеялся: повторю это волшебное заклинание тысячу раз, и все вернется, и я снова окажусь в палате госпиталя, и главной проблемой текущего дня станет полученный от Клавы-Клары афронт...

Но волшебство выдохлось, не сработало.

Все осталось, как было.

Глава 4

Глава 4. Минута славы Питера Пэна

Последняя круговая электричка отправлялась в начале первого. Я вскочил в нее, придержав захлопывающиеся двери. В вагон не прошел, там было шумно, там бренчала гитара и веселилась далеко не трезвая компания. А я насиделся в гараже до мозолей на заднице... Стоял в тамбуре, уставившись на запыленное стекло с надписью «Не прислоняться». Размышлял.

Времени на раздумья хватит, дорога дальняя... Песочный — пригород Питера, Тосно — один из ближайших райцентров области. По прямой не так уж далеко, но теперь по прямой никто не ездит, дорогу преградила Зона, поезда из Северного полукольца ездят в Южное по громадному кругу, далеко отстоящему от Периметра, и Неву пересекают аж по Кузьминскому мосту, значительно восточнее границы Зоны.

Рано утром приеду в Тосно. И там станет весело. Я теперь человек-торпеда, да... И «тотем» мой — огромная железная сигара, начиненная взрывчаткой.

Натали-Горгона попыталась торпеду разрядить, вывернула взрыватели, — не из заботы обо мне, из банального страха за свою шкуру. Авдотья, добрая душа, взрыватели вернула на место, и даже добавила парочку новых... Теперь с интересом ждет, кого убьёт, а кого лишь покалечит при взрыве.

Я не в обиде, нет, — каким уж ни есть, но лучше быть собой, а не ментальным кастратом, безобидным и безопасным подобием прежнего Питера Пэна. Я не в обиде на Авдотью и не разочарую ее.

Взорвусь и еще как взорвусь!

Уцелевшие позавидуют мертвым...

За окном тамбура — мутная серая ночь. Ее тоже кто-то кастрировал, нашлась своя Горгона и оскопила, — и ночь тоскует по настоящей черной тьме, по ярким звездам.

Прижимаюсь пылающим лбом к холодному стеклу. Так немного легче... Ты потихоньку сходишь с ума, Питер Пэн... Или не потихоньку? Или уже сошел?

Колеса ритмично постукивают по стыкам рельсов. Задают некую тактовую частоту моему мозгу, изнасилованному двумя стервами по очереди. Спокойно, Пэн, спокойно. Отключай истерику, включай разум, включай логику. Хватит бреда — любой шарлатан-психоаналитик вцепится в него, как питбуль в задницу, а дедушка Фрейд радостно захихикает в гробу, потирая ладошки: торпеда как огромный фаллический символ, и взрыв-оргазм, и подсознательный страх кастрации, — вау!

Ты молодец, Пэн. Уже иронизируешь над собой, — значит, поправляешься.

Мелькают столбы, километры, станции... Хорошо, что до Тосно так далеко. Окажись наш офис под боком у госпиталя, натворил бы я дел... А так импульсивное желание уничтожить всё и всех постепенно трансформируется в план. Детали пока не продуманы, слишком мало информации. Значит, будем импровизировать.

Но главная цель ясна: надо найти в филиале крысу, работающую на Плаща. Она есть, ее не может не быть. Иначе количество случайностей и совпадений пускает на дно немалый такой раздел математики под названием «теория вероятностей».

Средство достижения цели тоже сомнений не вызывает: буду потрошить. Фигурально, понятно, буду потрошить и людей, и технику, — сотрудников филиала и их компьютеры. А может и не фигурально... как пойдет.

Крыса же перед смертью сообщит мне главную информацию — как найти Плаща или, по меньшей мере, выйти на связь с ним.

Дальнейшие шаги к моим девчонкам сейчас не просчитать... Слишком много появляется вариантов. Хотя один уже сейчас выделяется из общей кучи. Самый верный и беспроигрышный, но...

Но до чего же не хочется к нему прибегать... Назову его вариант «Омега» и оставлю про запас, на самый крайний случай, если все остальные ставки не сыграют.

...Электричка затормозила у очередной станции. Шумная компания в количестве пяти душ переместилась в тамбур. И не смогла спокойно пройти мимо меня. Хорошее было у людей настроение.

— Эй, отец, чего скучаешь? — прозвучал развязный голос. — А то пошли с нами, водки попьем, у нас на трех девочек всего...

Я медленно-медленно обернулся.

Рыжий парень лет двадцати осекся и закончил совсем иначе:

— Э-э-э... извини, отец...

Компания выкатилась на платформу. Я протер стекло от пыли, вгляделся в получившееся подобие зеркала.

Увидел морщины, глубокие, — зеркала до сих пор не докладывали о их наличии. Увидел припорошенные сединой виски. Понял, почему в палате госпиталя не было зеркала даже в санузле. Не особо удивился, Авдотья ведь предупреждала...

А выражение лица... да, я и сам бы поостерегся приставать в ночной электричке с человеку с таким лицом.

Постоял еще, пока нижние конечности не объявили ноту протеста, — а дальше в Тосно поехал в вагоне, ставшим практически пустым, две старушки с корзинами не в счет. Даже подремал минут десять, до очередной станции, — динамик вздумал было разбудить меня, громко объявив ее название, но захлебнулся на полуслове и навеки замолк.

Погорячился... Зря испортил имущество РЖД. Не подумал, что если крепко усну, то наверняка проснусь в Ломоносове, на конечной. Пришлось сменить вагон и последние два часа пути дремать вполглаза под громыхающий над ухом голос.

* * *

В Тосно меня поджидал сюрприз.

Выглядел сюрприз симпатично, даже аппетитно: рост метр семьдесят девять, спортивная фигура, мгновенно вспыхнувшая при виде меня улыбка...

Короче говоря, на рассветной платформе меня поджидала Илона. Не уезжала куда-нибудь, и не приехала, — именно ждала. Именно меня. О чем и сообщила после обмена приветствиями.

— Ты все подряд поезда встречаешь? А то я, старый склеротик, забыл отправить SMS со временем прибытия.

— Не все. Двадцать минут назад я встречала первый автобус. Ты им не приехал, — и я двинулась к первому поезду.

— Понятно... Но ничего не ясно.

Илона не стала напускать таинственности, пояснила:

— Мне звонила Авдотья... Сказала, что ты утром, скорее всего, объявишься в Тосно... Попросила встретить, присмотреть, чтобы ты сразу не сделал какую-нибудь глупость. Не заявился сгоряча в наш офис, например. Или в свой дом.

Ох, и везет же мне на заботливых женщин. Передают Питера Пэна друг другу, как эстафетную палочку: Горгона Авдотье, та — Илоне... Впрочем, забота фрау Лихтенгаузен попахивает эгоизмом: не для того она угрохала столько сил на свою торпеду, чтобы та взорвалась до срока и впустую.

— Куда мы идем? — озаботился вдруг я.

До того шагал бездумно, без единой мысли шел, куда ведут. Какая-то часть мозга явно еще спала... Катила себе в Ломоносов и беспечно дрыхла.

— К моей машине идем...

— И?

— Поедем ко мне. Хоть отоспишься немного. Видел бы ты себя: лет на двадцать постарел...

Она вздохнула и добавила не совсем в тему:

— Я люблю тебя, Пэн.

Приятно, что скрывать... Приятно, когда где-то есть женщина, которая тебя любит, и верит, и надеется, и ждет тебя с первым поездом... Да к тому же работает в филиале, на должности хоть не начальственной, но дающей доступ к самой разной информации.

«С нее и начну потрошение, с Илоны, — решил я. — Фигуральное... И нежное, с долгой прелюдией, — если, конечно, на прелюдию хватит сил после почти бессонной ночи...»

Лучше бы мне хватило сил на что-то другое. Например, на то, чтобы припомнить слова Авдотьи, показавшиеся в свое время параноидальным бредом.

Но нет, не припомнил. Равнодушным взглядом мазнул по машине, галантно уступившей Илоне право первой выехать с парковочной площадки у вокзала. Хуже того, минуту спустя позорно задремал. Оправдаться можно лишь тем, что авто не привлекало внимание ничем, — ни моделью, ни наворочанным тюнингом...

Вполне заурядная тачка: «Toyota Panthera», цвет «найт-классик», самый модный, если верить автодилерам, цвет прошлого сезона.

* * *

— Где ты купила права? — спросил я на третьем светофоре.

— Уже не помню, — беззаботно ответила Илона. — Когда гаишные базы накрылись при Прорыве, потом права на каждом углу продавали, за копейки... А мне как раз восемнадцать исполнилось, ну и...

Жаль, что тогда же на каждом углу заодно не продавали минимальные водительские навыки.

Илона обитала не в самом Тосно, а в Тосно-2, — в обособленных, на манер города-спутника у мегаполисов, тосненских выселках. Давнюю сплетню о том, что она дочь какого-то большого туза, можно смело выводить в чистое поле и пускать в расход. Не живут в таких местах дочери больших тузов... Маленьких — тоже.

Светофоров между вокзалом и Тосно-2 не так уж много. После каждого я умудрялся задремать, а на следующем просыпался, боднув лобовое стекло, — такая уж манера езды у Илоны.

После третьего перекрестка спать расхотелось. Начал с любопытством глазеть по сторонам: в Тосно-2 я никогда не бывал, проезжал его насквозь по шоссе, не останавливаясь. А «фиат» Илоны свернул, направляясь к группе обшарпанных домов. Неужели она в одном из них живет, бедная? Не угадал, проехали мимо...

— Что за исторически-значимый страдалец прославил это унылое здание? — спросил я.

— Почему страдалец?

— Ну а как еще назвать человека, каждый день глазеющего из окна на такие мерзкие пейзажи?

Поводом для нашего диалога послужила мемориальная мраморная доска, — на стене древней блочной пятиэтажки смотрелась она сюрреалистично. Что там было написано, я прочитать не успел. Увидел лишь, что под доской лежит букет цветов, — самых простых, полевых.

Илона пояснила: не страдалец, в смысле, вообще не мужчина. Женщина, которую до сих пор в Тосно помнят и любят, — имея на шее мужа и двоих проблемных детей, она без устали занималась детьми чужими, тоже порой проблемными, и организовала...

— Скажи уж прямо: ее звали мать Тереза Тосненская, — перебил я, потеряв какой-либо интерес к рассказу (думал, жил здесь кто-то действительно знаменитый: академик, космонавт, известный сталкер... писатель, в конце концов...).

— Дебил ты, Пэн... — произнесла Илона таким тоном, что я сразу понял: шутка не удалась.

Целью нашей поездки оказался небольшой микрорайон, граничивший с частным сектором: на четной стороне улочки четырехэтажные дома, современные, недавно построенные, на нечетной — халупы, окруженные садами-огородами.

Улица именовалась Тополиной. Но тополя остались только на ее «сельской» части, на «городской» торчали кое-где объемистые пни.

«Фиат» (точности ради: «Фиат Коала», ну совсем не подходящий для транспортировки видных и габаритных мужчин) начал притормаживать. Я напрягся: куда свернет Илона? Направо или налево? Нахлебался Питер Пэн за последние годы деревенской жизни выше крыши, сыт, благодарю, добавки не требуется...

Хвала богам, свернула к нормальным домам, припарковалась у одного из них. Я облегченно вздохнул.

Затем еще раз вздохнул, уже печально, — и приступил к непростой процедура извлечения из «коалы» своего тела, весьма компактно упакованного в салон малолитражки.

* * *

Приятно, когда она приходит, твоя минута славы. Славы не среди своих, в сталкерских кругах я и без того прославлен... Настоящей славы, всенародной.

— Ты Пэн? — спросила девочка лет двенадцати, глядя на меня с нескрываемым восхищением. — Тот самый знаменитый Питер Пэн?

Лицом девчонка напоминала Илону, и я сообразил, что та удивительно рано приступила к процессу деторождения; хотя я и сам стал отцом в неполные шестнадцать, не мне ее упрекать...

Несмотря на ранний час, девочка была наряжена, как на праздник. В руке держала букет цветов, и не полевых, оранжерейных. Не хватало лишь расстеленной в мою честь красной ковровой дорожки и оркестра, играющего туш. Но и без того чертовски приятно...

Честно признался: да, Пэн, тот самый, знаменитый, — и протянул руку за букетом.

Минута славы не всегда длится ровно шестьдесят секунд, но все же называется так оттого, что очень коротка. Моя закончилась, едва начавшись.

Букет мне не вручили. И не планировали вручать. Рано встала и принарядилась девочка (звали ее Юлей и приходилась она Илоне не дочерью, — сестрой) не в мою честь: сегодня ей предстоял последний экзамен, письменный русский, и все, свобода, каникулы! Букет, соответственно, предназначался кому-то из педагогов.

И все-таки... Мои захватывающие рассказы про Зону она хотела послушать всерьез. И глаза сверкали для меня... Обязательно поболтаем вечером.

— Я сейчас отвезу Юленьку к школе, а ты пока...

— Не рановато ли? Во сколько у вас экзамен-то?

Илона замялась.

— Ну-у-у... там... в общем, они с девчонками договорились пораньше встретиться, повторить кое-что...

Звучало объяснение так фальшиво, что я сразу догадался: у родителей одной из девчонок есть завязки в Министерстве образования, и секретный текст диктанта (или что они там пишут), хранящийся в запечатанном конверте, — секретный не совсем для всех. Со сливами в Сеть вариантов экзаменационных заданий Министерство научилось успешно бороться: на общедоступные ресурсы перед экзаменом вбрасывается немалое число фальшивых заданий, — поди-ка вычисли среди единственное нужное, все составлены одними людьми. А вот личные связи по принципу «ты мне — я тебе» не победит никто и никогда.

— Мы поехали, а ты тут пока можешь принять душ... поспать можешь пока...

Дважды повторенное слово «пока» прозвучало чуть по-особенному, с легким нажимом, с намеком...

И мне понравился этот намек.

* * *

Душ я принял быстро, но потом долго брился (это непросто делать одноразовыми бритвами, предназначенными... лучше даже не задумываться, для каких мест женского организма они предназначены).

Потом завис, разглядывая в зеркале — наконец-то в нормальном зеркале! — свое новое лицо. По большому счету, оно мне нравилось больше прежней физиономии Питера Пэна... К той я не то чтобы привык... и не то чтобы с ней смирился... ну, есть и есть, мне в конкурсах красоты не участвовать.

Стало лучше: твердое, волевое лицо не мальчика, но мужа, без налета безбашенной юношеской придурковатости.

Тревожило не лицо — тенденция, стоявшая за его изменениями... Лязг ключа в замке мигом вымел из головы все тревоги.

— Пэн, ты порезался, я сейчас... — начала говорить Илона, стоя на пороге квартиры.

— У тебя тут такие бритвы, что... — начал возмущаться я, стоя на пороге ванной.

Оба не договорили, шагнули друг к другу. Слова стали не нужны — все, сколько их ни есть в мире.

Входная дверь все сообразила и сама собой плавно закрылась, лязгнув защелкой замка.

А мы без лишних слов занялись тем, что...

Выражаясь метафорически, мы совместили интерфейсы и состыковали разъемы, и сплели ноги, образовав зверя с двумя спинами, и погрузили нефритовый жезл в сапфировую пещеру удовольствий, и сыграли в старинную русскую игру «кольцо и свайка», и обмакнули росток бамбука в «соус любви» (рецепт — в майском номере «Womens Whim»), и...

Говоря без метафор, мы трахнулись.

Горячо, самозабвенно, страстно, совсем как в тот раз, в наш первый и единственный раз, когда бушевавший в кабинете плешивого импотента Эйнштейна тайфун чувств останавливал настенные часы, сжигал телефоны и даже изрядно покарябал знаменитый эйнштейнов стол из мореного дуба...

Отдышавшись, Илона заговорила. Ласковые и нежные слова влюбленной женщины звучали райской музыкой — тихой, умиротворяющей — для истрепанного жизненными бурями Питера Пэна, оказавшегося наконец в безопасной и уютной гавани.

— Если ты, сволочь, и теперь после секса ускользнешь на три недели в Зону или куда-то еще, не взяв меня с собой, — клянусь, Пэн, я пойду за тобой следом, и найду, и застрелю тебя, подлеца, и вынесу оттуда на плечах, хоть надорвусь, да вынесу, — и похороню на Тосненском кладбище. И вот тогда уж мы будем встречаться каждый день, я буду приходить, беседовать с тобой тихонечко, рассказывать, как растет наш ребенок...

— Стоп, стоп... — торопливо забормотал я, выпадая из райского блаженства в суровую реальность. — Какой еще ребенок?

— Мальчик. Или девочка. Тебе не рассказывали про секс и деторождение в школе, классе примерно в восьмом? Тогда послушай, это интересно: если мужчина и женщина занимаются сексом, не предохраняясь, то...

— Так ты не предохранялась?! И тогда тоже?!

— Мне отчего-то показалось, что тебя этот вопрос ну абсолютно не заботит. И тогда, и теперь... Ты даже не спросил из вежливости, пью ли я таблетки, не говоря уж о том, чтобы самому совершить пару совсем не сложных манипуляций.

— Пьешь? — торопливо и очень вовремя спросил Питер Пэн, крепкий задним умом.

— Нет.

— Э-э-э... я...

Ну да, да... когда десять лет живешь и спишь с одной женщиной... с одной и той же... десять лет... с одной и той же, и больше ни с кем... некоторые мужские рефлексы напрочь утрачиваются (а у меня их изначально не было, откуда им быть, в самом деле, у шестнадцатилетнего?). Короче говоря, в регулярно передаваемых майору Бабуину списках заказанных вещей презервативы никогда не значились (не знаю уж, какие мысли вызывал этот факт у майора). По умолчанию я считал, что Натали сама что-то как-то предпринимает, — и не парился.

И позже не парился. Не привык париться...

Бли-и-ин...

Лена... Девушка Лорда, как ее там...

Госпиталь... мать твою, госпиталь... что же они все молчали?!

Я выскользнул из гнездышка любви, заходил по комнате — словно бы в неконтролируемом волнении, заставляющем нас совершать бесцельные движения, когда надо бы что-то сделать, а сделать ничего нельзя.

На самом деле все шло по продуманному хитрому плану, — взгляд мой торопливо шарил по комнате, по ее горизонтальным поверхностям: не лежит ли где-нибудь «бурундучок»-нежданчик? Девушки зачастую перед такими разговорами «забывают» на видном месте тест-полоску. С положительным, разумеется, результатом.

Нет, со мной такого не случалось... приятели рассказывали.

Тест-полоска нигде не обнаружилась. Ладно хоть так... Но стоит как-нибудь ненавязчиво сменить тему разговора, плавно и осторожно увести его в сторону. Взгляд на электронный будильник мгновенно подсказал решение.

— Слу-у-у-ушай! — хлопнул я себя ладонью по лбу. — Да ты ведь на службу опаздываешь! Восемь минут осталось! Одевайся скорее, я отвернусь!

Отвернулся, заодно осмотрел в поисках тест-полоски крышку секретера, как-то я ее поначалу пропустил... И здесь ничего.

Повернулся обратно, сообразив, что вскакивать и одеваться Илона не спешит.

— Петя, я вообще-то рассказала... Но ты по дороге постоянно отключался, и, наверное, пропустил... Я не хожу на службу, и восемьдесят процентов от нашего списочного состава тоже. Отпуск за свой счет на неопределенный срок... А у меня, предполагаю, навсегда: оба новых начальника, Сало и Антипин, притащили с собой своих секретарш...

— Симпатичные?

— Ну как сказать... На любителя. Обе мужского пола, в униформе, с кобурами на поясе.

— Странные вкусы у новых начальников... Поневоле пожалеешь о старине Эйнштейне. Пропуска, кстати, у отпускников изъяли?

— Первым делом. И из списка допущенных исключили, по «опознавателю» тоже не пройти. Я в ящике стола книжку недочитанную позабыла, так и не взять теперь...

В голове у меня с треском и грохотом обрушился весь план потрошения Вивария. Ибо предусматривал он активную помощь Илоны: придет на службу, подключит к служебному компьютеру небольшую такую коробочку, что позволит Питеру Пэну издалека, не маяча под окнами, исследовать своими аномальными способностями внутреннюю сеть офиса, совершить виртуальную прогулку по жестким дискам...

И все накрылось на первом же пункте: не придет и не подключит.

Когда-то я, дурак, мечтал, чтобы на место Эйнштейна сел какой-нибудь армейский полковник и хоть немного приструнил царящий в филиале бардак. Домечтался... Накликал... У полковника Антипина не забалуешь.

Эх, Эйнштейн, Эйнштейн, как нам тебя не хватает...

Последние слова я произнес вслух, Илона мгновенно отреагировала: не хватает, так свяжись с ним... Он просил, даже требовал перед отъездом, чтобы Петр Панов с ним немедленно связался, едва покинет больницу и объявится здесь.

Я бы связался, я даже пробовал, последний раз недавно, с ее городского, но слова Авдотьи полностью подтвердились: ни один из начальственных номеров не отвечает... Так и объяснил Илоне: как, мол связаться? Запечатать письмецо в бутылку и бросить в речку Тосну?

— Он оставил девайс, специально для тебя и специально для прямой связи с ним... Сейчас принесу. Второй серии... эх-х-х-х... у нас, похоже, не будет.

Накинула халатик, вышла. Вернулась с простеньким восьмидюймовым планшетом, пояснила: настроен он так, что лишних движений делать не надо, включи — и видеосвязь сама установится.

— Да что же ты раньше-то молчала??!!

— Не промолчала бы — так и первой бы серии у нас не было. А я так давно не ходила в кино... Вот и подумала: терпел без тебя Эйнштейн две недели, потерпит и еще часок. У него хоть голотурии, а я совсем исстрадалась.

Ох уж эти женщины... Не тем думают.

— Нашла ту папку? С голотуриями?

— Нашла. Да уж... Кто б мог подозревать ТАКОЕ...

Я продолжал дурацкий диалог с Илоной вместо того, чтобы с бывшим боссом начать другой, серьезный и важный, по единственной причине: одновременно торопливо одевался, не к лицу Питеру Пэну отправляться на видеоконференцию голышом.

Застегнул последнюю пуговицу и тут же сменил собеседника. Диалог, как ни странно, серьезным и важным от этой замены не стал. Остался неимоверно дурацким...

Знаете, что первым делом сказал мне Эйнштейн? После всего, что было, после всей дикой круговерти событий, начавшейся, кстати, с его амурных похождений в оранжерее моего дома? После разгрома Вивария, после побоища на Садовой, после гибели двух его заместителей и исчезновения еще двух?

Сказал он, негромко и печально, вот что:

— Ты изгадил мой стол, Пэн...

Сделал паузу и оглушительно проорал, потрясая сжатыми кулаками:

— ТЫ, СУКА, ИЗГАДИЛ МОЙ СТОЛ!!!

Ну что тут скажешь...

— Хреново быть тобой, — только и нашелся я.

Глава 5

Глава 5. Капитан Крюк идет по следу

Я сообразил, какой Питер Пэн тормоз, когда отшагал слишком далеко, чтобы возвращаться.

Пройтись от дома Илоны до нашего офиса недалеко, — немного прогуляться через Тосно-2, перемахнуть железнодорожные пути, и, считай, пришел. На машине, в объезд, получится по времени столько же, а если придется пережидать у шлагбаума поезд, — даже дольше.

Мой мозг, взвесив все «за» и «против», принял логичное решение: идти пешком, не связываться с транспортом. Вот только у нижних конечностей спросить совета мозг забыл... А ноги в новых, не разношенных туфлях, полученных от Авдотьи, чувствовали себя не комфортно, — и с каждой сотней метров намекали все громче: стоит их, ноги, поберечь, чтобы все не закончилось кровавыми мозолями.

Вернуться на проспект Ленина и быстренько купить что-то более подходящее? Я прикинул: конец туда, конец обратно... приплюсовал время на поиски и «дойку» банкомата, — и решил, что не стоит.

Доковыляю как-нибудь до нашего офиса. Там можно будет переобуться, кроссовки лежали у меня в кабинете старые, неказистые, но ноги не натрут. А еще лежала у меня там заначка, пять косарей. Деньги вроде и небольшие, но дарить их непонятно кому не хочется.

Решено — сделано.

Дежурный уставился изумленно. Наверное, слух о том, что знаменитый Питер Пэн валяется в больнице чуть не при смерти, разлетелся по филиалу, когда здесь еще жизнь била ключом... Опровергать его незачем и некогда.

Объектив «опознавателя» уставился на мою новую физиономию, я немного сомневался, устроит ли процент совпадений придирчивую технику. Не беда, просканирует сетчатку глаза и пропустит. Если, конечно, меня не исключили из списка допущенных... Эйнштейн уверял: пройдешь свободно, но едва ли оба врио информируют отстраненного начальника о всех своих решениях.

...Разговор наш с бывшим боссом не затянулся. Высказав свое «фе» касательно стола, от прочих попыток общения Эйнштейн отбивался, как мог. Лишь сказал, что я должен пойти в офис и забрать из своего сейфа пакет с крайне важной для меня информацией. Никто меня на входе не арестует, внутри тоже, не было таких распоряжений, он хоть и далеко, но руку на пульсе держит, свои люди в филиале остались. Так что иди, возьми пакет, изучи содержимое: вот тогда-то и появится тема для долгого обстоятельного разговора. До того ему, Эйнштейну, не стоит терять время, отвечая на мои глупые вопросы, после изучения документов они отпадут сами собой.

Один вопрос я все же задал и сразу же уточнил: без ответа на него никуда я не пойду, и пусть тогда Эйнштейн свернет свою инфу в трубочку и засунет в то место, где она очень удивит проктологов.

Вопрос, возможно, был глупый. Для Ильи. А для меня насущный и основной: имеет ли эта информация отношение к моим похищенным девочкам? Самое непосредственное, пообещал Эйнштейн и тут же получил ответное обещание: если врешь, убью.

Начав задавать вопросы, остановиться трудно... Я задал еще один, теперь и вправду глупый: ты, собственно, где? Непосредственно после обещания убить, согласитесь, не очень умно интересоваться такими интимными вещами.

Где находится его «далеко», Илья конкретизировать не пожелал. После, дескать, все после...

Я попробовал выяснить сам, проследить сигнал... Не преуспел: сигнал уходил на здешнюю телебашню, утыканную (кроме собственно ТВ-причиндалов) приемо-передающей аппаратурой всевозможных провайдеров и операторов сотовой связи. В тамошней какофонии аномалу отследить сигнал — все равно что человеку с нормальным слухом расслышать кузнечика, стрекочущего в оркестровой яме во время исполнения оперы.

Эйнштейн мог говорить со мной из столицы. Или из-за океана, через спутник. Или из шкафа Илоны... нет, оттуда я услышал бы его голос вживую... Но за стенкой, в соседней квартире, Эйнштейн вполне мог сидеть.

Утешало одно: никто нас подслушать не мог, сигнал был закодирован добротно, одним из новейших кодов с плавающей «декой», причем неизвестным мне, — а я такие вещи отслеживаю.

Короче говоря, я пошагал в филиал. Первоначальный вариант потрошения отменился: ни к чему собирать информацию по крупицам у людей и компьютеров, если кто-то сделал все за тебя.

...«Опознаватель» наконец-таки дал добро, и я быстренько просочился мимо дежурки. Прорваться силой, наверное, смог бы... Но тогда пришлось бы хватать добычу и мгновенно смываться. А мне хотелось немного осмотреться. Принюхаться — что тут носится в воздухе? Все-таки не все сотрудники отправлены по домам.

В филиале стояла тишина, как на Тосненском кладбище, куда меня собралась наладить Илона. Из курилки не доносились голоса, из-за дверей бухгалтерии не слышался смех тамошних развеселых девиц. Прошел длинным, уныло окрашенным коридором, — ни души, а обычно пяти шагов не сделаешь, чтобы с кем-то не поздороваться.

На второй этаж я поднялся по боковой узкой лестнице — по ней редко кто ходил, чтоб не давать крюка. Но до моего кабинета по главной, по центральной лестнице идти дольше.

Поднялся, так никого и не встретив, и оказался у своих владений. Дверь заперта — Леденца, делившего со мной служебную площадь, на месте не было и никогда уже не будет. (Мы с покойным сталкером здесь бывали редко, наездами, и Эйнштейн решил, что выделять каждому по отдельному кабинету, — слишком жирно.)

Ключи от кабинета постоянно таскать с собой резона не было, и мы — и Леденец, и я, — частенько забывали их в Виварии. И для таких оказий сделали дубликат и держали в коридоре, в тайничке, всем инструкциям по внутренней безопасности вопреки.

Короче, внутрь я попал без труда и без криминального вскрытия дверей.

Мой комп-моноблок исчез со стола. И отчего ты не удивлен, Питер Пэн? Но важной информации я здесь не хранил, так что тех, кто займется потрошением диска, ждет большой облом — ничего интереснее семейных фото с пляжа не найдут, да и там на всех Натали в купальнике.

Внезапно я сообразил, что мысленно назвал ее Натали, не Горгоной... И представил без купальника... Нет, нет, в купальнике ей все же лучше... топлесс — не ее, это скорее к лицу Илоне. Вернее, не к лицу, а... в общем, понятно.

Комп Леденца стоял на своем законном месте. Я вновь не удивился, — похоже, в гараже Авдотьи Лихтенгаузен растратил все запасы удивления на десять лет вперед.

Я вспомнил про дебильный меморандум сталкера об уничтожении всех Зон, первый вариант которого он якобы отослал по электронке в ЦАЯ, — и не удержался, присел на минутку за чужую клавиатуру. Интересно стало, пришел ли ответ... И как обстоят дела с чувством юмора у человека, ответ сочинявшего, тоже хотелось узнать.

Не сложилось... Вход в систему сталкер запаролил, даже не ждал от него. А с заставки на меня уставилась вдова Леденца и его дети — мальчик лет пяти и девочка чуть постарше. Никаких следов аномальности во внешности детей... Они и не аномалы. Леденец перед первой своей вылазкой в Зону депонировал в «банк спермы» столько генетического материала, что хватило бы зачать взвод сталкерят... чупа-чупсов с чистыми генами. Очень уж дорожил он «человечностью», своей и потомства.

Плоды искусственного осеменения вроде бы и улыбались с заставки, но их взгляды... Взглядами они старались просверлить во мне дырку. Или прожечь.

— Не пяльтесь, нечего тут, — неприязненно заявил я. — Вы-то хоть живы, и зыркать вам есть чем, а вот ваш папашка у моей...

Я осекся, сообразив, чем занимаюсь... Доктор, это лечится?

Ладно... Не стоит забывать, зачем пришел.

Заначка находились на своем законном месте, кроссовки тоже. Забрал первое, обул второе. Поколебался секунду-другую — и набрал номер Илоны со служебного. Даже если г.г. Сало и Антипин уже начали активно слушать все здешние телефоны, ничего криминального не прозвучит, в конце концов.

— Привет, это я... Жив, здоров, здесь все тихо и спокойно. Скоро собираюсь обратно.

— Слушай, а заскочи тогда в школу, забери Юльку после экзамена? У меня тут засада...

— Что не так?

— Да все не так... Не уйти... Из ТСЖ позвонили — на мою нижнюю соседку вода подтекает, сантехники придут, всю систему проверять будут. В общем, не выбраться.

— Ладно, заберу...

Она назвала адрес школы и время окончания экзамена. Успею с запасом, понял я, можно не торопиться. И направился к двери. Неторопливо.

Замер, хлопнул себя по лбу... Вот дурак-то! Все сделал, даже с изображением на компьютерном экране подискутировал, — а зачем сюда явился, позабыл.

На дверце сейфа белела бумажная полоска с печатью, но код поменять никто не потрудился. Зачем, если уже выгребли все до последней бумажки? (Не только бумаги пропали, полупинтовый бутылек «Джека Дэниэлса», заначенный на черный день, тоже дематериализовался.)

Эйнштей заложил свою информационную бомбу уже после, в пустой сейф. Почему не оставил Илоне, понятно, инфа ничем и никак не защищена: большой бумажный конверт. Внутри, на ощупь, тоже бумаги — вскрывай и читай.

Но почему секрет хранится именно здесь? Не самое надежное место, мог бы уж придумать тайник и вне офиса... Либо Илья был в диком цейтноте и решил рискнуть: никто, мол, не полезет снова в опустошенный чужой сейф. Либо... Второе «либо» не придумывалось.

Ладно, надо посмотреть, что там, — может, и этот вопрос отпадет. Но лучше смотреть не здесь, загостился.

* * *

Двинулся к выходу тем же путем, — и на боковой лестнице меня поджидал сюрприз. Перекрыв грузным телом узенькую площадку, там стоял полковник Антипин И. Р. (в просторечии — Ира, в минуты раздражения — Ирод), врио начальника объекта № 17 ЦАЯ, кодовое обозначение «Виварий».

Они с полковником Сало были примерно ровесниками, лет по сорок пять плюс-минус каждому. Анкетных данных этих двух господ я не знал. Но подозревал, что родились они в одном роддоме в один день. И там, в роддоме, их перепутали. Потому что ну какое из Сала — Сало? Господин Сало фигурой напоминает молоденькую стройную девушку... Не юношу, именно девушку, — у юношей обычно плечи шире бедер, а не наоборот.

Фамилию Сало мог бы прославить г. Антипин. Сала на его фигуре хватает, внушительная у полковника фигура...

Перепутанный в младенчестве «Сало» уставился в окно, как будто выходило оно не на унылый пустырь, а на пляж, облюбованный нудистками, — и словно бы поджидал меня. А может действительно поджидал, но демонстративно не замечал, увлеченный нудистками. Однако встал так, что мимо не проскочишь. Я поневоле остановился.

— Молчи и слушай, — пророкотал Антипин. Поздоровался, так сказать.

Тесный воротник сдавливал багровую полковничью шею, как гаррота. Губы не шевелились. Казалось, негромкий урчащий голос исходит прямиком из утробы, без всякого участия связок, гортани, губ и языка.

— Ты здесь не был, я тебя не видел, — чревовещал полковник. — Пиздуй отсюда и если где по службе нагадил, — прибери и подотри. Всем, чем ты занимался, заинтересовались «собисты», конкретно и плотно. Времени у тебя мало, через недельку грянут оргвыводы.

Собисты (не путать с особистами!) — сотрудники Департамента собственной безопасности ЦАЯ. Жабы особого вида, надзирающие за чистотой жабьих рядов. Чтоб не затесалась случайно лягушка или саламандра.

Это более чем серьезно, но «подтирать и прибирать» я не собирался. Если дано задание накопать материала на Питера Пэна — все равно накопают, даже с горкой, не стоит суетиться. Ох и немало покуролесил Питер Пэн до того, как отправился отдохнуть в госпиталь... Радует одно: неделя большой срок, многое можно успеть.

Антипин замолчал. Но с места не сдвинулся. Пройти дальше я мог бы, только применив прием из арсенала регби, американского футбола или боевых единоборств.

— Вожак, — сказал врио, обращаясь к несуществующим нудисткам.

Те ничего не поняли. Я тоже.

— У нас в НИИ он числится как Шляпник, — пояснил Антипин (вот она, шаблонность людского мышления при раздаче названий и прозвищ!). — Если ты принесешь мне то, на чем он носит шляпу, о «собистах» можешь забыть. И о прочих своих проблемах тоже можешь забыть. Доступно излагаю?

— Если назвать голову головой, будет еще доступнее, — выдал я свою первую реплику в разговоре.

— Ты дурак, Пэн, и язык у тебя, как помело. Если бы меня интересовала голова, я так бы и сказал: голова. Но на голову и прочее мне плевать, они давно у него не родные. Меня интересует то, на чем он носит шляпу.

— А-а-а-а...

До меня, наконец, дошло.

Безумный Шляпник — во многом загадочный и крайне отмороженный мутант Зоны, многим другим мутантам командир и начальник, — действительно имел (и прятал под дурацким высоким цилиндром) странное украшение, произрастающее прямиком из темени: нечто вроде громадного, с грейпфрут размером, крабьего глаза на ножке. Иногда этот глаз светился собственным красным цветом, иногда сверкал отраженным, наподобие самоцвета.

Увидев, что я сообразил и проникся, Ирод попрощался со мной так же своеобразно, как и поздоровался:

— Пшел вон!

Массивная туша сдвинулась, освободила проход. Лучше бы он прислал на переговоры Сало, тот по крайней мере всегда приторно-вежлив.

Внизу я отклонился от прямого маршрута, заглянул в курилку. Вдруг, хоть там и тишина, кого-то застану? С таким начальством подчиненные наверняка курят молча и торопливо: ни баек, ни анекдотов, ни разговоров за жизнь...

Не застал.

Но кое-что, касающееся меня, в курилке увидел... И не только меня.

На стене висел рисунок. Карикатура, выдававшая полное отсутствие таланта и фантазии у автора сего «шедевра».

Громадная обезьяна, Кинг-Конг (только более приземистый и приплюснутый, чем волосатый герой фильмов и комиксов). На плечище у Кинг-Конга, как и полагается, сидит миниатюрная девушка, достаточно условная, не опознаваемая. Громадные кулачищи обезьяны упираются в землю, громадный половой орган направлен вверх и вперед, словно ракета «земля-воздух». Вокруг — разбегающиеся по сторонам мелкие уродцы. Один уродец, впрочем, нарисован крупно и вполне узнаваемо: грустный Эйнштейн в германском винтажном шлеме кайзеровских времен; сквозь шлем пробиваются ветвистые оленьи рога.

И чтобы никто не усомнился, что здесь изображена не какая-то левая обезьяна (полковник Бабурин по прозвищу Бабуин, например), внизу надпись крупными буквами:

ПИТЕР ПЕНИС НАШЕЛ СВОЮ ЛЮБОВЬ!

Скомкал гнусный пасквиль, кинул в бак для окурков.

В сортире бы лучше повесили, самое место для такого юмора...

* * *

К школе, где училась Юля, я шагал неторопливо.

До окончания экзамена времени оставалось еще изрядно, и я поначалу было решил: устроюсь где-нибудь рядом со школой, найду укромный уголок, посижу там, изучу содержимое конверта, обмозгую, разложу все по полочкам... А там, глядишь, и экзамен закончится.

Вовремя спохватился: мало тебе проблем, Питер Пэн, сам себе сочиняешь новые... Приметит меня кто-нибудь в укромном уголке у школы, проявит бдительность и активную гражданскую позицию, — и доказывай прикатившему наряду, что ты не педофил.

Спохватился я не просто так... Спохватиться меня заставило внешнее воздействие. Вот какое:

— Гражданин, можно вас на минуточку?

Голос, прозвучавший за моей спиной, был властный и казенный, и вопросительная интонация ничего не значила: опция буркнуть «нет!» и шагать как шагал, не предусматривалась.

Обернулся.

Мент. Капитан полиции. Вылез из полицейского «форда», мимо которого я только что задумчиво и равнодушно прошел. Не стоил «форд» внимания: служба безопасности ЦАЯ никогда не подпустит к нашим игрищам каких-то там провинциальных ментов...

— Тосненское РУВД, капитан Крюков, — представился мент, небрежно дернув ладонью в сторону своего виска и не завершив движение.

Выглядел он как младший братишка полковника Антипина: габаритами несколько уступал, но если будет хорошо питаться, непременно догонит старшенького.

Капитан Крюков... Капитан Крюк... Добрался наконец до Питера Пэна. Судьба любит иногда приколоться.

Представившись, Крюк замолчал. Конкретно завис. В процессоре, укрытом под низеньким капитанским лбом, явно копошились какие-то мысли. Но мыслей было много, не меньше двух, и процессор не справлялся, подтормаживал.

После долгой паузы капитан заглянул в какую-то бумажку, снова повернул ее так, чтобы не смог заглянуть я, и заговорил:

— Скажите, гражданин... э-э-э...

Снова подвис. Нестерпимо хотелось ускорить процесс, легонько шлепнув ладонью по капитанскому затылку. Но процессор «продышался» сам.

— Э-э-э... А сын у вас есть?

— У меня только дочери, — ответил я чистую правду.

А секунду спустя выдал другую чистую правду:

— У вас машина горит, дым из-под капота!

Охнув, капитан Джез Крюк бросился к своему «Роджеру», и впрямь активно дымившемуся. Из салона выскочил его коллега, уже с огнетушителем в руках.

Питер Пэн, мгновенно ставший неинтересным для пиратов Неверлэнда, удалился быстрыми шагами и торопливо свернул на узенькую пешеходную дорожку, уводящую в глубь дворов. Впрочем, пираты о погоне и не помышляли. Хотя тут помышляй, не помышляй... раз уж над машиной потрудился Питер Пэн, к погоням она будет способна не скоро.

Глава 5 (окончание)

Причины случившегося сомнений не вызывали: «Сметанка», здешнее ночное заведение с выпивкой, стриптизом и прочими атрибутами веселой и разгульной жизни. Разумеется, навязчивый интерес ментов вызвала не сама «Сметанка» как таковая, а мои пьяные художества в ней.

Ну да, сорвался я с резьбы от неожиданного удара судьбы, когда обнаружил: любимая жена и начальник (он же близкий друг) активно наставляют мне рога...

А от сорвавшегося с резьбы Питера Пэна, закачавшего в себя чуть не три бутылки вискаря без закуски, лучше держаться подальше... Многие, не знакомые с этим нехитрым жизненным правилом, в тот вечер пострадали.

Пострадали люди, некоторые всерьез, до больницы.

Пострадала обстановка «Сметанки».

Пострадала техника, самая разная, от телефонов до автомобилей.

Сильнее всего пострадал мозг безвинного риэлтора со смешной фамилией (Стрюкин? Стрякин?) — отчего-то выбрав этого очкастого ботаника в наперсники, я целый вечер не отпускал его от себя: то слезливо изливал душу, то хотел немедленно женить его на какой-то проститутке, то настаивал, что он непременно должен стать сильным, очень сильным, почти как я, иначе пропадет в жизни, — и начать ему надо сейчас, прямо здесь, в «Сметанке», с двух сотен отжиманий... Стыдно вспомнить.

Потом много чего произошло, наслоилось, и я старался побыстрее забыть эту позорную страницу моей биографии, в остальном кристальной и безупречной.

Менты же ничего не позабыли. У них все мои художества запротоколированы, подшиты в папочки. И букет уголовных статей подбирается внушительный...

В былые времена я не стал бы париться: родная контора отмажет, как всегда отмазывала. Но времена на дворе новые и непонятные, надо что-то предпринять самому, а то ведь шагу не ступить будет по Тосно. На первый раз повезло: выручили новое лицо и тупость капитана Крюка, но вечно везти не будет.

Самому решать проблему времени не было. Я решил подключить Магомета, халдея из «Сметанки». Отсыплю ему денег, сколько найдется в окрестных банкоматах, посулю щедрые комиссионные: пусть займется исцелением пострадавших, а те пусть отзовут заявления.

Дворами я прошагал к «Сметанке», благо была рядом. Банкоматы никуда не денутся, сначала переговорю с халдеем, вместе прикинем общую сумму компенсаций, а уж потом...

— Нельзя! — Широченная ладонь щитом встала на пути моих добрых намерений; и на моем пути тоже.

— Совсем берега потерял, Кузя?! — обрушился я на громилу-охранника, преградившего путь в заведение. — Питера Пэна не узнаешь? Что лицо чуть другое стало, не гляди, — это всё от тревог и волнений.

— Узнаю. Но ты, Пэн, в стоп-листе. Ты, Пэн, там первым номером, вот такенным шрифтом и красным цветом. Так что вали, не отсвечивай.

— Сдурел?! Да не собираюсь я пить сегодня... С Магой поговорю и уйду.

— Маги здесь нет и не будет. И тебя здесь не будет. Вали, я сказал!

Я мог его уделать и прорваться-таки в «Сметанку». Но без Магомета вся затея потеряла смысл: в полицейскую сагу о моих похождениях добавится новая глава, только и всего.

Да... Жизнь преподала суровый урок: если уж наставили рога, нажрись дома и разгроми свою обстановку... На крайняк соседскую, с ними легче потом будет договориться.

Однако по Тосно мне лучше теперь пробираться дворами и закоулками, такие дела.

* * *

Во дворе, в каком-то закоулке, я вскрыл конверт Эйнштейна.

Ну, что у нас тут за тайны, интриги, расследования...

Тайны поначалу не впечатлили. Скажу больше: издевательством каким-то показались эти тайны.

Стопочка рекламных буклетов, все на английском. Некое медицинское заведение с претенциозным названием «Клиника св. Духа».

Беглого взгляда на список предлагаемых клиникой услуг хватило, чтобы понять: шарлатаны чистой воды... Разводят на деньги доверчивых лохов. Небось, требуют со страждущих предоплату за лечение — а потом те рыщут по указанному адресу, пытаясь найти несуществующую клинику.

Судя по списку предлагаемых «Клиникой св. Духа» услуг, преград и пределов для духовитых медиков не существовало. И на мелкие проблемы, решаемые традиционной медициной, они не разменивались. Им подавай задачки масштабные и неординарные...

Вырастить вам новую конечность взамен утерянной? Из стволовых клеток? Да не вопрос, сделаем. Новый внутренний орган из того же материала? Легко и просто. Но такой ерундой у нас стажеры занимаются, а ведущим специалистам подавай что посложнее. Например, вам захотелось разделить сиамских близнецов, да не слегка сросшихся бедрами или спинками, а конкретно переплетенных, так что печень одна на двоих и мочевой пузырь тоже, — вот тут-то наши спецы, конечно же, попотеют и выложатся, но результат того стоит: получите на выходе двух здоровых ребятенков, каждый с полным комплектом всего, что полагается.

Отдельным подсписком шли услуги, имеющее к нам с Эйнштейном непосредственное отношение: ликвидация проявлений аномальности у «детей сталкеров».

Реклама (один раз, в виде исключения) не соврала: дескать, искореженные Зоной гены в прежнем виде мы не восстановим, не научились пока. Но внешние проявления уберем. Акулозубый мутант Дракула, например, будет улыбаться девушкам идеальной белоснежной улыбкой, а человек-угорь Зайка-Мурат обретет вместо уродливого горба безупречную осанку, хоть в балет отдавай, и так далее, и тому подобное...

Нет внешних проявлений, но внутренние не радуют? С подозрительной частотой стали загибаться от сердечных приступов школьные учителя, ставящие двойки любимому чаду? И это вылечим, пусть своим трудом отличные оценки зарабатывает.

М-да... В старые добрые времена такая реклама попросту не могла появиться на свет. Целевая аудитория отсутствовала... Ну, рождаются у сталкеров какие-то непонятные зверушки. Ну, живут среди людей генетические уродцы в исчезающе малом числе... Кому они интересны? Расплодятся и обнаглеют — организовать погром, да и дело с концом.

Теперь ситуация иная... Новые Зоны накрыли большие города, даже столицы. Термин «дети сталкеров» во многом потерял прежний смысл — среди сотен тысяч, даже миллионов беженцев многие стали «невольными сталкерами», спасались и убегали с уже искореженными генами.

Чисто статистически среди спасшихся должно хватать небедных людей. Готовых потратиться, чтобы решить проблему: родившееся чадо обрастает, скажем, шерстью и превращается не пойми во что...

Появился спрос. Спрос породил предложение: «Клинику св. Духа», получите и распишитесь.

Но какого черта Эйнштейн меня всем этим грузит?!

Даже не будь шарлатаны из клиники шарлатанами, — я избавляться от своей аномальности хирургическим путем пока не готов... Привык к ней уже за четверть века, сроднился, да и денег лишних нет... Сколько, кстати, стоит удовольствие?

Прайс-лист прилагался...

Я в него заглянул — и мне стало не по себе.

Нет, кудесники из «Клиники св. Духа» были кем угодно, но только не мошенниками, разводящими лохов на бабки.

Потому что первого попавшегося лоха с такими расценками не разведешь. По деньгам не потянет. И второго не разведешь, и третьего, и десятого, и сотого, — не разведешь. По тем же причинам...

А когда наконец попадется тысячный лох — очень-очень богатый — то схема не сработает уже по причине иной.

Поясню на примере.

* * *

ИСТОРИЯ ОБ ОЧЕНЬ БОГАТОМ ПИТЕРЕ ПЭНЕ,

сочиненная Питером Пэном среднего достатка, сидящим на скамеечке во дворе дома №27 по улице Барыбина в городе Тосно Ленинградской области

Допустим, я, Питер Пэн, неимоверно богат. Трудно представить, но все же допустим.

Денег у меня — уже некуда складывать. Все шкафы и кладовки забиты, и цокольный этаж тоже, и гараж, и в оранжерее пачки валюты громоздятся штабелями до потолка...

(Нет, о том, что пытливый человеческий разум изобрел банки и банковские депозиты еще в эпоху крестовых проходов, богатенький Питер Пэн знает. И о том, что изобретенные банки и депозиты с тех пор никуда не подевались, тоже догадывается. Он просто банкирам-кровопийцам не доверяет: ну как проведают про его невинные шалости с банкоматами, да и отыграются за все разом. Лучше не рисковать.)

Итак, Питер Пэн, то есть я, неимоверно богат. И у него, то есть у меня, есть мечта: излечить свою супругу Горгону от одного аномального качества. От привычки лазить в чужие мозги и шарить там, как в своем кармане.

И тут бац! — реклама в почтовый ящик! — «Клиника св. Духа» обещает исполнить заветную мечту, не бесплатно, разумеется.

Цена кусается. Совсем уж она богатенького Питера Пэна не разорит, на дно не пустит... Но оранжерея от денежных штабелей освободится, можно будет в ней снова растить цветочки.

Есть ли при таком раскладе у мошенников из «Клиники св. Духа» шансы деньги получить, но ничего не сделать?

Ни единого у них шанса нет.

Потому что Питер Пэн, едва узнав, о какой сумме идет речь, — не поскупится и потратит еще немножко: очистит от денежных пачек одну полку в одном шкафу — и наймет лучшее детективное агентство в полном составе. Даже не одно агентство, чтобы получать перекрестную информацию из нескольких независимых источников сразу.

И вскоре богатенький Питер будет знать о «Клинике св. Духа» всё. Вообще ВСЁ — от остатка на их корпоративном банковском счете до сексуальных пристрастий последнего из санитаров. И попробуйте-ка обмануть Питера Пэна, если он своим детективно-рентгеновским зрением видит вас насквозь, до печенок...

А если вдруг случится невозможное, невероятное, — врачи-прохиндеи все-таки обманут и смоются с деньгами, — что тогда?

Тогда Питер вздохнет и не пожалеет еще одну полочку денег из того же шкафа. Или даже две полочки.

И специально обученные люди найдут прохиндеев хоть на дне моря, хоть в Антарктиде.

Да хоть и на Луне отыщут... И отберут ту часть неправедно нажитых денег, что плохиши забрали с собой. И специально придуманными методами вытянут информацию о том, где плохиши спрятали остальное. А потом зароют врачей-вредителей в лунный грунт. Причем в яму, собственноручно вредителями выкопанную, — так уж принято, традиция...

Никогда не шутите подобных шуток с богатеньким Питером Пэном! Лежать в лунном грунте уныло и холодно.

* * *

Итак, примем за постулат: ОЧЕНЬ богатые люди лохами не бывают по определению. А «Клиника св. Духа» всерьез занимается теми вещами, что рекламирует.

Однако Эйнштейн все-таки зря переслал мне их рекламу. Хорошо помечтать о доме, доверху набитом деньгами, но... Ладно, что там дальше?

Дальше шел лист, распечатанный на принтере. И еще один, и еще, и еще... На всех — скрины документов, сделанные с экрана. Как я понял, первые три — банковские платежные поручения. И получатель, разумеется, «Клиника св. Духа».

Суммы те самые, с многими-многими нулями. Нашелся все-таки богатенький Буратино, не пожалел денег на мечту... Интересно, как часто в клинику вообще обращаются? Если два-три клиента за год — считай, год зря не пропал, все затраты отобьются. Появится четвертый, считай, сплошная сверхприбыль.

Платеж был не анонимный, у богатенького Буратино имелось имя. Вернее, название: «Амстел-Биг-Трейдинг, инкорпорейтед».

Название мне ничего не сказало. В Тосно такой фирмы точно нет, я бы знал.

Над следующими тремя документами пришлось поломать голову. Тоже скрины, и явно с того же компьютера, но что там заскринено, я никак не мог взять в толк, какие-то обрывки без начала и конца... Ладно, пока отложим.

До сих пор информационная бомба Эйнштейна меня совсем не впечатляла... Скорее, разочаровывала. Ну клиника, ну богатенькая фирма, и что? Не бомба, детская петарда какая-то.

Оказалось, что я несколько поспешил со своими уничижительными выводами — бомба таки грохнула... Илья, как опытный шулер, все козыри подмешал в самый низ колоды. Впрочем, не уверен, что шулеры именно так поступают... Но сравнение, согласитесь, красивое.

Внизу лежали фотоснимки. Лежали лицевой стороной вниз, я переворачивал их по одному, что еще больше усиливало «картежную» аналогию.

Фотки были явно не художественные, сделанные кем-то на телефон или иное устройство, для которого фотографирование — не основная функция.

Первый же снимок заставил меня вздрогнуть... Люди в камуфляже, десятка полтора. Камуфляж серый, городской, никак не подходящий к окружающему пейзажу. Покрой непривычный, но хорошо мне знакомый... Короче говоря: облачить этих ребят в броники и шлемы, вручить оружие, — и получится одна из групп, штурмовавших Новую Голландию.

Пейзаж, служивший фоном для группового портрета, тоже заставлял призадуматься... Не то склад под открытым небом, не то грузовой терминал. Контейнеры — и большие, двадцатифутовые, и поменьше, и совсем маленькие. И просто деревянные ящики. И поддоны со штабелями не пойми чего, затянутыми в непрозрачную пленку. Все это грузотоварное изобилие не привлекло бы моего внимание, если бы не буквы «АВТ, inc» на ближнем контейнере.

Разумеется, в мире есть множество фирм, чьи названия сокращаются именно до такой аббревиатуры. Но жизнь давненько меня научила: случайных совпадений в ней не бывает.

И еще один интересный момент. Трудно объяснить причину, но я как-то чувствовал, что снимок сделан в Хармонтской Зоне. Нет там таких мест, я это точно знал, — а вот поди ж ты, иррациональное чувство не отпускало и не отпускало...

Не отпускало — и уже на следующем кадре получило подтверждение. Там к орлам в камуфляже добавился новый персонаж, одетый в ту же униформу, но в более цивильном ее варианте — меньше карманов, кармашков, ремешков, петелек... в общем, всего, предназначенного для размещения необходимого в бою обвеса. Не боевая «шкура», а похожая на нее одежда в стили «милитари».

Стоял любитель стиля «милитари» лицом к бойцам, а к снимавшему почти спиной. Фигура показалось знакомой, но никакой уверенности я не испытывал...

Зато на следующем снимке новый персонаж оказался анфас, во всей красе.

Я действительно его знал, давно и хорошо. Он сменил много прозвищ, имен и жизненных статусов... Когда-то был сталкером по прозвищу Живчик (прозвище достаточно точно характеризовало фигуру и пластику движений своего обладателя), и по совместительству мелкой уголовной сошкой, откликавшейся на погоняло «Скользкий Ганс». Сошка росла и развивалась, превратившись из мелкой в среднюю, из средней — в крупную, и уже не в сошку, а прозвище сменилось на «Носорога». Этого зверя своей фигурой бывший Живчик не напоминал, сохранив к зрелым годам юношескую субтильность, зато своими деловыми качествами весьма смахивал на носорога, напролом прущего сквозь жизненные джунгли.

Короче говоря, снимок запечатлел Генриха «Ганса» Рихтера, родного отца моей супруги Натальи «Горгоны» Пановой, моего тестя и родного дедушку близняшек Анны и Марины.

Давненько мы с ним не виделись...

Получается, штурм Новой Голландии организовал мой родной тесть?

Не факт, но очень на то похоже...

Зачем??!! С нашим семейством он контактов много лет не поддерживал, позабыл, наверное, даже, что где-то в далекой России обитает дочь... А про появление внучек вообще не догадывается.

«А вот хрен тебе, Питер Пэн!» — с торжеством заявил четвертый снимок, с размаху врезав мне под дых.

К группе в камуфляже добавился еще один персонаж, — и сразу повернулся лицом, чтоб уж быть опознанным наверняка, без сомнений и двоетолкований... Вернее, чтобы быть опознанной. В похожем прикиде стиля «милитари» рядом с Носорогом теперь красовалась Наталья Панова, в девичестве Натали Рихтер.

Неожиданный поворот сюжета?

Да нет, не совсем... Марианна Купер, бывший агент ФБР, достаточно прозрачно намекала мне на Садовой, кто именно управлял «зомбями», рвущимися в Новую Голландию. И, одновременно, имитировал (имитировала!) ментальную схватку с якобы «чернобыльским контролером»...

Я тогда намек понял, хоть голова и была занята совсем другим. Понял, но не поверил. Зря... Агенты ФБР, даже бывшие, понимают в таких вещах побольше наивно-лопоухого Питера Пэна.

Четыре снимка лежали, как четыре туза. И каждый, вопреки всем правилам всех карточных игр, — козырной.

Перевернуть пятую карту я не спешил...

Гадал: что еще добавит к этой убойной комбинации Эйнштейн? Кто еще присоединится к милой компании, тусующейся на непонятном складе?

Ломал я голову впустую... Последний снимок был сделан совсем в ином месте. Пейзаж и фон — ничего определенного: зеленый луг, деревья на заднем плане.

На фоне луга и деревьев стоял Носорог, растянув лицо в широченной счастливой улыбке. А ладони его лежали на головах моих близнецов, Маришки и Ани.

Каре тузов и джокер. Такое не бьется...

Банк сорван, господа.

Глава 6

Глава 6. Тропа войны

К дому Илоны я шел быстро, почти бежал.

Решил: после ТАКОГО разговор с Эйнштейном откладывать нельзя. Но и со скамеечки во дворе его вести негоже. Боюсь, не получится у нас спокойного разговора. Шумный обмен мнениями может привлечь ненужное внимание.

Юлю я из школы не забрал, каюсь. Не беда, до конца экзамена еще есть немного времени. Илона на своей «коале» как раз успеет. Ну а я встречу сантехников и...

Мысль я до конца не додумал. Сама жизнь сделала ее неактуальной — от знакомого подъезда как раз отъезжал микроавтобус с надписью «Горводоканал» на борту. Тем лучше, никто не помешает обстоятельному разговору.

Я сбился с ноги. Остановился... Стоял и не понимал: что не так?

Не понимал, но вперед идти не хотел... Не надо мне идти вперед, совсем это не полезно для жизни и здоровья.

Вот так она и работает, легендарная сталкерская «чуйка», иррациональное чутье на грозящую опасность. Ничего не понимаешь, но твердо знаешь: дальше — ни шагу.

Случаи, когда моя «чуйка» срабатывала вне Зоны, можно пересчитать по пальцам... Притупляется в мирной обстановке, факт. Но сейчас сработала, понять бы еще, на что.

На самом деле ничего метафизического и сверхъестественного в «чуйке» нет. Работает подсознание, только и всего. Отмечает какие-то малозаметные нюансы в окружающей обстановке, строит логические цепочки, делает выводы... Но все происходит внутри, «наверх» поступает лишь итоговый результат: опасность! Стой! Ни шагу дальше!

До подъезда оставалось сотни полторы метров — и я, застыв в тени деревьев, внимательно осматривал каждый из них, словно и впрямь рассчитывал обнаружить Плешь или Колодец.

Ни Плеши, ни Колодца... Вообще ничего, заставляющего вспомнить о Зоне... Мой внимательный, обшаривающий каждый метр газона и асфальта взгляд дополз почти до дома, уперся в салатный «фиат» Илоны. Других машин там сейчас не было — середина дня, все поразъехались. Лишь не у самого дома, подальше, приткнулась к тротуару густо затонированная «Тойота Пантера».

Но «пантера» подозрений не вызывала... Слишком далеко стояла, чтобы контролировать из нее входящих в подъезд.

И вот тут-то в голове у меня щелкнуло!

Подсознание смилостивилось и поделилось информацией к размышлению.

Авдотья!

Авдотья и ее мания преследования... Ее побег из квартиры (через окно, Карл!) в конспиративный гараж произошел как раз из-за «тойоты», — черной, затонированной, навязчиво преследовавшей подполковницу несколько дней.

Как женщины разбираются в автомобилях, всем известно. Красному Мутанту понятно, что ее «тойота» и здешняя «пантера» — одно и то же авто. А цвет «найт классик» — на самом деле один из оттенков черного.

Расщедрившееся подсознание подкинуло еще одну не отмеченную сознанием детальку, послужившую основой для подсознательных выводов.

«У меня тут засада», — мимолетом бросила Илона в нашем телефонном разговоре. Реплика прозвучала совершенно естественно, идеально вписанная в контекст: ну да, есть такая идиома, обозначающая жизненные трудности.

Но сейчас невинные слова заиграли совершенно новыми красками.

Засада... А потом что-то про сантехников, ожидающихся из ТСЖ...

А что, если сантехники не ожидались, — уже прибыли? И оказались не совсем сантехниками? И в руках у них были не разводные ключи, а инструменты, куда более опасные для жизни и здоровья? И целились те инструменты в хозяйку квартиры, когда ей сподобился позвонить Питер Пэн?

Илона — девушка умная. Оказавшись в такой пиковой ситуации, сделала, что могла. Предупредила легчайшим намеком... Посчитав по умолчанию, что Питер Пэн тоже умный... И все поймет.

В первом она не ошиблась, разумеется. Но я ничего не понял.

Не прислушался, не вдумался... другим голова была занята.

Засада... Во всех смыслах засада.

Дело в том, что я ничего в засадах не понимаю. Ни как их устраивать, ни как их избегать, ничего. Не мое это — шпионские игрища, турниры рыцарей плаща и кинжала. Запустите Питера Пэна в Зону, окружите непроходимыми ловушками, натравите полчища кровожадных мутантов, — и уж тогда доблестный Питер Пэн покажет, на что способен, всех победит и всех спасет... ну, в смысле, разных всех... спасет одних, а... в общем, понятно.

А шпионские засады и методы борьбы с ними, повторюсь, не мое.

И все-таки не надо забывать, что остается ненулевая вероятность: «чуйка» ошиблась, зря протрубила алярм. В словах Илоны никакого двойного смысла не было. А черная «пантера» принадлежит ее соседу по дому. Кстати, в подтверждение этого факта, аномальные мои способности отрапортовали: никакими электромагнитными импульсами с внешним миром «пантера» не обменивается. А по моим понятиям (умозрительным, из боевиков почерпнутым), служба внешнего наблюдения, или кто там еще засел, должна регулярно бубнить в эфире: «первый, первый, веду наблюдение, объект не появился...»

Позвонить Илоне? Подойди, мол, к окну — знакомая ли машина, парковалась ли уже здесь? А если засада и вправду есть? Сам доложу им: Питер Пэн уже здесь и уже настрожился.

Уйти, не рисковать? Но вдруг «чуйка» сработала вхолостую?

Лестничная клетка была застеклена полностью, сверху донизу,— но на пролетах и площадках не видно ни единого постороннего. Если засада и вправду есть, она в квартире.

Я наблюдал за подъездом, за «пантерой», — и не мог ничего решить. А за мной, в свою очередь, наблюдал отирающийся неподалеку тип, по виду — типичный алкаш-«ильичёвец», но относительно приличный и безобидный. Безобидный, пока не зальет шары.

— Извини, командир, — решился наконец обратиться алкаш. — Не выручишь полтинником на...

Он оглядел меня еще раз и закончил не в тон, иначе, чем собирался:

— ...на опохмелку. Подыхаю...

Даже не дослушав, я собирался отправить его в пешее эротическое путешествие, но передумал. Заставила передумать фигура ханыги: был он невысок, но коренаст, широк в кости. Не мой скульптурный портрет, конечно же, но определенное сходство имелось, и немалое.

Я объяснил задачу, назвал сумму вознаграждения. «Ильичёвец» уставился недоверчиво.

— Просто подняться, войти и уйти? За косарь? — Он не понимал, в чем подвох, но чуял, что дело нечисто.

Пришлось торопливо сочинить историю о ревнивом муже, наличие коего в квартире надо проверить. История зияла логическими провалами, но прокатила, — алкаш уже мысленно тратил заработанное.

Облачившись в купленную Авдотьей мешковатую ветровку, опустив на лицо длинный козырек кепки, ханыга двинулся на разведку.

Может сработать. Рост и фигура схожи, ветровка и яркая кепка только что засвечены в офисе. Своих маскарад не обманет, но если здесь меня пасут чужаки, — могут клюнуть.

Подозрительная «пантера» никак себя не проявила. Похоже, зря перебдел...

Лже-я без помех вошел в подъезд и торопливо поднимался по лестнице, добрался до третьего этажа, позвонил... Небольшая пауза. Сейчас он говорит, что пришел от Петра... И еще кое-что говорит, чтобы Илона поняла — действительно от меня.

Все, исчез за дверью. Дальнейшее останется за кадром.

Я отсчитывал секунды. «Ильичевец» получил строгую инструкцию в квартире не задерживаться: пять слов, десять секунд, — и тут же обратно. Ревнивец, дескать, таиться не будет, выскочит в прихожую. Почти правда: если что, примут двойника сразу у дверей, хотя принимающей стороной будет вовсе не муж.

Десять секунд не истекли...

Все случилось на пятой.

«Пантера» выдала — я сразу почувствовал — короткий радиосигнал, несколько быстрых импульсов.

Три окна квартиры взорвались тремя вулканами, швырнув наружу три раскаленных огненных выплеска. Звук ударил по ушам, через крохотную долю секунды докатилась ударная волна.

Кажется, я что-то орал, широко распахнув рот. Орал и сам себя не слышал.

(И при этом отметил каким-то кусочком, каким-то уголком сознания, как после взрыва рванулась с места затонированная «пантера»... Номер разглядеть и запомнить не успел, лишь первую в нем «семерку», но хорошо почувствовал, как исчезающая за углом машина выдает в эфир новую кодированную последовательность импульсов, теперь гораздо более длительную.)

Все закончилось. Все стихло и смолкло. Три оконных проема зияли тремя черными ранами. Живых в квартире не могло остаться даже теоретически.

Граница между двумя жизнями оказалась тонкой, как шрам от бритвы.

В прошлой жизни у меня была женщина, любившая меня... Которую я, наверное, тоже смог бы полюбить.

В этой — секунду спустя — она была мертва, разметана на атомы.

Я стоял, окаменев. Я простоял бы так дни, месяцы и годы. Под палящим солнцем, под дождем, под снегом и снова под солнцем.

Что-то случилось с Питером Пэном за считанные дни, что-то изменилось в нем, и не только лицо... Прежний я, наверное, бежал бы за машиной с выпученными глазами в идиотской попытке догнать, — а не догнав, бился бы о землю в бессильной ярости... Или учудил бы что-то в том же духе.

Новый Пэн просто застыл на месте... Оцепенел. Странная реакция, словно и не моя... Мысль в голове крутилась тоже странная, навязчивая и неуместная. Слова Илоны о предохранении и зачатии... Что она имела в виду? Может, я потерял вместе с женщиной и нерожденного ребенка? Теперь никогда не узнаю.

Потом вернулись мысли более практичного плана. Я вспомнил про Юлю и ее экзамен, про то, что забрать девочку теперь некому, живут они с сестрой... жили... вдвоем, без родителей, лишь про тетку Илона сегодня упомянула.

И про тех, кто сидел в «пантере», я тоже подумал. Разумеется, никакой засады в квартире не было. «Сантехники» пришли, сделали дело, ушли. И ни одна нормальная женщина не стала бы стоять за их спинами при возне с трубами... Дальнейшие детали не важны, главное и так понятно.

Что делать, тоже ясно.

Юля. Забрать, увезти в безопасное место. К тетке, наверное...

«Пантера». Найти их и убить. Мучительно. Неторопливо буду убивать и мучительно...

Несколько секунд эти два неотложных дела никак не могли выстроиться в моем мозгу по важности, по приоритету.

Я развернулся и пошел навстречу людям, спешившим к месту взрыва, как падальщики к падали. Люди на ходу доставали мобильники, нацеливались объективами на почерневшие оконные проемы... А я шагал и все еще не понимал, с чего начну.

Зря ломал голову. Судьба все решила за меня.

* * *

Школа была самая заурядная. Сотни, если не тысячи таких однотипных школ стоят по городам и весям бывшего Союза, — к четырехэтажному учебному корпусу из унылого серого кирпича примыкают два крыла: спортивный зал и столовая, при нужде оборачивающаяся залом актовым.

Архитекторы сделали все, что могли, стараясь внушить детям отвращение к процессу учебы. Но в данном конкретном случае — со школой, находящейся на улице Генерала Захарченко — зловещий план архитектурной мафии дал осечку. Здание буквально утопало в зелени и оттого выглядело живописно: кроны старых лип нависали над крышами спортзала и столовой, она же зал актовый; уродливый фасад успешно маскировали березы и густо — настоящие джунгли — разросшиеся кусты сирени и акации. «Пантера» с затонированными стеклами притаилась в акациево-сиреневых джунглях, в засаде, — словно ее живая тезка в джунглях настоящих.

Семиклассники расходились, экзамен недавно закончился. Некоторых встречали родители, но большинство шагало к дому самостоятельно.

Стайка девочек задержалась невдалеке от школы: щебетали о чем-то своем, не спешили по домам и не замечали, что сквозь небольшой разрыв ветвей за ними наблюдает цепкий внимательный взгляд.

Мужчина, стоявший рядом с «пантерой», уже определил, сверяясь с фотографией, нужный объект. И сейчас терпеливо дожидался, как повернутся события: разделятся ли девочки? Или двинутся к дому вместе? Скорее всего, план у него имелся для обоих случаев, но второй вариант был сложнее в исполнении и таил больше рисков.

Повезло... Девочки разделились, причем так, что лучше не придумаешь: основная группа пошагала по дорожке, рассекавшей джунгли — неторопливо, продолжая болтать. А одна — нужная — осталась у школы. Вертела головой по сторонам, словно поджидая кого-то.

Мужчина выждал, пока подружки девочки отойдут подальше. Потом обошел кусты, приблизился к оставшейся, на ходу достав и нацепив на нос очки. Заодно натянул на лицо улыбку, как перчатку на руку.

— Здравствуй, Юля! — произнес он тоном хорошего и доброго знакомого.

— Здравствуйте... — настороженно ответила девочка; факт, что незнакомый взрослый знает ее по имени, особого впечатления не произвел.

— Твою сестру зовут Илоной, а ее друга — Петром, или Питером, — сказал мужчина, не прекращая улыбаться. — Ну а меня зовут дядя Гена, я работаю вместе с ними. Служу в Виварии, мы не встречались, я в основном торчал на Новой Голландии. Но ты, может, слышала, что там случилось...

Подозрительность ушла из взгляда девочки. Система опознавания «свой-чужой» сработала, как и было задумано, — ложно.

— Илона попросила встретить тебя и отвезти домой. Сама не может, просила Пэна, но его срочно вызвали... В общем, крайним в этой цепочке оказался я. Ну что, поехали?

«Дядя Гена» протянул руку. Узенькая девчоночья ладошка легла в широкую ладонь мужчины. Ничего нет сложного в ремесле педофила...

Они, держась за руки, обошли кусты в обратном направлении. Мужчина открыл заднюю дверцу «пантеры», девочка нырнула в полутьму, дверь закрылась.

В тот же момент распахнулась передняя дверь, водительская. «Дядя Гена» начал оборачиваться в ту сторону, не понимая, в чем дело: все обговорено заранее, и рвать отсюда когти надо без задержек.

Он понял, что выпрыгнувший из-за руля человек вовсе не его напарник, — а больше ничего не успел понять и тем более предпринять. Обзор заслонил огромных размеров кулак, стремительно несущийся к лицу. Мир взорвался, разлетелся огненной вспышкой, и второй удар, по затылку, «дядя Гена» ощутил слабо, как сквозь толстый слой ваты, и больше не ощущал ничего.

Я подхватил под мышки обмякшее тело, отволок к багажнику. Внутри, скорчившись, уже лежал один постоялец, не так давно восседавший за рулем. Втиснуть второго в стандартный четырехсотлитровый объем оказалось не просто, но я кое-как утрамбовал, всем телом навалившись на крышку. Задохнутся и сдохнут — их проблемы.

Все вкупе заняло считанные секунды. Юлечка, похоже, не успела ничего толком разглядеть и понять.

— Пэн... ты ведь... а он сказал... — не слишком связно обратилась она ко мне, вновь оказавшемуся за рулем.

— Это была игра, малышка, — сказал я первое пришедшее в голову, тронув машину с места. — Такие вот у нас в Виварии приколы, хлебом не корми, только дай друг друга развести.

— А Илонка знает? Она когда вернется? Я ей такое расскажу про экзамен, такое...

Я ответил не сразу. Что-то мешало, что-то стояло в горле и давило на связки.

— Илона заболела, — сказал я наконец, проглотив комок. — Грипп, похоже: нос потек, температура высокая... Тебе нельзя сейчас домой, тоже заразишься, мы прокатимся в Любань, к твоей тете Лизе, побудешь пока у нее... Кстати, покажешь дорогу? А то я бумажку с адресом потерял, что Илона дала.

— Конечно, покажу! Только вот... получается, ты мне не расскажешь вечером ничего про Зону... А я уже нашим девчонкам похвасталась.

— Не последний день живем, будут еще у нас вечера, и мы с тобой сядем как-нибудь после ужина на диван, и будем говорить, говорить, говорить, говорить... Пока Илона спать не погонит.

Все прозвучало уверенно и твердо, хотя я сомневался, что доживу хотя бы до сегодняшнего вечера.

* * *

Я загнал «пантеру», и в гараже сразу стало тесно. Здесь Илона держит свой игрушечный плюшевый «фиатик», свободного места мало... Вернее, держала... держала под электронно-цифровым замком, удачно получилось, — крушить механику я бы не стал, проехал бы мимо и поискал другое место для допроса.

Пленникам багажника не повезло. Оба были живы, не окочурились ни за поездку в Любань и обратно, ни сразу, от ударов. Хотя бил я своим кулачищем-кувалдой, не опасаясь убить, — может быть, даже подсознательно желая того.

Не убил... Не повезло гнидам, и это правильно, не заслужили они везения и легкой смерти.

«Дядя Гена» (я слышал начало разговора ублюдка с Юленькой) почти оклемался, шевелился и постанывал, и вот-вот должен был прийти в себя. Вовремя доехали, очухавшийся урод мог затеять нехорошее, — например, выстрелить в меня, открывшего багажник.

Очки «Гены» — бутафорские, без диоптрий — что ублюдок нацепил перед разговором с девочкой, уцелели каким-то чудом, они свисали вдоль щеки, зацепившись одной дужкой за ухо... Впрочем, тут же свалились на пол гаража, когда я выгружал пленника.

Водителю — пусть побудет «Чебурашкой», хоть и имеет уши нормальных размеров — досталось сильнее, и признаков возвращающегося сознания он не демонстрировал. Но и не задохнулся в тесноте и духоте, дышал, сердце билось... Тем хуже для него.

Медлить не стоило. Я окинул взглядом гараж, прикидывая, чем бы заменить наручники, недоступный сейчас аксессуар.

* * *

Душевный разговор начался чуть позже, когда все было подготовлено.

Пленники сидели тет-а-тет в торцевых углах гаража, густо обмотанные черной изолентой.

Карманы сладкой парочки были освобождены от всего лишнего. Я стал владельцем двух пистолетов, двух мобильных телефонов (из них я сразу вынул и «симки», и батареи), одной визитной карточки и двух цветных снимков: на одном Юля, на другом Илона. Меня ублюдки, надо понимать, знали в лицо. В отличие от экипажа другой «пантеры», очень похожей, но другой, — у этой номер начинался с «четверки», а «семерок» в нем вообще не было.

Удостоверений у пленников я вообще не обнаружил — ни СБ ЦАЯ, ни какой-либо другой силовой службы, ни хотя бы липовой частно-розыскной конторы. Документы на оружие тоже отсутствовали... Самоуверенность отморозков граничила с идиотизмом, но, очевидно, имела под собой какие-то основания.

Вооружены они были по-разному: «Гена» зауряднейшим ПММ, (он же «макар макарыч», он же пистолет Макарова модернизированный), «Чебурашка» — «глоком», что меня обрадовало: испытываю слабость к этой марке, что есть, то есть. Запасные магазины с собой они не таскали... Понятно. Длительные перестрелки в планы уродов не входили.

Пока я занимался трофеями, Гена окончательно очухался, замычал, стал пытаться вытолкнуть изо рта грязную тряпку, заменившую кляп.

Готов к разговору... Я взглянул на визитную карточку, найденную в его нагрудном кармане и до поры отложенную: как следует обращаться к человеку... нет, к человекообразной мрази?

Мразь (если верить визитке) следовало называть Валерием (без отчества) Иськиным, системным администратором, а также руководителем ИП «Иськин В.Г.»

И что-то во всем этом было очень знакомое... Но что, блин, что?!

Лицо пленника? Нет, ничего не всплывает... Фамилия? Да уж запомнил бы такую дурацкую... Системный администратор? Так их вокруг как собак нерезаных, — пальни из «глока» с завязанными глазами, хоть одного, да уложишь.

И все-таки карточка казалась знакомой.

Наверное, сегодняшняя встреча с капитаном Крюком оказалась знаковой, ничего бы я без нее не сообразил.

Я поднял с пола гаража бутафорские очки с одним треснувшим стеклом, нацепил на нос пленнику, аккуратно зацепил дужки за уши.

И вот теперь все стало на свои места. Пазл сложился.

— Знаешь, Олежка, — медленно заговорил я, — если ты сам все это придумал, а не кто-то тебе подсказал, то в своем поганом ремесле ты большой талант...

Человек с пышной гроздью имен — Валерий-Геннадий-Олег Иськин-Стрякин (или Стрюкин) — зыркал на меня из-под своих треснувших очечков.

Но выдумка и впрямь хороша... Очки — ход стандартный, избитый, но он всегда срабатывает. По-другому воспринимает наше сознание (или подсознание?) очкариков, совсем не так, как нормальных людей. В очках? — значит, читал много книжек, ботаник, и в драке не опасен, куда уж ему, четырехглазому.

Но визитка с идиотской фамилией — завершающий штрих мастера. Вишенка на торте.

И в самом деле, ну чем может быть опасен ботан с дебильной фамилией Стрякин или Иськин? Наше сознание вкупе с подсознанием успокаивается, перестает ждать подвоха, и занимается тем, что придумывает смешные переделки фамилии... Сиськин! Ха-ха-ха, как смешно! Сракин! Обалдеть, обхохочешься!

Но все же он в своем сучьем ремесле лишь талант. Не гений. Иначе заказал бы свои визитки в разных местах... Или хотя бы попросил оформить в разных стилях.

Лицо его, кстати, я так и не вспомнил. Физиономия лже-ботаника отложилась после разгульного вечера в «Сметанке» смутным белым пятном...

— А знаешь, Олежек, что мне очень хотелось сделать в первые несколько секунд нашего общения? Того, давнего, в «Сметанке»?

Сиськосракин молчал, не желая строить догадки, а пожелал бы — кляп во рту помешал бы их озвучить. Ответил ему сам, мне не жалко.

— Мне хотелось снять с тебя очечки, аккуратненько, двумя пальцами... Вот так примерно... А потом сломать тебе нос. Вот так!!!

* * *

Играть в гуманизм и искать психологические подходы не было ни времени, ни умения.

Клиента следовало ломать быстро и безжалостно. В качестве прелюдии к разговору я сломал ему нос — пусть почувствует на губах вкус крови. Гниды, чужую кровь льющие без раздумий, к своей относятся куда как трепетно...

— Если хочешь кричать — кричи, — сказал я, поигрывая монтировкой. — Но за каждый крик буду ломать одну кость.

И выдернул изо рта импровизированный кляп.

Касательно криков я не блефовал, пусть кричит... Гараж Илоны находился не в самом Тосно-2, скорее на границе с Ильичевкой... А то и в ней самой, границы у Ильичевки размытые.

Оттого-то Илона и появлялась здесь редко, предпочитала парковать свой «фиатик» у дома.

Ильичевка такое уж место... Не из тех мест, где приличной девушке стоит гулять томным вечером. Да и днем лучше бы воздержаться от прогулок. Если уж очень надо, то посещать гараж желательно с электрошокером или травматом, либо в компании дога, натасканного исполнять функции телохранителя.

Когда-то здесь был огромный и стихийно возникший лагерь беженцев. Спасшиеся от Прорыва самовольно захватили два гаражных кооператива и садоводство (тоже, кстати, «дикое», некогда самовольно возведенное), а обширное поле между ними заполнил дикий муравейник из землянок, палаток, хижин, сколоченных из всего, подвернувшегося под руку... Садоводство было безымянным, а поле принадлежало организации с неимоверно странным названием: ЗАО «Сельхозпредприятие «Совхоз имени Ильича», — именно так, с непарным числом кавычек. И муравейник получил название Ильичевка.

Что там в те дни творилось — лучше не знать. Жуткие вещи творились, реально жуткие, — говорю как человек, три Зоны повидавший. Все века и тысячелетия цивилизации слетели с потомков обезьян, как шелуха с зерна. За выживание бились обезумевшие агрессивные животные. Сильные выживали... Криминал всех видов и мастей потянулся в Ильичевку со всех сторон, издалека, из городов и весей, далеких от Зоны, — у многих спасшихся еще водились и деньги, и другие ценности.

Позже все как-то утряслось, устаканилось...

Еще позже проблема беженцев рассосалась, а Ильичевка — нет. Ее население уменьшилось раз в двадцать, зато народ отборный, пробу негде ставить. Город Тосно ведет с ильичевцами войну, пытаясь ликвидировать гнойник. Гаражи у них отбили с боем (без метафор с боем: артиллерия не грохотала, но без пальбы из легкого стрелкового не обошлось), садоводство пока под оккупацией...

Короче говоря, в Ильичевке вопи, не вопи, — на крик, даже самый истошный, здесь никто сломя голову не побежит. Аборигены и не такого наслушались.

Господин Иськин-Стрюкин, избавившись от кляпа, не заорал... Зыркал злобно и не выглядел настроенным на явку с повинной и сотрудничество со следствием в моем лице.

— Рассказывай всё, Олежек, — посоветовал я дружески (на правах давнего друга, изливавшего душу и пившего на брудершафт). — Всех, кого знаешь, сдавай со всеми потрохами. Начни с непосредственного начальника, пославшего тебя к школе. Тогда еще поживешь...

Подследственный, то есть Стрюкин, харкнул в следователя, то есть в меня, кровавым сгустком. Но не попал.

А я почувствовал затруднение... Не морального плана — после сегодняшних событий я был готов сделать с обоими гнидами всё, в буквальном смысле всё.

Но я хотел получить информацию, а не клиента, загнувшегося от болевого шока. А в Виварии меня не обучили тонкостям допросов третьей степени. И в каком-либо другом месте не обучили...

За спиной послышался стон. «Чебурашка» приходил в себя. Я рассудил: водитель едва ли знает больше Стрякина, а значит...

Развернулся, сделал несколько шагов, и — за Илону!!! — вогнал монтировку «Чебурашке» в глаз. Сильно вогнал, глубоко, словно хотел пришпилить голову к бетонной стене, как бабочку к обоям.

Первый... Счет открыт, но до момента, когда можно будет сказать: квиты! — еще ой как далеко. Не дожить, скорее всего, до того момента.

Отступил в сторону, давая возможность Иськину понаблюдать за агонией напарника. Конвульсии длились больше минуты, а когда затихли, я выдернул монтировку и вернулся к насущному.

— Проникся, Олежек? — произнес я тем же дружеским тоном. — Так что ты там мне хотел рассказать?

Глава 7

Глава 7. Третье нашествие марсиан

Разговорить лже-ботаника удалось, но охотно беседовал он лишь на одну тему. Рассказывал про наше с ним знакомство в «Сметанке» — не то, что я и сам помнил, а про его изнанку и предысторию. Вываливал Стрякин все, что знал: кто его нанял, когда, сколько заплатили агентству, а сколько ему... Сыпал именами, адресами, подробностями, о которых я и не спрашивал.

Да вот только подноготную того вечера я и без «друга Олежки» представлял.

Будь я тот вечер трезв — например, лишь изображал бы для каких-то целей опьянение — расколол бы подонка на счет раз.

Ну в самом деле, какой бы нормальный ботаник увивался бы целый вечер вокруг невменяемого и агрессивного Питера Пэна?

Ботаники — существа пугливые. Едва бы я отвлекся (а отвлекался постоянно), ботаник порскнул бы к выходу, только его и видели. А этот сидел, все терпел, поддакивал, даже отжался целых три раза, затем изобразил полный упадок сил... Когда же я покинул заведение, лже-Стрякин тоже потащился за мной, сопроводил до самого офиса.

Он тупо меня контролировал. Следил, чтобы мои пьяные намерения, кем-то тщательно просчитанные, не двинулись случайно в неправильное русло... И в самом деле, глупо: придумать и исполнить хитрый план по удалению меня из дома — и не проконтролировать, как он исполняется? Возник бы у меня пьяный порыв: вернуться и учинить объяснение с Горгоной, — не думаю, что Стрякин бы его пресек, пальнув в спину из «макарыча». Он позвонил бы, кому следовало, и тем самым отработал бы свой гонорар.

Словоохотливость фальшивого ботана (сейчас, в гараже, не в «Сметанке») рождала подозрение: он сливает факты, для него самого не особенно важные и никому повредить не способные.

Заказчик, по словам Иськина, обратился в агентство под именем, явно вымышленным, что-то вроде Иван Петров или Петр Иванов. Заплатил не переводом, а наличкой, — поди отыщи его по давно остывшему следу. Отец, возможно, сумел бы... Но кто б его самого для меня отыскал.

Про инцидент же у школы информацию приходилось вытягивать клещами (вернее, найденными в багажнике плоскогубцами). Получалось плохо: Стрякин все валил на мертвого напарника...

Причем должен ведь был понимать, что отсутствие нужной мне информации автоматически снижает ценность его жизни практически до нуля... И все равно изображал партизана на допросе.

Совсем он не молчал, но выдавал по капле: опять наняли через агентство, но кто, он не знает. Какая-то контора, название ему не сказали, — с их, нанимателей, оперативником Олежка Стрякин и катался, на их же «пантере». Звали напарника тоже Олег. По фамилии Олег-второй не представился. Нет, ничего не рассказывал, не болтлив был. Наняли только его, Стрякина, единственного из их агентства. Почему так, Стрякин понятия не имеет.

Эта скудненькая информация стоила мне потерянного часа... Олегу Стрякину тоже кое-чего стоила. Хотя и прибыток у него имелся: если соберется делать маникюр, может обоснованно рассчитывать на хорошую скидку.

У меня появилась мысль, что пленник заботится о том, чтобы о его болтливости не стало известно нанимателям, — и заботится куда больше, чем о красе ногтей. А еще он тянет время и напряженно чего-то ожидает...

Чего именно?

Телефоны телефонами, но еще в «пантере» стоял какой-то радиомаячок как раз для таких случаев. Позволяющий отыскать машину, когда и водитель, и пассажир к телефонным разговорам не способны, неважно, по каким причинам.

Маячок я сразу же обнаружил и немедленно сжег.

А Стрякин знал, что я могу это сделать, и сделаю, кто-то его просветил о моих способностях, недаром же обе «пантеры» таились в своих засадах в режиме гробового радиомолчания.

Ну и на что же он, мать его, надеется?!

А вот эта проблема мне, пожалуй, по плечу. Самокритично объявив себя полным лохом в шпионских играх, я слегка перегнул палку. Есть аспект в шпионской деятельности, в котором Питер Пэн даст фору любому обер-шпиону с генеральскими звездами на погонах. Речь о техническом аспекте разведки и шпионажа, разумеется.

Едва оказавшись на привычной и твердой почве, я нашел разгадку достаточно быстро... Даже напрягаться излишне не пришлось. Потому что если не рассматривать как источник решения малонаучную фантастику и совсем ненаучную мистику (любимое выражение старины Эйнштейна), то ответ возможен один-единственный: пассивная локация.

Лишь на систему пассивной локации мог надеяться лже-ботаник лже-Олег лже-Стрякин.

Для тех, кто не в теме, поясню на пальцах: радиолокация бывает активная и пассивная.

Активная выглядит так: где-то в укромном месте «пантеры» стоит маячок, по запросу шлет сигнал на спутник, тот сигнал принимает, пеленгует, а затем... Затем Питер Пэн маячок обнаруживает, сжигает, — и активной радиолокации приходит конец.

Пассивная — иное дело: локатор шлет сигнал, «пантера» его отражает, сама никаких устройств, доступных Питеру Пэну, не имея. В результате Питер грустит, а фальшивый риэлтор Стрякин с надеждой ожидает спасения.

Но гладко все на бумаге. А в реальной жизни при помощи пассивной радиолокации хорошо обнаруживать корабли в море. Или самолеты в небе. Автомобиль же... ну-у-у... в пустыне, гладкой как стол, можно. Или на льду громадного озера. Если вывести «пантеру» на космическую орбиту — радар тоже ее неплохо отобразит.

А в городе — никак. Слишком много других машин, зданий, прочей ерунды, отражающей сигнал... Отметки на экране сольются в одно большое пятно.

Так что же, раз вокруг не космос, не озеро и не пустыня, — можно жить спокойно?

Не совсем.

Потому что есть-таки способ сделать автомобиль весьма заметным для радара. Для массового контроля движения он непригоден, а для отдельно взятой «пантеры» — вполне. Или для нескольких одинаковых черных «пантер», отличающихся лишь номерами, — оборудовать каждую уголковыми отражателями, упрятать их под обшивкой, — и дело в шляпе. Шансов затеряться у такой машины будет не больше, чем у Кинг-Конга шансов затеряться в стае мартышек.

Но опять-таки нужен спутник... И не факт, что железобетонные стены и металлические ворота полностью экранируют идущий с него сигнал. Есть частоты, на которых не экранируют.

Мне такой сигнал не засечь (источник его слишком высоко и далеко), и проверить свое предположение о спутнике-шпионе я мог только одним способом: дождаться визита незваных гостей... Или не дождаться.

Хотя, если район поисков заведомо невелик, можно обойтись без спутника — пеленговать с высокого здания, с какого-нибудь небоскреба.

Увлекшись решением интересной задачки, я даже прикинул примерные параметры сигнала, чисто теоретически, небоскребов в Тосно нет и не предвидится...

И тут жизнь в очередной раз доказала: практика — лучший критерий истинности теории. Я вдруг ощутил слабенький сигнал примерно с теми параметрами, что умозрительно представил.

Торопливо выскочил из гаража: ну точно, нащупывают...

Расстояние, пеленг... вот оно что... Заладил: небоскребы, небоскребы, — а про телебашню-то позабыл.

Но все равно низковато. Вот если использовать две дополнительных принимающих антенны, на двух катающихся по городу машинах... Тогда меня засекут достаточно быстро, Тосно город небольшой.

Так чего же я жду?! Теоретик, блин...

Через минуту я уже вырулил из гаража. «Друга Олежку» запихал на привычное место, в багажник. Труп Чебурашки оставил лежать, где тот лежал, — если его подельники действительно меня уже видят и прикатят сюда, пусть получат небольшое послание от Питера Пэна.

* * *

Ильичевка и сама по себе не Рио-де-Жанейро, а сейчас «пантера» катила по вовсе уж странным и неприятным местам. Даже для меня (!) — по странным и неприятным.

Питерская Зона, например, выглядит куда благопристойнее — с первого взгляда видно: великий город, пусть загаженный, пусть разрушающийся, — но великий. Окрестности Ильичевки великими не были никогда. И никогда не станут.

И если Ильичевка — жопа мира (а так оно и есть), то здешние места — уже нечто производное от этой мировой задницы...

Пейзаж напоминал декорации фильма, посвященного постапокалиптическому выживанию, — где уцелевшие в ядерном Армагеддоне старательно режут друг друга в борьбе за еду, патроны и горючее.

Свет фар выхватывал из темноты разное... Но всегда неприятное. То раздраконенную трансформаторную будку — не только внутреннее оборудование, но и массивные железные двери сорваны, унесены и сданы в металлолом. То гору старых покрышек от грузовиков, переходящую в плато из разнородного мусора. То обширную лужу из черной мазутообразной субстанции, перекрывшую дорогу, — глубокую лужу, судя по накатанному по обочине объезду.

Грунтовка петляла, поворачивала под немыслимыми углами, порой раздваивалась. Я рулил уверенно, но водитель, не знакомый с дорогой, даже днем здесь заблудится на счет раз.

Сжечь уголковые отражатели я не мог, в них нет ни единой электрической цепи. Отыскать и выломать, наверное, мог, но смысл? Придется так раздраконить «пантеру», что проще ее бросить и забыть, — результат тот же, а трудов меньше.

Мысль бросить «пантеру» и использовать в качестве транспорта недоавтомобильчик Илоны даже не рассматривал: я и на пассажирское едва втискивался, а рулить смог бы только с заднего сидения, но оттуда не дотянуться до педалей.

В гениальную голову Питера Пэна пришел другой план, простой и изящный.

И я его исполнял. Какой-то запас времени имелся — здесь, в постапокалиптических лабиринтах, пеленгуй, не пеленгуй, — добраться до источника пеленга та еще задачка. Решать ее лучше днем. И при содействии вертолета.

На задворках цивилизации, выглядевших безлюдными, люди все-таки обитали.

К одному из обиталищ я как раз и подкатил.

Крохотный автосервис, официально не существующий, налоговой инспекции и прочим проверяющим конторам не известный. Промышляли на жизнь и выпивку здесь не столько ремонтом, сколько разборкой машин и торговлей бэушными запчастями.

Удивительно, но Питер Пэн был здесь постоянным и уважаемым клиентом, — неоднократно покупал «одноразки». Так в сталкерских кругах именуют машины для поездок в Зону в один конец: въезжаешь внутрь КАДа и катишь вперед, пока электрика не откажет или бензин вдруг не прекратит воспламеняться, — а дальше пешочком, навсегда бросив тачку. Если повезет, можно сэкономить немалый пеший путь. Понятно, что в приличных автосалонах покупать машины для такой практики накладно... А здешние развалюхи — самое то.

В окнах низкого бетонного строения горел свет. Вокруг громоздились автомобили разной степени разобранности — от голых остовов до способных, по крайней мере на вид, к самостоятельному передвижению. Меня встретили двое: человек, копавшийся в свете лампы-переноски под капотом древней «нивы-шевроле», и здоровенный кудлатый кобель, гулявший без цепи и намордника.

Человек бросил на «пантеру» быстрый взгляд и вернулся к работе. Я с ним не был знаком и знакомиться не собирался.

Кобель, надо отметить, с бОльшим вниманием отнесся к вышедшему из машины Питеру Пэну: вздыбив шерсть на затылке, медленно приближался — без лая, с низким рычанием.

— Убери шавку, — сказал я. — Базар есть.

Человек слова проигнорировал. Пес выбирал момент для атаки.

— Убери, пристрелю.

— Он своих не трогает... — прозвучало из-под капота.

Выстрел. Визг. Лапы, скребущие землю.

Человек соизволил разогнуться.

— Чё надо?

— Сколько дашь за тачку?

— Какого года? — без энтузиазма спросил человек, не взглянув в сторону машины.

— Хрен ее знает, — честно ответил я.

Человек назвал сумму. Равнодушно, не интересуясь наличием документов, не обращая внимания на издыхающего у ног кобеля. Казалось, прикати я сюда на эксклюзивном «Бентли-Голдене», потыренном прямиком из гаража английской королевской семьи, — и меня встретили бы с тем же равнодушием. И назвали бы столь же несуразно низкую цену.

— А если подумать? — спросил я, не спеша убирать пистолет.

Человек послушно задумался, вытирая руки тряпкой, измазанной в солидоле. Пес, не прекращая скулеж, безуспешно пытался уползти на двух передних лапах. За освещенными окнами пьяный женский голос громко звал Валеру. Я обратил внимание, что руки у человека приметные: на правой кисть как кисть, а на левой вдвое меньшего размера и пальцы скрючены, как птичья лапка. Порылся было в памяти: не фигурировала ли такая особая примета среди внешних признаков аномальности? И тут же прервал мыслительный процесс. К чему? Зачем? Фантомные рефлексы...

Результатом раздумий человека стала та же цифра, озвученная тем же тоном.

Тогда я предложил другую схему сделки. После недолгого торга сумма уменьшилась, но взамен я стал владельцем типичнейшей «одноразки» — древнего «сто десятого» ВАЗа, словно собранного из разноцветных плашек конструктора Лего: передние крылья, передние двери и капот были разного цвета. Выглядела машина сюрреалистично и документов на нее не имелось. Но ездила, а это главное. Честное предупреждение, что воду в радиатор надо постоянно доливать, а левое заднее колесо подкачивать два-три раза в день, я пропустил мимо ушей. Долго все равно не кататься...

В качестве бонуса потребовал и получил еще пару аксессуаров.

— У тебя в багажнике кто-то шебуршится... — сообщил разнорукий, осматривая свою покупку. — Ты это... забери... Захрен мне проблемы.

— Сейчас перегружу.

— А я схожу пока, водички попью, — проявил разнорукий предусмотрительность, не подозревая, что проблем с «пантерой» ему по любому не избежать.

Я не стал проверять, разместится ли Олег Стрякин в меньшем по объему вазовском багажнике: усадил его, как белого человека, в салон. Пусть поглядит на новую нашу тачку, на окрестные пейзажи и проникнется мыслью, что теперь-то уж помощи точно не дождется. Глядишь, и запоет по-другому...

Долго совместная поездка не продлилась. Я выбрал местечко, даже по здешним меркам глухое, выгрузил пленника. И стал раскочегаривать паяльную лампу, найденную в гараже и прихваченную с собой. Стрякин расширившимися глазами пялился на гудящий язык пламени. Губы и подбородок, покрытые запекшейся кровью, делали его похожим на вампира... На невезучего вампира, изловленного Ван Хельсингом.

— Все, Олеженька, перемножились твои шансы на ноль... Придется петь много и правдиво. Для начала контрольный вопрос, для проверки честности: а не ты ли в ту ночь заблевал заднее сиденье моего «Лэнд Ровера»?

* * *

Как уже сказано, почти у каждого человека случается в жизни своя минута славы (моя, к примеру, случилась ранним утром того перенаполненного событиями дня).

А города — они совсем как люди.

Они появляются на свет (а до того их зачинают, заложив первый камень, или просто ткнув тростью в землю со словами: здесь будет город заложён!).

Они растут, становятся больше и красивее.

Они достигают пика своей силы и зрелости.

Они стареют. Некоторые — медленно и очень красиво, привлекая падких на старину туристов; другие — быстро и безобразно (что в Детройте совсем недавно можно было сносно жить, сейчас с трудом верится).

В свой срок города умирают, но смерть их несколько иная, чем у людей, — города медленно и заживо превращаются в памятники самим себе.

Иногда они гибнут до срока, и необязательно от прорвавшейся Зоны (случится рядом какой-нибудь Везувий, бабахнет лавой и пеплом, — и на виртуальном кладбище погибших городов становится одной могилкой больше).

Тосно тоже город. Невелик, да, — но всё как у больших. Растет, мужает, крепнет... И свои минуты славы у него случались. Целых две.

Первая, если начистоту, не имеет отношения к истории дня нынешнего (и к Питеру Пэну, вляпавшемуся в эту историю по самую макушку).

Но хоть пару слов сказать о первой минуте славы все же стоит. В конце концов, это было просто красиво.

Случилось вот что: местный футбольный клуб «Тосно» стал обладателем Кубка России, выбив из турнира на пути к финалу сам московский «Спартак». Для команды из провинциального райцентра — минута славы, да еще какой!

Что здесь творилось... Старики, заставшие полет Гагарина, вспоминают, что праздновали прорыв в космос почти с таким же размахом... Но все же не так шумно и красочно.

Вторая минута славы случилась позже, когда Тосно чуть не стал столицей Ленобласти (в прежние, дозонные времена, все органы власти области находились вообще в другом субъекте федерации, в Петербурге).

Та минута длилась аж несколько месяцев, но ключевое тут слово «чуть»: в Заксобрании шли к финалу дебаты, в комитетах и подкомитетах утверждались сметы, в Тосно спешно возводили здания, необходимые новой столице...

А потом грянул Сестрорецкий инцидент — и столицу быстренько, почти без обсуждений, начали с нуля строить в Старой Ладоге, подальше от греха и подобных инцидентов.

В утешение тосненцам остались от минуты славы несколько новеньких зданий, построенных под столичные нужды. В том числе и четырехэтажное здание нового телецентра.

Туда переехала студия хиленького районного ТВ, и прочие, связанные с телевидением, организации, и все равно осталось изрядно свободного места.

А старый ТВ-центр — двухэтажный особнячок, приткнувшийся у самого подножия телевышки — пустует. Он сдается в аренду, да все никак не сдастся, — не помогает даже громадное, на всю верхнюю половину фасада, белое полотнище с лаконичной рекламой: СДАЕТСЯ, — и номером сотового телефона.

(Буква «т» в исполинской рекламе написано так, что читается как «м». И марсиане, глядя в телескоп, увидят белый флаг со словом СДАЕМСЯ — и вполне логично решат: Земля капитулирует перед инопланетной мощью. Хоть бы позвонили по указанному номеру, прежде чем начать клепать треножники для третьего нашествия.)

...Когда летние сумерки сгустились достаточно для того, чтобы с некоторой натяжкой считаться ночью, я подошел к подножию вышки и капитулянтскому фасаду. Как ни странно, в пустующем особнячке некоторые окна светились. Возможно, прежние постояльцы не погасили свет, съезжая. Возможно, марсиане начали первую осторожную разведку.

В руках я держал эйнштейнов планшет, полностью готовый к работе, только кнопку нажать. Трофейный «глок» лежал в кармане, полностью готовый к стрельбе.

И пистолет, и приборчик подверглись небольшим, аккуратным, но важным для меня доработкам. Ствол «глока» украсился самопальным приспособлением, позволяющим стрелять относительно бесшумно. Вернее, относительно бесшумным станет только первый выстрел, а каждый следующий будет звучать все громче и громче... Но хоть что-то.

Планшет украсился гарнитурой — незачем транслировать на всю пустынную ночную площадь мой разговор с Эйнштейном, а начну я беседу именно тут, есть на то свои причины. Вторая доработка еще проще — глазок встроенной камеры я залепил кусочком жвачки (возиться с настройками Илья запретил категорически; собью их, дескать, — не дозвонюсь никогда). Зачем жвачка? А вот так... Может, я прямо из ванной звоню, приспичило. И не желаю, чтобы на меня, лежащего в ванне, пялился лысый любитель голотурий. Третья же доработка... ладно, о ней чуть позже, всему свое время.

А сейчас время начинать сеанс связи... Мой палец коснулся клавиши.

«Поехали!» — как сказал один великий человек в свою минуту славы.

* * *

— Пэн?! Ты? Где изображение? Что ты так поздно? Я думал... Почему не связался сразу, как только прочитал?

— Илья, ты уж определись с порядком и приоритетом вопросов. Я попробую ответить на все, но боюсь сбиться, какой-нибудь пропустить...

— Питер, я...

— Да погоди ты, не сбивай! Отвечаю на вопросы в порядке поступления. Первое: Пэн. Второе: я. Третье: в Караганде. Четвертое: как только, так сразу. Пятое: смотри пункт четвертый.

— Какая, нахрен, Караганда??!!

— Ну... не знаю, какая... Их что, много? Я думал, фигура речи такая, отец научил.

(Одновременно: мой мозг во всей этой словесной ахинее практически не задействован, я отслеживаю сигнал... он теперь «меченый», не затеряется... если бы рядом с Эйнштейном сидел аномал и одновременно технический гений, — кто-то вроде меня, — он бы «метку» засек... но лысый придурок заметит только небольшую, не мешающую разговору помеху... вот и сигнал, он, родимый... и не в эфир идет с телевышки, что характерно, а ползет по кабелю в двухэтажное здание под ней... и почему я не удивлен? да потому, что знал ответ заранее... но надо ж было проверить слова Стрякина... молодец, не соврал, пусть земля ему за это будет пухом...)

— Что случилось, Пэн?! Что с тобой? Что за ересь ты порешь? Ты взял конверт или нет?

— Ты опять за старое... Повторюсь: научись задавать вопросы, а? По одному, спокойно, без нервов... Так что, мне отвечать? Могу в обратном порядке...

— Я т-тебя убью когда-нибудь!!

— Верю.

— Э-э... Питер... что за тон... я ведь так, фигура речи...

— Не верю.

(Одновременно: подхожу к двери, над ней светится вампирский красный глаз... видеокамера... но я встаю так, что меня не видно... не из дешевых, многодиапазонная, с инфроподсветкой всего сектора обзора... денег на безопасность здесь не жалеют... а это что еще... а-а-а... тут у нас датчик объемный... чтобы никто в мертвой зоне камеры не проскользнул — по стеночке, по стеночке и к двери... да вы, ребята, все предусмотрели... кроме того, что в гости к вам придет сам Питер Пэн... а он взял и пришел... не повезло вам... датчику с камерой тоже...)

— Петя, успокойся... Понимаю, тяжелый день... Может, завтра поговорим?

— А смысл? Что изменится?

— Да что случилось-то?! Ты можешь мне толком сказать?

(Одновременно: электронные шпионы обезврежены, можно отпирать входную дверь, но я не спешу... караулка, или как она тут называется, слишком близко... буквально за дверью, две ступеньки вверх — и вот она... понимаю: когда лязгнет освобожденный от давления соленоида засов, в караулке его услышат по-любому... и ничего не сделать, никак не придержать проклятую железяку... эх, Андрей, Андрей, чертов ты рогоносец... как мне тебя не хватает... а в караулке смотрят порнушку... и зачем возился с камерой? все равно на экран, где картинка с нее, не глянут... кстати, о птичках... совокупляются в порнушке шумно, не просто охи-вздохи, а стоны-выкрики... а что, если прибавить звук в динамиках... потихоньку, незаметно, аккуратно прибавить, чтоб заглушить засов... не понял... что за... мать твою, да они там в натуре сношаются!.. а я-то, дурак... засов лязгает на все ближайшие окрестности, никем не услышанный... захожу.)

— Да ничего особенного не случилось... день как день... бывали дни и хуже... не выспался, зато потрахался... завербовать пытались... еще арестовать пытались, но я не дался... Ах да, чуть не забыл... любимую женщину у меня сегодня убили.

— Каку... Ты что несешь?! Опять нажрался?!

— Какую? Ты ее знал... Работала у тебя секретаршей. Не вспоминаешь?

— Илона??!! Ты... КАК?!

(Одновременно: нужная мне дверь наверху... слева по коридору... без таблички... металлическая... запертая... из-за двери звучит мужской голос... кричит... ты кричи, кричи... сейчас еще подброшу повод для крика... электрощит... подкорректируем план, пожалуй... свет в коридоре уберем... первый этаж обесточим... кроме караулки, зачем ломать им кайф... камеры внутреннего наблюдения множим на ноль... ну вот, теперь можно... кодовый замок уже не работает... лишился электропитания... тяну на себя металлическую дверь... один человек... не обернулся на звук за спиной... орет, меня — реального — не слышит... вижу на фоне нескольких тускло мерцающих экранов его затылок и плечи... может, сразу?)

— Ладно, Пэн... Мне надо это переварить... Встретимся завтра, слушай, куда тебе подойти...

— Я уже подошел, Илья... Нет, ты садись... Не вставай... Я ведь тебя убивать пришел, Илья.

— Ты... за...

— За что, ты знаешь... Нехорошая тенденция наметилась, Илья. У тебя наметилась. С моими женщинами. Ту, которую я любил, ты трахнул. А ту, которая любила меня, ты убил.

— Пе...

— Заткнись!! Я не закончил... Так вот, мразь... Я не хочу увидеть, кем будет третья женщина. И что ты с ней учинишь. Я знаю, что она будет. И что учинишь... Тенденция. И я тебя, пожалуй, сейчас застрелю.

(Сильно позже: идиот! идиот!! идиот!!! Ты правильно понял тенденцию, но ты попутал времена! Третья — уже БЫЛА! Уже учудил! Стреляй, не давай ему открыть пасть, идиот!!! Идиот...)

— Нет, нет, к кнопке не тянись, не сработает. Ты, пожалуй, ногой в пол упрись — и кати кресло вместе с собой туда вон, к стеночке... К стенке обычно ставят, а я тебя к ней посажу. Не против? И не делай резких движений, Илья, договорились? Тогда я тебя не больно убью, в голову.

— Пит... ты...

— Заткнись. Говорить будешь, когда спрошу. А не будешь, — прострелю коленную чашечку. По слухам, это больно. Ну что, поехали? Ножкой в пол — и к стеночке, к стеночке... Я сказал — к стенке, сука!!! Вот так, молодец, хорошо... И помни про чашечку, Илья. Я тебя умоляю: помни про чашечку!