Звери, нарисованные углём
Пролог
- Безумный старик… - прошипела девушка и, не глядя, разрядила один из амулетов в сторону нечестивца. – Как ты смеешь так о нём говорить?
- Не-е, ну ты чё завелась, - удивлённо захохотал он и без видимых усилий пропустил ледяной осколок мимо себя.
Полупрозрачное острие с оглушительным звоном врезалось в деревянную стену и рассыпалось по стойке. Полный трактирщик, напуганный в кои-то веки, осторожно выглянул из-за перевёрнутого шкафа с разбитой вдребезги выпивкой, но благоразумно решил засунуть голову обратно. Уж про колдунов-то он был, конечно, наслышан, как и всякий прочий тедзал, но чтобы видеть их воочию… Про такие встречи он наслушался достаточно от пьянчуг-завсегдатаев, а оттого прежде не было никакого резона в них и верить.
- Я лишь говорю, что ты сама умница-красавица… сидишь тут, вливаешь в себя бочки лошадиного пойла, а он страдает там, бедняжко-ледняжко… - наигранно вскинул он руки и играючи отмахнулся от очередного снаряда. – Могла бы делать всё, как я говорю (при том, по доброте душевной, заметь!), но ты упорно хочешь меня грохнуть…
Девушка, наконец, сдалась. Трактир можно отстраивать заново, подкупать новую мебель, а заодно и посетителей, кои теперь долго ещё не рискнут сюда прийти.
Стряхнув со стола уже подтаивающие льдинки, обладательница пугающих простой люд способностей бесцеремонно уселась прямо на него.
- Не виновата я ни в чём… - тихо проговорила она. – Он сам отстроил для себя тюрьму.
- Да разговора нет… - пожал «безумный старик» плечами и, с кряхтением перебравшись через стойку, принялся выискивать за ней что-нибудь съестное. – Но в твоих могущественных силёнках его спасти. Уж как не у тебя есть на эту безнадёгу шанс.
- Я не понимаю, о чём ты…
- Ну как тебе, недалёкой, разъяснить… - задумчиво почёсывая живот, скосил он к потолку глаза. – Короче, расклад такой – я тебе щас недалёкое и далёкое будущее нарисую, а ты по ходу жизни с ним сверишься. А ещё я… нашёл!
Девушка невольно вздрогнула от радостного вопля, да ещё и неприятно хриплого, а рука сама собой потянулась к оставшемуся амулету – последнему, между прочим. Он заметил её реакцию и, миролюбиво подняв руки над головой, – в одной была зажат цельный кабаний окорок, – вкрадчиво прошептал:
- Тихо-тихо-тихо… я пожрать чего нашёл. Вместо того чтобы тянуться к предпоследней жизнёхе, лучше бы порадовалась вместе со мной.
Девушка ответила одним лишь красноречивым взглядом.
- Не? - внешне искренне печалясь, на всякий случай спросил он. – Ясно всё. А ведь мог бы поделиться. Живи теперь с этим. Так вот, о чём это я…
- О будущем… - мрачно напомнила колдунья, как мысленно очертил про себя девушку потеющий от неудобного положения тела трактирщик вместе с остальной половиной города в придачу.
- Да какое будущее, - небрежно отмахнулся он, с удовольствием вгрызаясь в окорок. – Нет его, будущего то. И всё ведь благодаря тебе. Могла бы выделаться, героически спасти мир, так нет же, взяла и пропила свою никчёмную жизнь ко всем табунам.
- У тебя, кто бы ты ни был, последний шанс объясниться, иначе в последний раз я не промахнусь, - последовало ожидаемое обещание.
- Вот ведь, - вдруг как-то невпопад усмехнулся он. – Даже имён не использует, чертяка… Ну хоть окорок подсунул…
Затем он обернулся к столику и в раз посерьезнел. Следующие его слова по-прежнему были странными и незнакомыми, но было что-то в них такое, отчего девушка почувствовала, как её сердце сковывают нерушимые тяжёлые тиски. Он говорил правду.
- Правду-правду… А насчёт последнего раза ты уж шибко-то не выпендривайся… - увесистый мосол несколько раз кувыркнулся в воздухе и прилетел аккурат в блестящую макушку трактирщика.
Удовлетворившись приглушённым всхлипом, он коротко кивнул и продолжил говорить; говорить слова, что не должны были быть услышаны никем и ничем. Они принадлежали времени и никому больше. И всё же они прозвучали.
- Я расскажу тебе о будущем. А после о настоящем. Ты давно не видишь в своей жизни цели, и я тебе её дам. Идём за мной. А то чёт здесь тухло…
Он презрительно рыгнул и шумно скрылся в развороченном проломе.
Девушка несколько секунд смотрела на то, как болтающаяся на одной петле дверь замедляет свой ход, а затем и останавливается. Тогда она встала и, покидая трактир, глухо бросила через плечо:
- И впрямь тухлое заведеньице… Барда, что ли, позовите…
ЗА СЕМЬ ДНЕЙ ДО ОТСЕЧЕНИЯ ВЕРИГИ
«- Милая, а это когда-нибудь закончится?
- В смысле?! Тебе не нравиться моя стряпня?
- Что ты, что ты, синичка... Я не э…
- Ах, ты ж гадёныш!
- Ай!
- Я готовлю целыми днями, а ты только жрёшь, да вино хлещешь, и тебя всё что-то не устраивает? Целыми днями всякий раз одно и то же…
- Не надо… А-ай!
- Бессовестный…
Спустя время, грустно и шёпотом:
- …вот это когда закончится…»
(с). Питли и Эпона
Глава 1 - Указывающий обряд
Стоит заметить, весна в эти края приходит рано и внезапно. Подобно мудрым караванщикам, что забредают сюда с западной стороны лишь в конце месяца Тлеющего огня, добродушная пора не знает опозданий. Большие и малые деревца всего за несколько оборотов облачаются в свежие зелёные наряды, а сквозь влажную почву уже пробивается травка. Однако пока что подобные изменения незримы для людских глаз. Земля и простой человек ещё слишком хорошо помнят недавние морозы и снега, а оттого просыпаются от зимнего полусна неспешно и осторожно.
Редкие призрачные стайки перистых облаков только-только стали выделяться на фоне всё ещё иссиня-чёрного неба. Округлый лик Дея пока что не показал свою обжигающую макушку из-за далёкого горизонта, однако его лучи уже прорезали свежий утренний воздух и врезались в самую верхушку броха*.
Парочка пичужек, устроившихся на прохладных камнях, отвернулась от яркого света, бьющего прямо в чёрные глазки-бусинки, и раздражённо повернулась к восходу своими пёстрыми спинками. Но вот прошло несколько минут: разомлевшие пташки прикрыли глаза от удовольствия и, сладко причмокивая крохотными клювами, стали вбирать в себя столь приятное после промозглой ночи тепло.
Одна из птичек, та, что располагалась слева от своего более крупного собрата, чуть приоткрыла глаза и медленно окинула сонным взором распростёршийся перед ней пейзаж.
Увэйн – название небольшого селения, коим с незапамятных времена нарекли его обитатели глухих земель, располагался аккурат между двух высоких холмов, в туманной низине, разделённой рекой. Продолговатые широкие холмы простирались ровно с севера и юга от немногочисленной общины, поэтому с месяца Плывущих вод и вплоть до месяца Тлеющего огня Дей подолгу грел неровный клочок земли, увенчанный серой башней. К слову сказать, брох, представляющий собой эту самую башню, был самым высоким и древним сооружением в селении. Никто доподлинно не знал, с какой целью оно возводилась и кем, однако были у местных жителей на сей счёт свои предположения и доводы. Наиболее болтливые и досужие до пустых разговоров старики с мрачной радостью могли бы выдать пару тройку баек о том, какие страшные силы приложили свою нечистую руку к данному творению, и какая участь ждёт тех, кто имеет смелость использовать его по своему усмотрению. Однако, конечно же, никому до их нелепых историй не было дела.
И всё же были некоторые странности, упустить которые из виду было бы непозволительным упущением.
Едва обосновавшись на довольно плодородной земле, племя земледельцев тут же нашло удачное применение давно покинутой конструкции. Соорудив внутри каменной башни четыре этажа, разделённых крепкими бревенчатыми полами, поселенцы вскоре обустроились в них, а спустя какое-то время внезапно покинули. И по сей день ходят слухи, что Нечто, незримо обитающее в брохе, выжило незваных гостей из своего тёмного убежища, однако, вероятнее всего, что люди, выкопав себе подле башни землянки и проложив между некоторыми из них узкие ходы, решили уступить по-своему величественное и обширное сооружение своим многочисленным богам.
И действительно, данному предположению находится вполне видимое доказательство…
Молоденький пуночек*, переведя встревоженный взгляд с большого ворона, замершего на ближайшем дереве, на своего дремлющего братца-погодка, вдруг, словно вспомнив о чём-то неимоверно важном, нелепо чертыхнулся и, быстро расправив короткие крылья, соскользнул с карниза, увитого густым плющом, вниз. В доли секунды преодолев несколько метров, птенец на мгновение сложил крылья и привычно нырнул в небольшую щель между пористыми камнями, а затем приземлился на светляк, прикреплённый к выщербленной стене.
Ни один факел в небольшом круглом зале не горел, однако воздух здесь был наполнен концентрированным запахом воска и каких-то жжённых душистых травок. Самые разнообразные по диаметру и длине бледно-жёлтые свечи были вразнобой расставлены по краям зала. Подле двухметрового каменного истукана, возведённого в центре помещения, так же были расставлены свечи, которые, однако, отличались от остальных более правильными формами. Их мерцающие языки пламени время от времени искрились и потрескивали, источали с самых своих концов тонкие волнистые струйки дыма и, растворяясь в полупрозрачном сероватом облаке, заполнившем комнату, сливались в одно целое.
Стараясь не обращать внимание на неприятных запах, птенец подобрал под себя лапки и сжался в небольшой дрожащий комочек. Вряд ли бы пуночек стал терпеть столь ощутимые неудобства, если бы не существовало то, что с некоторых пор возбуждало в нём любопытство. Повернув слегка наклоненную головку в сторону, птица устремила внимательный взгляд на предмет своего неподдельного интереса.
Каменная фигура, отличавшаяся искусностью исполнения, тем не менее, имела весьма своеобразный внешний вид и представляла собой что-то вроде получеловека-полуптицу с открытым клювом и широко распростёртыми в стороны крыльями.
Птенцу не терпелось подлететь ближе и рассмотреть статую подробно, однако общая атмосфера страха перед чем-то неизведанным не желала отпускать из своих цепких лап его податливое сознание. Кроме того, присутствующие в зале люди, что столпились вокруг застывшего в безмолвном крике существа, вызывали во всём теле пташки мелкую дрожь и заставляли биться её сердечко быстрее.
Дело в том, что полностью раздетые жители селения, а точнее некоторые из них, уже взрослые мужчины и женщины, совершали важный и весьма сложный предпразничный ритуал, от которого зависело, будет ли последующий сезон сбора урожая плодородным и радостным, или скудным и пустым. Плавно покачиваясь и устремляя свои раскрашенные в яркие цветочные краски лица на застывшую в немом ожидании фигуру, они монотонно, нараспев проговаривали древние, заученные с детства слова:
Сладкий сок цветущих трав,
Воды гор Акдарха, -
Прах.
Ты вкуси души остаток,
После снов суровых, -
Злато…
По окончании последних слов самый старый из присутствующих житель, облачённый, в противоположность остальным, в просторную серую тунику до самых пят, прикрывающую его дряхлое тело, выступил из толпы и вытянул из просторных складок своих одежд ярко-жёлтый цветок Солнечного складня. Сверкнув желтоватыми белками глаз, он подхватил откуда-то снизу короткий кинжал и, коротко взмахнув дрожащей рукой, рассёк выставленный перед собой кулак с зажатым в нём цветком. С дальнего конца зала послышался чей-то испуганный вдох, который тут же оборвался раскатистым звуком оплеухи. Внешне присутствующие не обратили на произошедшее никакого внимания, в том числе и жрец, но мысленно поблагодарили того, кто усмирил неретивого участника обряда. Обратив предельно сосредоточенный взгляд своих затуманенных временем глаз на лик статуи, старик поднял свой сухой, окрасившийся в красный цвет кулак к раскрытому клюву и вложил в него частично покрытый кровью цветок.
Покачивающиеся в подобии транса жители, между тем, продолжали воздавать молитву своему покровителю. Почтительно отступив от статуи на несколько шагов, старик обернулся к хору голосов и, прикрыв испещрённые сетью морщин веки, вторил им сам:
Три пути ведут в Иное,
Отвори ты мрак
И прочь…
В час полуденного солнца
Ты вернёшься,
Или сгинешь…
Глаз сиянья озаренье,
Видимое станет дверью,
Муки долгого притворства
Вновь отступят,
После ночь…
Негромкие слова, складываемые в грубую, уходящую к далёким истокам чего-то истинного и частично познанного песню, постепенно стали произноситься всё громче и отчётливее, а темп ускоряться.
Старик поднял левую ладонь кверху и вперил взгляд своих глубоко посаженных глаз на рослого молодого юношу, что, согласно поданному знаку, выступил из толпы.
Пуночек, продолжая наблюдать за действом, всё так же сидел на своём привычном месте и терпеливо дожидался развязки разыгравшегося представления. Не так давно, когда он впервые наткнулся на птицу-человека, зал был абсолютно пуст, поэтому птенец мог вволю налюбоваться такой притягивающей и одновременно отталкивающей статуей. Вряд ли птичка отдавала себе отчёт в том, что же в каменной фигуре привлекло внимание, и почему её интерес к ней так и не угасал. Одно пуночек знал точно – сейчас он хотел приблизиться к статуе как можно ближе.
Тем временем старик едва ли не силком вручил растерянному юноше кинжал, на котором ещё остались следы крови, и коротко кивнул. Парень, с трудом оторвав взгляд своих голубых глаз от глаз жреца, расслабился и, запрокинув голову кверху, вытянул руку с зажатым в нём клинком вверх. Все остальные тут же последовали его примеру и устремили свои взгляды в тяжёлый каменный потолок.
Птичка, едва ли не подпрыгивая от переполнявшего её возбуждения, посчитала, что наступил тот самый момент, когда она сможет осуществить задуманное. Подскочив с места, птенец в пару взмахов крыльев пересёк отделяющее его от заветной цели пространство и сел на самый кончик клюва бога-птицы. Когда он летел, тот самый житель, что совсем недавно не удержался от восклика при виде крови, заметил его и на этот раз коротко вскрикнул. И теперь никто из собравшихся не обернулся. Лишь хмурый низкорослый мужичок, который в прошлый раз отвесил шлепок по бритому затылку, не выдержал и, моментально выйдя из себя, приглушённо рявкнул:
- Кусок разложившейся крысы! – собрав покатый лоб в ряды тяжёлых складок, бородач подтянул восклицавшего вплотную к своему багровому лицу и многообещающе выдохнул. – Ещё раз взвизгнешь, отправишься сопровождать Диши* в его вознесении лично… в качестве одной из душ!
Дородный парень с оттопыренными ушами и коровьими глазами захрипел и, покраснев подобно мужичку, судорожно закивал в сторону статуи:
- Так… энто… птица же!
Коротышка, обернувшись в указанную сторону, при виде пичужки округлил глаза и невольно ослабил свою железную хватку. Парень тут же воспользовался моментом и, стараясь не касаться оголённых тел односельчан, поспешил убраться в противоположную от мужичка сторону. Тот же, в свою очередь, собирался что-то воскликнуть, когда произошло непредвиденное.
Старик же невольно обратил внимание на знаки, подаваемые недалёким детиной и, медленно повернувшись в сторону изваяния, заметил посматривающего на него пуночка.
Прошло не более полминуты – и вот уже истошно вопящие селяне выбежали из старого броха, после чего разбежались по своим небольшим землянкам и хижинам. Ужас такой силы, охвативший в столь короткий промежуток времени видавших всякое жителей, возможно, впервые наполнил собой их грубые наивные сердца.
Лопоухий парень, покинувший зал первым, теперь пытался судорожно нацепить на ноги тканые штаны. Шумно вдыхая прелый воздух, наполненный запахом земли, он сидел на своём лежаке и, выпучив глаза, прокручивал в голове жуткие картины произошедшего.
Рядом с парнем послышались тихие шаги босых ног. Миниатюрная по сравнению с пареньком мать, облачённая в короткий лисий полушубок, уселась перед ним на колени и осторожно притронулась к рыжей голове сына. Тот, почувствовав прикосновение, в мгновение натянул не поддававшиеся прежде штаны и обратил на женщину свой очумевший взгляд. В груди матери ощутимо кольнуло, и она вкрадчиво спросила:
- Что случилось, Оло? Почему ты так рано вернулся?
Парень, приоткрыв рот и не моргая, отрешённо уставился в стену. В такие моменты скорого ответа ждать не стоило.
Однако худенькая, но сильная женщина, знала своего сына лучше, чем кого-либо ещё, а потому коротко хлопнула его ладошкой по округлой щеке, мелко вздрогнувшей от удара, подобно свежему холодцу. Парень, вздрогнув, очнулся от подступившего забытья и непонимающе уставился на мать.
Не меняя нарочито спокойного выражения лица, женщина вопросительно дернула головой и повторила вопрос:
- Что произошло?
Парень широко открыл глаза, словно впервые увидел мать, и вдруг скривил лицо, залился слезами и уткнулся ей в плечо:
- Я не виноват! Не виноват! – сдавленно запричитал он. Рука женщины успокаивающе легла на всклоченные волосы паренька. – Там птица прилетела… это она виновата! Я просто хотел предупредить!
Качнув копной густых и таких же рыжих, что и у сына волос, женщина быстро отстранилась и, теряя всякое самообладание, спросила:
- Что?! В Святилище была птица?
- Да! Она… она села на Странствующего Диши, а потом… – вновь всхлипывая, горестно отозвался парень. – Потом вождь Кайден… Он как увидал птаху… Закричал так жутко, словно бы его резали изнутри… А потом… Его глаза покраснели, и он рухнул плашмя, словно подкошенный… Ну мы энто… Разбежались кто куды…
Закончив короткий рассказ, Оло враз замолк и, вытерев мокрое лицо массивной рукой, остановил свои покрасневшие глаза на матери.
Та, отвечая сыну не менее опустошённым взглядом, в ужасе застыла на месте и пробормотала:
- Так что же теперь с нами будет… Энто же… - женщина моргнула и, неловко поднявшись с места, медленно подошла к затянутому бычьей плёнкой окошку, располагавшегося под самым потолком, а по прошествии пары тихих минут, видимо приняв про себя какое-то решение, обернулась на сына. – Переодень портки правильно, Оло! Идём к Кровному Очагу!
1. Брохи - древние башни, достигающие максимум 18 метров в высоту и 9 метров диаметра основания.
2. Пуночка — кругополярная птица из семейства подорожниковых, гнездящаяся в области тундр Старого и Нового Света.
3. Диши - Бог плодородия.
Глава 2 - Огонь и вода
Хижина-колесо была куда внушительнее любой из прочих хижин, а уж тем более и приземистых землянок. Она называлась Кровным Очагом не просто так. Построенная несколько десятков зим назад, хижина служила жителям тем местом, где они при особой нужде могли собраться вместе и, опираясь на мудрость вождя, да наиболее умудрённых годами стариков, совместно разрешить насущные проблемы. Кроме того, в промозглые зимние вечера люди, отходя от наполненных повседневной суетой оборотов, приходили сюда, чтобы пропустить пару-тройку чашек креплёного мёда, погреть около живительного огня свои продрогшие насквозь кости и поделиться с остальными накопившимися заботами и мыслями.
Полукруглая конструкция, имеющая каменное основание и такие же стены, была прикрыта с самого своего верха ровными слоями жёрдочек и прутьев. Имея в наибольшей своей ширине диаметр в пятьдесят, а то и более локтей, она не без труда, но всё же вмещала в себя всех членов племени. Только здесь, вокруг внушительного, окаймлённого оплавленной цепью камней кострища, враждующие члены различных семей могли найти общий язык и договориться хоть и о временном, но всё же перемирии.
Вражда эта никогда не доходила до драк, а уж тем более убийств, и ограничивалась лишь злыми словами и взаимным презрением, зародившимся ещё с незапамятно давних пор. Впрочем, и эти недобрые чувства были лишь поводом для того, чтобы воздать честь своей семьи над всеми остальными, приукрасить её. Некоторые семьи и вовсе были дружны, особенно те, что имели по характеру своих ремёсел торговую или взаимодополняющую связь.
Толпа приглушённо переговаривалась и перемежалась, подобно течениям в реке, во взаимных приветствиях. Некогда высокий и статный, а ныне дряхлый и скрюченный прожитыми годами Альбион, наистарейший представитель семьи Рыбьих Голов, доковылял до устроившегося с северного края хижины Оло и встал подле него. Надо отметить, сам Оло принадлежал к богатой семье Сытых Ткачей и, был, не считая своего младшего брата, самым юным членом племени, удостоенным участвовать в предпраздничном Указывающем обряде. Альбион, чувствуя к парню не что иное, как неприязнь, с тщательно скрываемым презрением уже в который раз отметил на лице детины всякое отсутствие интеллекта и тупое выражение его светлых глаз. И всё же он натянул на своё сморщенное лицо как можно более доброжелательную улыбку, на деле беззубую и жутковатую, и, затронув интересующую его тему издали, обратился к орясине:
- Здрав будь, Оло! Слыхал, ты присутствовал на ритуале и видал, чего там стряслося…
Оло, вздрогнув от скрипящего голоса старика, обернулся на его сухощавую фигуру, укутанную в тёплые осенние одежды и, чувствуя смутную радость от внимания столь высокочтимой в некоторых кругах персоны, с воодушевлением ответил во всю силу своего внушительного голоса:
- И тебе не хворать, достопочтимый Альбион! Энто да, я того…
- Тише ты! – вполголоса шикнула на дубину-сына мать, стоящая в некотором отдалении со своей давней знакомой и младшим сынишкой.
Старик, при звучном ответе парня собиравшийся выдать явно что-то нелицеприятное, всё же с трудом переборол раздражение и промолчал.
- Так энто… - понизив голос и доверительно наклонившись к любопытствующему старику, прогудел Оло. – Да, был я там… Там такой страх случился… Вспомнить страшно… Сам Диши обернулся в птицу и забрал душу вождя Кайдена в своё далёкое странствие… Так мать мне сказала…
- Как, Кайден сгинул? – сменив выражение лица на испуганное, быстро прошамкал Альбион. – Так, ишто обряд не завершился, я не пойму?
- В том то и страх, старейший! – по своему обыкновению выпучив глаза, вкрадчиво поддержал тон старика парень. – Энто же чего будет? Увэйн сгинет и мы вместе с ним, ежели Диши не пролетит над нашими землями и не принесёт Благостные ветра!
- Великий Диши, не обдели нас своим всеобомляющим вниманием, вспомни о путеводцах своих и грядущих, обретающихся в этом мире и Ином… – крепко зажмурив глаза и обратив лицо к потолку, тут же запричитал старик, однако, в доли секунды сбросив маску напускной богобоязни, вновь обернулся на глупого юнца. – Так, выходит энто сын его, недоросль, теперича вождём станет – Сидмон… И верно, конец селению…
Тут мать Оло, вдоволь наговорившаяся со своей объемистой подругой, женщиной, так же принадлежащей к семейству Ткачей, наконец, заметила старика, притулившегося за внушительной фигурой сына. Мигом оказавшись подле него, она прищурила глаза и, скривив губы в улыбке-оскале, процедила с издёвкой в голосе:
- Скорого упокоения тебе, Альбион! Так ты ещё жив… а я то думала, чего энто в Увэйне чёрные обороты всё идут, да идут…
- И тебе того же, острица! – ответив точно таким же взглядом, с желчью в голосе отозвался старик и, надув щёки, постарался принять как можно более внушительный вид, чтобы казаться увереннее. – Осторожней будь с языком своим острым, иначе в следующий раз, когда будешь штопать портки своего отсталого сынка, заместо иглы может оказаться ядовитая рыбная кость!
- А ну-ка заглохли оба, злыдни! – прошипел взявшийся невесть откуда мужичок, тот самый, что совсем недавно отвесил Оло оплеуху. Парень, завидев своего недавнего знакомого, побледнел. – Не пристало вам, аки собакам, лаять в дружном месте! Нукать разошлись в стороны! Сейчас сын вождя со словом выступит…
Напоследок жутко ухмыльнувшись юноше, мужичок побрёл сквозь толпу к центру помещения. Оло побледнел ещё сильнее прежнего и с неподдельной дрожью в голосе спросил сверкнувшую глазами женщину:
- Мать, а энто кто?
Проворная ткачиха, уводя сына подальше от Альбиона, со злым удивлением обернулась:
- Так один из воинов, близких к вождю - Агро… Как ты не можешь его знать?
- Дык откуда ж мне… - протянул парень, не отрываясь наблюдая за скрывающейся в толпе спиной мужичка.
- Откуда ж, - раздражённо бросила мать. – Оттуда ж! Ты в Увэйне живёшь иль где?
Оло лишь глуповато пожал плечами и встал рядом с матерью.
Между тем, атмосфера страха и паники в полукруглом зале всё более нарастала. Агро, влив в кострище из кожаного бурдюка приличное количество масла, развёл огонь и, сложив ладони рупором, звучно призвал собравшихся к тишине. Обратив свои взгляды на испещрённый рисунками тканый полог, отделяющий общий зал от уединённого ответвления, из которого должен был появиться сын Кайдена, перепуганные жители замерли в напряжённом ожидании.
Наблюдал за происходящим и тот, кто находился за едва приметным отверстием в кладке. Прозрачно-голубой зрачок, выделяющийся на фоне тёмного массива стены, устремлялся то на крепкую фигуру Агро, застывшую со сложенными на груди руками, то на массивную покатую спину Оло, прикрывающую собой большую часть пространства, а то и на жадные языки пламени, облизывающие выложенные в конус брёвна.
- Что там, Брейден? – спокойно вопросил детский голос подле подсматривающего.
Рыжий мальчишка, не отрываясь от трещины в стене, протянул:
- Да что-что… Народу в хижину набилось, словно скотины в земляное убежище. Тут вон и Оло даже тугодумный… не видать за ним почти ничего. Уж он то, пустая башка, чего тут забыл?!
Всё тот-же детский голос в ответ назидательно прошептал:
- Ты бы думал, прежде чем рот открывать…
- Дуфф, отвянь! Не хватало мне ещё и тебя выслушивать… - не глядя отмахнулся Брейден и, приоткрыв от разбирающего его любопытства рот, замолчал, переключил всё своё внимание на происходящее за красноватыми камнями.
В отличие от своего рыжеволосого брата, Дуфф не отличался столь явным проявлением заинтересованности в черте чего-то запрещённого. Да и вообще, сами братья были различны между собой подобно огню и воде. Так, если бы некто всесильный объединил в целое всё сущее, а затем разбил на две противоположные половины – то и были бы столь не похожие друг на друга братья.
Не похожи они были и внешне. Брейден – рослый четырнадцатилетний парнишка с крепким не по годам телосложением - был исконным сыном своей матери, от которой ему досталась пламенно-рыжая шевелюра и необыкновенно светлые голубые глаза. Прямой нос и белая, словно высокие весенние облака, кожа, припорошенная на скулах красноватым румянцем, выдавали в нём истинную кровь западного народа, а вместе с ней и необыкновенную решительность, отягощённую, в противовес, невероятным упрямством.
Двенадцатилетний же мальчишка среднего роста, усевшийся на вросший в землю валун - Дуфф, которого хоть и вряд ли можно было отнести к народу юга, - всё же уловимо отличался от своего наполненного бурлящей энергией братца. Не помеченный ни одним из рисунков, что было странно, учитывая специфику местных верований и образа жизни, он молча взирал на невысокие бугорки-землянки, поросшие кое-где травой, в центре которых находились железные колпаки, прикрывающие отверстия для выхода дыма от любой непогоды. Их помятые округлые верхушки, слепящие мальчишку ярко-оранжевым светом, создавали подле себя причудливые рисунки из отсветов и полутеней, которые, по мере того, как Дей скрывался за горизонтом, неуловимо менялись и двигались. Всё вокруг оставляло на себе следы догорающего весеннего денька, с радостью и тихой печалью позволяя солнцу дотрагиваться до себя своими тёплыми вытянутыми лучами… всё, кроме тёмно-ореховых глаз мальчишки. Глубокий задумчивый взгляд остановился на ярко-рубиновой краюхе светила, нисколько его не опасаясь. И не только эти странные глаза вызывали в каждом из живущих в этих краях невольные вопросы и недоумение.
Кто еще, подобно ему, на свете имел столь необыкновенно бледную, с причудливым голубоватым оттенком кожу, тёмно-каштановые длинные волосы, небрежно лежащие на худеньких плечиках и точёные, не свойственные ни матери, ни брату черты лица, выдающие в нём необыкновенную ясность ума и какую-то особую сосредоточенность? Немногие знающие поговаривали, что столь причудливую для этих мест внешность мальчик полностью перенял от своего давно сгинувшего отца, однако затрагивать данную тему местные не любили.
Дуфф, наконец, оторвал взгляд от завораживающего зрелища, а затем осторожно выхватил из-под тугого волоконного пояса ровную жёрдочку, заострённую на конце, и принялся ею что-то вычерчивать на рыхлом пятачке земли под ногами.
Дей, между тем, скрылся полностью, и Брейдену, по всей видимости, надоело вглядываться в мерцающее нутро хижины-колеса. С кряхтением разогнув спину, он сладко потянулся и, разминая затекшие мышцы, подошёл к брату; встал перед его каракулями.
- Нет там ничего! – со вздохом проконстатировал Брейден, рассматривая постепенно обозначавшийся на земле рисунок. Напоказ тряся правой рукой и не отрывая глаз от манипуляций Дуффа, он осторожно уселся рядом с ним на заросший сизоватым лишайником валун. – Минут пять простоял словно пень, а толку ноль… Иди сам посогибайся, вдруг чего увидишь, расскажешь.
Дуфф после слов брата начертил ещё несколько изогнутых линий, а затем всё же оторвался от своего занятия и, протянув палочку юноше, бросил:
- Дорисуй, а я посмотрю.
В несколько лёгких пружинящих шагов оказавшись рядом с покатой кладкой, он несколько секунд вглядывался в отверстие, водил вокруг него головой, чтобы по максимуму разглядеть внутреннюю обстановку. Однако, вопреки примеру Брейдена, по истечении времени мальчишка повернул голову в сторону и, припав к трещине ухом, прислушался к приглушённым голосам.
- Так а чего я нарисую, Котёнок? – недоумённо вопросил паренёк и, усмехнувшись, перевёл взгляд с незаконченного изображения какого-то животного на своего братца. – Ты у нас искусник, а моё знание иное. Мне бы мечом учиться махать, будь я не из Пекарей.
Дуфф покосился на Брейдена и, чуть подумав, отозвался:
- Рисуй, чего в голову взбредёт, а я опосля взгляну!
Мальчишка на валуне вновь улыбнулся, только на этот раз несколько иначе, с подобием задорного веселья, и протянул, перехватывая жёрдочку в кулак так, что её конец оказался направлен вниз.
- Вот молчалив ты и не смешон, Котёнок, а всё пытаешься шутить надо мной, - всё же водя импровизированным резцом по земле, протянул невольно сосредоточившийся на своём новом занятии Брейден. – Ну да сейчас я выдам тебе роспись…
- Т-с-с! – едва слышно раздалось со стороны Дуффа.
Рыжий мальчонка засомневался в услышанном, а оттого поднял голову. Заметив вытянутую в его сторону ладонь, он послушно замолчал. Молчание его, однако, не продлилось долго. Подбежав к брату, он нетерпеливо прошептал:
- Ну чего там?
Дуфф, или Котёнок, как его с самого раннего детства звал Брейден, а ещё раньше мать, не ответил, а лишь, многозначительно взглянув на любопытствующее лицо, повернулся к отверстию другим боком и слегка подвинулся, позволяя братцу присоединиться к подслушиванию.
Глава 3 - Первое падение
Наблюдая с края родного гнезда, примостившегося на самой верхушке броха, за быстро тающим закатом, злополучная птичка нервно водила своей коричнево-серой головкой по сторонам, словно чего-то опасаясь. Впрочем, оно и неудивительно. Недавний всполох, что случился в башне, настолько её перепугал, что она до сих пор не могла успокоиться.
Вряд ли бы и человек смог объяснить странную связь, что столь внезапно проявилась во время проведения обряда, когда старик взглянул на незваную гостью, а уж пуночек и вовсе ничего не понимал. Единственные его мысли теперь были не о том, что послужило причиной произошедшего, а о страшных нереальных картинах, свидетелем и участником коих он стал.
В тот момент, как только подслеповатые глаза Кайдена, пожилого вождя племени, различили в дрожащих сумерках крохотный силуэт пуночка, между человеком и птицей протянулась болезненная, незримая со стороны нить. Потеряв всякую способность двигаться, птенец с ужасом наблюдал, как из тощей фигуры старика, из каждой его клеточки тела, бесчисленными змеями вытягиваются белёсые слабо светящиеся нити. Сливаясь в единое целое, они раз за разом пронзали птичку насквозь, пока, наконец, жизнь не оставила старика полностью. Его выпученные, заполненные кровью глаза ещё какие-то доли секунд бессмысленно таращились на оцепеневшую пташку, после чего он рухнул под испуганные крики собравшихся.
Пуночек не помнил, как покинул зал и как оказался в гнезде с другими птенцами. Да он об этом и не задумывался. Остановив взгляд на своём упитанном старшем брате, уплетающем какого-то незадачливого жука, он подумал о том, что было бы неплохо перекусить, а там, со временем, за простыми птичьими делами, навсегда забыть чёрные крылья, красные глаза и крики.
Небольшая самка, мать семейства, состоящего из шести особей и помощника-самца, редко бывала в гнезде, проводя основное своё время в поисках пищи и подходящих веточек для укрепления жилища. Пока что она, хоть и не слишком строго, но всё же запрещала пуночку покидать дом далее чем за пределы башни.
И всё же, чувствуя необходимость в том, чтобы отогнать навязчивые видения и сопутствующий им страх, птенец решил во что бы то ни стало хотя бы на короткое время оставить родной, но теперь несколько пугающий его брох позади.
Несколько раз призывно чирикнув своим братьям и сёстрам, он повернул голову набок и выжидающе замер. Некоторые из птенцов вяло чирикнули в ответ, но, тем не менее, даже не шелохнулись. По прошествии нескольких секунд они и вовсе забыли о существовании своего неусидчивого родича, решив, что куда более важным делом будет поиск вкусных насекомых, которые прятались в мягких слоях всё ещё жёлтого мха.
Нетерпеливо дёрнувшись на месте, пуночек спрыгнул на потёртый карниз, на котором совсем недавно сидел со своим братом и наслаждался утренним теплом. Как и ранее сложив вдоль туловища крылья, он камнем рухнул вниз. Инстинктивно маневрируя между спутанными зарослями плюща, он почти впорхнул в отверстие, когда вдруг зацепился левой лапкой за один из многочисленных шипов, что опутывали растение. Конечность словно обожгло огнём. Неловко перекувыркнувшись через голову, птичка пару раз взмахнула крыльями, после чего, обретя равновесие, всё же приземлилась на край зияющей в стеснении камней дыры. Слегка прихрамывая, она не без труда протиснулась в проход. Можно лишь гадать, какие силы заставили птенца вновь вступить в прохладные чертоги статуи-птицы и продолжали воздействовать на него, подталкивая к центру зала всё ближе.
Помещение было погружено в абсолютную тьму, если не считать всё ещё тлеющих огарков, однако птичке не составило труда разглядеть одинокую фигуру, распростёршую свои широкие объятья. Пичужка уже хотела подлететь ближе, почувствовать такую болезненную и в тоже время притягательную связь, что возникла в минуту той загадочной трагедии, как вдруг ледяной ветер, прорвавшись сквозь щель в стене, в одно мгновение задул все угольки. Подхватив тонкие струйки дыма, он вихрем пронёсся по комнате, ударил прямо по перепуганной пташке, всполошив её невесомые пёрышки, и убрался восвояси сквозь всё ту же дыру.
Пуночек истошно защебетал и неистово захлопал крыльями, да так, что стукнулся своей крохотной головкой о потолок, и, перебирая в узком лазе лапками, вырвался наружу. Пролетев по инерции несколько метров, снеся по пути подсушенные веточки плюща, он всё же обрёл равновесие и, расправив крылья, уже намеренно спланировал по дуге вниз.
Никогда прежде птенцу не приходилось летать на столь внушительное расстояние и высоту, поэтому, используя уже приобретённые прежде навыки, он, выставив перед собой лапки и нисколько не снижая скорости, приземлился.
Пышные кусты дикой малины, в обилие разросшиеся у основания башни, смягчили удар о землю, однако, поддаваясь ударам веток и листьев, птенец подвернул правую лапку, из которой по всему его тельцу прошлась острая режущая волна. Вскрикнув от неожиданной боли, птаха камнем рухнула в спутанные заросли.
Пуночек кричал вновь и вновь, призывая своих собратьев и родителей помочь, однако, услышав посторонние звуки, по всей видимости, не принадлежащие птице, птаха вдруг инстинктивно замолкла и вжалась в зеленоватый ковёр из невысокой травы.
Как оказалось – не зря.
Всего в нескольких метрах от неё, осторожно ступая мягкими лапами по земле и прижавшись к ней всем своим гибким телом, крался зверь куда крупнее, чем бедная птичка. То был Блейн – зрелый, в самом расцвете сил дикий кот - зверюга умная и проворная. Кот этот удостоился своего имени не просто так и был личностью в селении известной, да приметной. Зверь, не сильно избегая людей и домашнюю скотину, частенько гулял подле землянок и хижин, а ещё чаще броха; видели его и в пределах близлежащих посевов, лесов, да озера. Обладая приметным любопытством и удачливостью, Блейн частенько становился предметом забавных, а порой и загадочных рассказов у ночного костра.
Поговаривали, что кот этот не раз провожал припозднившихся женщин в тёмное время суток до своих жилищ, словно бы оберегая их от возможных опасностей. Говорили так же, что Блейн далеко не так молод, как это может показаться.
Как-то один старик из выродившегося рода Воинов Отвергнутого припомнил, что во времена его далёкой юности кот этот и тогда маячил меж селян по своим, одному ему ведомым делам. Вряд-ли его слова воспринимали всерьёз, считая, что если дед и видел зверюгу, то иную, однако высказывать на сей счёт свои мысли никто не смел. Чтили хранителей прошлых времён большинство из жителей, чтили. Ну а прочих, кто сопоставлял своё разуменье со стариковским, редко когда воспринимали всерьёз, а то и вовсе презирали, мысленно заключая на нём ярлык непроходимой тупости. Что с дураками спорить?
Другое дело – вражда кровная, семейная. Тут дело святое, вопрос в другом, и отношения эти всем понятны и объяснимы.
Что же всё-таки касается происхождения кота, так совсем уж почитатели недоступного и вовсе приписывали Блейну причастность к фэйри*, народу незримому и необъяснимому. Выходило, что кот и не кот вовсе, а принявший зримый облик уриск* – один из отвратителей лета, уродливое в своём истинном облике и довольно мрачное существо. Мол, дела у него среди смертных есть, вот он и бродит повсюду, то помогая одним, то причиняя вред другим.
Впрочем, домыслы эти может и не были столь нелепы, как казалось «здравомыслящей» части племени. Чего только стоил внешний вид зверюги. Кот обладал складно сложенным телом, покрытым жёсткой короткой шёрсткой необычного полосатого окраса. Иссиня-чёрные промежутки, чередуясь с бурыми, словно верхняя глина, остатками, складывались в симметричный и сложный рисунок, позволяющий Блейну смешиваться с красками осени и нападать на своих жертв незаметно вплоть до последнего момента. Впрочем, жертвы порой и успевали заметить перед неизбежным концом ярко-жёлтые круглые глаза, разделённые узкими зрачками-щелочками. Острые, словно стрэтернские клинки, когти, впивались в несчастного зверька и никогда не выпускали его из своей цепкой хватки вплоть до последнего вдоха.
И всё же, вопреки всяким рассказам, пуночек расслышал осторожные шаги зверя и теперь словно бы обратился в камень. С замиранием сердца он вслушивался во всё приближающиеся звуки, пока в блёклых просветах листвы не появился сжатый в пружину силуэт. Обречённо наблюдая за приближением окончания своего столь короткого жизненного пути, птенчик переводил взгляд своих бусинок то на прижатые к телу уши-кисточки, то на обнажённый ряд желтоватых клыков, что словно бы фосфоресцировали в полумгле, образованной естественным навесом из зелени, и, наконец, на безумные, горящие ярче любой лампы, глаза.
Перед самым прыжком зверя пуночек всё же нашёл в себе силы сделать отчаянный рывок в сторону, которому, тем не менее, не было суждено завершиться. Чёрно-бурая тень подхватила другую, совсем крохотную по сравнению с ней, но тут же, разразившись отчаянным визгом, скрылась из виду.
Пташка, не смея верить в чудо, долго лежала на траве и слушала надрывное биение собственного сердца в созвучии с нестройным хором из голосов сверчков и лягушек, затянувших свою привычную песню в преддверии грядущей ночи.
1. Фэйри - общее название большинства мистических существ, обитающих в землях Адэйра.
2. Уриск - эти фэйри ужасно уродливы, до такой степени, что им приписывают то, что они могут напугать людей одним своим видом до смерти.
Глава 4 - Ведьма
Складки полотняного занавеса неуловимо всколыхнулись, высвобождая из небольшой комнатки бордового и чем-то раздосадованного Агро. Мужичок, зло поиграв скулами, выступил к костру и окинул своим суровым взором собравшихся, а затем произнёс, напрягая голос так, чтобы его услышали все:
- Добрые люди Увэйна! Из-за того, что вышло на священном обряде, Сидмон глубоко скорбит по своему почившему отцу, достопочтимому вождю Кайдену, а потому не может к вам выйти! – раздув ноздри в презренной полуулыбке, скрывшейся за густой бородой-лопатой, воин поднял руку, призывая взорвавшуюся испуганными возгласами публику к тишине. – Да, то истинно – Кайден мёртв… Более того, случилось данное в брохе, во время проведения обряда.
Люди, и прежде напуганные едва ли не до предела, ещё более потеряли контроль. Старухи, припоминая древние сказки и былины о далёких напастях, обрушивающихся на людей прошлого, зажмурили глаза и, приложив к обережному символу на груди руку, запричитали. Старики, хмуро поглядывая на своих богобоязных жён, мелко закивали головами, словно покорно соглашаясь с настигнувшей их судьбой. Немногочисленные дети же, не разобрав смысла в сказанном, но видя неподдельный страх на лицах родителей, переняли общее настроение и встревожились, а кто и вовсе заплакал.
Агро, между тем отчаянно пытающийся утихомирить толпу, чувствовал столь редкую для него растерянность. Привыкший со времён свой молодости слушать других и честно бороться с такими же тесаками, что и он сам, воин понятия не имел, как умело вести речь, а тем более разрешать проблемы без драк.
- Чего же энто с Увэйном станется!? Забыл всех Диши, иль хочет погибели нашей скорой!? А сынок-то вождин и вовсе отсиживаться намерен, а нам теперь сидеть-ждать, да помирать дружно, как знали! – с надрывом вопила обезумевшая тётка, массивная и громкая, словно цикада в утро, представительница семьи Сытых ткачей.
- Да чой блеять вам тут всем, эко овцам некормленным! – разражался праведным гневом увесистый лысый Анант – наивно-добрый, но абсолютно не верующий ни во что Высшее пекарь. Стуча по каменному полу самодельным посохом, на который он опирался при своей неровной ходьбе, здоровяк громогласно басил, перекрывая своим зычным голосом все иные. – Будет вам надрываться, люди! Послушайте, наконец, не богов энтих невидимых, не сына вождя, что спрятался в норке своей крысиной, а меня – вполне себе разумного и живого человека, состоящего из мяса и кости! Нет правды в сказаниях прошлого, нет правды и в этих доморощенных волхвах, да друидах! А правда вся в труде честном, да упорстве каждодневном! Не плакаться теперича надо, а сеять пшено, да свеклу!
- Молчал бы уж, недоходок! – с издёвкой в голосе гаркнула какая-то женщина из толпы. – Иль забыл, как в юношестве за неверие твоё, когда плавал ты c Рыбьими головами по речушке, Брайс Быстротечный поломал твою ногу под водой, да так, что ходишь ты теперь только с палкою ольховой! А при смерти от сглаза дурного чуть не умер опосля, не помнишь как? Свезло, что ведун «доморощенный» проходом здесь бывал, да и вылечил тебя, дурака такого, глаза одного лишь в уплату лишив. Уж не ты ли и сам со своим неверием деревянным стал причиной гнева нашего бога весеннего?!
Анант, тут же потерявший всю свою былую уверенность, напряжённо поводил единственным глазом по верхушкам голов, да больше не выступал, а лишь упрямо покачал из стороны в сторону массивной головой и пробубнил под нос что-то нечленораздельное.
- Да будет вам! Разойдись по сторонам, да молчать, а ни то зашибу кого ненароком! – кричал между тем окончательно вышедший из себя Агро, отпихивая озлобившихся и взбудораженных людей друг от друга. Умело раздавая направо-налево оплеухи и затрещины в успокоительных целях, воин настолько вошёл во вкус, что не сразу заметил, как люди уже вовсе и не злобятся друг на друга, а успокоились, да стоят, уставившись на кого-то позади него.
Как только он резко обернулся, худощавая фигура, вырисовывающаяся на фоне костра, чуть приблизилась, а затем зал наполнил звонкий юношеский голос, исполненный, между тем, неуверенности.
- Народ Увэйна, я, сын Кайдена – Сидмон, - вышел, чтобы самолично с вами поговорить! – голос семнадцатилетнего паренька сорвался, но спустя несколько тихих секунд, он прочистил горло и продолжил. К счастью, лицо говорившего было скрыто тьмой, что обозначилась потрескивающим за его спиной пламенем, иначе бы жители с презрением отметили наполненные слезами голубые глаза и взбухшие под ними тёмные мешки.– Я… я знаю, что вы все напуганы произошедшим! Правду… сказать… я так же напуган, но вместе мы…
С каждым произнесённым словом всё более глухой блеющий голосок паренька перекрылся несколькими другими возмущёнными голосами, а через какое-то время и вовсе растворился в возобновившемся гомоне.
- И энтоть будущий вождь? Да лучше уж сразу рученьки сложить, да в погребальную яму! – восклицал всё тот же грудной женский голос. – Чего он нам поможет, этот Сидмон?! Сколь себя помню – непутёвый паренёк был, несмышлёный. Вы ж гляньте на него – соплёй перешибёшь!
Сидмон тем временем, потерянно взиравший на собравшихся людей, пару раз попытался их перекричать, но безрезультатно. Смущённо отступив к костру и не зная, куда деть руки, он застыл в нервной неестественной позе.
Гомон этот всё же не продлился долго, оборвавшись на высокой ноте при свистящем звуке выхватываемого из ножен клинка. Это Агро, прибегая к последнему доступному средству, обнажил свой изогнутый, зазубренный на верхней своей части кинжал, с которым не расставался, даже когда спал, либо потешался с женщиной.
- Ещё один писк и чья-то дурная головешка покатится к костру! – негромко, но так, чтобы услышали все, процедил бородач, водя своим прищуренным взглядом по выделяющимся в свете высокого пламени лицам. Найдя, впрочем, в себе силы немного успокоиться, воин уже несколько более миролюбивым тоном закончил. – Никогда более не заставляйте меня обнажать оружие в Кровном месте! Думайте загодя, прежде чем что-то делать! А теперь выслушаем сына вождя! Он не закончил свою речь…
Сидмон вновь выступил вперёд и благодарно кивнул Агро, отчего его светло-соломенные волосы соскользнули с плеч, волнами ниспали вниз.
- Все вы знаете, что через пять оборотов* настанет Первый день Светлого пришествия! – раздумывая над тем, что сказать, наконец, воскликнул юноша. – Обряд же не завершён… прежде такого не бывало, а если и бывало, то в незапамятно далёкие тёмные времена. По крайней мере, никто из нынеживущих такого не знавал. Теперь… я думаю, теперь нам совместно нужно решить, что делать дальше. Если у вас есть какие-либо мысли…
- Случалось уже энтое, Сидмон, сын Кайдена, - важно нахохлившись, вдруг оборвал несобранную речь паренька старый Альбион, заранее протиснувшийся ближе к костру.
Взоры собравшихся обратились на сгорбленную, укутанную в шкуры фигуру. Мать Оло, узнав в выступившем противного старика, цокнула языком и презрительно прищурилась, явно подумав о том, что сушёная вобла всего лишь хочет заполучить свою минуту внимания.
Почтительно склонив на краткий миг перед стариком голову и впервые почувствовав за всё последнее время проблеск надежды, Сидмон неловко махнул рукой, давая тем самым Альбиону слово.
Тот обратил своё сухое бритое лицо на юношу и сначала укрыл затянутые сетью вен кисти в складки одежд, а затем прошамкал:
- Отец моего отца в зимы моего детства каждый раз, возвратившись после нуждного плаванья с далёкого океана, сказывал мне истории, что с ним приключились. Помнится, сидишь в часы сумерек подле сквозного входа, а Мердок (так деда звали) прикорнёт подле, да давай рассказывать мне всякое. Вот история была, - улыбнувшись беззубой улыбкой, начал Альбион, глядя куда-то сквозь юнца своими потускнувшими от далёких воспоминаний глазами, – разбирал он как-то рыбу на мелкую, середнюю, да крупную. Взял он одну такую за жабрину, собрался в корзину со середней бросить, а она ему хлысь хвостом по лицу, да и говорит: «Ты чего это, ошалел, злобень? Покровителя своего не признал, Мердок, сын…»
Тут старичок крепко задумался, приоткрыв рот и высвободив из-под накидки правую руку. Слабо водя пальцами в воздухе, словно перебирая зерно, он беззвучно зашевелил губами и нахмурил без того испещрённый сетью морщин лоб.
- Так, энтож… как отца-то его звать было… А уж не Олан-ли… Зараза лесная… - остановив лишённый всякого смысла взгляд на танцующих языках пламени, пробормотал старик и в сердцах сплюнул наземь.
- Так, Альбион, ты давай, это… - нетерпеливо прошептал стоящий рядом Агро в большое волосатое ухо старца. – По делу вспоминай!
Рыбак, слегка отстранившись от воина и недовольно поморщился, однако послушался.
- Всё-то вам, молодняку, стариков перебивать, да время торопить, – пробурчал он под свой скрюченный, словно клюв у вороны, нос, но тут же продолжил прерванный рассказ прежним тоном. – Так, значится… сидел я тогда, как сейчас помню, рыбу вспарывал дедом привезённую, а он чистил её сразу ж, да, значится, мне, как обычно бывало, рассказывал о своём. Был, значится, он за обороты ли за Истинные знания*, что у двух наших народов имеются. Там торговал Мердок тем, что поймали они командой своей немалой. Сложилось так, что уж очень плохо дела у них шли. Не проснулась ещё рыба ото сна долгого, не хотела ловиться. А месяц-то Хмельного зайца, между тем, уже был, уж давно бы ветра тёплые должны были прийти, да принести радость весеннюю, прогреть глубокие воды, а вместе с ней и жизнь подводную. Приплыли они, значится, после улову скудного к городу Шенгу, что порт имеет к океану, да и давай гульбанить там на остатки товарные что есть силы. Так бы и приплыли домой ни с чем, голодный бы год вышел, ан нет, разузнал Мердок от незнакомца случайного, что же не так-то в землях местных. Как и везде в знающем мире, южный народ почитает богов природных, да стихийных. Воздали путеводный цвет тедзалы* энти, значит, в святилище, как положено, Диши, да только вот не захотел он со старыми душами в мир наш прийти, да и забрал младую девку, что там была. Как померла она, так плохо в землях стало, не захотел и могучий Беленус силы свои злые отворачивать. Потолковав об энтом, да другом, дед мой благополучно забыл бы эту встречу, да вот какие-то силы сумеречные не захотели его в путь-дорогу раньше времени отпускать. Уговаривали его другие рыбаки домой отправиться, так он упёрся рогом и ни в какую. Так и оставили многие, забрав один из двух кораблей, холодные берега Шенга. Друзья же поближе, поддавшись на слова деда, что будет ещё нажива, хоть и с явной неохотой, но всё же согласились остаться ещё на пару оборотов. И вот прошёл один день-второй – и как были холода, так и стали сильней прежнего, покуда не объявилась там вдруг перед отплытием самым ведунья иноземная…
Пока старик, шепелявя и разбрызгивая слюной, рассказывал, некоторые из селян, что были поближе к костру, явно устали стоять, а оттого уселись на холодный каменный пол, предварительно подстелив под себя одежды и заделанные на поясах и плечах шкуры. Постепенно и остальные последовали их примеру, устроившись вокруг Альбиона в уютные тесные кружки.
Сидмон, недолго думая, так же приземлился рядом с Агро, предоставив старику единолично выступать в самом центре зала. Воин, покосившись на юнца, лишь едва приметно покачал головой, подумав о том, что сын вождя и близко не стоит своего хоть и жестокого, но по-своему мудрого и величественного отца.
- Прибёг к деду, значится, перед самым отплытием приятель его собутыльный, да и давай ему описывать ведунью. Дева то младая была необыкновенной красоты, что не сыщешь от самых Пустых земель и вплоть до Кейтнеса, закованного в вечные льды города, где и по сию пору ждёт своего часа Беленус. Захотел, конечно, Мердок глянуть на сие диво сам, да и отправился в святую хижину, что для обряда служила. Пришёл он, да обомлел: никогда прежде он не встречал женщину столь прелестную и величественную. Люда много собралось, как он мне рассказывал, тогда. Вступив в их число, он, дабы не нарушить установившуюся тишину, лишь наблюдал за прелестницей. Облачена она, надоть сказать, была как бедная обычная – в платьице лёгкое светлое, да накидке тканной, так же белой - что подивило рыбака немало. Краса, выбрав самого юного мальчишку из тех, кто был там, подвела его к Диши, да и запела на языке неведомом. Быть я там не был, да рассказал красочно мне дед, что затем случилося. Зачерпнула девка та, пока пела, ладошкой из кувшина глубокого со стоячей водой, да и плеснула вокруг. Вздрогнула земля то, словно в пляс ударилась под песню ведунью, да и повылезло из неё что-то. Дед сказал, что разное всем тогда превиделося, да а ему вот кот чёрный, словно ночь глухая и веточка обмертвевшая. Мявкнул кот тот длинно и начал расти как на дрожжах. Обомлел дед, да сигануть прочь хотел, а не далось вот ему энтое. Приросли ноги к полу, эко деревца. Рос да рос кот меж тем, зверем став сильным и умер, постарев, вдругодя. Выхватился из веточки мёртвой тадыть прозрачный человечек, крохотный, с ладошку детскую росточком, да оказался как-тоть в коте энтом. Обратился кот в скелет белый, а тень, меж тем повторяться на полу стала, будто котёнок на месте помершего сидит, а не череп ощерившийся. Повторилось, значится, всё сызнова, а затем…
- А потом, значится, да сызнова… - с трудом сдерживая нетерпение, раздражённо бросил Агро и покачал из стороны в стороны бритой головой. – Ты старик, нам чего по делу говори, а не сказки стародавние рассказывай. Может и было оно так, да что толку с энт…
- А ты рот мне не затыкай, Агро! – сморщившись, словно сушёная виноградина, взорвался и сам Альбион. – Хоть и воин ты, да только не терпелив шибко! С отцом твоим дружен я был, да так же терпеть в нём энтого не мог… так же норовил он мир весь за собой поспешить, да и оказался раньше других за порогом смертным.
Агро, до предела налившись краской, поиграл желваками, собираясь выдать что-то горячее и необдуманное, однако Сидмон, сидевший рядом, наклонился к воину и утихомиривающее положив тому руку на плечо, прошептал:
- Прошу, не надо, Агро! Позволь ему закончить! То может быть важно…
Бородач, коротко обернувшись к сыну вождя, нервно качнул головой, однако, всё же сдерживая бурливший в волосатой груди огонь, процедил старику сквозь зубы:
- Ладно, продолжай…
Старик довольно прикрыл глаза и ехидно улыбнулся, чем вызвал у воина новый приступ гнева, а затем медленно кивнул и продолжил:
- Так чего там былоть та… А, очнулся, значится, Мердок, да и смотрит на ведунью. А она в крови вся с ног до головы, вот только не своей, а статуя с мальчиком стоят себе сухонькие, словно листочки осенние. Всмотрелся тут дед в ком, что под девицей образовался, а то птица мёртвая оказалась, да большая неимоверно – хищник какой, не иначе. Стоит прелестница, да держится одной рукой за голову птичью, а другую к макушке мальчишечьей приложила. «Всё теперича» - промолвила ведунья, да складно так, словно песнь пела, – «Праздник провести вам нужно будет в срок, да мальчишку энтого припрятать на годок. Будет вам и свет и радость в эти обороты, как и в том году, дождётесь до зимы». Сказав энто, вырвала она из головы мальчонки пучок волос, да сунула в клюв птичий. В тот же день мой славный дед с собратьями своими собрали свои скудные пожитки, да отправились в океан, в место то, где ловили прежде. И выловили они столько, что трюм весь забит с верхушкой был, да и того не хватило. Вернулись они в Шенг, обменяли часть рыбин хладных на шелка, да металлы с украшеньями всякими и возвратились домой опосля, да обеспечили Увэйн на богатый снедью морской и товарами чуждыми год. А ведьма та, по словам дружка городского, ушла в молчании восвояси, прихватив лишь еды дарёной, не распрощавшись ни с кем, не понапутствовав чего. А ещё слыхали, обороты спустя, как гром страшный обрушался над градом, да только про то деду мало что ведомо… Вот и сказ мой весь, Сидмон, сын Кайдена.
Окончив историю, старик, кряхтя, проковылял к остальным и, обратившись лицом к костру, остался так стоять. В сгрудившейся у живительного огня толпе проскользнули перешёптывания, исполненные сомнениями в истинности и смысле сказанного. Тут со своего обогретого места поднялась маленькая, испещрённая витиеватыми рисунками женщина, а затем произнесла, обращаясь к обернувшемуся на неё старику и вложив в свои слова некоторую долю почтительности, но в тоже время и неприкрытую иронию:
- Достопочтимый Альбион, хоть и красочен твой рассказ, да бесполезен! Что нам энтот способ, ежели не было никогда в наших краях ведунов, да ведуний?! Нам бы подспорнее решенье, а не энто вот…
Выступавшей была Кхира – нервозная представительница семьи Сытых Ткачей – женщина темпераментная и взбалмошная. Благодаря своему непредсказуемому характеру и склонности к пустяковым ссорам, она так и осталась, в свои сорок с лишним зим, в девах, поэтому злость ткачихи ко всему, что пересекало её путь, с годами лишь обрастала всё более жёсткой и острой коркой.
Вредный старик, наслышанный о бездумных выходках ткачихи, благоразумно решил не ругаться с ней, а избежать неминуемой, как ему показалось, ссоры, и передал бразду разговора сыну вождя.
- Согласен я с тобой, Кхира, да только невдомёк мне, чего предпринять можно… - напоказ развёл он руками и, якобы в почтении склонив голову книзу, указал открытой ладонью на паренька. – Может, новый вождь, послушав мои слова, придумал способ и сможет указать нам всем путь к спасенью…
- Вот и не обрывай его на полуслове… – мрачно пробормотал Агро, поглядывая на скрюченную фигуру старика.
Сидмон беспомощно посмотрел на воина, невольно надеясь на его поддержку и совет, однако простой по своей натуре мужичок, уловив на себе этот жалкий взгляд, лишь пожал плечами. Сделал он это не столько из-за того, что не знал, чем молодому вождю помочь, сколько из-за некоторой неприязни, испытываемой к бестолковому юнцу.
Недавнее нежелание выходить с вступительным словом к своим людям, дрожь, проходившая по всему телу парнишки, когда на него были обращены взгляды, сказанные невпопад слова, которые лишь отдаляли селян и новоиспечённого вождя между собой, а теперь ещё и этот наивный взгляд, полный страха…
Нет, не достоин парень своего титула, не быть ему вождём, а значит и смысла не имеет ему в чём-то подсоблять.
Дожидаясь близкого окончания представления, Агро спокойно наблюдал за быстрой сменой эмоций на побледневшем лице юнца.
- Я… думаю… - промямлил парень, вглядываясь в ожесточившиеся лица своих соплеменников, однако, вместо того чтобы окончательно потеряться, вдруг просветлел и, стараясь проглотить подступивший ранее к горлу ком, спросил. – Альбион, а верно ли, что ведунья та явилась опосля незавершённого обряда по прошествии нескольких оборотов?
Старик, не представляя, к чему клонит юнец, согласно кивнул и прошамкал:
- То верно, вождь. Ровноть два оборота исполнилось, как она возникла пред вратами.
Парнишка удовлетворённо кивнул, а затем, видимо впервые почувствовав некоторую уверенность, выпрямился во весь свой немалый рост и возвестил:
- Тогда, как мне видится, единственным выходом пока что будет ожидание…
Агро на несколько секунд задумался, сморщив свой крепкий, словно дуб, лоб. Осознав же смысл такого предложения, он хмыкнул и удивлённо воззрился на худощавого парнишку.
- Вот дело! Так я и говорила, ждать нам, да помирать теперича можно! Всё как есть угадала… - тут же со злым удовлетворением подорвалась всё та же объёмистая тётка. Её высказывание дружно подхватили остальные, возобновив было прежнюю неразбериху и панику.
- А ну-кать заткнулись все, бесстыдные! – рявкнул Агро, при этом оглушительно хлопнув в ладоши. – Вы чего, нелюди, взялись в Кровном Очаге распри устраивать по поводу, да без?! Сидмон, сын Кайдена дело говорит! Единственный путь теперича обжидать, объявится ли ведунья в энтот раз, иль нет.
- Вряд-ли она оказалась в городе том просто так, случайно, – чувствуя в своих словах зерно истины, воодушевлённо подхватил Сидмон. – Пожалуйста, успокойтесь и будьте терпеливее, люди Увэйна! Ежели не будет колдуньи чрез сутки, придумаем мы иной план.
1. Оборот - день.
2. Истинные знания. Девятилетняя война, случившаяся за тридцать семь лет до описываемых событий, назревала долго. Каледонии и тедзалы, разрушив все прежние торговые связи, вступили в противоборство из-за различий в верованиях.
3. Тедзалы - южный народ, распростёршийся от реки Форт, что с юга, до реки Тэй, что с севера, и города Файфа, что с востока, по Тритопье, что на западе. Светлая кожа, крупные черты лица, невысокий рост, но тяжёлое сложение. Иссиня-голубые глаза и пламенные волосы. Таких узнаешь издалека.
Глава 5 - Обещание
Сколько бы ни длилось в этом мире тёмное время, на смену ему всегда приходят если не светлые, то впитавшие в себя однообразные, но спокойные краски, дни.
Подробности событий, включающие в себя неоконченный обряд, а вместе с ним и смерть вождя Увэйна – Кайдена Оберегающего, несколько сгладились и поблекли в памяти бедных селян уже спустя тройку дней. Привычные обязанности, а вместе с ними и повседневные проблемы сделали своё дело.
Дуфф, укрывшийся в плотную накидку, сотканной из овечьей шерсти, лежал на покатой верхушке родной землянки и, вдыхая всё ещё морозный воздух, молча наблюдал за тем, как в темнеющем небе рождаются крохи света. Дополняя стайки своих более рослых сестёр, они складывались в причудливые рисунки, которые можно было, стоило лишь напрячь зрение и воображение, различить. Некоторые из рисунков напоминали очертания животных, а прочие птиц. Мальчик не впервые так лежал и просто слушал ночь. То был многолетний и необъяснимый им самим ритуал, который он исполнял с заметным постоянством.
Эта ночь была первой в году, когда мальчик смог вновь воссоединиться со своей непризнанной, но излюбленной подругой. Тепло, которое должно было объявиться ещё сутки назад, так и не вернулось в испещрённые тёмными долинами земли Увэйна, поэтому Дуфф, чувствуя необъяснимую тоску к небесным светлячкам и их всемилостивой Матери - Айн, решил хоть ненадолго, а испытать подзабытое за зимнюю пору чувство.
Подтянув накидку к самым глазам, Котёнок прислушался к ощущениям. Обычный и такой скучный мир перестал существовать. Осталась только бесконечная чернеющая пропасть, заполненная сестричками-светлячками и увенчанная ликом Матери. Вглядываясь в круглое, извечно печальное лицо, он размышлял о нелёгкой судьбе, что некогда настигла деву во времена её ещё земной жизни.
Айн, обладая необычной, но по-своему прекрасной внешностью, всегда отличалась от куда более приземлённого народа, среди которого жила. Всё в ней было чисто и свежо, словно в лебеде на туманном озере. Серебристо-белые волосы и такая же кожа, тонкие руки и длинная шея, заканчивающаяся наипрелестнейшей головкой – вот какой была Айн. Красивой и непохожей на прочих.. А потому все её недолюбливали. Кто-то и вовсе называл девушку колдуньей, да ведьмой. Даже старушка-мать, сквозя время от времени по дочери неприязным взглядом, жалела о чём-то своём, да злилась, и никогда не говорила той ни единого доброго слова. Стараясь не выделяться на фоне других девушек, Айн одевалась неизменно в простенькое желтоватое платье, а волосы, собрав на затылке в тугой пучок, прикрывала таким же платком. Прожив большую часть своей жизни в одиночестве, презираемая за свою непохожую ни на что красоту, не видела она в своих смутных мечтах большего счастья, чем встретить того, кто полюбил бы её такой, какая она есть. Да только время шло, и истлела за десятки лет её призрачная надежда, рассеялась в нескончаемых муках. И вот, в один из дней облачилась она в свой единственный наряд и отправилась к великому океану, что распростёрся возле селения. Видя единственный свой путь в смерти печальной, взобралась она на высокий утёс и всмотрелась напоследок в абсолютно чёрное небо. Так бы и закончилась история смертью забытой девушки, да только случилось так, что проходили через те земли опустошительные войны. Вождь великий и кровавый, утративший за долгие тысячелетия своё истинное имя, вёл бесчисленную армию с юга сквозь скованную трескучими льдами землю, дабы навсегда низвергнуть могущественного царя Беленуса, заключённого в древнем городе Кейтнес. Многих он победил, но многих и освободил. Многие ему противились, некоторые же отпускали благодарственное слово. Но не было дела вождю до людей, да их жалостливых криков. Сердце его давно уже почернело, вобрав в себя лишь жестокость окружнего мира, да страсть к нескончаемым битвам. И было так, покуда не оказался он в селении, где жила Айн. А оказался он там в ту самую пору, как всматривалась перед долгим прыжком девушка ввысь. Великий воин разглядел на высоком уступе её белый силуэт и узнал в нём черты своего исконного врага, могучего Беленуса, да вот только вместо привычной ярости он ощутил в груди тепло совсем иного толка. Айн же, заметив неподалёку от себя яркие сполохи, обернулась и увидела испещрённое глубокими шрамами лицо воина в обрамлении густых пламенно-янтарных волос. За его могучей фигурой стояли такие же, исполненные живительного света, люди. Но не они заставили её сердце впервые за всю свою жизнь вздрогнуть и забиться, словно пойманная в силки птица. Вождь был бородат и уже не молод, не страшен и не некрасив, а была в нём искра, какую не замечала призрачная девушка в других прежде. Могучий да высокий, словно древний брох, воин подошёл к ней вплотную и, чувствуя, как его сердце наполняет давно забытое тепло, нежно прижал девушку к себе. Не было в том действе слов, да вот только сказано иначе в те мгновенья было больше, чем за все их одинокие жизни. Девушка охватила руками шею светлого воина в ответ и приникла к его жаркому плечу. В тот же миг окутало дочку Беленуса пламя, перешло на её руки, ноги, да прекрасное лицо, прорезало нежную кожу яркими всполохами. Ужаснулся в тот же миг вождь, побоялся счастье своё истинное, да такое скорое потерять, поэтому, желая спасти девушку от страшной гибели, он оттолкнул её от себя. Вспыхнуло тогда стройное тело Айн копной искр и ниспало с высокого утёса вниз, в прохладные воды океана. Прыгнул вслед за ней обезумевший от столь мимолётной радости и горя вождь в пучину, да только исчезла девушка бесследно, исчезла навсегда. Обессиливший воин вышел из воды только наутро и, исполненный печали, взял одно лишь рыбацкое судёнышко, после чего отправился один на север, туда, где обретался столь же одинокий Беленус, отец Айн. Южные воины, лишившись своего предводителя, решили вернуться в свои края. Некоторые же остались, найдя своё место на холодных землях северян. И по сию пору помнят дальние их предки эту быль и передают её из уст в уста своим детям и прочим любопытствующим. Так когда-то узнал об Айн и рыбак Мердок, да рассказал потом своему внуку Альбиону, а уж тот после и остальным.
И вот теперь порой оборачивается в небе по-своему прекрасный, но изборождённый следами от ожогов лик бедной Айн. Всматривается она в наши земли, ищет, провожая редкие судёнышки печальным взглядом, пропавшего возлюбленного, а порой и находит. В такие редкие дни она приближается совсем близко к воде, а воссоединившись с воином, вновь вспыхивает ярким красным пламенем и медленно сгорает в ночи.
После светлые души других девушек, что умирали, так и не познав всех радостей и горестей истинной любви, возносились в небо подобно Айн и, вобрав в себя частичку её света, так же всматривались в оставленный ими мир.
Тут, ярко вспыхнув и прорезав на небосводе серебристую дугу, одна из сестриц устремилась к земле.
- Ещё одна душа отыскала среди смертных своего любимого и воссоединилась с ним, - громко прокомментировал Брейден. – Так ты говорил, Котёнок?
Дуфф повернул голову в сторону голоса. Оказывается, брат уже какое-то время стоял у основания землянки и наблюдал за ним. Рыжеволосый мальчишка набросил на себя так много шкур, что походил на цельную ватрушку веретена.
- Так, - улыбнулся Дуфф и, неспешно приняв положение сидя, насмешливо бросил. – А ты, оказывается, не только ветками махать горазд... Всё ж и память имеется.
- Сейчас долыбишься там. Ветку-то достану, да и убедишься в прежнем, - засмеялся Брейден, однако зябко поёжившись, добавил уже более серьёзным тоном. – Будет тебе за светляками-то подглядывать… Слезай, мама сказала тебя позвать!
Темноволосый мальчишка встал и, сладко потянувшись, бросил прощальный взгляд на Мать с её печальными дочерями.
- Будь сильной Айн, не печалься лишний раз! – со вздохом прошептал он. - Я вернусь завтра, обещаю... Прощай!
Скатившись с покрытого сколькой травой холмика, он оказался возле брата. Высокий шерстяной комок, что Брейден собой представлял, нетерпеливо выдохнул облачко пара и со скрипом отворил перед Дуффом приземистую квадратную дверку. Тёплый лучик света, врезавшись в покрытую росой траву, скользнул на улицу, но тут же оборвался, как только парочка детей влезла внутрь землянки, и небольшой проём закупорился.
Жестяной котёл, выходящий трубой наружу, мягко потрескивал, а воздух над ним чуть вибрировал. Его полукруглая дверца была отсоединена и располагалась у стенки, прикрытой узкими вымоченными прутиками, поэтому тёплые язычки пламени, лениво лижущие поленьица, освещали восточную часть небольшой комнатки. В мерцающем сумраке можно было различить приземистый столик, уставленный обтёсанными пеньками, слегка покачивающиеся обереги, усеивающие конусовидный потолок, а так же растянутую на четверть комнатки шкуру быка.
Усевшись на один из пеньков, Дуфф привычно провёл ладонью по выдубленной поверхности, испещрённой сложными рисунками семьи. Брейден же, удовлетворённо сбросив с плеч внушительный слой шкур, плюхнулся прямо на них.
- Дуфф, не лапай Временную застилань! – раздался из соседней комнатки женский голос, а затем показалась и сама его обладательница. То была простая, но не лишённая первородной привлекательности женщина средних лет. Её рыжие, убранные в широкую косу волосы были заделаны для удобства за ворот. Одетая в короткий волчий полушубок, выделанный по краям рукавов обивкой из льняной ткани и мягкие сапожки, скреплённые короткими застёжками, она несла перед собой деревянную посудину с налипшей по всей её внутренней поверхности янтарно-желтоватой массой.
Брейден дёрнулся было помочь, но младший брат, обладавший куда более завидным проворством, его опередил. Перехватив чару, он перенёс всю её массу на себя и, только успев подивиться неожиданной тяжести, едва не опрокинулся вместе с ней наземь. Мать испуганно воскликнула и поспешила на помощь, однако Брейден, вовремя подскочив со своего тёплого места, не дал посудине перевернуться. С кряхтением дотащив её до стола, юноша с облегчением выдохнул, но тут же принял невозмутимый вид, якобы он нисколечки не устал.
- Свезло, что не опрокинулась чара, иначе бы соскребать тебе с пола то тесто, Дуфф, – не глядя на смущённого мальчика, укоризненно проговорила Триста и встала подле стола. – Принеси мне мешалку, ежели унести её сможешь.
Брейден, подавив смешок, вновь развалился на шкурах. Дуфф, не обратив на издёвку никакого внимания, вступил в тёмную часть комнаты и на ощупь выхватил из специальной корзины инструмент. Затем, подойдя к столу, он положил рядом с посудиной черпак и, коротко взглянув в лицо женщины, прикрытое тенью, уселся на пенёк, что стоял вплотную к стене.
Триста, взявшись соскребать со стенок чана однородную массу, произнесла со вздохом, время от времени бросая быстрый взгляд на притихшего в углу мальчика:
- Не обижайся, Дуфф! А заместо этого всегда делай лишь то, что будет тебе по силам! Брат твой сильнее тебя, однако ж не значит энто, что он лучше. Разные вы и в том сила, когда вы вместе. Ты понимаешь, сынок?
Дуфф пожал плечами и, обернувшись на задремавшего брата, согласно кивнул:
- Понимаю.
Триста вдруг отставила черпак и, придвинувшись к мальчику ближе, нежно его приобняла.
- Мой милый… Умнее ты, чем твой старший брат, и ловчее, - прошептала она. – Но ты не должен чувствовать превосходства над ним, потому что едины вы, хоть и разные совсем. Обещай, что будешь оберегать брата несмотря ни на что! Виделось мне, что измениться всё может, обратиться во что-то тёмное…
Котёнок мягко отстранился от матери и обратил на неё свой недоуменный взгляд:
- Что виделось, мам?
Триста помолчала, размышляя над тем, что следует рассказать ребёнку, а что утаить, а затем подхватила с пола шкуру и, окутав ею сына и себя, прошептала:
- Неспроста Указывающий обряд не случился… И не Диши в том виновен, как мне кажется...
Женщина замолчала. Мальчик заметил, что слова почему-то даются ей с трудом, словно бы то, что она знала, имело какой-то особый, не предназначенный для него смысл. Чувствуя, как ноги и руки, слегка окоченевшие после длительного пребывания на холоде, покалывает от тепла, он осторожно спросил:
- Кто же виновен?
Лицо Тристы помрачнело, однако она нашла силы поделиться с сыном тем, что уже довольно долгое время держала лишь в себе:
- Я… я кое-что утаивала от тебя и Брейдена... Посчитала, что не поймёте вы ничего, да напугаетесь лишь… Однако ж другой ты, Дуфф, светел умом не по годам… Да и не могу я больше в себе всё держать, да ждать чего-то…
Котёнок не изменился в лице и словно бы нисколько не удивился, однако же весь обратился в слух.
- Брат твой не прост совсем, хоть и мальчик ещё, - со странной горечью в голосе произнесла Триста, чуть сжимая худенькую ладонь сына. – Началось всё, когда ваш отец был ещё со мной не знаком. Вы с Брейденом ведаете, что был он великим воином, да принадлежал к клану Ночных теней*, охранявшего покой короля Бранна*, что спустя несколько месяцев после Великого разбиения* он оказался в Увэйне, да встретил меня, однако, о некотором я умолчала. Я тебе расскажу, Котёнок, то, что он сам мне рассказывал. Его путешествие через леса Мори и реку Спей было долгим. Виллем не единожды подвергался разным напастям, будь то дикие звери, либо тёмный люд. Он просто шёл туда, куда глядят глаза. С раннего детства твой отец был обучен служить королю, а оттого не знал и не понимал другой жизни, кроме прежней. Потому он путешествовал повсюду без толку. И вот однажды шёл он в один весенний день сквозь лес и натолкнулся на молодой вяз, что у озерца расположился, сильный, да рослый не по времени. День в лесах оканчивается быстрее, чем где-либо ещё, вот и там ночь потихоньку начала забирать своё. Чувствуя накопившуюся за долгий путь усталость, Виллем взобрался на то дерево повыше, чтоб от опасностей внезапных уберечься, да тут же уснул. Проснулся он от стука. Посмотрел вниз – а там тройка силачей под руководством толстяка какого-то важного вяз под корень рубит. Тогда он ощутил злость такой силы, что спрыгнул с дерева, чем распугал детин с топорами, да спросил взвизгнувшего толстяка, зачем им спонадобилось царицу леса умерщвлять, а не дерево какое обычное. Орясина, в одежды добротные разодетый, тут же пришёл в себя от испуга, да и говорит ему, мол, вождю его с жёнами несколькими, что обосноваться неподалёку решили, хижина нужна, да такая, чтобы самим богам не уступала. Тогда Виллем разозлился пуще прежнего, да выхватил из-за спины клинки, пообещав срезать любого, словно траву, кто к вязу подойти ещё раз посмеет. Силачи недобро ухмыльнулись и перехватили топоры поудобнее, а толстяк, чувствуя за ними мнимую силу, прокаркал, что не боится он ничего, а будет его воля, так и вовсе весь лес вырубит. Отец твой, как и ты, разговоров долгих не любил, потому не ждал более, а вмиг освободил дураков от их пустых голов. Смахнул Виллем с клинков кровь и собирался продолжить свой путь, да вот только его остановил чей-то голос. Он обернулся на звук и обомлел – с ним говорило дерево, то самое, что он спас от гибели. То оказалась фэйри. Она поблагодарила его женским голосом, а в награду предложила остаться на её ветвях ещё одну ночь. Воин тогда не понял, в чём эта награда заключалась, но всё же остался, справедливо решив, что ему вольно хоть и вовсе тут навсегда остаться – всё одно. В оставшийся оборот он охотился, трупы дураков хоронил, как положено, у костра грелся, да разговаривал о всяком с живым древом, рассказывал ему свою историю, а ночью уложился в ветвях и уснул. Только сон ли потом был, иль явь, а обернулась перед ним девушка. Она была полностью оголена, да внешностью хоть и приятна, а не обычна: кожа её кое-где словно кора древесная была, вместо волос ветви пышные раскинулись, а где-то и вовсе листочки молоденькие пробивались. Приникла она к опешившему Виллему в страсти нежной, а тот, впервые в своей жизни ощутив страсть, ей ответил. Он жил подле этого древа несколько счастливых оборотов, пока не объявились вдруг у него как-то поутру местные жители. Оказывается, как только пропали подопечные, посланные вождём в лес, он отправил за ними маленького мальчишку, а тот наткнулся на Виллема, что их хладные трупы в землю закапывал. Мальчишка хотел уж было вернуться в селение, да обо всём рассказать, а заметил одну приметную странность. Воин разговаривал с кем-то незримым и незвучным, да так, словно слышал ответ. Наблюдал-наблюдал парнишка за Виллемом, пока из его речей не догадался, что произошло на энтом месте, и с кем разговаривал воин. Тогда он возвернулся к вождю, да рассказал ему обо всём, как прежде намеревался. Тогда старик собрал жителей, да оказался поутру у вяза. Виллем было завязал схватку, да вот только вождь вдруг догадался ударить не по воину, а по дереву. Виллем тут же почувствовал нестерпимую боль, хотел ответить тому старику, да ничего не вышло. Люд быстро сообразил, в чём суть, и начал дружно поганить дерево, покуда Виллем совсем не обессилил. Подхватили его тогда, да бросили по велению вождя в земляную яму, что была отведена под корм скоту, и решили его извести, чтоб отомстить за смерть своих односельчан. Пытали и мучили его долго…
Триста замолчала, решив взять передышку от долгого рассказа, чем и решил воспользоваться Дуфф.
- Так как же связан с историей энтой Брейден? – стараясь не показывать своего нетерпения, спросил он.
Мать провела ладонью по послушным волосам сына и посмотрела на него с печальной улыбкой.
- Вождём тем был Кайден, а мальчишкой его единственный сын – Сидмон, – Котёнок, не ожидавший такого поворота событий, удивлённо вскинул брови. – А я была единственной, кто решилась заговорить с Виллемом, а затем и прониклась к одинокому воину симпатией. Я приходила к нему по ночам, принося в платке лепёшки и прочую еду, и порой разговаривала с ним до самого рассвета. Наши тайные свидания всё более учащались, пока, наконец, я не решилась на отчаянный шаг – я решила освободить Виллема. Надо было спешить, ведь вождь, каждодневно приходивший к нему, начал уже подозревать, что воину кто-то помогает, иначе б он давно сгинул от голода и обезвоживания. Я принесла крепкую верёвку, что незаметно украла у старого искуссника Луга и зазубренный пилец. Виллем был против моей затеи. Он страшился, что меня могут схватить и жестоко наказать, но я уже давно всё решила. Только схватился рассвет, а мы стояли у озера Скорбящей девы. Виллем, чувствуя то же, что и я к нему, поцеловал меня, и именно в тот момент я поняла, что более не смогу с ним расстаться. Решив найти своё место в западных землях, мы отправились с ним в путь. Прошёл год, и я родила Брейдена. Мы обосновались вдали от Увэйна, на берегу небольшой речушки, берущей своё начало в Небесных горах. Как оказалось, Виллем был не только умелым бойцом, но и знатным плотником. Выстроив уютную землянку, он сложил себе небольшую лодочку, а мне же водную мельницу. Я привила дикие растеньица и травы, научившись сдруживаться с некоторыми из них. Именно тогда я приноровилась печь столь любимые вами с братом лепёшки. Я растила Брейдена и ухаживала за растениями, а твой отец охотился и рыбачил. Так, не зная волнений и лишений, мы прожили с ним несколько зим. Мы были счастливы.
Триста, задумчиво разглядывая витиеватые рисунки на Временной застилани, вздохнула.
- Однако, всегда, рано иль поздно, всякому хорошему приходит конец. Так было и тогда. Виллем, неожиданно как для меня, так и для самого себя, вдруг сильно занемог. Его сильное тело словно бы обжигало огнём, и он едва мог им владеть. Проведя несколько дней в тяжёлом полузабытье, он неожиданно очнулся и сказал мне, что вскорости умрёт, и мне следует провести с ним последнюю ночь. По его словам, в своих виденьях он видел, как фэйри та, с коей он связью редкой связался, обратилась в пепел от молнии, что в страшную бурю из небосвода вырвалась, поэтому невольно она забирает его с собой. Она велела ему воссоединиться со мной ещё единожды, да и отойти с лёгкой душой. И не помню теперь, сколько тогда слёз я выплакала, да вот только его предсказанье сбылось. Та ночь была последней. То была ночь, когда зародился ты, Котёнок… Виллем тогда словно бы сбросил с себя немощь. Я удивилась и возрадовалась, но зря. Когда наступило утро, он побледнел, словно первый снег, и напутствовал мне напоследок, чтобы я вернулась в родное селение и заботилась о Брейдене. Он так же сказал, что из пепла вырастет младой вяз, фэйри то бишь, и будет заботиться о любимом первенце всю свою долгую жизнь. Потом его глаза опустели, и он умер. Я похоронила его у той же хижины, как то полагалось, и отправилась, несмотря на страх пред Кайденом, спустя Пустую неделю* в родной Увэйн. Неважно то, как вернуться мне позволили. Много с тех пор чего прошло, а вот только отец твой сказал правду. Бывала я у озера и видела то деревце. Да и подтверждений защите сумеречной немало было. Сколько ты падал да ушибался в жизни, а Брейден же и болезней и напастей всех с лёгкостью избегал…
Тут рыжеволосый мальчишка, укрытый с головой под тяжёлые шкуры, вдруг застонал и заворочался. Триста, встревоженно оглянувшись на сына, кивком головы указала в его сторону и прошептала:
- Что-то не даёт ему покоя в последние ночи, что после ритуала неудавшегося прошли. Я энто заметила на второй оборот и соотнесла со случившимся. Вчера я была у вяза, решила на него взглянуть, надеясь втайне увидать объяснение какое… – женщина прикрыла глаза. Дуфф, внимательно наблюдавший за сменой эмоций на лице матери, чуть нахмурился, предвкушая что-то необычное и неприятное. – И увидала… Деревце то стало чахнуть, судя по всему, с недавних пор. Я не знаю, может ли энто чего-то обозначать, а вот только страшно мне за Брейдена… Не хочу я, чтобы он, подобно своему отцу, умер раньше своего срока… Связан он с тем деревцем, как мне думается…
Брейден резко дёрнулся и вновь застонал, а Котёнок, успокаивающе поглаживая свою мать по голове, почему-то вспомнил законченный старшим братом рисунок, оставленный на тёмной земле возле Кровного очага.
Рисунок тот и теперь выделялся в холодном свете Айн. Линии были неясны и смазаны, однако их сложная комбинация и несвойственная для Брейдена реалистичность изображённых форм складывались в портрет чьего-то прекрасного, но в то же время странным образом и пугающего женского лица.
- Я обещаю… обещаю оберегать Брейдена, – отстранившись от Тристы и глядя в её посветлевшие от горьких слёз глаза, запоздало ответил Котёнок.
1. Ночные тени - личные охранники королевской линии, что издревле велась в древнем городе Аттоле. Клан насчитывал всего два десятка искусных воинов.
2. Бранн - последний король Аттола. Преданный своей второй женой Шелой, он поддался действию подсыпанного ей яда и обезумел. Приказав открыть ворота яростным воинам вакомагов во главе с Ансгаром Кровавым топором, он навсегда прекратил существование королевства.
3. Великое разбиение. Последующая за вторжением вакомагов битва, а затем и массовое переселение коренных народов - доллов - положило начало Великому разбиению. Став вынужденными кочевниками, изгнанный со своих собственных земель народ окончательно утратил былое величие.
4. Пустая неделя - время, в течение которого человек, потерявший своего(-ю) возлюбленного(-ую) не ест, не пьёт, и не работает. Ежели душа оставшейся(-гося) должна воссоединиться с умершим(-ей), то человек умирает. Иначе же путь его ещё не окончен.
ЗА ШЕСТЬ ДНЕЙ ДО ОТСЕЧЕНИЯ ВЕРИГИ
«- Да ты рехнулся!? Не-е… Бывалочи да, жалел о многом, а ныне лишь об одном. Я б оставшиеся пальцы отдал… Да что там, половину левого окорока – лишь бы вновь оказаться с роднёй на пути к Энгусу, да грохнуться с той замечательной телеги…»
(с). Бард Живучий
Глава 1 - Братья
- Так куда мы идём, Котёнок? – с накопившейся за короткий путь долей раздражения уже в который раз спросил Брейден.
И вот уже в который раз Котёнок не ответил, а лишь многозначительно взглянул на брата. Крепко сжатые губы и складка, образовавшаяся на переносице, ясно говорили о том, что Дуфф чем-то недоволен или разозлён. Подобное настроение проявлялось у мальчика крайне редко, поэтому старший брат хоть и с явной неохотой, но всё же поддался на требование следовать за ним.
Стоял промозглый, обильный на короткие дожди день, однако неразлучные братья упорно углублялись в Седую опушку.
Местные жители с некоторой опаской относились к разрозненным клочкам растительности, что усеивали изломанные склоны холмов и подступавшие к Смолве берега, и являлись, по сути только подступью к Забытому лесу. Седая опушка получила своё имя неспроста. Молодые сосёнки и душистые липы, раскинув в стороны свои ещё совсем молоденькие веточки, никоим образом не навевали мысли на столь мрачноватое наименование, однако стоило более внимательному взгляду окинуть обширные окрестности, как он выхватил бы из общей мирной картины древние дубы и вязы, кора которых представляла собой пепельно-серую потрескавшуюся корку. Да что там, сама земля здесь хранила печать чего-то таинственного, позабытого, и имела точно такой же оттенок.
Перекатывая в ладони рассыпчатый кусочек коры, отломанной от серого древесного массива, Дуфф неспешно пробирался сквозь частые заросли шиповника и малины, а за ним и Брейден. Хоть братья и не слишком верили в суеверия своих боязных односельчан, путь их проходил максимально тихо и спокойно. Со смешками слушая россказни старого Невлина, живущего в соседствующей с их родным домом землянке, о недружелюбных гномах, скрытных древесных обитателях и последующие за ними напутствия, Брейден откровенно насмехался над наивностью лепёшечника. Да и Котёнок, поддавшись заразительному веселью брата, нередко присоединялся к нему.
Теперь же слова старика не казались юным путникам столь глупыми и, по мере продвижения во всё более глухую часть увэйнских земель, обрастали новым, доселе непознанным смыслом. Особенно остро ощущал чуждое присутствие Брейден, поскольку его проводник был увлечён куда более насущными задачами, связанными с выбором наиболее оптимального пути.
Рыжеволосый мальчишка, укрывшись скатным навесом, состоящим из скреплённых за спиной концов ветвей и продетой между ними коровьей кишкой, хмуро поглядывал на маячившую спереди спину Дуффа. Размышляя над тем, что подвигло его непредсказуемого братца выйти в столь мерзкую погоду из тёплой уютной землянки, он находил всё больше причин взорваться праведным гневом и повернуть обратно. Кроме того, остался всего день до торжественной церемонии, связанной с преклонением нового вождя перед земными богами и последующими за ней игрищами. Забавы ради или всерьёз, Кайден ещё десятки лет назад взял за правило предоставить шанс вступить в наиглавнейшую семью Каменной кожи, что охраняла вождя и следила за порядком в Увэйне, не только зрелых представителей других семей, но и детей, возраст коих достиг четырнадцатилетнего возраста. А значит, в этом году Брейден мог навсегда изменить свою жизнь и придать её ходу столь желанное русло. Мальчишка всегда, сколько себя помнил, с восхищением наблюдал за тем, как сильнейшие воины племени, будь то День последней жатвы* или Преклонный день*, сцепляются друг с другом в неистовых схватках под оглушительные крики и переливчатый звон отбиваемых клинков. Не единожды он представлял себя в роли одного из участников празднества, не единожды складывал в мечтах связанную с нескончаемыми битвами судьбу.
- Всё, будет с меня! – отрезал Брейден, окончательно утратив всякое расположение духа, и решительно остановился. Дуфф поскользнулся на небольшом, покрытом грязью пригорке и, быстро восстановив равновесие, обернулся. – Ты ведёшь меня сквозь неизведанные леса в такою слякоть неведомо куда, а я, как пень дубовый, за тобой тащусь… Иль объясняй, куда мы направляемся, иль поворачиваем обратно!
Котёнок обречённо вздохнул и, стараясь вышагивать как можно осторожнее, чтобы не упасть, пошёл к заупрямившемуся брату. Уподобляясь тяжёлым мыслям мальчика, погода вновь испортилась. Заморосил холодный, навевающий удручающее настроение, дождь.
Разговор, состоявшийся у Дуффа с матерью, случился несколько оборотов назад. После этого мальчишка не раз пытался разузнать подробности прошлого, задавая интересующие его вопросы Тристе напрямик. Однако, мать, желая подавить интерес Дуффа, отвечала весьма расплывчато, а то и вовсе отказывалась говорить, аргументируя это тем, что о самом важном она рассказала, а остальное не имеет значения. Да и вообще, вся та искренность, с которой женщина в памятный вечер обратилась к сыну, как-то незаметно для неё самой улетучилась, сменив место привычному настрою, основанному на более примитивных эмоциях. По всей видимости, что-то в тот день взволновало её сильнее обычного и заставило открыться. Теперь же достучаться до неё казалось невозможным.
Сегодня утром Дуфф задал матери последний и наиболее интересующий его вопрос – где находится тот вяз, о котором рассказывала, - но и в этот раз она не ответила. Триста лишь встревоженно округлила глаза и строго-настрого запретила что-либо предпринимать, а тем более рассказывать об их прошлом разговоре Брейдену.
- Ни в коем случае ему ничего не говори! - понизив голос, напутствовала она младшего сына, пока старший ещё спал. – По крайней мере, сейчас… Я не хочу, чтобы он о чём-то беспокоился. Проку от того не будет никакого, а вред лишь один.
Дуфф тогда промолчал, отметив про себя, что мать более в возложенной им на себя задаче ему не помощник, потому что было у него на сей счёт своё мнение. Он не собирался сидеть, сложа руки, и дожидаться дуновения смерти, что могло подхватить душу его единственного друга и брата. В селении он мало с кем был знаком, а уж тем более дружен. Увэйнцы считали его, в большинстве своём, белым зайцем, обходясь, впрочем, с ним при необходимости хоть и с неохотой, но по-свойски. И всё же Дуфф не видел никого, к кому бы мог обратиться за помощью. Более того, он опасался, что стоит ему попытаться что-либо разузнать от односельчан, как его своевольные попытки разобраться в прошлом отца и матери сведут на нет. И первой среди тех, кто это сделает, по его мнению, могла стать мать, которая излишне опасалась за их с братом судьбу. Именно поэтому следовало действовать осторожно и обдуманно.
Впрочем, теперь, спустя изнурительный час бесплодных поисков, он подумал, что его затея найти озеро самостоятельно не была такой уж обдуманной. Да и идея взять с собой брата была скорее импульсивной, основанной на предчувствиях, нежели осознанной. По плану, он не хотел ничего рассказывать Брейдену до того, как они найдут озеро Скорбящей девы, у которого, по словам матери, разросся вяз, однако, раз уж его план ни на что не годился, можно было вновь от него отступить.
- Мама попросила меня ничего тебе не рассказывать, но я не давал на то обещания, так что слушай… - подойдя вплотную и сомкнув высокий навес с навесом брата, начал свой недолгий рассказ Котёнок.
Под вкрадчивый стук капель о полупрозрачную плёнку Дуфф передал наиболее полное содержание рассказа матери об их загадочном отце и поведал о своих планах на последующие поиски ответов. Брейден, тут же позабыв о прежних размышлениях и мечтах, с неподдельным интересом и некоторой долей недоверия выслушивал брата. По мере того, как Котёнок говорил, Брейден всё больше убеждался в лживости и наивности истории. Казалось невероятным, что описанные события когда-то имели место быть в настоящем, поэтому многие моменты из жизни отца и матери показались ему всего-навсего выдумкой.
- Что ж, Котёнок, ясно мне теперь, в кого ты верующим таким вышел… - мрачно выдал Брейден, особенно остро почувствовав после рассказа Дуффа накопившуюся усталость и скуку. – Дурак ты, ежели решил, что угроза грозит мне какая. Одно дело боги – деяния их и сейчас видны округ…
Мальчишка взмахнул рукой, словно охватывал ей истерзанное непогодой пространство.
- Другое же дело существа, что в сказках стариковских лишь живут!
- Не знакомо мне доподлинно, что есть на свете, а чего нет, да вот только верю я в слова матери… - сдерживая раздражение, произнёс Дуфф, закончив про себя: «…хоть и не договаривает она что-то».
- Да разве не видишь ты, что за дитя малое она тебя считает? – словно бы поражаясь недальновидности брата, громко спросил Брейден. – Рассказала сказку на ночь, да и жалеет теперь о том, чтоб ты, дурной, в лес как сейчас не убёг!
Дуфф, полыхая взглядом своих тёмных глаз, крепко стиснул зубы и, сдерживая злость, процедил сквозь них:
- И ежели даже так, а вот только рассказала она её мне, а не тебе, братец...
Брейден, чувствуя отозвавшуюся в душе обиду, сорвался с места и размашисто хлопнул куда более хилого мальчишку по прикрытому копной каштановых волос затылку. Котёнок попытался увернуться, однако удар, пройдя вскользь, всё равно вышел довольно сильным, хоть и не очень болезненным. Невольно отшатнувшись в сторону, он почувствовал, как весь его обычный самоконтроль улетучивается. С перекосившимся от злости лицом он повернулся к Брейдену, вознамерился дать сдачи, но тот, легко увернувшись от отчаянных взмахов, перехватил его за запястья. Скрутив их в стороны, да так, что согнувшийся от боли мальчик закричал, он выкрикнул:
- Хватит, дурак! Верни свои слова обратно, иначе отправишься обратно в одиночку!
Дуфф внезапно расставил руки в стороны и резко ударил ногой по колену в ответ Брейдена. Тот выпустил брата из своей цепкой хватки и отшатнулся, но в следующее мгновение его скулы окрасились пятнистой краснотой, а сам он, бездумно сверкая глазами, яростно вскрикнул. Его худенький оппонент, однако, странным образом нисколько не испугался и невольно остался стоять на месте, словно дожидаясь ответного удара. И он не заставил себя ждать: схватив братца за меховой воротник, Брейден что есть силы оттолкнул Дуффа от себя, отчего тот, с треском переломав импровизированный навес, смачно плюхнулся на спину в глубокую лужу. Перевернувшись на бок, мальчик попытался было подняться, однако мокрая противная одежда и отчего-то одеревеневшие конечности не позволили ему это сделать.
Брейден, видя беспомощность Дуффа, дёрнулся было помочь, но злость и обида брали своё. Громко выкрикивая наполненные ядом слова, чтобы приглушить теплившееся в груди чувство вины, он навис над своим неожиданным противником:
- Видишь, чего вышло! Будь ты проклят, Дуфф, со своими дурацкими затеями! Оставайся теперича здесь, да плескайся с лягушками! Я домой! И не смей идти за мной, а ни то вновь ударю!
Котёнок, наконец, тяжело перевернулся на бок и лишь ответил своим странным, со смесью презрения и печали, взглядом. Когда мальчик поднялся, фигура брата уже скрылась за плотной завесой дождя, что разошёлся за то короткое время, пока длилась их драка. Дуфф осмотрелся вокруг, а затем поднял взгляд на хмурые тучи, которые мрачно наблюдали за разыгравшимся представлением.
1. День последней жатвы - день веселья и в то же время печальных проводов. Диши, одарив смертных в своём скором пути по земному миру благостными ветрами, умирает и вновь низвергается во тьму. Люди, стремясь помочь богу в его пути, сжигают часть урожая и устраивают праздник.
2. Преклонный день - день Четвёртой и последней войны родственных богов, случившейся тысячелетия назад. В этот день все люди северных земель помогают своим Богам-покровителям подношениями и восхвалениями, дабы те смогли повторить деяния прошлого, а так же устраивают бои и танцы.
Глава 2 - Гном?
Ссора с дракой остались там, позади, за долгой и разрозненной чередой деревьев. Дуфф раздражённо отмёл все свои прежние тревоги и теперь брёл в полном одиночестве к дому. Мальчик намеренно выбрал незнакомую дорогу, чтобы не встречаться с Брейденом. Несколько раз он поскальзывался, но не падал, однако когда пришло время спуститься с довольно отвесного уступа, его нога соскользнула с глиняного края. Кубарем скатившись с горки, он не сразу пришёл в себя.
Одному лесу известно, сколько времени Дуфф пролежал на влажной земле, сжимая в ладони запястье правой руки. Оно словно бы пульсировало, и мальчишка, не в силах сдержаться, издал тихий, но полный боли стон и заплакал. Рассеянно озираясь вокруг, он поднялся, а затем осмотрел себя.
Дуфф вытер краем воротника покрытое грязью лицо и плотно сжал губы. Зрелище было не из приятных, да и ощущения, сопутствующие ему, не из лучших. Грязная, промокшая насквозь одежда во многих местах порвалась, обнажая кровоточащие царапины и ссадины. Правая рука и вовсе обвисла плетью, и её словно бы резало изнутри. Пульсирующая горячая боль, разливающаяся от неё по всему телу, не давала Котёнку сосредоточиться.
Он поморщился и вновь осмотрелся вокруг.
Местность в низине представляла собой если и не болото, то пейзаж, весьма к нему близкий. Неглубокие топи и прижатые к земле деревца перемежались с могучими столбами-елями, что вонзались в податливую землю надолго и крепко. Словно отсчитывая отведённый в подобных краях мальчику жизненный срок, стая ворон оглушительно каркнула и, сорвавшись с мрачной братии древ-великанов, скрылась в тёмной чаще.
Котёнок хмуро проводил их взглядом, а затем, не придумав ничего лучше, проковылял к ближайшему деревцу и дёрнул за одну из веток, намереваясь её оторвать. Он знал, что почва в подобных местах обманчива и жадна на случайную смерть, поэтому и следовало найти что-то, чем предварительно можно было её ощупывать. Стиснув зубы, мальчишка дёрнул сильнее, однако и в этот раз ничего не вышло. Молоденький остролистник, напитавшийся поутру свежим соком, ни в какую не желал помочь мальчику. Его ветви гнулись во все стороны и только мялись.
Злость, грусть, отчаяние, а значит и сопутствующее им волнение.
Вот что источала невидимая обычному глазу аура мальчишки, что уже несколько минут пытался отодрать от молодого остролистника сук. Обычные, казалось бы, оттенки, что так часто присутствуют в пестрящей сущности поверхностников, и так оно и есть. Однако кое-чего не хватало – страха.
Таинственное нечто, наблюдавшее уже какое-то время за парнишкой по зову всполошённых птиц, озадаченно хмыкнуло и подобралось к нему ближе. Желая самолично убедиться в наличии загадочного феномена, оно прикрыло свои крохотные глаза и притронулось к ауре Котёнка.
Мальчишка, внезапно почувствовав постороннее присутствие, резко обернулся, и едва не застал своего наблюдателя врасплох. Что-то незаметное необъяснимое на короткое время изменилось в его восприятии и словно бы предупредило о чём-то инородном, что взаимодействовало с ним. Напряжённо всматриваясь в синеватые проёмы между деревьями, он учащённо задышал. Нет, всё так же не от страха, а скорее от возбуждения.
Ему не показалось. Здесь кто-то был кроме него. То была странная, необоснованная уверенность, однако мальчишка, обладающий обострённым восприятием запахов, явлений и звуков, всегда доверял своим инстинктам.
Действия паренька удивили неизвестного наблюдателя ещё больше. Опыт встречи с поверхностниками он имел, поэтому ему было с чем сравнить увиденное теперь. Впервые за своё долгое существование он наблюдал столь несвойственною обычному поверхностнику чувствительность к проявлению иной силы. О чём мог говорить данный факт, он не знал, однако то было, по сути, и не важно. Нечто вспомнило об этом, когда мальчишка начал выкручивать ветку из своего основания, желая, видимо, таким образом её перетереть. Подобные действия давались Дуффу с некоторым трудом, ведь кроме того, что он был изнурён и подавлен, одна из его рук не действовала, поэтому приходилось работать лишь одной. Котёнок раздражённо пыхтел, но всё же терпеливо молчал, не бросая своих неловких попыток.
Наблюдатель вопреки негласным правилам решил перед своим уходом помочь столь необычному гостю и приподнял край губ в полуулыбке, а затем прошептал короткую фразу на неизвестном языке. Остролистник тут же словно бы чуть посерел, его ветви иссохлись, и та, которую Котёнок перекручивал, сухо хрустнула.
Мальчишка замер с отломанным суком в руке. Он молча наблюдал за тем, как деревце вновь приходит в норму, наполняясь прежними красками и соком. Всё зрелище продолжалось всего мгновение, однако Дуфф успел его заметить и соотнести с предыдущим явлением.
Обернувшись к молчаливой чаще, он воткнул конец палки в мягкую почву, а затем, с трудом освободив повреждённую руку от рукава, сорвал с плеча кожаный ремешок, коим к нему когда-то крепился навес. Пару раз охватив им саднящую конечность, он прижал её к груди.
Рассматривая далёкие всполохи дневного света, что пробивались между отсыревшими стволами, он со смачным чавканьем вытащил из земли свой импровизированный посох и почтительно склонил голову.
- Спасибо! – бросил он в пустоту перед собой. Слова отозвались в тишине слабым эхом, которое подхватили синеватые птички, что украшали собой молоденькие деревца, и тут же в ней потонули. И всё же незримый наблюдатель, всё более отдалявшийся от мальчишки, их расслышал.
- Сообразительный… - не без удовлетворения буркнул неизвестный, тенью пробираясь сквозь лес. «Росток умён, - подумал он. - «И всё же его дальнейшая судьба никоим образом больше не пересечётся с моей… ежели тот, конечно, не сгинет в моих угодьях». Мрачная ухмылка, скользнувшая в растрёпанной бороде, придала, имеющему человеческие, но в то же время и звериные черты, лицу дикий вид. Однако, неуловимо сменившись на обычное хмурое выражение, улыбка быстро исчезла.
Кляня себя за детское упрямство, что заставило выбрать новый путь домой, мальчик медленно, выверяя каждый шаг, пробирался сквозь подёрнутую пахучей дымкой топь. Порой, натолкнувшись на непроходимое пространство, заполненное тёмной зловонной водой, приходилось и вовсе возвращаться назад, чтобы выбрать дорогу получше.
Хотя, какая дорога могла быть в подобных местах. Если когда-то прежде человек и проходил сквозь эти леса, природа давно скрыла его след от посторонних глаз. Не любит она, когда нечто чужеродное врывается в земли, что она собой заняла, поэтому всегда рано или поздно отвоёвывает их обратно, жадно уподобляя пережитки прошлого своей полной тихой жизни сути. Дуфф, сколько себя помнил, старался уважать тот естественный закон, что познал словно бы с самого рождения, при том незаметно для самого себя. Впрочем, выходило то не всегда – вспомнить хотя бы глупые смешки с братом на фоне жутковатых рассказов Невлина. А стоило бы ему тогда в них вслушаться, то он наверняка бы нашёл в них зерно истины, что есть во всяком древнем сказании, передаваемом из уст в уста.
Теперь, машинально проверяя веткой очередную травяную кочку, смахивающую на чью-то взлохмаченную макушку, Котёнок углубился в себя и припомнил слова старого пекаря.
- «Нет на свете вернее истин, чем те, что хранит меж собой сумеречный народец», - доставая из главной печи пышущие жаром скрутки*, со знанием дела говорил Невлин.
То был обычный зимний день, что стоял перед Радостольем*. Братья, помогая старшим в их утомительном деле, раскатывали тесто, наполняли их начинкой из рыбного и мясного фарша, перетёртых ягод, а затем придавали получившейся массе необходимую форму. Воздух в Духовой хижине был наполнен причудливой смесью запахов из душистых трав, да выпечки, и был настолько прогрет, что пространство под потолком, там, где проходил стык трубы печи и глиняной крыши, слегка вибрировало. Члены большой семьи Пекарей едва ли не с годовалого возраста знали, что такое настоящий жар, и нисколько не боялись подобного тепла. В хижине тогда стоял мерный гомон, состоящий из множества голосов и наполняющий большое сердце Невлина приятным теплом. Старик любил, когда способный к простой работе человек трудился, заботясь не только о себе, но и близких. С живым блеском в не по годам молодых глазах наблюдая за пестрящей повсюду деятельностью, Невлин с трудом сдерживал улыбку, а вместе с ней и желание почесать языком. О да, то не было секретом – наистарейший член семью любил поговорить… Да что там поговорить – затянуть какой-нибудь причудливый, богатый на странные свершения и события, рассказ, что тянулся с утра и вплоть до самого вечера. Некоторые, подобно Брейдену и Дуффу, посмеивались над небывальщинами, что, по словам старика, случались некогда взаправду, – и в том он мог поклясться при необходимости хоть всеми своими зубами (а они были не удивление хороши и крепки), – но уж послушать его, в не зависимости от силы веры, было интересно без исключения всем.
Вот и тогда братья, уловив в настроении Невлина знакомые нотки, навострили уши и приготовились к новому сказу.
- «Лес – не просто скопление деревьев, да зверушек, что среди них обитаются», - умело вставляя между словами интригующие паузы и попутно подкидывая в печь круглые катыши каменного угля, обозначил дальнейшую тему рассказа пекарь. – «То система первобытная, едва ли не изначальная. Бабка моей бабки, да будет покоен свет её души, сказывала, что имелся в её жизни недолгий спутник, некогда связь с жителями лесными имевший. Жители те были не фэйри, коими привыкли обзывать сумеречный народец невежи, а люди простые, что решили отдать свои души не богам земным, да небесным, а фигурам иным, тем, что задолго до них были. О фигурах энтих мало что нам известно, да оно и к лучшему. Привык наш собрат в тайны неведомые ручонками своими кривыми совать, да вот только не кажная из них ему в разуменье доступна. Да и страшны загадки многие, опасны. Однако, что ж нам, дуракам, до запретов высших. Полез в неведомое дружок прапрабабки-то моей, вот и не прижился с нею надолго. Поначалу в селении объявились люди лесов. Пришло их десятеро. И были все они чудного вида: одеты в балахоны просторные, да обноски волокняные. Были среди них и старики, и мужчины зрелые, и даже женщины. Пришли они и попросили у местного вождя крова и ночлега. Бабка вспоминала, как поначалу вождь им отказал, а когда они уходить стали, возвернул. Слыхали местные всякое, видать, про люд подобный, вот и поведали об их повадках вождю. Перепугался правитель, что кару какую неизвестные на него снизошлют, вот и передумал. Переночевали ночку тогда скитальцы, да и ушли восвояси. Ушли, да вот только не вдесятером уже, а в одиннадцать человек. Спохватился о том свояк бабки моей, ведь ушедшей с людьми лесов жена его была...»
Один из грузных мужиков-пекарей, что ошивался неподалёку от рассказчика, звучно хохотнул, представив себе подобную ситуацию в жизни, и пробасил:
- «Видать, мужичонка энтот совсем уж никакой был, раз баба его с бродягами прохожими убраться предпочла!»
Остальные трудяги, радуясь про себя короткой передышке, отозвались на замечание собрата раскатистым смехом. Даже женщины, покосившись на мужей, сделали над собой усилие, чтобы не присоединиться к общему веселью.
- «Полно вам ржать, аки лошадям!» – скрывая невольную улыбку за седыми усами, воскликнул Невлин. Работники, не сразу послушавшись старика и сначала отсмеялись, а затем вернулись к работе, – «Добрым человеком пекарь тот был! Никто не в жись не вспомнил бы, чтобы жёнушку он свою хоть мизинцем тронул – то вот и странно было, что она ушла. Посмурел он тогда сильней тучи грозовой, да не от злости, а от неизвестности пугающей да печали. И больно то он не думал. Схватил коняху вождину без спросу и помчал вслед за путниками. Возвернулся он, как бабка сказывала, только через десяток оборотов. Селенцы-то уж думали, что сгинул их добрый собрат, а вот нет, возвратился всё ж. Прискакал он всё на той же лошади, да вот только были оба словно бы ни живы, ни мертвы. Лицо у несчастного бело было, аки облако летнее. Ни с кем он разговаривать не разговаривал, а вот только подруга близкая его – прапрабабка моя - слова из него вытянуть смогла. Открылся мужик ей, мол скитальцев тех, а вместе с ними и жёнушку, нагнал он в лесу Одханском, что полосой узкою от самых Складных гор* распростёрся, и вплоть до Пяты Тараниса. Незнамо что творилось там, да вот только вышел опосля, сам себя не помня, мужичок из лесу, коня за собой на верёвочке ведя. Не помнил он, что в лесу том видал, зато страх в душе от чего-то остался, да такой, что пустился он к дому, что было мочи. Ладно, ни сталось у него жены. Жил бы и дальше он, счастие себе новое найдя, да вот только спустя время нашла бабка его тело на деревце-яркоцвете однажды, что перед домом её росло. Руки его в стороны были распростёрты, аки у птицы небесной, а чрез грудь, в месте том, где сердце, ветка цветущая проросла. Оказалось опосля ещё, что и конь вождин в тоже время кони двинул. Вышел он, говорил пастушок с испугом, в поле с другими лошадками и остался там - с места не сдвинуть. Лёг на землю, да и остался там лежать, аки камень. Да так оно и было. Постарались местные опосля его убрать, но ни в какую. Прошёл год, а он там так и остался, да травою со мхом лесным, подобно бревну, оброс. Думается мне, и сейчас, придя в то место, коня увидать того можно. Да вот только нужно-ли…».
- Нужно-ли… - невольно повторил слова Невлина Котёнок вслух. Толика мудрости в речах старика определённо была, и мальчишка это чувствовал. Кто-бы ни помог ему совсем недавно, совать свой длинный нос куда не следует он не собирался… по крайней мере без необходимости.
Сейчас же, окончательно потерявшись и в намеченных ранее ориентирах, будь то своеобразно изогнутый сук на дереве, либо одинокий пень, и во времени, Котёнок подумывал о том, чтобы попросить своего неведомого покровителя помочь ему вновь.
Вот только чем могла обернуться подобная помощь?
По словам того же Невлина выходило, что скрытный народец в большинстве своём недолюбливал людей, а уж если им и помогал, то за цену неимоверно высокую и страшную.
Мальчик вздохнул и, решительно вогнав посох в небольшой островок, на котором стоял, огляделся в поисках хвороста. Котёнок был упрямым, но кроме того и не по годам благоразумным. Лишний раз испытывать удачу и судьбу не хотелось, поэтому он пока что решил обходиться своими собственными силами.
С оглушительным хрустом отламывая толстую кору от трухлявых пней и доживающих свой век дубов, худенькая фигурка сновала между зелёными островками суши, которой, по мере углубления в чащобу, становилось всё меньше. Когда Котёнок набрал в тугую плёнку, оставшуюся от навеса, достаточно горючего, день уже клонился к концу и забирая себе остатки красок. Сумерки в подобных местах – вещь прекрасная, но в то же время и пугающая. Немногие смельчаки решились бы на спор провести ночь в Забытом лесу, пусть даже и за бочку медовухи. Однако маленькому мальчику, торопившемуся добыть огонь до окончательного наступления темноты, до подобных споров не было абсолютно никакого дела. Раскрошив сероватую корку между ладоней в пыль, Дуфф осторожно высыпал получившуюся массу в заранее сделанное углубление в толстом куске древесины. Он невольно скользнул взглядом по своей любимой жёрдочке, что с таким старанием приспособил для рисования, однако тут же поспешил отмести навязчивую мысль.
- Не для того я тебя искал, а потом вытачивал. Так что не волнуйся! Найдётся веточка и попроще, – прошептал мальчик, обращаясь к прикреплённой на поясе деревяшке.
Некоторое время он едва ли не на ощупь искал подходящий прутик.
Между тем, заметно похолодало. Противные мошки, что донимали мальчишку днём, исчезли, уступая место цикадам и сверчкам. Их нестройный хор, наполняясь силой и новыми оттенками звуков, становился всё громче. Словно бы выпорхнув по незримому сигналу из своих невидимых укрытий, в воздухе замерцали зеленоватые огоньки. То были светлячки. Они излучали призрачный, мерцающий в ночи свет, но, к сожалению, не могли согреть гостя, заблудившегося в их молчаливых краях, поэтому тому следовало поспешить.
И вот, найдя искомое, мальчишка водрузил прутик в намеченное для него отверстие. Дуфф предварительно укрылся с головой под просторной, но всё ещё мокрой шубой, а затем принял наиболее удобное положение. Крепко переплетя шнурок вокруг палочки, он схватился за оставшиеся концы, а затем начал равномерно вытягивать в сторону то одну руку, то другую, постепенно наращивая при этом темп. Прутик стремительно завертелся в гнезде и заходил вниз-вверх, поддаваясь скошенному рельефу углубления и своего конца. По приблизительным подсчётам Котёнка огонь должен был появиться на позже, чем через несколько десятков минут. Казалось бы - занятие несложное, даже простое, однако были и в нём свои тонкости. Туда-то в нужный момент подуть, там же подсунуть перетёртый мох и кору. Да и сил подобный опыт отнимал немало.
Впрочем, плевать на трудности. Благо, Брейден когда-то научил его подобному трюку. Кто тому, в свою очередь, о подобной хитрости поведал, Дуфф не знал. Хотя какая разница…
Вспомнив о брате, а следом и об их недавней стычке, мальчик почувствовал, как в груди просыпается неприятное ноющее чувство, и нахмурился. Брейден был отчасти виноват в случившемся, однако и сам он не во всём тогда оказался прав. Теперь Дуфф это понимал. Желание помочь брату, а так же предупреждающие слова матери подвигли мальчишку ничего не рассказывать Брейдену заранее, а лишь взять его на поиски озера с собой. Решение было глупым и нечестным по отношению к брату. Раз уж он решился ему помочь, нужно было сразу, несмотря на запреты матери, поведать Брейдену о том, что узнал и что собирался предпринять…
Внезапно Дуфф закашлялся. Размышляя над недавними событиями, мальчик не замечал, как небольшое пространство, что представляло собой прикрытый шубой пятачок, постепенно наполнилось едким прогорклым запахом дыма, что медленно поднимался из лунки. Справившись с кашлем, Котёнок начал дёргать концы нити ещё более интенсивно, пока, наконец, не показался крохотный язычок пламени. Стараясь двигаться плавно, а по возможности и не дышать, он подобрал щепотку розжига и осторожно ссыпал его в отверстие. Огонь стал ярче.
Уже спустя несколько минут в центре островка теплился небольшой одинокий костерок, а рядом, собирая палки, что сохранились от поломанного навеса, в простейшую конструкцию, трудилась невысокая худощавая фигура. Котёнок слушал протяжные стоны, раздававшиеся из живота, и в который раз корил себя за то, что не догадался захватить с собой провизию. Соорудив импровизированную сушилку, он водрузил на неё всю свою одежду, а сам подошёл с противоположной стороны к костру. Дрожа от холода, он какое-то время поворачивался к огню то спиной, то передом, обогревался равномерно по мере возможностей, пока на ум внезапно не пришла одна идея. Растащив угли вокруг себя, мальчик подбросил в них коры и, усевшись на корточки, блаженно прикрыл глаза. Впервые за долгое время ему было тепло. Даже влажная прежде земля, прогревшись от живительного огня, стала теперь тёплой и сухой.
Всё могло статься куда хуже. По крайней мере, так подумал в тот момент Дуфф. Ночь была долгой и промозглой, а в темноте скрывались существа, что напряжённо наблюдали за оголённой фигурой в окаймлении оранжевых языков пламени. Вообразив себе их страшные, но по-детски озадаченные морды, Котёнок улыбнулся. Хвороста хватит до утра, а звери вряд ли столь глупы, чтобы соваться слишком близко к костру. Насчёт фэйри Дуфф не был уверен, но надеялся, что те потерпят незваного гостя всего одну ночку.
Не потерпели.
Когда одежда подсохла, мальчишка с явным удовольствием натянул её на себя. Однако теперь появилась ещё одна насущная проблема – Дуфф хотел спать. Ощущая неимоверную тяжесть в веках и сопровождающую её общую усталость, он , преодолевая накатившую расслабленность, раскидывал часть тлеющих углей по земле, а затем ей же их и присыпал. Таким образом, ложе было готово. Подбросив в костёр побольше коры, он расположился на тёплом месте и, укрывшись в шубу с головой, провалился в беспокойный, полный навязчивых видений сон. Впрочем, поспать у него долго не вышло. Повинуясь странному позыву, мальчик открыл глаза в тот самый момент, когда на соседнем клочке суши, на фоне свечения, что разливалось от тёмной жижи, появился и тут же исчез странный силуэт, напоминавший большую птицу.
Костёр почти полностью погас, поэтому Дуфф осторожно откинул край шубы в сторону, поднялся и крадучись подошёл к кучке хвороста… точнее к тому месту, где она была. Деревянные щепки и примятая трава – вот и всё, что осталось от приличной стопки коры. Дуфф прикусил губу и настороженно осмотрелся. Ночная прохлада достигла своего апогея, поэтому он сразу же продрог до костей. То было время, когда невесомые пары воды, скопившиеся в нескольких метрах над землёй, образовывали плотные облачка тумана. Подобно живым существам, они лениво плыли над землёй и впитывали в себя светящиеся частички внеземного света, что поднимались из топи. Кроме странного света ничто более и не освещало глухого участка леса. Даже небесные светлячки, затерявшиеся в густых кронах деревьев, не проникали в это мрачное нелюдимое царство тьмы.
Одно из облачков пролетело над далёким островком, отделённым от Дуффа застывшей гладью воды, а затем скользнуло мимо изборожденного ствола старой ели и на несколько секунд обозначило всё тот же силуэт птицы. Вглядываясь в её крохотную голову с длинным изогнутым клювом, Котёнок явственно ощутил, как взгляд загадочной твари буравит его буквально насквозь. Интуитивно решив не поворачиваться к силуэту спиной, Дуфф начал осторожно пятится назад, поближе к красноватым углям. Словно бы предупреждая его бесполезные потуги обезопасить себя, птица вдруг дёрнулась, причудливо изогнула длинную шею, и, обратив клюв к чёрному небу, издала протяжный гортанный крик. По мере того, как Дуфф двигался, ему начало казаться, что постепенно рядом с вновь замершей птичьей фигурой появляются всё новые и новые силуэты, только иной формы и больших размеров. Вспыхивая жёлтыми огнями абсолютно круглых глаз, тени появлялись то на одном островке, то на другом, и при этом неминуемо приближались к мальчику. В какой-то момент силуэты стали появляться столь близко, что Дуфф начал их узнавать. Контуры существ определённо напоминали строение волков. Их острые, слишком костлявые ключицы, выступавшие буграми на всклоченной спине, хищно перекатывались при каждом осторожном шаге под кожей. Тупые, полные глухой злобы зрачки, наполненные мертвенно-жёлтым светом, навевали мысли о короткой и яростной расправе, которая неминуемо вырисовывалась в ближайшие секунды, стоило лишь тварям подобраться ближе.
Дуфф вдруг странно улыбнулся и, наощупь подобравшись к посоху, со второго раза выхватил его из земли. Перехватив целой рукой палку поудобнее, он стянул с головы шерстяную накидку и, коротко взмахнув жердью, на неё намотал.
Тени уже были здесь, на островке. Более того, они уже и не были тенями, а скорее вполне себе осязаемыми существами. Дуфф видел их морды, оскаленные в уродливых гримасах, и заострённые, прижатые к покатому черепу уши, а так же слышал частое хриплое дыхание и ощущал неожиданно сладковато-пряный запах.
Жаль, что с Брейденом ничего не вышло… Не получиться его спасти, да и проститься с ним тоже не получиться. А сколько всего непознанным, да в мелочах приятных незавершённым осталось в мире. Да, любимых материных лепёшек он бы с удовольствием напоследок испробовал. А сколько бы ночей Дуфф мог провести, наблюдая за тихой игрой Айн с её многочисленными дочерями и размышляя о всяком. А тот…
Впрочем нет, не таков он был, Дуфф. Некогда ему было сожалеть об несвершённом. Были дела и понасущнее…
Молча ринувшись, что есть мочи, к потрескивающей кучке углей, Котёнок ударил по ней концом посоха, отчего та с шипением взорвалась каскадом искр в тот самый момент, когда одна из тварей прыгнула в его сторону. Яростно взвизгнув, существо отскочило и, расставив передние лапы в стороны, неистово замотало головой, чтобы стряхнуть с неё приставшие угли.
Дуфф победоносно вскрикнул и не стал дожидаться момента, когда тварь оправится, поэтому, стряхнув с конца палки опалённую тряпку, перехватил её наподобие копья, да ткнул в уродливую морду.
Наверное, перед тем, как быть разорванным дикой стаей, мальчишке бы и удалось прикончить одно из загадочных существ. Впрочем, таков ли мог быть исход, узнать не суждено, поскольку удар мальчика не завершился.
Вспыхнув в руке беловатым светом, палка вдруг мгновенно истлела и, переломившись в том месте, где Дуфф её держал, упала наземь, обратилась после удара в кучку невесомой пыли. Недобитый зверь же вдруг заскулел и обернулся куда-то в сторону, однако, пересилив себя, вновь посмотрел на жалкого человечишку, что посмел остаться ночевать в лесу. Тварь приготовилась к прыжку.
- Да вы совсем что-ль страх потеряли, куски гнили!? – неистово взревев, с лёгкостью отбросила зверя чья-то коренастая фигура, едва достигавшая ростом Котёнку до колена. Поначалу подробно разглядеть своего неожиданного союзника мальчик не смог, однако он всё равно успел подивиться, каким таким чудесным образом тот столь внезапно смог появиться. Кроме того, его удивил и странный акцент, что различался в каждом сказанном слове неизвестного. Мальчик и прежде знал, что в мире существуют люди, разговаривающие на различных языках и диалектах, однако носителя чистого наречия (а именно он, по его мнению, в словах неизвестного и угадывался) встретил в своей жизни лично он впервые.
Спаситель тем временем вразвалку подбежал к истошно скулящей псине и схватил её за ухо. Существо испугалось ещё больше и неожиданно запричитало. Дуфф не понял ни слова, - уж слишком невнятно и быстро бормотала тень, - однако сомнений не оставалось – зверь умолял его отпустить.
- Да что мне ваши тупые правила, задохлики! – грозно отозвался на речь существа странный мужичок. Что низкорослик принадлежал к мужскому роду, мальчику понять труда не составило – уж очень низким и в забавный контраст со столь малым ростом внушительным был голос. – Мои с поверхностным миром отношения касаются только меня, а никак не вас, полуживых! Ещё раз влезете в мой предел, сломаю вашему бубри его тонкую шейку, ясно?
Подняв короткую ручонку к самой морде сучащей по земле лапами твари, низкорослик что-то прошептал. Маленькая грубая ладошка вдруг вспыхнула голубоватым светом, отчего зверь завизжал и стал вырываться ещё сильнее, а Котёнок, наконец, в полной мере смог различить внешний облик мужичка.
Первая мысль, что возникла у Котёнка ещё при самом появлении заступника, теперь сформировалась полностью и сложилась в одно единственное слово… Всё в мужичке было на первый взгляд человеческим, не считая его удивительно малого роста: и строение, и лицо, покрытое смоляной густой бородой, что топорщилась во все стороны. Вот только было в нём что-то и инородное, что-то такое, чего не разглядишь в обычном человеке. Как он смотрел на беснующуюся тварь и скалил крепкие крупные зубы – было то не из нашего мира, это уж точно. Одет, между тем, мужичок был в просторный земляной плащик и широкополую, да остроконечную шляпу такого же цвета, несколько помятую и настолько большую, что казалось, будто стоит низкорослику постараться, так он смог бы в неё влезть полностью. Низкий рост, странная одежда и необычный акцент – всё в неизвестном было так, как представлял себе из рассказов Невлина Котёнок – гном он и есть гном.
Псина, между тем, вырвалась из цепкой хватки бородача и в доли секунд скрылась из виду. Остальные тени, что маячили поблизости, так же предпочли исчезнуть, чтобы не попасть под горячую руку смотрителя леса. Мерцающий свет, разливающийся из ладони низкорослика во все стороны и покрывающий собой пространство вокруг, стал гаснуть, однако его хозяин, опасаясь очередного нападения тварей, вновь прошептал слова. На этот раз в ладошке мужичка возник небольшой искрящийся шар и, вспорхнув вверх на несколько метров, повис в самом центре островка.
- То-то же, - недовольно процедил бородач, раздражённо отряхивая свой потрёпанный плащик и зачем-то оглаживая бороду. Гном снял с головы шляпу, за которой обнаружилась блестящая залысина, смахнул с неё несуществующую пыль, и вдруг вспомнил о главной причине учинённого переполоха, а потому обернулся. Наткнувшись на любопытствующий взгляд мальчика, он нетерпеливо вздохнул и проворчал. – Ну чего вылупился?
- Да я… - не зная, как себя вести в подобной ситуации, пробормотал Дуфф. Гном слегка склонил голову набок и, оценивающе разглядывая человеческого детёныша, замер на месте. Только сейчас Дуфф приметил во внешности мужичка ещё одну отличительную особенность. Глаза – они были необычного красноватого оттенка. Характерный цвет создавал ощущение какой-то особой агрессии, что оказывалась направлена в сторону того, на кого были обращены зрачки. Теперь было ясно, почему многие из тех, кто видел гномов, панически их боялись и описывали как порождений подземного царства
На какое-то время болото охватила неловкая тишина. Престарелая жаба выбралась из воды на берег, чтобы поохотиться на не особо удачливых насекомых, и выпучила свои глаза-сферы, обращённые в разные стороны, а затем, раздув боковые мешки, выдала оглушительную клёкот.
Звук словно бы поставил в недолгих размышлениях гнома точку. Он вновь вздохнул и мрачно цвокнув языком, да махнул Дуффу рукой, подзывая того к себе. Мальчик, не выпуская палку из рук, неуверенно подошёл к бородачу. Тот, постоял несколько секунд, глядя в упор на ноги человеческого детёныша, а затем поднял свой укоризненный взгляд. Дуфф помедлил, но всё же присел на корточки. Говорить он не торопился, справедливо решив, что разговаривать стоит осторожно, подбирать нужные слова лишь по мере необходимости. Назкорослик же тем временем водрузил шляпу на привычное место. Хмуро глядя из-под её полы, он взмахнул рукой вверх, отчего земля позади него вспучилась, словно пена в хмельной бочке, и из неё вырвался небольшой ровненький пенёк. Мужичок невозмутимо опустился на него, сложил свои короткие ручки в складках плаща и, не отрывая рубинового взгляда от лица мальчика, проворчал:
- Глупы вы, поверхностники, словно и не прожили совсем ничего на земле. Последнему шелликоту ясно как день, что нечего соваться в ночную пору в леса эти, а вот ты умудрилась этого не знать. Но должен признать, вела ты пару минут себя отчаянно… Хотя, это, видимо, и объяснимо, учитывая, что ты не чувству…
Внезапно гном оборвал себя на полуслове. Пока он говорил, Котёнок вслушивался в полузнакомые слова и силился их понять, однако получалось весьма посредственно. Стараясь сохранять на лице почтительную маску, он перебирал в памяти обрывки только что услышанных фраз и пытался разгадать их возможный смысл. Видимо, в какой-то момент мыслительная деятельность наиболее явственно отразилась на его озадаченном лице, поэтому гном и замолчал.
- Я сам с собой разговариваю, по всей видимости, да? – приподняв кустистую бровь, прохрипел он.
Мальчик нахмурился и неуверенно кивнул. Бородач покачал головой и задумчиво глядя куда-то в сторону, бросил:
- Говори!
На этот раз Котёнок различил знакомые созвучия, поэтому сразу же понял смысл слова. Понятливо кивнув, он произнёс:
- Ну… Спасибо, что помог! Ежели не ты, кормились бы мною энти ошалелые псы…
Мальчик собирался сказать что-то ещё, но гном, едва услышав его просторечный говор, болезненно поморщился, устало приложил к покатому лбу ладонь, а после сплюнул:
- Разорви меня пелена… проще помереть, чем это выслушивать. Лучше бы ты дальше молчала. Чтоб я ещё хоть раз поговорил с поверхностником… - с долей презрения взглянув на ещё более смутившегося Дуффа, гном остановил на мальчике свой суровый взгляд, а затем обречённо закивал и заговорил на его родном языке. – Гузно коровье слог ваш северный, понятно теперича?
Вместо того чтобы обидеться, Котёнок вдруг открыто улыбнулся и утвердительно кивнул.
Гном отстранился и хмыкнул:
- Чего лыбится, дурья башка… Разговор у меня к тебе есть, росток. Любопытна ты мне стала…
- Пытен… - спокойно поправил Дуфф.
- Что? – нахмурившись и мгновенно выйдя из себя от того, что его прервали, воскликнул гном.
- Пытен, - повторил мальчишка и ткнул себя в грудь. – Я мальчик.
Коротышка сначала округлил свои маленькие глазки, а затем с подозрением прищурился. Вскочив с пенька, он потешно проковылял вокруг Дуффа, осмотрел его со всех сторон и, наконец, остановившись, с детской наивностью в низком голосе вопросил:
- Так а борода-то где?
На лице Дуффа вновь возникла столь редкая для него улыбка. Пожав плечами, мальчик резонно ответил:
- Сбрил.
Красные глаза гнома вспыхнули ярче прежнего, и в выражении его лица проскользнуло наивысшее изумление, которое то было способно передать, однако, уловив в ответе поверхностника нотки сарказма, коротышка на пару секунд замер, а затем разразился оглушительным смехом и смачно хлопнул себя по бедру. Прижав к животу руки, он согнулся едва ли не пополам. Даже болото притихло. Многочисленные жители леса, проснувшиеся от столь громогласного хохота, вжали головы в плечи и испуганно заозирались.
На самом пике веселья гном вдруг резко замолк и принял неимоверно серьёзное выражение лица, от которого Дуффу вновь захотелось улыбнуться, однако он сумел найти в себе силы сдержаться. Мужичок быстро подбежал к мальчишке, приложил палец к скрывающимся за густой бородой губам и укоризненно прошипел:
- Тс-с-с! Ишто совсем остатки разума посеял, раз решил гмура смешить!
- Гмура? – переспросил Котёнок, услышав незнакомое слово. – Это твоё имя?
- Какое имя, балда ты пустоголовая!? – нетерпеливо тряхнув головой, горячо прошептал гном. – Житель энто сумеречный, что в поверхностном мире существам лесным, да подобным ему, помогает и в мире ином обитается. Я энто – гмур. Неужто и не знамо тебе, что бывают подобные на свете и Сумерках?
- Знамо… - согласился Дуфф, выпрямляя заделанный вдвое воротник.
День окончательно уступил место беспроглядной темноте и сопровождающему её ночному холоду, поэтому мальчик, сидящий перед гмуром в одном положении продолжительное время, начал подмерзать.
– Да вот только иначе народ мой вас наименовал. Гномами вас кличут.
- Гномами? Гномами!? – вспыхнул бородач.
Голубоватый шар, освещавший всё это время полянку и словно бы подхвативший настроение своего хозяина, вдруг задрожал и замерцал. На этот раз низкорослик сильнее, чем когда-либо прежде, вышел из себя, о чём свидетельствовала его встопорщившаяся, словно шерсть у зверя, борода и горящие ярко-красным светом глаза. Зарычав от переполнявшей его злобы, гмур размашисто пнул пень, на котором недавно сидел, от чего тот взорвался щепками и, испустив сипловатый треск, медленно скрылся в земле. – Да энто же народ гор! Грязные коротышки, коим дело есть только до бездушных камней и никого более! Ещё и их самих неверно прозываете вдовесок!
Захлёбываясь от возмущения, мужичок, словно бы раздался вширь. Нервно вышагивая по мягкой земле, он покачал из стороны в сторону головой и, не глядя в сторону Дуффа, процедил:
- Невежественен ваш народец как в знаниях исконных, так и в вещах простейших, приземлённых, как и вы сами…
Тут гмур остановился и, виновато оглянувшись через плечо, в сторону скрывшегося под землёй пенька, произнёс уже куда более спокойным тоном:
– Обидел вон из-за твоего незнания друга. Теперича задобрять его придётся.
- Прости, что не знамо мне многое, - терпеливо отозвался Котёнок, невольно посмотрев, подобно мужичку, в сторону исчезнувшего пенька. – Не со зла я так тебя назвал, а потому, что знать мне то было неоткуда.
Гмур несколько смягчился и коротко кивнул. Подойдя к жиденькому деревцу, что пытался расти на жиденьком бережку островка, он прохрипел:
- И то правда, росток. Не сподобило мне ругаться на вас, ибо бессмысленно то.
Не желая показывать невольную тень, что пробежала по мрачному лицу от внезапных воспоминаний, низкорослик продолжал смотреть куда-то в непроглядную тьму, за пределы пятачка света, что образовывал голубой шар.
Мальчик размял затёкшую спину и конечности, осторожно встал и потянулся. Как только раздался характерный щелчок, он удовлетворённо опустил руки, и задумчиво посмотрел на едва различимую в призрачных лучах светила фигуру гмура.
- Скажи, зачем ты меня спас? – задал Котёнок давно назревавший вопрос. Низкорослик не спеша обернулся и вновь заложил руки в складки плаща. – Та ветвь, кою я не мог сломить, а затем поддалась легко – так же твоих рук дело… А теперича ещё и от тварей тёмных спас… Кстати, что энто за существа?
Устало вздохнув, мужичок коротко осмотрелся вокруг в поисках места, где он мог бы присесть, дать волю ноющим ногам, а не найдя его, поморщился и произнёс:
- Тварей тех ку-ши обозначают, но тебе их знать не надобно. А насчёт зачем… Нету в тебе того, что естественным в каждом из поверхностниках считается… - Котёнок непонимающе качнул головой, попутно отмечая в своей памяти новое слово, которым гмур обозначил людей – поверхностники. – Странно энто и любопытно… В общем, скажу я тебе, как выбраться лучше отсюда, но не возвращайся в эти места более, уяснил!?
Предельно размытый ответ гмура Дуффа не удовлетворил, однако решив не испытывать и без того небольшое терпение низкорослика, он спокойно кивнул:
- Уяснил.
- Вот и славно, - прогудел гном, рассеянно поводил взглядом по земле, словно что-то ища, а затем, враз собравшись, поднял голову на мальчишку так, чтобы видеть его лицо из-под своей широкополой шляпы. – Энто, палку мне свою подай!
Мальчик наклонился и, подняв с земли ветку, протянул гмуру. Перехватив её поудобнее, тот удовлетворённо кивнул и странно глянул куда-то в сторону, а затем склонил голову и торжественно воскликнул:
«Свежие речки и хладные воды,
Вплавь унесутся все страхи, заботы.
Шкурка земная истлеет золою,
Станется пришлое сутью другою.
Вновь обернёшься собою, иною,
Той, кем была ты в ту жизнь между тьмою.
Страх там и Сумерки вечностью воют,
Только тебе это больше не боязно.
Три пелены ты пройдёшь и покроешься,
Путами, что всех существ в этом мире придерживают,
Плоть ледяную и разум забывчивый скрещивают».
Зачарованно вслушиваясь в странные тексты, мальчик вдруг почувствовал, что его тело словно бы остаётся далеко позади, а сам он воспаряет вверх и наполняется какой-то непознанной ранее сущностью. Теперь ничто его не обременяло, и он мог спокойно витать над верхушками деревьев, наслаждаться прохладными ветрами и полётом.
- Эй, росток! – рявкнул гмур, возвращая сознание Дуффа на прежнее место. Пошатнувшись, мальчик с трудом восстановил равновесие и, превозмогая сонливость, посмотрел на низкорослика. – Дрыхнуть будешь в своей норе, а не в моём лесу!
Котёнок стряхнул внезапное наваждение и очумело кивнул. Уловив сбоку от бородача движение, он повернул туда голову. Та самая жаба, что единожды квакнула, нарушая неловкую тишину, теперь выбралась на свет и, встав на задние лапки, подняла свою уродливую голову кверху. Глядя на её нелепую фигурку, казалось удивительным, что у неё получается сохранять равновесие в подобном положении. С трудом веря в реальность происходящего и приоткрыв рот, Дуфф наблюдал за тем, как жаба, дрожа всем телом, медленно раскинула в стороны покрытые бородавками лапы. Пока она это делала, её кожа вспучивалась пузырями и падала полупрозрачными лоскутами на землю, а кости с хрустом меняли положение и форму. Когда метаморфоза окончательно завершилась, перед гмуром и Котёнком осталось странное, пурпурного цвета существо ростом в половину локтя, напоминающее внешне сразу и рыбу, и жабу, а строением тела человека с неимоверно раздутым животом и огромной головой. Медленно проведя трёхпалой лапой по узкой груди, оно осмотрело себя своими подвижными выпученными глазами, а затем выжидательно уставилось на низкорослика.
- Я помог тебе, - важно произнёс гмур, обращаясь к существу, и указал в мою сторону. – Ты же помоги ему… Выведи поверхностника из леса, да так, чтобы вышел он целым, со всеми руками и ногами! Ну там уж как получиться, конечно…
Пурпурное существо, попеременно моргнув желтовато-белыми глазами, медленно кивнуло и повернулось всем телом в указанную низкоросликом сторону. Находясь в некоторой степени замешательства, Дуфф на мгновение улыбнулся, а затем приветственно кивнул. Существо помедлило, а затем ответило ему таким же кивком.
- Кто это? – не отрывая изучающего взгляда от крохотной фигуры, с нескрываемым интересом спросил у гмура мальчик.
- Это шелликот, - с таким же интересом всматриваясь в лицо Котёнка, не сразу ответил низкорослик. - Существо безобидные, миролюбивое, но прозорливое, поэтому…
Внезапно, коротко размахнувшись, гмур легонько огрел шелликота по его непропорционально большой голове. Силы удара хватило, чтобы существо упало, словно подкошенное. Мальчик, с изумлением поглядел на бездвижное пурпурное тельце, раскинувшееся ничком на земле, сделал в его сторону пару шагов, и посмотрел на бородача, стоящего неподалёку с невозмутимой миной.
- Запомни, - спокойно, как ни в чём не бывало, напутствовал гмур. – Иди за шелликотом. Опосля пробуждения он раньше времени никуда не денется. Свет будет следовать за тобой, покуда не выберешься из леса. Ежели погаснет раньше, вытащи Тлеющий цвет с корнем (его в лесу повсюду срастает много), оброни на него пару капель своих слёз, а затем прочитай следующее: «Слеза рассвета в сумраке растворится, освети мне путь домой, или жизнь моя за тучей тёмной скроется!». Запомнил? Запомнил… Вот и славно.
Напряжённо всматриваясь в рубиновые глаза низкорослика, Дуфф лишь растерянно помотал из стороны в сторону головой и открыл было рот, чтобы запоздало ответить, однако в следующее мгновение почувствовал болезненный удар по лбу такой силы, что его сознание тут же помутилось и он провалился в пустое, лишённое сновидений, забытие.
- Тьфу, что за гадость… - различил мальчик напоследок. – Лучше б и вовсе не разговаривали, подобно рыбам, чем язык так нещадно ломать…
1. Скрутки - выпечка наподобие ватрушек, только с начинкой в свёрнутых по кругу завитках.
2. Радостолье - последний день года, в который северяне, опасаясь гнева Беленуса, ни в коем случае не выходят из Кровного очага, а устраивают настоящий пир из продуктов, что готовят заранее, едва ли не с месяца Шепчущей земли.
3. Складные горы - северные горы, отличающиеся причудливо изломанной линией единого хребта.
Глава 3 - Это ты
Свежий ветерок скользнул по изогнутым листьям наперстянника, что разросся в самом центре большого расколотого ровно посередине валуна, и продолжил свой бездумный путь. Кустарник нервно всколыхнулся, словно почувствовав приближающуюся опасность, и замер. Даже многочисленная семейка грызунов, что поселилась под его корнями, настороженно принюхалась и поспешила юркнуть в свою норку, едва приметную на фоне спутанной травы.
Нагнетая общую тревожную атмосферу, откуда-то со стороны низины вспорхнула стая ворон и, зловеще каркая, поспешила к северной окраине леса.
Наперстянник вновь вздрогнул, то ли от нового порыва ветра, то ли в ожидании последующего удара. Тишину прорезал короткий свист, и на землю упала молоденькая веточка, срезанная под самое основание.
Машинально взмахивая увесистой палкой, Брейден шёл по проторенной ранее Дуффом тропе. Глубоко в своём сердце он понимал, что сорвавшись на младшем брате, поступил неправильно, однако признаться в этом не желал даже самому себе. Брейден злился. И злился не столько на своего странного сородича, сколько на себя. И от этого его злость лишь росла. В помутившейся памяти возникали разрозненные картины того, как он отшвыривал Котёнка, а ещё его последующие слова, однако мальчишка их упорно прогонял. Для настоящего воина было не важно, что случалось в прошлом, как и не важно, что могло случиться в будущем, а именно воином Брейден стать и хотел. И всё же эмоции не уходили. Не в силах утихомирить клокочущий в груди ком, мальчишка бездумно кромсал растения и время от времени бормотал разрозненные, косвенным образом связанные между собой, слова и фразы.
- Дурень! Сходили… Куда сходили и к чему? Дубина… - хмуро уставившись в пространство перед собой, повторял он.
Срубив очередную ветку, паренёк вдруг остановился и осмотрелся. Может быть, он и ошибался, но место показалось ему незнакомым. Машинально пробираясь до сего момента сквозь Седую опушку, мальчишка нисколько не задумывался о выборе правильного пути. И вот, основываясь на, казалось бы, встреченных ранее ориентирах, он всё же каким-то образом умудрился заблудиться.
Брейден хмуро уставился на скрюченный пень, напоминающий какое-то неимоверно старое и уродливое чудовище, раздражённо вздохнул и укоризненно бросил:
- Уж очень ты на собрата своего похож, коего я с безумцем энтим по пути сюда проходил…
Серый пень ожидаемо не ответил. Да и не он это был, ведь прежде, подле ранее встреченной коряги росли молоденькие деревца, а этот расположился подле древнего древа.
Как вариант, можно было возвратиться назад и, найдя потерянный путь, без проблем вернуться домой, однако, как и Дуффу, Брейдену не хотелось вновь встречаться с братом. Тогда следовал другой вариант – выбрать дальнейшую дорогу наугад, основываясь на одних лишь догадках.
Так юноша и поступил.
Упрямо продираясь сквозь колючие заросли, он время от времени прочищал себе дорогу палкой. Тонкие стебли падали замертво и, хрустнув напоследок под тяжёлыми наножами, сливались в приметную тропку. Брейден яростно взмахивал своим импровизированным оружием и чувствовал, как постепенно начинает уставать. По-детски давая волю своему уставшему телу и пошатываясь, он брёл по поросшему спутанными кустарниками леску, когда одна из увитых острыми шипами веток межземельника зацепила его за штаны. Одежды, отличающиеся завидной прочностью, тем не менее, разразились противным треском и позволили ядовитым иголкам вонзиться в ногу. Брейден зашипел от боли и стиснул зубы, но не позволил себе вскрикнуть. С трудом освободившись от цепкой хватки растения и не разбирая дороги, он продрался сквозь плотный слой кустов, отчего едва не выбил себе веткой глаз, и выбрался на сравнительно свободный участок земли. Мальчишка отбросил палку и плюхнулся на землю, с невольным испугом осмотрел уже покрывшуюся красными волдырями ногу, а после невольно огляделся вокруг, словно надеясь на чью-то помощь. Однако помощи ждать было не откуда.
Мальчик яростно вытер бегущие по щекам слёзы и сорвал овальный лист децибелы, что разросся под самой рукой. Выпрямившись, он бросил напряжённый взгляд по сторонам. Никого в ближайших окрестностях, скорее всего, не было, поэтому можно было не опасаться стать осмеянным и униженным. С трудом освободив кожаный пояс от многочисленных завязок, мальчик приспустил штаны и облегчился на голубовато-зелёный лист. Сделав дело, он поспешил закрепить пояс на положенное место. Быть здесь, может, и никого не было, но рисковать лишний раз Брейден не собирался. Представив себе издевательские смешки соседской ребятни, он посмурел ещё больше и поспешил закончить неприятное, но необходимое дело. Листок осторожно соприкоснулся со вздувшимся пузырям. Юноша закусил нижнюю губу и едва слышно застонал. Едва моча попала в невидимые ранки на ноге, она тут же зачесалась и начала саднить сильнее прежнего.
Воином то он станет, но когда это ещё будет. Да и не слышит его здесь никто. Можно и расковаться немного. Он и так проявил недюжее мужество. По крайней мере, так думал в тот момент Брейден, подыгрывая подобным мыслям, чтобы утешить, в первую очередь, самого себя.
Между тем, уже смеркалось. Когда ноющая боль слегка отступила, и мальчишка нашёл в себе силы продолжить путь, Дей, по всей видимости, уже скрылся за деревьями. Тяжёлые тучи по-прежнему заволакивали собой всё небо, поэтому ночь вступала в свои права слишком рано, не так, как случалось в этих местах и в эти дни прежде. Ночные животные чувствовали в подобных сумерках что-то противоестественное и зловещее, а потому всё ещё не решались выбраться из своих убежищ, лишь напряжённо всматривались в затянутое глухой пеленой пространство. Подобно им с опасением озираясь по сторонам, Брейден осторожно пробирался сквозь очередной клочок леса. Сколь бы старательны не были попытки юноши найти знакомую дорогу, все они были тщетны. Словно бы насмехаясь над его бессмысленными действиями, за ним с высокого дуба внимательно наблюдала всё та же стая ворон и издавала странные нечленораздельные вскрики.
Как это всегда бывает в подобных местах, всё то, что при дневном свете кажется смешным и естественным, во тьме обретает новые и пугающие, доселе непознанные формы. Так и в этот раз – проходя мимо бледных стволов деревьев, Брейден чувствовал, как по спине скатываются холодные капельки пота. Силуэты птиц, обозначавшиеся на фоне сизых туч, навевали мысли о чём-то страшном, неизведанном, и о том, что глупое, лишённое всякого смысла путешествие вскорости может подойти к концу.
Стараясь издавать как можно меньше звуков и ступать осторожно, мальчишка и сам не заметил, как оказался перед всё тем же жутковатым злосчастным пнём. Всматриваясь в его глубокие складки и безобразный силуэт, мальчишка вдруг со всей пугающей ясностью осознал, что место, в котором коряга расположилась, было отличным от того, в котором он его встречал прежде. На этот раз сомнений быть не могло – это был тот самый пень; то же расположение трухлявых сучков, те же изломанные борозды в заплесневелой коре. Оглушительно вскрикнув от охватившего его ужаса, мальчишка стремглав бросился прочь, прочь от ужасного порождения леса, что зачем-то его преследовало. Перескакивая через вздыбленные из-под тёмной земли корни деревьев, Брейден пытался расслышать хоть какие-нибудь намёки на звуки преследования, однако отдававшееся в висках биение сердца заполоняло собой всё его внимание. Задыхаясь и хрипя, юноша продолжал бежать, пока силы не оставили его полностью. Сначала он перешёл с бега на шаг, а затем, спотыкаясь, и вовсе рухнул наземь, прислонился спиной к поросшей мхом коре какого-то большого дерева. Кто знает, что послужило причиной его столь тревожной реакции на побег – страх, усталость, или яд, что постепенно разлился от ноги по всему телу. Лёгкие горели огнём, а к горлу подступила тошнота. Не в силах сдержать непроизвольный порыв, мальчишка обратился вбок и, оперся рукой о землю, высвободил стремящееся наружу содержимое желудка. Так он потерял последние крупицы воли и сил, вновь измождённо прислонился к дереву и откинул на жёсткую кору голову. Думать о чём-то кроме того, как ему сейчас было плохо, мальчик не мог. Следующим его позывом было прикрыть глаза и тут же потерять сознание, что он незамедлительно и сделал. Дрожащие веки опустились, а глаза непроизвольно закатились кверху.
Бесплотным призраком витая в своих расплывчатых видениях, Брейден как обычно позволил странной зеленоватой фигуре захватить всё своё внимание, а затем начал слушать её неимоверно тихий вкрадчивый шёпот. Вздрагивая всем телом и невольно пытаясь повторять загадочные слова, он слушал, и слушал, и слушал…
Глава 4 - Странная прогулка
Вид странной парочки, пробирающейся сквозь болота под холодным светом плывущего в воздухе шара, представлял собой зрелище крайне фееричное; маленький мальчик, облачённый в слишком большую для него шубу, с подвязанной к груди рукой, и идущее впереди него причудливое существо пурпурного цвета, что ловко перескакивало с одного клочка земли на другой. Стараясь от него не отставать, мальчишка, тем не менее, частенько оставался позади. В такие моменты существо останавливалось и медленно оборачивалось на своего подопечного, а затем терпеливо дожидалось, пока он его нагонит.
Котёнок не мог с определённостью сказать, сколько времени они вместе с шелликотом, коим наименованием обозначил низкорослик загадочное нечто, пробыли в пути. По примерным расчётам мальчика, они пробирались вот так уже несколько часов. Очнувшись после беспамятства на всё том же островке, Котёнок первым делом разглядел в свете мерцающего над головой светила всё ту же странную жабу. Та усевшись на корточки перед тёмной гладью воды, увлечённо хлопала лапками по воде, а затем наблюдала за расходящимися от её ударов кругами. Стараясь не спугнуть своего предполагаемого проводника, Дуфф осторожно встал на колени, а затем и поднялся. Ответная реакция не заставила себя ждать. Шелликот медленно, словно бы насторожившись, полуобернулся на мальчишку и замер. Показывая ему свои добрые намерения, мальчик выставил перед собой руку с раскрытой навстречу ладонью. Доверительно кивнув, он произнёс:
- Я… я не виновен в том, что гмур тебе по макушке саданул, - не выказывая на своей лягушечьей мордочке никаких ответных эмоций, шелликот лишь моргнул сначала одним глазом, а затем другим. – Энто я, чтобы ты не подумал чего… Он меня и сам огрел.
На этот раз жабёнок, как его про себя окрестил мальчик, встал и, развернувшись к своему собеседнику полностью, понятливо кивнул, а Котёнок впервые осознал, что от висков по всей голове разливается тяжёлая давящая со всех сторон боль. Мальчишка неосознанно кивнул шелликоту в ответ, а затем медленно потёр лоб и прикрыл глаза. Существо ничего не предпринимало, а лишь всё так же посматривало в его сторону. Убрав руку со лба, мальчик кое о чём вспомнил и, быстро осмотревшись, отметил про себя, что ни прежней шкурки шелликота, ни палки, которой их приложил гмур, больше нет.
- Прибрался… - рассеянно пробормотал он. – Понять бы, зачем он нас вырубил.
Жабёнок почему-то отвернулся и, вновь присев на корточки, продолжил своё странное занятие. Дуфф озадаченно нахмурился, а после подошёл к берегу и уселся рядом со своим странным слушателем. Какое-то время он наблюдал за тем, с какой сосредоточенностью и целеустремлённостью стучит по поверхности воды шелликот, пока тот вновь не бросил своё занятие. Внезапно остановившись, жабёнок обернулся на мальчика и уставился в его глаза своим неописуемо бессмысленным взглядом. Впрочем, как подозревал Дуфф, за этой причудливой и несколько глуповатой внешностью скрывалось, может и необъяснимое, но вполне себе развитое сознание.
- Как тебя зовут? – не особо надеясь на какой-либо ответ, всё же спросил мальчик.
Шелликот немного подумал, а затем напряг живот, отчего тот втянулся внутрь, и выдал протяжный переливчатый звук, смутно напоминающий обычное кваканье.
Мальчик, невольно дёрнув краем губ, улыбнулся и, примирительно кивнув, сказал:
- Ква… Приятно знаться, Ква! А я Дуфф… - жабёнок выпучил глаза сильнее обычного и кивнул, словно бы принимая данную информацию к сведенью. – Ты… Ты поможешь мне выбраться из лесу?
Едва Дуфф произнёс последнее слово, как на его лбу и затылке шелликота с треском вспыхнуло голубое пламя, да такой силы, что на несколько мгновений осветило собой все близлежащие окрестности. Больно не было, однако повинуясь неведомой силе, мальчишка с жабёнком опрокинулись навзничь. Котёнок поднялся с земли и ошалело осмотрелся по сторонам, вполне объяснимо решив, что его ударило что-то извне. Ква тем временем уставился на светящуюся синим светом метку в форме ромба с пересечённой по диагонали кривой, что горела во лбу мальчишки. Наткнувшись, в свою очередь на его застывшую фигуру, тот и сам с изумлением разглядел на макушке своего нового приятеля точно такой же символ. Видимо, осознав причину удивления мальчика, Ква осторожно ощупал свою большую округлую голову. Проведя холодными пальцами по впалому символу, он впервые за всё время короткого знакомства с Дуффом выказал возбуждение. Озираясь вокруг, он тщетно пытался что-то найти.
- Что это было? – ошеломлённо спросил Ква мальчик.
Шелликот, словно бы не расслышал вопрос. Ещё какое-то время он осматривался, а затем всё же посмотрел на Котёнка. Может, то было всего лишь игрой света, но мальчику показалось, что во взгляде Ква проскользнула какая-то особая осознанность, смутная тень сменяющихся в его большой голове мыслей.
Жабёнок отвернулся и подошёл к краю подёрнутого жиденькой травкой бережка. Какое-то время он постоял, задумчиво вглядываясь в пространство перед собой, а затем гулко квакнул. Звук эхом разнёсся по лесу, но быстро растворился между редкими стволами деревьев. Мальчик сделал в сторону Ква несколько неуверенных шагов и спросил:
- Ты отведёшь меня? Мне следовать за тобой?
Шелликот полуобернулся так, что стала видна лишь его правая половина мордочки, и вновь квакнул, только на этот раз тише. Вновь обратившись к топи, он выбросил передние лапы назад и легонько прыгнул в самую её середину. Как оказалось, в том месте, куда он приземлился, всего в сантиметре от поверхности воды находилось устойчивое дно, способное выдержать вес чудной зверушки. Сразу же перескочив на следующий островок, Ква скрылся за ближайшим деревом.
Мальчик проводил его нелепую бурую фигуру тоскливым взглядом. Вздохнув, он подошёл к тому месту, с которого прыгал жабёнок.
- Ква-то выдержит, а вот выдержит ли меня… - поглядывая на успокоившуюся после прыжка шелликота водную гладь, с сомнением протянул он. Впрочем, что ему было терять. Лучшей дороги Дуфф всё равно не знал. Отбросив сомнения, он прыгнул в то же место, что и Ква. Возникшая под его ногами опора всколыхнулась, вызывая на воде большие круги, однако быстро восстановила прежнее положение. Удовлетворённо хмыкнув, мальчик поднял голову, чтобы заметить, как, выйдя из-за дерева, за ним наблюдает Ква.
Теперь Дуфф не особо опасался за безопасность выбранного маленьким шелликотом пути. Постепенно он настолько уверился в чудодейственной способности Ква искать верную дорогу, что путешествие начало казаться ему не досадным происшествием, что явилось результатом необдуманного поступка, а увлекательным приключением, к которым, впрочем, прежде он не питал особой любви. И всё бы хорошо, если бы не голод, о котором он уже успел подзабыть после встречи с гмуром. Теперь привычная для него действительность хоть далеко и не полностью, но всё же приблизилась к своему обычному состоянию. Поэтому он хотел есть. А раз есть было нечего, то следовало себя как-то отвлечь. А как обычно в подобных случаях отвлекались увэйнцы? Правильно – работой и разговорами.
- Ква, долго нам ещё прыгать? – крикнул мальчишка маячившей впереди фигуре.
Шелликот, не сбавляя установившегося за продолжительное время пути темпа, лишь квакнул.
- Звучит как-то размыто, - печально проконстатировал Дуфф.
Что ж, долгого разговора у него с жабёнком ожидаемо не завязывалось. Мальчишка дёрнул нижней губой и приготовился провести остаток пути в полном молчании.
Впрочем, его голодным мукам было вновь суждено растаять в куда более ярких событиях. Так, следуя за своим немногословным проводником, Дуфф вдруг приметил, что мягкий свет шара порой выхватывает из беспроглядной тьмы не только массивные стволы елей и кустарники, но и уже знакомые волчьи силуэты, силуэты ку-ши. Их в особой степени приметные круглые глаза порой вспыхивали всего в нескольких метрах от путников, однако, натолкнувшись на непреодолимую преграду в виде света, тут же скрывались во тьме. Хищно поглядывая на ненавистное светило, загадочные звери словно бы только и ждали момента, когда оно погаснет, и они смогут насладиться столь лакомым и ещё тёплым мясом. Мальчик предусмотрительно приблизился к своему проводнику на максимально близкое расстояние и по ходу движения подхватил с земли подходящую ветвь. Двигаясь вперёд, он внимательно всматривался в пространство вокруг и не забывал при этом повторять движения шелликота. Ку-ши было очень много. Заполоняя собой буквально каждый островок, они передвигались в абсолютной тишине. Тёплые огоньки их глаз напоминали скопления светлячков-сестриц, однако за этой обманчивой теплотой скрывалась безликая, заполняющая всё их полумёртвое естество, ярость. Но не зловещих псов высматривал мальчик в ночной темноте. Как гмур назвал ту тварь в самом начале их встречи? Бубри?
На этот раз силуэта странной птицы видно не было, хотя в силу ограниченности обзора и своего восприятия Дуфф мог его и не заметить.
- За нами следуют… - вполголоса бросил он Ква.
Шелликот вопросительно обернулся… либо же просто обернулся, чтобы лучше расслышать слова… По каким признакам можно было понять, какие эмоции он в данный момент испытывает, и какие позывы им руководствуют, для мальчишки по-прежнему оставалось загадкой.
Несколько смутившись, он всё же добавил:
– Будь настороже!
Шелликот ничего не ответил и всё так же спокойно продолжил свой путь. Зловещие тени мелькали всего в десятках шагов от него, однако Ква, по всей видимости, ку-ши не представлялись помехой. Он и вовсе бы словно не замечал зверей, даже ни разу не поворачивал в их сторону голову. Его озабоченность проявилась лишь тогда, когда светило, что прежде так исправно освещало дорогу путникам, вдруг нервно замерцало и едва не погасло, однако, к счастью, быстро набрало прежнюю силу. Шелликот в этот самый момент остановился и медленно поднял голову на источник света, а затем спокойно осмотрелся вокруг. Дуфф нагнал его и, тяжело дыша, остановился рядом. Оперевшись руками о колени, он хотел спросить Ква, что случилось, но тот уже помчался дальше, при этом значительно, по сравнению с прежним и без того не прогулочным темпом, ускорившись.
Хоть шар больше и не мерцал, мальчик подумал о том, что, возможно, его заряд начал ослабевать по мере того, как он приближался к краю леса. И действительно, его теория поспешила подтвердиться.
Постепенно вязкие топи и болезненные кустики как-то неуловимо для Котёнка сменились куда более устойчивой почвой и крепкой растительностью, а светило, как он и предполагал, продолжало медленно растворяться, осыпаясь голубоватыми сгустками на землю и обращаясь в пепел. Вековые ели исчезали, уступая место молоденьким клёнам и ивам. Изредка встречались ещё голые деревца-яркоцветы, а значит и поселение было где-то рядом.
Путь стал намного проще. Впрочем, не для всех. Шелликот, особо не утруждая себя в выборе оптимальной дороги, легко проскальзывал между ощетинившихся колючками остролистников и прочими нелюдимыми растениями. Дуффу же приходилось прикладывать все свои силы, чтобы находить добротный путь и при этом не отставать.
Кроме того, ку-ши, вопреки ожиданиям мальчика, продолжали его преследовать. Ему показалось странным, что сумеречные твари оказались способны покидать свои привычные владения, столь им подходящие как по внешнему виду, так и внутренней сути. Впрочем, разочарование его от несбывшихся предположений длилось недолго. Было совсем не время отвлекаться от такой простой и одновременно сложной задачи – держаться во всё более сужающемся кружке света.
- Ква! – отчаянно крикнул Дуфф, когда почувствовал на затылке холодное дыхание потусторонней твари. Ему не было страшно, но умирать он не хотел. Светило, вспыхнув после слов мальчика в последний раз, рассыпалось в разные стороны на стайку мелких искорок, которые, то ли под действием ветра, то ли какой-то иной неведомой силы, не опали на землю, а вспорхнули, подобно причудливым насекомым, вверх и устремились обратно в лес.
- Ква! – во второй раз крикнул мальчишка. Сзади уже послышался приглушённый хрип, и он почувствовал, как его что-то неумолимо потянуло назад, однако Дуфф не растерялся. Не сбавляя скорости, он пригнулся вперёд и отставил руки за спину. Не завязанная на узелки шуба легко соскользнула с худеньких плеч. Вязкая обращающая в противоположную сторону сила тут же исчезла, и бежать стало намного легче. Взмокший за время столь сложного пути мальчишка тут же почувствовал, как его едва ли не насквозь пронзил ледяной, всё ещё зимний ветер. Судорожно вдыхая морозный воздух, он, подобно своему брату, бежал и бежал, на ощупь продирался сквозь спутанные заросли и оставлял на них клочки лёгкой поддевной одежды. Шелликота нигде не было. Мальчик с разочарованием подумал, что умная зверушка, верно оценив свои шансы, оставила его на растерзание, а сама скрылась. Что ж, она ничем не была обязана Дуффу. Мальчика посетила догадка, что, возможно, как только призрачный шар исчез, исчезла и та сила, по всей видимости, связывающая прежде их вместе. А значит, оставалось надеяться только на себя. Звуков позади Дуфф больше не слышал, однако не сомневался, что твари его по-прежнему преследуют и не остановятся, пока не добьются своего.
«Что ж, пусть помучаются сначала» - мрачно подумал он, превозмогая боль и усталость.
Погоня не могла продолжаться вечно. Это понимали и неутомимые ку-ши, беззвучно скользящие во тьме бок о бок, и мальчишка, что, преодолевая метр за метром, начал всё чаще спотыкаться и поскальзываться на влажной почве. Наконец, настал тот момент, когда он не заметил тёмной коряги, торчащей из земли и, зацепившись за неё ногой, тяжело распластался.
Котёнок невольно охнул и, неловко развернувшись на бок, стал ощупывать почву в поисках чего-нибудь такого, чем смог бы напоследок огреть первую из подобравшихся к нему тварей. Вот жёлтые огоньки замаячили между сливающихся с ночью ветвей. Смерть была совсем близко. Дуфф готов был поклясться, что чувствовал её каждой клеточкой своего тела.
«Недолгой была отсрочка, но и на том спасибо» - вспомнив о вступившемся за него гмуре, подумал Дуфф. Не найдя поблизости ни ветки, ни камня, он с трудом отломил от земли внушительный кусок и крепко сжал его в ладони. Знакомые ощущения. Слегка рассыпчатая структура и необычайная сухость почвы напоследок всколыхнули в недавних воспоминаниях мальчишки похожие черты. Он успел добраться до Седой опушки. До дома осталось дойти всего ничего. Осознав это, Дуфф вздохнул, но тут же мужественно сжал губы и приготовился к своей последней битве, короткой и кровавой.
Когда два круглых светлячка оказались перед мальчишкой, он размахнулся рукой с зажатым в ней куском и что есть силы опустил на то место, где должна была располагаться уродливая морда ку-ши. Однако в этот раз ему повезло меньше. Ловко увернувшись от удара, тварь дёрнула головой, намереваясь пронзить острыми зубами столь нежную и сладкую плоть, однако её укус почему-то пришёлся мимо. Озадаченно вздрогнув, зверь тут же предпринял очередную попытку, но и она удивительным образом оказалась неудачной. Разъяряясь с каждым разом всё больше и больше, тварь схлопывала узкую пасть то на шее, то на груди мальчишки, однако её морда словно бы проходила сквозь тело. Постепенно к зверю присоединились и остальные его собратья. Яростно взвизгивая и бормоча, они вгрызались в бесплотный морок снова и снова. Удивлённый не меньше стаи ку-ши, Дуфф медленно от неё отполз. По мере того, как он двигался, ему всё более ясно стало видеться, что на том месте, где он только что лежал, расположилась его точная копия, переливающаяся призрачно-белым светом. Округлив глаза, он привстал и всё так же осторожно отполз дальше от странного видения. На его пути встречались различные препятствия, будь то дерево или камни, но он благоразумно их обходил, чтобы не привлечь к себе внимание.
Когда Дуфф обошёл очередной округлый валун, до его ноги вдруг что-то дотронулось. Обернувшись, он совсем ничего не увидел. Какое-то время мальчик тщетно вглядывался в пространство перед собой, а затем, решив, что это была ветвь, хотел продолжить движение, но до его ноги вновь что-то дотронулось. Присев на корточки, мальчишка ощупал ногу, а затем вытянул руку перед собой. С невольным отвращением он почувствовал, как его ладонь соприкоснулась с чем-то влажным и мягким. Вместо того чтобы отдёрнуть руку, мальчишка вдруг поддался странному порыву узнать больше и продолжил движение. Ощупывая странное нечто, он успел понять, что предмет был округлым и небольшим; Дуффа посетила вполне очевидная догадка, когда что-то постороннее вдруг схватило его ладонь и слегка оттолкнуло её в сторону. Сразу же за этим послышался короткий гортанный хрип, а затем и вполне узнаваемый звук плевка, сопровождаемый зловонной вязкой жижей, которая со шлепком впечаталась в лицо Дуффа.
Невольно отшатнувшись к покатому боку валуна, мальчик едва подавил в себе приступы тошноты и поспешно стёр рукавом слизь.
Глаза жгло словно огнём, да так, что открыть их казалось попросту невозможным. В какой-то момент, пока Дуфф быстро тёр тыльной стороной ладони воспалённые глаза, ему даже подумалось, что, возможно, теперь он полностью потеряет зрение. Эта мысль так разозлила мальчика, что он несколько раз яростно рассёк пространство перед собой рукой, намереваясь таким образом задеть своего обидчика. Удары, однако, прошли мимо. Сдерживаясь, чтобы не закричать от терзающей его боли и бессильной злобы, он всё же убрал ладони от крепко зажмуренных глаз и попытался их открыть.
К немалому удивлению мальчишки, вышло это так просто, словно бы никакого жжения прежде и не было. Когда он, привстав, открыл глаза, то невольно вздрогнул и медленно осмотрелся.
Тьма отступила, а на место её пришёл пёстрый, наполненный странными оттенками и существами мир. Всё, казалось бы, осталось прежним – самое обычные изогнутое деревце неподалёку и скошенная скала, что за ним угадывалась, - да вот только теперь Дуфф видел, как внутри ствола того деревца пульсирует что-то едва тёплое и спящее, а в скале обитают странные, не видимые простым смертным сущности.
Оторваться от подобного зрелища мальчишка смог только тогда, когда до его ноги дотронулись в третий раз. Опомнившись, он посмотрел вниз и узнал в том, чью голову только-что ощупывал, своего пропавшего проводника – Ква.
- Спасибо… наверное. Ты всё ж меня не бросил, - прошептал Дуфф и улыбнулся.
Осознав, что всё, наконец, встало на свои места, шелликот спокойно подошёл к краю валуна, о который опирался его незадачливый подопечный, и красноречиво обернулся. Оказавшись рядом с жабёнком, Котёнок посмотрел в ту сторону, куда тот отвернулся при его приближении, и увидел, что ку-ши так и не бросили своих попыток растерзать его бесплотную копию.
Пространство вокруг было наполнено разноцветной пестрящей субстанцией, кроме земли, особо старых деревьев и этих самых тварей. Все они были абсолютно пусты, как будто их не существовало и вовсе. Наблюдая за их мельтешащей массой, мальчишка вдруг заметил едва видимую белёсую нить, что протянулась от ненастоящего тела к самой его груди. Визуально нить была плотно натянута, словно бы могла в любой момент разорваться. Задумчиво её рассматривая, Дуфф обернулся на Ква и спросил, едва ли не зная наперёд, что его догадка верна:
- Ты отвлёк ку-ши, чтобы я сумел отползти? Как ты это сделал?
Шелликот ответил мальчику коротким взглядом, а затем, вновь повернувшись к тёмным тварям, вытянул в их сторону руку с растопыренными пальцами. Из трёхпалой перепончатой лапки выскользнуло нечто прозрачное, но всё же видимое. Врезавшись в тело морока, оно окутало собой его фигуру.
Бездвижная копия Дуффа вдруг зашевелилась и, неестественно легко вскочив на ноги, вприпляс поскакала в сторону леса. Сумрачные псы, брызжа во все стороны розоватой слюной, смешно заелозили лапами по влажной земле и помчались сломя головы за придурковатой фигурой.
Дуфф едва подавил смешок, наблюдая за их нестройными парами, что с трудом успевая преследовать всё более удаляющийся морок, мешались друг другу и раздражённо рычали. Мальчишка всё же не удержался от приглушённого смеха, когда его копия легко прошла сквозь метровый ствол мёртвого дуба, а псы, решив, что дерево и им нипочём, с разбегу протаранили его своими лбами.
И вновь Котёнок припомнил недавний с гмуром разговор. «Шелликот – существо прозорливое» - сказал тогда бородач. Видимо, низкорослик при помощи своих таинственных знаний сумел сделать так, чтобы эта прозорливость не затронула самого мальчика. А вот в отношении других существ ограничений не было, чем Ква при необходимости и воспользовался.
Посматривая украдкой на выпуклые глаза шелликота и его гладкую красноватую кожу, Дуфф пытался понять, что побудило того ему помочь – та связь, коей их связал гмур или нечто другое. Способен ли был Ква на свойственные простым людям порывы?
Ква, между тем, наблюдал за ку-ши и их приманкой, пока те окончательно не скрылись из вида. Затем он обернулся на мальчика и, на несколько секунд словно бы оцепенев, вдруг взорвался переливчатым квакающим звуком, напоминающим хохот. Прикрыв глаза сизоватой плёнкой и втянув ушные мембраны куда-то внутрь, он широко открывал свою внушительную пасть и опирался одной рукой на Котёнка, чтобы в неожиданном своём порыве не опрокинуться наземь. Слегка отстранившись, Дуфф удивлённо воззрился на своего странного спутника, а затем как-то незаметно для самого себя присоединился к нему. Ква смеялся долго, раскатисто и так причудливо, что мальчик невольно заразился этим нездоровым весельем. Когда уже заболел живот, а лицо запылало от подступившего к нему жара, Котёнок, наконец, успокоился и, оперся р валун, чтобы отдышаться. Шелликот так же оборвал свой смех и уже привычно уставился на мальчишку.
- Спасибо, Ква. – прохрипел Дуфф, осознавая, что хохотал так усердно, что даже сорвал горло.
Слова мальчика словно бы послужили для Ква сигналом, потому что, ответив на них привычным кивком, он просто зашагал в прежнем направлении, как будто погони и последующей уловки и не было вовсе.
Дуфф проводил его задумчивым взглядом, а затем, зачем-то дотронувшись до так и не исчезнувшего символа на голове, пошёл следом. На этот раз остаток пути прошёл спокойно и размеренно, без особой спешки и новых злоключений. Благо, дорогу он видел теперь ясно, словно днём. Мальчишка, обрётший после плевка шелликота особое видение, крутил во все стороны головой и с неподдельным интересом рассматривал привычные прежде вещи. Казалось невероятным, сколь многое оставалось непостижимым и невидимым для него прежде. Даже и не предпринимая попытки расспросить Ква о том, свидетелем чего он становился, Дуфф пытался объяснить увиденное себе сам.
Прежде всего, он предположил, что расплывчатые фигуры и формы, что скользили в деревьях, скалах и воздухе, были не чем иным, как душами тех видимых форм, в коих находились. Впрочем, в данном объяснении были несостыковки. К примеру, те же голубоватые, синие и белые души в воздухе – кому они могли принадлежать, если витали вне какого-то объекта. У каждого живого существа, будь то птица или мышь, имелось подобное облачко, а значит, мальчишка размышлял в верном направлении. Но если воздушные души не имели вместилища, то значит принадлежали тем, кто умер или ещё не родился… Выходит, что так.
Перепрыгнув через небольшой холмик, Дуфф пригнулся и, не останавливаясь, подхватил с земли небольшой камушек. Коротко размахнувшись, он метко бросил его в одну из душ. Беспрепятственно пролетев насквозь, камушек скрылся за ближайшей скалой. Голубоватый клочок тумана и вовсе никак не отреагировал. Хмыкнув, Котёнок нагнал Ква и переключил всё своё внимание на него.
Теперь шелликот выглядел несколько иначе. Что-то неуловимо изменилось в причудливой внешности жабёнка, но вот что, мальчик осознал не сразу. Его пупырчатая красноватая шкурка и темные пятнышки на узкой спине оставались всё теми же; слегка изменился лишь знак, что связывал Котёнка и Ква незримой даже для прозревшего мальчишки связью. Ромб дополнился новым изогнутым символом в виде капли, острым концом которой он и служил. Символ медленно мерцал и обволакивал время от времени своим призрачным светом фигуру шелликота.
Пока мальчик пытался понять предназначение невидимого обычному глазу знака, их с Ква путь, между тем, уже подошёл к концу. Седая опушка с её мертвыми стариками-деревьями осталась позади – перед путниками внезапно, прямо за чертой реденького леска, обозначилась добрая извилистая Смолва. Прежде, где бы мальчик ни бывал ранее, он помнил её как узкую реку с пологими берегами и небольшой глубиной. Теперь же перед ним предстала капризное глубинное быстротечье, усеянное гладкими покатышами и глыбами, да обрамлённое с их стороны крутыми берегами. Взбиваясь об облизанные камни в белоснежную пену, потоки воды беспощадно неслись вперёд и не без труда обходили возникающие на их пути препятствия.
Но больше всего удивили мальчишку полупрозрачные белые сгустки, что одной непрерывной стаей неслись навстречу течению. Сгустки, эти, по-видимому, принадлежали к роду тех душ, что заполняли собой многие живые и неживые тела, существующие в мире. Река была живой, как было живо и напитанное влагой пространство, что простиралось над ней. Голубоватых душ, тех, что легонько рассекали воздух, здесь было столько, что сосчитать их общее колличество не представлялось возможным. Странное и красивое зрелище.
Но больше всего Дуффа подивила картина, свидетелем коей ему волею случая удалось стать.
Одно из голубоватых облачков, прежде беспечно порхавшее над самой гладью, вдруг всё подобралось и, стрелой пронзив неспокойную поверхность речушки, легонько подхватило острием один беловатый сгусток. Сгусток судорожно завертелся, но уже спустя мгновение впитался в расплывчатую оболочку своего неожиданного врага. От этого голубоватое нечто сделалось ещё более прозрачным. Став в несколько раз больше и словно бы невесомее, оно воспарило над своими собратьями и, вдруг ускорившись, скрылось в одном из тёмных облаков, что под своей тяжестью нависли к земле низко и плотно друг к другу.
Впервые мальчик увидел мир, а в частности речушку, в столь необъяснимом и чуждом прежнему восприятию виде. И всё же речка было родной; это была Смолва. Даже отсюда Дуфф мог заметить верхушку старого броха, что хмуро выглядывала из покатого, застланного короткой травой, холма. Глаза мальчишки, слегка подёрнутые пеленой усталости, тут же оживились, и он повернулся к остановившемуся у самого края уступа Ква. Шелликот просто стоял и смотрел, не отрываясь, на обзорный брох. Осторожно обойдя его сбоку, мальчик успел заметить, как из уголка широко открытых глаз Ква скользнула одинокая слезинка и беззвучно сорвалась вниз. Удивлённо наблюдая за странной сменой настроения своего проводника, Котёнок перевёл взгляд с него на башню и обратно.
- Что случилось, Ква? – полушёпотом спросил мальчик и неуверенно положил ладонь на узенькое плечо шелликота, надеясь таким образом его поддержать. Ква вздрогнул от прикосновения и, не оборачиваясь, быстро прыгнул вперёд. Прыжок вышел длинным и настолько точно выверенным, что шелликот легко приземлился на один из внушительных валунов, выступавший точно в центре реки. Мальчик недоуменно округлил глаза и чуть приоткрыл рот. Первой его мыслью стало та, что попытка посочувствовать Ква была лишней, и теперь тот больше не будет ему помогать.
Шелликот же, вопреки опасениям Дуффа, не скрылся из виду, а спокойно обернулся и, встав на корточки, призывно махнул лапкой. Тихо вздохнув, мальчик явственно представил себе, как, спустится с отвесного уступа, а затем оскользнётся и, кубарем скатившись вниз, шлёпнется в воду. Он уже повернулся к реке спиной и, цепляясь единственной здоровой рукой за жухлую травку, вытянул ногу вниз, когда сквозь рассерженный шум реки расслышал кваканье. С трудом подняв ногу обратно, он встал на колени и обернулся на жабёнка. Тот уже встал и, вытянув худенькую ручку в сторону места, с которого прыгал, провёл ей по воздуху дугу, а напоследок приложил её к своей груди. Уставившись на мальчика и видя в его глазах непонимание, Ква указал другой рукой место подле себя.
- Мне тоже прыгнуть? – не находя лучшего объяснения жестам шелликота, наконец озадаченно крикнул мальчик. Ква опустил руки и согласно кивнул.
Опираясь о влажную землю, Дуфф поднялся и попытался представить, сможет ли повторить подвиг своего спутника.
- Да я же разобьюсь! – проведя несколько десятков секунд в размышлениях и всматриваясь в довольно далёкую фигуру шелликота, озвучил единственно верный исход подобного трюка мальчик. Если бы Дуфф разбежался, то и тогда бы не смог преодолеть даже половины того пути, что смог осилить Ква. Куда ему было, простому человеку, до сумеречного жителя...
Шелликот же в ответ на опасения Котёнка терпеливо покачал головой и повторил свои предыдущие манипуляции руками. И только теперь, внимательно проследив направление его движений, он приметил в воздухе едва различимый переливающийся красным след, повторяющий траекторию прыжка Ква. Пройдясь по спине волной мурашек, уже знакомое чувство наполнило собой всё естество мальчика и заставило его возбуждённо улыбнуться. Сколь бы плачевной ситуация не была, шелликот всегда без особых усилий проводил через неё Дуффа целым и невредимым... Ну, почти целым – царапины и ушибы были не в счёт.
Вот и теперь мальчик почувствовал, как его вера в непобедимость и исключительность Ква в очередной раз возросла. Нисколько не сомневаясь в верном истолковании подаваемых шелликотом знаков, он, даже не взяв разбег, прыгнул вперёд. Если бы мальчик мог чувствовать настроение своего сумеречного спутника, то он бы заметил, с каким удивлением и озадаченностью Ква наблюдает за ним; за тем, как вбирая в себя частички иной материи, Дуфф легко рассекает воздух. Жабёнок спокойно отошёл в сторону, и мгновение спустя, в том месте, где он стоял, приземлился мальчик.
Сам полёт Котёнок запомнил как нечто невероятное и потрясающее, смутное, но приятное, словно то был сон, а вот приземление вышло куда менее грациозным, нежели у Ква. Тяжело врезавшись в холодную поверхность камня, мальчик несколько раз перекувыркнулся и оказался бы в бурлящем течении, если бы ни невидимая сила, что его резко остановила. Врезавшись в неё, словно в стену, мальчик охнул и, почувствовав, как горло словно бы сдавили тиски, захрипел. Несколько минут он, нелепо распластавшись, лежал на покатом валуне и ощущал на щеках ледяные брызги, разбиваясь на которые, встречался с мрачным камнем бурлящий поток. Едва он закрывал глаза, как к горлу подступала тошнота, поэтому, стараясь восстановить дыхание и сдержать порывы высвободить немногочисленное содержимое желудка, он шумно втягивал в себя воздух и бездумно наблюдал за тем, как скользя мимо него, некоторые из белесых сгустков-духов приостанавливаются. Вытягиваясь в его сторону и приподнимаясь над поверхностью воды, они едва заметно вибрировали. Некоторое время шелликот молча наблюдал за столь явным проявлением интереса со стороны безмолвных обитателей речушки, а затем подошёл ближе и надрывисто квакнул. Те из духов, что решились приблизиться к мальчику, тут же развернулись и, ускоряясь, скрылись среди себе подобных.
Дуфф, между тем, наконец, очнулся. Предварительно ощупав себя на наличие серьёзных травм, он с удовлетворением отметил, что хоть теперь всё его тело и представляло собой огромный синяк, переломов не было. Мальчик плотно сжал губы, чтобы не закричать, с трудом встал и оглянулся на уступ, с которого прыгал.
Как оказалось, берег был просто-напросто непроходимым. До нормального же брода оставался приличный путь. Видимо, поэтому Ква и решил не искать более лёгкой дороги. Проглотив застрявший в горле ком, Дуфф вновь воззрился на уступ. Огромное расстояние… не менее сорока локтей в длину и пятнадцати в высоту. Лоб Котёнка прорезала небольшая складка; он пытался представить, как преодолевал столь внушительную дистанцию. Кроме того, мальчик приметил, что переливающейся дуги больше не было.
- Думается мне, кости не скоро заживут, и всё же я тебе благодарен… Сколько бы раз я сгинул, ежели не твои силы… – быстро оглянувшись на невозмутимого жабёнка, стоящего подле него, произнёс Дуфф. Ква ничего не ответил, а, как и прежде избегая долгого разговора, перескочил на соседний камень. С предельной осторожностью преодолев оставшийся отрезок пути, парочка оказалась на берегу. Неровные камушки, что его застилали, больно врезались в пятки и проникали даже сквозь кожаную, в несколько слоёв, подошву. Спотыкаясь и морщась от боли в каждой клеточке разбитого тела, мальчик тяжело уселся у самой черты реки.
Дом совсем близко; дорога до него беспечна и приятна, а значит и шелликот окончил возложенную на него миссию.
По крайней мере, так подумал Дуфф и оказался прав.
Ква, словно его не замечая, торжественно вступил в холодную воду по колено и, нагнувшись, подобрал со дна большой зеленоватый ком ила, смешенного с грязью. Со шлепком приложив его к затылку, он тщательно растёр массу по своей голове, а затем, преодолевая течение, подошёл вплотную к Дуффу. Степенно собрав с измазанной головы шматок грязи, он коротко размахнулся и ударил им по лбу мальчишки. Котёнок, невольно отшатнулся и, закрыв глаза, с отвращением почувствовал, как по лицу бегут густые холодные струйки, но ничего не сказал. Ему не составляло труда понять, что Ква предпринимает то или иное действие не просто так.
Так и теперь, он, по мнению мальчика, освобождал их от искусственно закреплённой гмуром связи. Всё так же тщательно растерев по лицу Котёнка грязь, он издал короткий переливчатый звук и отошёл. Рискнув открыть глаза, мальчик увидел, как растворяясь в пространстве, словно бы их никогда и не было, все духи исчезают, а мир вновь погружается в привычную тьму. Пока мрак ещё не поглотил собой всё вокруг, Ква, стоящий подле своего подопечного, вытянул перед собой сжатую в кулачок лапку. Обратив её ладонью кверху, он выпрямил пальцы, открывая гаснувшему взору мальчишки то, что на ней лежало.
То был обычный росток Тлеющего цвета.
Тут мальчик вспомнил, как о нём напоследок говорил гмур и советовал, что с ним делать. Осторожно взяв неожиданный подарок, он невольно покачал головой и пробормотал:
- Ква, я…
Шелликот не позволил договорить. Как только невзрачный цветок оказался в ладони Дуффа, он развернулся и, сделав в сторону реки несколько размашистых прыжков, нырнул. Как только кончики его ног-ласт скрылись под поверхностью воды, чудесное виденье окончательно оставило мальчика, ввергло его в абсолютный мрак.
Грудь Котёнка внезапно наполнила щемящая тоска и горечь, обжигающая изнутри, подобно языкам пламени. Притронувшись к загадочному, по-своему прекрасному миру, было тяжело возвращаться в свой. Сколько страданий и боли он вытерпел, за всё время приключения ни разу не заполнил сведённый спазмами желудок, сколько раз подвергался многочисленным опасностям, сулящим смерть; и насколько живым всё это время себя чувствовал, причастным к тому, что происходило вокруг. Никогда прежде с ним не случалось ничего подобного. Проведя в царстве непознанного и скрытого от злых человеческих глаз менее одного дня, он полностью проникся атмосферой чего-то истинного и настолько реального, что обычный мир казался теперь лишь жалким его подобием.
Низкорослик-гмур – ворчливый хранитель леса; кровожадные, но тупые ку-ши и птица, что, по всей видимости, имела на них какое-то влияние – бубри; предусмотрительный и ловкий шелликот; и, наконец, загадочные субстанции, души, что заполняли собой всё пространство вокруг.
Удивительные существа, исполненные совсем иными светом и тьмой, нежели люди, но от этого не менее живые.
Мальчик подумал, что судьба сложилась подобным образом неспроста, и то, что он пережил – случилось не зря. А впрочем, может и зря. Что ему теперь своё обычное существование, которое и прежде казалось чуждым?! Взглянув на небо, Дуфф попытался рассмотреть в его глубине светлый лик Айн, но сегодня ни печальная Мать, ни её дочери не освещали своим желтоватым светом скованную холодами землю. Подобравшись к краю берега, мальчик несколько раз зачерпнул ледяной воды и плеснул ею себе в лицо. Смыв с него заскорузлую грязь, он встал и пошёл прочь.
Бредя в направлении броха, Дуфф невольно раскачивался в стороны и сильно сутулился – так ему было почему-то легче сносить все те болячки, что накопились за долгий день. Перебирая в памяти картины минувших событий, он внезапно вспомнил о своём брате. Брейден наверняка уже был дома и получал от матери взбучку за то, что бросил в лесу своего младшего брата. Хоть их ссора, случившаяся днём, и была совсем недавней, Котёнок теперь нисколько не злился. Вместо этого он с нездоровым возбуждением соотносил слова матери о странной связи Брейдена и живого вяза с увиденным сегодня. На самом краю своего взбудораженного сознания он понимал, что между этими, казалось бы, разными событиями есть какая-то особая нить, благодаря которой он смог бы приблизиться к решению возложенной на себя задачи.
Одна из нитей прослеживалась ясно – оба события были необычного, родственного между собой характера, а значит оказывались связаны причастностью к сумеречному народцу. Тот же символ, коим связал шелликота и мальчика гмур – уж не такого ли рода силой соединялись и брат с вязом?
Вспомнив о символе, мальчишка поспешил проверить свой лоб на наличие оного. Как оказалось, ромб ожидаемо исчез. Простейший ритуал с грязью удался.
И вдруг Котёнка настигло озарение. А что если и на Брейдене и дереве существуют метки, коей обозначена их связь? Если так, то можно было попробовать всё исправить, повторив те же манипуляции, что свершил Ква. Мальчик был не уверен, получится ли обычному человеку стереть знаки, но попробовать в любом случае стоило. Размышляя над подобным, Дуфф постепенно переключился на более насущные проблемы и вспомнил, как мать может отреагировать на то, что брат пришёл один. Что, если она одна или вместе с Брейденом отправилась его искать?
Следовало торопиться. Нащупав в кармане шубы подаренный шелликотом цветок, Котёнок попытался вспомнить напутственные слова гмура, которые тот сказал перед тем, как огреть его палкой. Во-первых, следовало капнуть на цветок парой слёз. Дуфф, прекрасно зная свою натуру, не склонную к излишним проявлениям эмоций, даже не стал пытаться вспомнить что-то грустное, а тут же надавил здоровой рукой на больную. Пульсирующая боль, что и так не утихала, разразилась новой, невероятно чувствительной волной, от которой мальчик закричал, а глаза моментально наполнились слезами. С трудом сдерживаясь от плачевной гримасы, он поспешил смахнуть кончиками пальцев слезинки и обронить их на растение. Когда прозрачные капли упали на острые лепестки, мальчик вновь задумался, припоминая следующую часть слов гмура.
- Слеза рассвета в тёмной туче скроется, освети мне путь домой, или жизнь моя… - начал было проговаривать Дуфф, но под конец предложения замялся, не в силах вспомнить заключительную фразу. Бредя сквозь ночную долину, он пытался прочитать заклинание не раз и не два, но цветок оставался бездушен, а значит и текст оказывался каждый раз неверным.
В конце концов, мальчишка с сожалением бросил свои бесполезные попытки. По мере того, как он перебирал всё новые и новые комбинации возможной последовательности слов, воспоминание его лишь смазывалось, становилось всё более размытым. Опасаясь забыть и то немногое, в чём он ещё был уверен, Котёнок спрятал цветок за пазухой.
Между тем, просыпался новый день, день праздничный и удостоенный внимания земных богов, день, связанный с передачей титула вождя Сидмону, сыну Кайдена. Дуфф был совсем уже близок к дому, родной землянке, в которой за деревянным столом сидела изнурённая, убитая горем Триста.
Встречая близкий рассвет в полной темноте, она уже бессмысленно смотрела на дверной проём. Когда скрипящая дверца распахнулась, и в помещение тяжело втиснулся Котёнок, Триста счастливо вскрикнула и, подбежав к сыну, крепко его обняла.
ЗА ПЯТЬ ДНЕЙ ДО ОТСЕЧЕНИЯ ВЕРИГИ
«- Старик, либо чего покупай, либо убирайся!
- А ещё я помню её…
- О-ох… Ну и кого ты помнишь, старик?
- Смерть. Я видел её в отражении реки».
(с). Последние слова Емриса.
Глава 1 - Догорающий костёр
Впрочем, миг облегчения женщины оказался слишком коротким. Как только Триста узнала, что Дуфф пришёл один, та тусклая пелена, что заволокла её сознание, тут же спала, уступив место бесконтрольной ярости. Выслушав обрывчатый рассказ о случившемся, она сразу же потеряла последние крохи терпения и душевного покоя. Те сомнения и страхи, что терзали её всю ночь, поглотили собой оставшееся благоразумие и заставили вылить накопившуюся злобу на младшем сыне.
Наспех облачившись в свой полушубок и высокие меховые сапоги, Триста запалила короткий факел и не терпящим возражений тоном приказала Дуффу оставаться в землянке. Отчаявшаяся женщина выскочила на улицу и, крепко заперев за собой дверцу, скрылась в беспросветной мгле, что нисколько не напоминала о скором начале нового дня. Тёплый свет её факела ещё какое-то время маячил среди холмов, пока не скрылся за невидимыми в беспроглядной тьме деревьями. Словно бы чувствуя весь трагизм разыгравшегося действа, тучи сомкнулись ещё более плотно, чем прежде, разразились громом и, ослепляя влажную почву вспышками молний, высвободили из своего мрачного нутра тяжёлые потоки воды.
Оказалось, что Триста не догадалась захватить с собой навес. Ледяные потоки воды попадали за высокий ворот, противно скатывались по спине, а она, оскальзываясь и глядя перед собой обезумевшим остановившимся взглядом, всё равно шла вперёд. Не дождь и не трудная дорога заполняли собой её дрожащее естество, а отчаяние и злость. Ей казалось невероятным, что Дуфф мог так бездумно оставить своего брата одного в лесу на произвол судьбы, подвергая тем самым опасности не только его, но и себя. Женщина редко признавалась в этом даже самой себе, но она всегда знала, что её младший отпрыск куда умнее не только своих сверстников, но и многих из зрелых селян.
И всё же он был ещё ребёнком. Это за последние несколько зим она поняла только теперь.
Когда Брейден впервые заговорил во сне, Триста сразу почувствовала в его невнятных словах смутную угрозу, какое-то страшное несчастье, что ещё не наступило, но обязательно наступит. Удивительно, но как бы женщина не пыталась вспомнить смысл сказанного, ей это нисколько не удавалось. И то была не простая забывчивость и предстарческая глупость, нет; чувство, что давило на грудь Тристы и заставляло дышать её чаще и тяжелее чем обычно, было сродни колдовскому наваждению, сглазу, коим столь часто пугают детей старухи. Поэтому отчаявшаяся мать и попросила Дуффа приглядывать за братом, попыталась оградить от неминуемой беды, предвестницей которой стала смерть вождя. И вот чем всё обернулось в итоге…
Не стоило ей столь опрометчиво и всецело полагаться на младшего сына. Впрочем, во всём виновата была лишь она сама.
Смахнув с лица длинную слипшуюся прядь, женщина почувствовала, как кроме дождевой воды по щекам бегут горячие слёзы.
Как она могла столь глухо и глупо прятаться за повседневными делами от того, чем оборачивалась действительность? Брейден, сам того не подозревая, всё меньше проводил ночи в спокойном детском сне и всё больше в тяжёлом полубреду, напоминавший длинную неясную тень того, что неминуемо грядёт.
Внезапно сквозь шипящую завесу дождя, что, переваливаясь слоями, барабанил по земле, Триста расслышала какой-то далёкий слабый отголосок. Почти не останавливаясь, она обернулась, но ничего не смогла разглядеть – уж слишком малым и неуверенным был круг света, что исходил из дрожащего пламени факела. Звук повторился. А затем повторился вновь.
Пока звук раздавался снова и снова, приближаясь и становясь всё отчётливее, обрастая новыми полутонами, сердце женщины невольно забилось сильнее, а руки задрожали. Проклиная себя за неконтролируемый страх, что нет-нет, а изредка бывал её холодным гостем, Триста вдохнула побольше воздуха и ускорила шаг. Она поскальзывалась на земляных бугорках, якобы поросших крепкой травой, цеплялась свободной рукой за тёмную кору встречных деревьев. В какой-то момент звук оборвался.
Когда женщина наконец решилась вновь обернуться, позади никого не оказалось. Приостановившись, она напряжённо посмотрела в чернеющие просветы между угрюмыми порослями растительности. Казалось, стоило вновь повернуться к тьме спиной, как та, обнажив свой истинный облик, тут же набросится. Всё же пересилив себя и повернувшись в прежнее направление, Триста едва удержалась от крика.
Нет, существо, представшее перед ней, было не страшно и столь ей привычно, что прежде, в черте родного поселения, она редко обращала на него внимание.
Неожиданным спутником, что зачем-то решил последовать за окутанной страхом и горем матерью, оказался неимоверно старый косматый кобель Ти. Хрипло гавкнув, словно бы приветствуя женщину, он привычно вывалил свой длинный влажный язык и спокойно уселся на примятую непогодой траву.
- Ти? Что ты здесь позабыл? – искренне удивляясь столь неожиданному спутнику, вопросила Триста.
Настороженно подойдя к кабелю, словно ожидая от него какого-то подвоха, она неуверенно провела рукой по его лохматой макушке. Пёс приподнял свою тяжёлую морду, лениво ткнулся горячим носом в небольшую ладошку и, поднявшись с места, двинулся в сторону леса, туда, куда и направлялась Триста. Не без удивления проводив его взглядом, женщина пошла следом. Ускорив шаг, она вскоре нагнала Ти и оказалась справа от него. Пёс же, не сбавляя своего неторопливого темпа, качнул головой в сторону женщины, чтобы убедиться, что она идёт рядом. Ссутулившись, он терпеливо обходил каждое препятствие и неровности, чтобы не утруждать себя лишними усилиями.
Насколько Триста помнила, Ти был добрым безобидным псом. Удобно развалившись на своём круглом лежаке подле одной из хижин, что имела привилегии отстраивать под свои нужды семья Зелёного листа, он день изо дня наблюдал за тем, как чумазые детишки играют в свои шумные игры, а более взрослые члены многочисленного селения занимаются своими бесполезными на его взгляд делами. «Куда лучше вот так лежать, расположившись в прохладном теньке, и наблюдать за тем, как мир живёт и движется» - всем своим видом показывал пёс.
Какая же сила заставила его вылезти из своего тесного убежища и отправится вслед за женщиной, да ещё и в такую непогоду, для Тристы осталось загадкой. Впрочем, её размышления довольно быстро вернулись в прежнее тревожное русло.
Сопровождаемая старым седым псом, Триста пересекла скрипучий мост, что уже не первый десяток зим служил местным жителям для переправы через Смолву. Пробираться сквозь Седую опушку, а уж тем более и Забытый лес, было непросто. Качающиеся под завывающими порывами ветра ветви так и норовили хлестнуть по лицу, а дождь потушить факел, однако женщине было не в первой пробираться сквозь эти покинутые богами леса. Уверенно выбирая дорогу, она упорно пробиралась вперёд, оставляя позади беснующиеся словно в агонии деревья и мелкие кустарники. Пёс, недовольно косясь сквозь свою густую чёлку на мрачные картины разыгравшейся бури, всё же следовал за женщиной. Правду сказать, Триста была рада своему лохматому провожатому. Несколько раз, в особо труднопроходимых участках, ей приходилось дожидаться, пока он поравняется с ней. Чтобы сбить с себя оцепенение, питающееся от страха того, что конец пути близок, а значит, близка и возможная развязка, женщина несколько раз заговаривала с Ти.
- Уже скоро, дружок… Раз уж поплёлся за мной, постарайся не отставать! – в очередной раз воскликнула Триста, стараясь перекричать звуки дождя.
Пёс тяжело вздохнул и поднял голову кверху.
Ухватившись за изогнутый сук над головой, Триста стояла на корнях большого дуба, что решил укрепиться на самом краю обрывистого уступа. Её одежда промокла и потяжелела в несколько раз. Она чувствовала подступавшее раздражение и усталость, однако, тем не менее, находила в себе силы противостоять своим первостепенным порывам. Женщина подумала о том, что Ти, наверное, и был противовесом, удерживающим её на границе рассудка.
Осторожно карабкаясь по отвесному склону, пёс невольно засомневался в своём выборе, что сделал почти час назад.
Он лежал в свой уютной, застеленной шкурами, конуре, когда раздался особенно мощный и грозный, сотрясший землю гром. Неясные образы детишек, что докучливо скакали вокруг него, тут же исчезли. Окончательно Ти проснулся, когда вслед за ударом последовала ослепительная вспышка молнии. Смахнув остатки сна, пёс спокойно поднял голову и прошёлся своим безразличным взглядом по ровным холмикам землянок и затянутому словно бы надтреснувшими тучами небосводу.
Сладко зевнув, пёс уже было привычно положил голову на передние лапы и прикрыл глаза, как что-то потревожило его на самой грани восприятия. Вновь приподняв тяжёлую голову, он не сразу разглядел сквозь мельтешащую завесу воды блёклый кружок света, движущийся между землянок.
Убежища находились на самой окраине поселения с северного его конца, поэтому Ти со своего места мог некоторое время наблюдать за тем, как светлячок снуёт из стороны в сторону и всё больше отдаляется от обжитой части Увэйна.
Пёс прикрыл глаза и медленно втянул влажный, наполненный запахом земли и гнилой травы воздух, а затем вновь задумчиво воззрился на одинокий светлячок. Может в нём заговорила кровь его далёкого предка, что когда-то стал такой же частью истории в этих местах, как и всякие прочие в них вещи, а может, то было что-то другое, менее импульсивное и неосознанное, да вот только Ти поднялся с места и, глубоко вздохнув, вылез из конуры.
Непогода словно бы только этого и ждала. Несколько тяжёлых капель тут же ударили пса по его чувствительному носу, и он громко чихнул. И вот, раздражённо встряхнув головой, отчего его длинные пряди причудливо колыхнулись, пёс привычно сгорбился и потрусил в сторону уже скрывшегося из виду светлячка.
- Что-то Меви* совсем рассвирепела, - прокряхтела Триста, подтягивая тяжелого кабеля к себе за передние лапы.
Ти, не слишком-то стараясь ей помочь, лишь несколько раз чертыхнул лапами по скользкой поверхности уступа, а затем расслабился. Уперевшись коленями о корни, женщина стиснула зубы и, напрягая все свои силы, всё же подтянула безразличную ко всему псину к себе.
– А тебе, я вижу, оно и по боку…
Не обратив на монолог Тристы никакого внимания, Ти невозмутимо поднялся и, расставив лапы в стороны, встряхнулся. Женщина слишком поздно сообразила, что пёс собирался сделать, поэтому часть той грязи и воды, что разлетелась от него, попала и на неё.
Ошеломлённо застыв, она протёрла тыльными сторонами ладоней лицо и собиралась что-то возмущённо сказать, но Ти её опередил. Как только она открыла глаза, он тут же облизнул ей лицо своим шершавым языком и, развернувшись как ни в чём не бывало, побрёл дальше, вглубь леса.
Женщина поднялась и не без доли раздражения стёрла краем воротника с лица мокрый след, а затем крикнула вслед сероватой фигуре:
- Вот зачем ты за мною поплёлся, скажи? Мне сына надобно найти, а не тебя тащить за собою!
Ти, не останавливаясь и не оборачиваясь, лишь глухо гавкнул, словно с неохотой оспаривая слова Тристы. Сколько бы женщина на него не жаловалась, пёс подсознательно чувствовал, что сейчас он ей нужен, хотя бы в виде такой призрачной поддержки. Да и сама Триста всё понимала.
Когда беспорядочные скопления деревьев расступились, и парочка оказалась на ровной земле, день, наконец, начал вступать в свои законные права. Солнца по-прежнему видно не было, однако его свет всё равно проникал сквозь иссиня-серые небесные массивы. Дождь закончился, оставив после себя переливающуюся в бледном дневном свете травку и неровные лужи, что ни в какую не желали уходить в подземную глубь.
Идти стало куда проще, но спутники напротив невольно замедлили шаг. Уж слишком чужеродным и прекрасным было открывшееся перед ними зрелище, чтобы вот так бесцеремонно нарушать звенящую тишину, прерываемую разве что выпорхнувшими из-под крон деревьев пичужками.
- Вот и озеро, Ти, - рассеянно прошептала Триста, всматриваясь в восточную часть пологого берега.
Медленно ступая по открытой земле, она направилась туда. Пёс послушно двинулся следом и, проявляя некоторое подобие заинтересованности, поводил по сторонам головой.
Озеро Скорбящей Девы было тихим и спокойным. Ничто не нарушало его идеально ровную и тёмную водную гладь. Даже стайка каких-то больших водных птиц, что охотилась и обитала здесь пролётом, двигалась словно бы в замедленном темпе, скользя по поверхности плавно и размеренно. Название так же полностью себя оправдывало. Всё здесь хранило в себе печать тихой грусти и тоски по чему-то давным-давно утраченному.
Дополнялась общая картина безысходности и тем, что озеро было воистину огромным. Его кое-где ровные, а где-то и крутые берега уходили по обеим сторонам вдаль и терялись в призрачной дымке, напоминавшей туман. Хоть на первый взгляд водоём казался неимоверно глубоким, кое-где на нём можно было различить и разномастные островки, встопорщившиеся зеленовато-синими елями и надёжно хранившими в своих пределах недоступные простым смертным секреты и тайны.
Всё более приближаясь к опорной точке своих поисков, Триста едва сдерживалась от того, чтобы закричать, окликнуть Брейдена, который, возможно был совсем рядом. И всё же шуметь в подобных местах не следовало. Это понимала и женщина и пёс, что коротко встряхнув головой, прогнал навязчивое желание вновь чихнуть.
Когда Триста обогнула поросший весенними деревьями мысок, закрывающий хозяйку леса от посторонних глаз, солнце всё же на краткий миг выглянуло из-за туч и обозначило неровную полосу молоденькой поросли, а сразу за ней округлые верхушки массивных стариков дубов.
Пёс всмотрелся в черные просветы между величественными деревьями и впервые выказал настороженность. Опасливо водя по воздуху носом, он неохотно переступил вместе с женщиной за лесную черту. Как только парочка оказалась внутри, стало ощутимо теплее, словно лето в этих местах наступило куда раньше, чем во всём остальном мире, а воздух наполнился удивительной свежестью и сладковатым цветочным запахом. Кроме всего, по мере углубления в чащу, из-под земли начал явственно пробиваться равномерный звон, который не с чем было сравнить.
Словно не замечая странной смены цветов и звуков, женщина встревоженно заозиралась, а затем побежала. Ти приглушённо заворчал и вздохну, да всё так же нисколько не спеша, побрёл за ней следом.
Продираясь сквозь густые заросли, Триста с каждым мгновением теряла теплившуюся прежде в груди надежду. Так, когда она внезапно выскочила на открытую поляну, её глаза уже вновь были мокрыми от слёз. Представший перед ней пятачок испепелённой земли возник как и прежде настолько неожиданно, что Триста на доли секунд потерялась в пространстве. Когда её взгляд обрёл некую осмысленность, она с тихим ужасом различила подле молодого светлого деревца, что разросся в центре обугленного пня, огромную дымящуюся корягу, и на ней и распростёртую фигуру своего старшего сына – Брейдена.
А ещё Триста увидела лицо.
Оно медленно на неё обернулось.
1. Меви - бессмертный дух, не наделённый разумом. Когда-то его создал проклятый земной бог Аннант, Третий создатель видимого. Желая обрести силы своего старшего брата - Гора, он отправил извечно жаждущую Меви к нему. Битвы в Верхнем мире идут и по сей день.
Глава 2 - Мыльный пузырь
Ничто не нарушало мрачной напряжённости, что с удовлетворением заполнила собой просторную землянку. Даже продолжающая бушевать непогода рычала и плевалась словно бы в отдалении, в каком-то другом мире.
Одинокий желтоватый огарок, на котором плясал крохотный язычок пламени, был единственным светлым участком в помещении. Сложив руки перед собой и опустив на них голову, Дуфф хмуро наблюдал за нервным танцем огонька и размышлял.
Крохотные невидимые сущности, стайками кружившиеся во тьме подле мальчика, с удовольствием вгрызались в его потемневшую душу и наполняли её своим ядовитым соком. Тогда его и без того мрачные мысли заполнялись ещё большей тоской и печалью. Хмурясь всё сильнее и сильнее, мальчик словно бы становился меньше, всё теснее прижимался к исполосованному царапинами столу. Беззвучно хихикая, сущности проскальзывали сквозь друг друга, играючи забирая оставшиеся частицы света себе.
Когда их пестрящие стайки заполнили собой всю землянку, внезапно раздался оглушительный удар.
Это Дуфф, потеряв остатки самообладания, саданул ладонью по столу. Сжав губы в тонкую белую нить, он сорвался с места и подскочил к двери. Невидимые существа на секунду замерли, а затем, взорвавшись истеричным хохотом, вновь вцепились в выбранную ими жертву. Чувствуя настоящее отчаяние, мальчик пытался отворить запертую снаружи дверцу, однако все его усилия были тщетны.
Подобно матери, теперь он винил в произошедшем лишь себя. Мальчик с глухим стуком врезался в неподатливый проём, раз за разом прокручивал недавние события у себя в голове, даже не подозревая о том, что виновником его бессилия является не только он, но и невидимые глазу сущности. Каждый новый удар отдавался в плече Котёнка режущей болью, но он упорно не оставлял своих попыток. В конце концов, его усилия были вознаграждены.
Громко треснув, перекладина, установленная снаружи на железных скобах, переломилась пополам, и дверь стремительно отворилась. Дуфф выскочил из проёма в красноватый покрытый инеем рассвет и, вдыхая режущий нос воздух, побежал в сторону леса. Существа же, что с таким удовольствием вкушали его печаль, ринулись следом.
Желтые глаза с вертикальными зрачками, лениво взирающие из-за кустов на просыпающееся после грозной ночи поселение, вдруг заметили мальчика, а затем и огромную чёрную тучу, что неслась за ним. Округлившись от нахлынувшего на их обладателя изумления, они проводили мельтешащую фигуру вплоть до того, пока та не скрылась за невысокой каменной оградкой, что отделяла поселение от остального мира. Тогда стремительная полосатая тень покинула тенистые заросли и, беззвучно перескакивая с одной землянки на другую, последовала за заинтересовавшим её человеком. Точнее – его…
То был кот Блейн, что любил наблюдать за привязанными к нему людьми, а иногда менять их простые судьбы в светлую сторону… Или тёмную. Тут уж выбор был за зверем, и выбор его зачастую был странен и необычен.
Теперь же мальчишка, что покинул пределы родного селения, захватил всё его внимание.
Кот помнил и знал. Но, как оказалось, не всё…
Стремительно скользя в высоких ветвях деревьев над самой головой Дуффа, зверь размышлял на тем странным образом мальчишки, что имелся не только в поверхностном мире, как у всех прочих образов Серой Совы*, а ещё и в срединном. Самым удивительным для Блейна было то, что чернушки, спешащие за мальчишкой, этого даже не замечали. Впрочем, стоило ли удивляться – образ Котёнка спал крепким сном, свернувшись в самой его груди крепко и незаметно, незаметно настолько, что многие из сумеречных обитателей вряд ли бы подобное заметили. Блейн и сам заметил его с трудом, напрягая по максимуму своё удивительно близкое к истинному видению зрение. Сейчас крохотный светлый шарик в груди мальчика вздрагивал и мелко дрожал, поэтому кот и смог его разглядеть.
Дуфф, между тем, потерял остатки давно утраченного хладнокровия и своей прежней последовательности в действиях, а потому бежал сквозь подёрнутую морозной плёнкой траву, нисколько не разбирал дороги и пробирался вперёд едва ли не на ощупь. Его растрёпанные тёмные волосы, поддаваясь каждому движению, послушно всколыхивались из стороны в сторону.
Втягивая широким влажным носом их запах, Блейн непрестанно о чём-то размышлял. Впрочем, о чём мог размышлять странный зверь, было ведомо лишь ему самому. Нетерпеливо взмахивая пушистым хвостом, он перевёл свой полыхающий взгляд с мальчика на выглядывающие из высокого холма верхушки деревьев.
По мере того, как странная процессия приближалась к Седой опушке, количество её членов странным образом возрастала. Самые разнообразные по внешнему виду и видовой принадлежности сущности, едва почувствовав близкое присутствие Котёнка, срывались со своих привычных мест и присоединялись к нему.
Так, когда мальчишка бежал по бревенчатому мосту, водные духи оставили свой бесконечный путь и, прыгая по земле, последовали за ним. Да и воздушные, недолго думая, покинули невесомые владения и устремились к приближающемуся лесу. Скользя в воздухе бок о бок с водяными, словно и вовсе их не замечая, они время от времени делали невероятные пируэты и образовывали вокруг мальчика медленно тающие символы.
Дуфф остановился. Теперь он обрёл некоторую ясность ума, но в противовес ей потерял нечто другое. Силы, что позволили ему пересечь внушительный путь от дома до самой Седой опушки, наконец, оставили его. Тяжело дыша, мальчик поднял голову и осмотрелся вокруг.
Они были здесь. Они ждали его. Болотные псы, видимо в какой-то момент осознав бесполезность своих попыток покарать бесплотный морок, вернулись обратно. Более того, они словно бы искали Дуффа; рыскали вдоль края леса и ждали его.
И они его нашли.
Их худощавых силуэтов Дуфф различить не мог, а вот горящие глаза, выстроившиеся вокруг мальчика в плотный полукруг, горели ярче самого жаркого огня; они буквально буравили его насквозь. Обречённо оглянувшись, Котёнок убедился в том, что прежний путь отступления теперь закрыт. Круглые жёлтые огоньки плавно поплыли по воздуху и сомкнулись между собой. Теперь ку-ши были повсюду.
Едва завидев бестолковых тварей, кот приглушённо зашипел и выгнул спину. Навскидку оценив свои шансы на удачный исход возможной схватки, он не торопился выдавать своего присутствия. Вместо этого он внимательно наблюдал за тем, как низшие духи, едва завидев грозных хищников, бросились врассыпную.
Вдруг скрытый от рассвета лес огласил оглушительный хрипловатый крик. Обернувшись на него, Дуфф увидел на раскидистом дубе неподалёку ту самую птицу, что стала предвестником всех его теперешних злосчастий – бубри. Её уродливый тощий силуэт располагался выше ку-ши, поэтому ясно выделялся на кровавом фоне затянутого пеленой неба. Закинув крылья за встопорщенную спину, она вытягивала шею в сторону мальчика и злобно на него поглядывала.
И вновь крик послужил для волкоподобных тварей сигналом. Приглушённо бормоча и огрызаясь на снующих около них духов, они медленно двинулись в центр образованного ими круга.
Мальчик осмотрелся вокруг, а затем, остановив на проклятой птице упёртый взгляд, выхватил из пояса свою излюбленную жёрдочку. Он выставил её перед собой и крикнул, обращаясь к силуэту на дереве:
- Спускайся и сразись со мной как подобает!
Бубри, подавшись на короткий миг вперёд, в ответ лишь встопорщила длинные чёрные перья и, запрокинув изогнутый клюв кверху, противно захохотала.
- Ладно… - не отрывая от птицы широко открытых глаз, прошептал Дуфф. Достав из-за пазухи подарок шелликота - уже пожухший Тлеющий цвет, он прислонился спиной к дереву, на котором расположился кот, и крепко зажмурил глаза.
С неподдельным интересом наблюдая за странными действиями мальчишки, Блейн невольно прижался к корявой ветви, на которой расположился. Его горящие живым блеском зрачки расширились, превратились в два круглых, зияющих чернотой, провала.
- Слеза рассвета в сумраке растворится… - отчётливо проговорил мальчик, склонив голову.
Из уголка его глаза скользнуло несколько слезинок и упало на сжатый в кулаке цветок. В это раз плакать почему-то выходило легко, без всякого усилия.
Бубри вдруг нервно чертыхнулась и переливчато вскрикнула. Ку-ши тут же перешли в бег. Разъярённо рыча, они перескакивали через извилистые корни, коими пронзали землю мёртвые деревья, и взвизгивали.
Мальчик на короткое время растерялся, но вскоре всё же нащупал руками дерево позади себя и, развернувшись, поспешил зацепиться за ближайший сук. Ловко перебирая ногами и руками, Дуфф оказался на приличной высоте прежде, чем твари оказались подле него. Вспоминая заключительные слова заклинания, он забирался всё выше и выше.
С удивлением осознав, что мальчишка скоро его заметит, Блейн недовольно оскалился и тенью вспорхнул на наивысшую секцию старого дерева.
Ку-ши же не стали дожидаться, пока гадкий мальчишка спустится, и поспешили ринуться вслед. Вонзая свои длинные сизые когти в кору, они поразительно проворно поползли по заскорузлой поверхности вверх. Бубри нетерпеливо взирала на разыгравшееся представление со своего насеста и в какой-то момент не выдержала, расправила крылья и тяжело вспорхнула над землёй. Пересекая разделяющее её и мальчика пространство обрывистыми скачками, она хищно ощерилась и победоносно вскрикнула.
Когда твари были всего в метрах от своей долгожданной добычи, Дуфф обернулся им навстречу с зажатым в свободной руке цветком и воскликнул:
- Освети мне путь домой, или жизнь моя за тучей тёмной скроется!
Последующая вспышка превзошла любые ожидания. Цветок, налившись после слов Дуффа нестерпимо ярким светом, с оглушительным треском разорвался на частицы, поглотил в неистовой белой волне и попытавшихся обратиться в бегство тварей и самого мальчишку.
Причудливые извивающиеся лучи, что сошли с ладони Дуффа, брызнули во все стороны, охватили ствол, на котором он расположился, а затем близлежащие деревья, и, наполнив их ярко-красным светом, пробивающимся прямо сквозь толстую кору, заставили их взорваться.
Ярость, с которой колосс пламени поглощал древесную и звериную плоть, и даже землю с воздухом, была настолько велика и безгранична, что увэйнцы, успевшие облачиться в свои лучшие наряды в преддверии грядущего торжества, выглянули из своих жилищ, чтобы увидеть, как огромный голубоватый шар разрастается на фоне восходящего солнца. Шар, дрожа и мерцая, рос всего несколько секунд, а затем, с треском лопнув, словно большой пенный пузырь, обратился в стайки крохотных искорок. Звери и птицы ошеломлённо наблюдали за их плавным полётом и не смели издать ни единого звука, не сделать даже подобия движения. Наступила мёртвая, во всей мрачной полноте это слова, тишина.
Несколько же мгновений ранее, перед самым взрывом старого дерева, когда оно ещё наполнялось светом, обезумевший от страха Блейн исступленно завизжал и, успев напоследок отпрыгнуть в сторону, безвольной массой отлетел далеко в глубь леса. Мальчишка же, в противоположность коту и бесчисленной копне горящих щепок, что разнеслись во все стороны, не поддался могучей потусторонней силе, а обугленным комком рухнул вниз, в то место, где совсем недавно стояло дерево.
С хрустом врезавшись в тлеющую землю, он замер. Ничто не выдавало в нём ни единого признака жизни. Вряд ли сейчас кто-то из жителей, даже родная мать Дуффа, смогли бы узнать в спёкшемся куске мяса того худенького мальчишку, что некогда выделялся свой странной внешностью.
Между тем, голубоватые искорки не истлели на ветру, подобно своим обычным собратьям, а смешались в плотные извилистые буруны, единой массой устремились к виновнику случившегося. Прорезая его испещрённую кровавыми волдырями грудь, они беззвучно проносились по воздуху, повторяя друг за другом все те дуги и вихри, что были пройдены ранее.
Пока они возвращались в место, из которого некогда возникли, тело мальчика, спёкшееся в единый безобразный ком, вздрагивало и словно бы билось в конвульсиях, однако то была лишь иллюзия.
Не могло быть жизни в подобном сгустке плоти, костей и гари, уж Молчаливая Зинерва бы, что обиталась в Увэйне в качестве целительницы, подтвердила.
И вот последняя искорка вернулась на положенное ей место, а тело так и осталось бездвижно. Прошла минута-другая, и вот уже некоторые из наиболее храбрых птичек решились щебетнуть. Прошло ещё несколько минут, прежде чем на огромный круг и без того мёртвой, а теперь ещё и прожжённой земли ступила низкорослая коренастая фигура.
Поправив дрожащей рукой остроконечную шляпу, что прикрывала бородатое лицо от дневного света, силуэт изумлённо заозирался по сторонам. Бледно-красный взгляд быстро разобрал среди тлеющих обломков обугленную фигуру мальчика.
- Сумеречный заяц меня обглодай, снова он… - изумлённо уставившись на неё, пробормотал гмур.
Сделав в сторону покрытого трещинами тела пару неуверенных шагов, он остановился.
Остановился он не оттого, что его разбирал давно позабытый заставляющий внутренне похолодеть страх, и даже не оттого, что он боялся гнева высоких сущностей, имеющих волю его покарать, а оттого, что кусок угля, представлявший из себя жалкие останки мальчонки, вдруг пошевелился.
Приоткрыв рот, он наблюдал за тем, как дымящееся нечто с треском отрывает прилипшие к телу конечности и, беззвучно разевая черный провал в том месте, где должен был располагаться рот, встаёт.
Тонкая фигура, нелепо раскорячившись, встала на обе ноги и попыталась сделать несколько шагов, однако пронизанные жаром мышцы не позволили ей это сделать. Она бы, скорее всего, упала, обернувшись при ударе с дымящейся землёй в пепел, но гмур, успевший вовремя подскочить, подхватил лёгонькое тельце на руки, предварительно поддев руки под полы своего плаща, чтобы не обжечься.
- Росток, что же ты натворил, - пробормотал он, без видимых усилий перехватив мальчишку на плечо и скрываясь в разгорающихся зарослях, служащих преддверием его родных болот.
Не удержавшись на голове, шляпа сорвалась с лысой головы наземь, однако гмур, не оглядываясь, согнул свободную руку в локте и призывно пошевелил указательным пальцем. Шляпа неловко перевернулась в воздухе, а затем обернулась потрёпанной серой совой, и, ухнув на прощание в пространство, послушно поспешила за своим хозяином.
В это время кот, ошеломлённо наблюдающий за гмуром и его новой проблемой из-под низеньких кустиков, что были задеты недавними взрывами лишь отчасти, поспешил скрыться в лесной чаще. Хромая и раздражённо шипя, он осторожно пробирался по земле и время от времени взрыкивал на беззаботных грызунов и птичек, что попадались на его пути.
Вдруг со стороны селения послышался глухой, но очень громкий рокот. Такой звук могла издавать лишь одна вещь, что прежде видел Блейн – огромный, скрученный в дугу рог, что использовался крайне редко, лишь в особых и памятных случаях. Рог взревел, а значит, несмотря ни на что начался великий праздник – день преклонения Сидмона перед богами и своими людьми, день, когда он станет полноправным вождём.
1. Серая сова - древнее существо из Нижнего мира, которое случайно освободил второй создатель жизни - Мир, когда оказался на Красных равнинах. Мир создал жизнь по образу и подобию своих спутников, а Серая Сова, вобрав в себя и тёмную силу и светлую, создала всё остальное.
Глава 3 - танец марионеток
Старый, едва взмахивающий крыльями ворон пролетел между несколькими хижинами и приземлился на наиболее приметную из них. Приземистое полукруглое строение отдалённо напоминало ежа. С северной его стороны были прикреплены многочисленные прутья и ветви, сплетённые между собой непрерывной жёлтой нитью. Ощетинившись ими, хижина смотрела единственным своим входом на юг, туда, где всего в нескольких сотнях метрах от неё бежала тихая Смолва.
Ворон недовольно гаркнул и, с трудом протиснувшись в специальное круглое окошко, отведённое для него, уселся на небольшой ветвистый сучок, напоминающий рога. Заполненное едким дымом помещение, огороженное несколькими стенками из прутиков посередине наподобие сердцевины какого-то дольного фрукта, было довольно обширным. Однако всё оно было заполнено самыми разнообразными по виду и назначению вещами настолько, что об истинном его размере приходилось лишь догадываться. Наиболее приметным объектом интерьера же служил каменный округлый стол, что возвышался на единственной ножке точно в центре комнаты и служил, по сути, опорной точкой перегородок.
А подле того стола, гремя многочисленными склянками и горшочками, стояла высокая и статная, что было видно даже со спины, женщина. Облачённая в невесомое белое платьице, она очень выделялась на фоне бурых стен и всех трав, да оберегов, что их увешивали. Едва помещение огласил резкий оклик ворона, женщина обернулась.
Что там фигура и убранство – лицо её отличалось ещё более удивительной, свойственной далеко не всем в этих диких краях красотой. Прямой нос, голубые глаза, а так же кроваво-рубиновые волосы выдавали в ней скорее уроженку северо-западных земель, нежели здешних. А бледная и нежная, словно шёлк, кожа всякий раз заставляла трепетать мужчин в мечтательных муках. Даже замужние увэйнцы - и те на неё заглядывались. Может поэтому местные женщины её и недолюбливали. Да и чёрная зависть, как всегда в таких случаях и бывает, нашёптывала им на ухо злые слова.
Зинерва, а так звали единственную целительницу в небольшом селении, спокойно воззрилась на ворона и произнесла несколько слов на обрывистом, состоящим из одних лишь согласных звуков, языке. Ворон несколько раз хлопнул крыльями и выпустил из лапки какой-то небольшой предмет.
Предмет описал по воздуху короткую прямую и беззвучно упал на небольшой глиняный выступ, что был сделан в стене. Тогда Зинерва, всколыхнув полами платья с пола небольшое облачко пыли, подошла ближе. Поднеся находку к самым своим глазам, она мечтательно улыбнулась.
В её пальцах был зажат небольшой пучок светлых, связанных тонкой растительной нитью, волос.
- Спасибо, мой друг! Можешь продолжать свои поиски… Скоро всё случится, и ты освободишься, - прошептала она на чисторечном наречии, обернувшись к старому ворону. Птица приглушённо каркнула, прощаясь с целительницей, и неловко развернувшись вокруг, скрылся в круглом проёме.
Женщина обернулась к круглому столу и окинула задумчивым взглядом убранство своей старой хижины, а затем вновь что-то бросила не незнакомом языке. В это самый момент в дверь робко постучали. Конусовидная дверца с закруглёнными углами была довольно жалкой и хлипкой на вид, её доски давно разошлись. Недовольно поморщившись и положив мимоходом на каменную плиту заветный пучок, Зинерва отодвинула засов и молча впустила пришедшего внутрь.
Гостем женщины оказался Агро. Неуверенно ступив за порог, он заозирался вокруг. Жителям деревни было бы странно видеть, с какой маской на лице заговорил могучий воин.
- Зинерва, я энтоть… Я по делу пришёл, - путаясь в словах и невольно теребя край свой шерстяной накидки, заискивающе произнёс он. – Там же праздник собирается… и энто, все украсились твоим цветом, как ты и велела… И спасибо тебе за него… А надоть ведь ещё парнишку, Сидмона приготовить…
- Надоть приготовить, – переходя на местный говор, холодно подтвердила Зинерва.
Она уселась на единственный в хижине стул и теперь, выпрямившись, неспешно разглядывала потупившегося в пол воина.
- Ага, да… - промямлил Агро, окончательно теряясь и заливаясь бардовой краской.
С трудом вспоминая от волнения, как правильно переставлять конечности, он заторопился к выходу, но у самой двери обернулся и, всё же найдя в себе силы посмотреть в прекрасные глаза, прохрипел:
– Так, энтоть… Мне… Мне его позвать, аль как?
- Позвать? – эхом отозвалась женщина.
Её голос был чист и беззаботен, словно вековой снег в Акдархских горах. Видимо, её забавляло жалкое поведение воина, поэтому она и не торопилась его отпускать.
- Ну да… Сидмона… - выпучив глаза от переполнявшего его напряжения, подтвердил Агро. В хижине было холодно, словно всё в тех же горах, однако лицо воина пылало жарче костра в Кровном очаге, а с покатого лба сбегали крупные капли пота.
- Агро, поначалу надо и тебя самого приготовить, - прозвенел высокий голос. На лице Зинервы на секунду проявилась лукавая улыбка. – Поди ко мне ближе.
При упоминании своего имени, а уж тем более и последующей просьбе, ноги воина предательски затряслись, а суровое лицо вспыхнуло ещё более густыми красками.
- Так а я та чего… я уж энто… - пробормотал, глуповато усмехаясь Агро. – Я уж тоже цветом украсился.
- Такой великий воин, как ты, достоен рисунка другого рода, – произнесла Зинерва, поднимаясь с трёхногого сиденья.
Подойдя к внушительной стопе полок, что тянулась с самого потолка и до пола, она медленно поводила кончиками пальцев по сушёным травам и бутылям с самым разноцветным содержимым.
– Присаживайся, воин, не страшись.
- Да я и не страшусь, - смущённо пробормотал Агро.
Хвалебные слова женщины возымели свой эффект. Воин расплылся в с трудом сдерживаемой довольной улыбке, больше напоминающий оскал.
Неловко обойдя каменную плиту, он уселся на освобождённый женщиной стул и поднял на Зинерва свой по-детски наивный и испуганный взгляд. Уставившись на её призрачно-белую фигуру, он на короткое время обрёл некоторую ясность мыслей и в который раз подумал, насколько же странно воздействовала на него эта женщина.
Между тем, Зинерва отыскала среди прочего хлама искомое и обернулась. Успев перехватить жадный взгляд воина, она сдержанно улыбнулась. Женщина подошла к воину вплотную и опустилась перед ним на колени, отчего тот невольно заёрзал на месте, а кончики его ушей стали пунцовыми, словно глубинная глина в лучах рассвета. Зачерпнув из крохотного кувшинчика густую рассыпчатую массу, напоминающую по цвету фиалки, она начала выводить на лице оцепеневшего Агро изящные, постепенно складывающиеся в причудливый символ, линии.
Какое-то время действо происходило в полной тишине. Воин быстро бросил попытки глядеть целительнице в глаза и просто их прикрыл.
- Так, - напряжённо пробасил Агро, стиснув колени в ладонях. – Что энто у меня за рисунки такие?
Зинерва, не прерывая своих манипуляций, спокойно ответила:
- Я подумала, что будет не прочь попытаться вернуть благорасположение Диши с помощью тебя… Ты готов спасти селение, ведь так, Агро? – Тут воин открыл глаза, и целительница пронзила своим необыкновенным взглядом самое его сердце.
- К-конечно, Зинерва, - просипел мужичок, заикаясь.
Женщина довольно улыбнулась, и вновь вернувшись к своему занятию, продолжила говорить:
- То особый знак Диши, предрекающий удачу и долгую, но богатую на битвы жизнь. Именно поэтому для того, чтобы бог плодородия тебя узрел, нужна битва, достойная его внимания…
Бородач сглотнул подступавший к горлу ком и, злясь про себя за свою несдержанность, произнёс:
- Так энто я кого угодно задавлю, ежели надобно…
- Битва, достойная внимания самого Диши, Агро… - умело манипулируя воином, вкрадчиво напомнила ему целительница и сделала очередной мазок на широкой скуле.
- Дык откуда ж такой битве взяться, Зинерва? – недоумённо вопросил мужичок, однако, внезапно оцепенел, натолкнувшись на довольно очевидную догадку
Обратив свой округлившийся взгляд на женщину, он протянул:
- Так я ж его пришибу одним ударом.
- Не будь столь самоуверен, воин, - произнесла с улыбкой Зинерва и провела нежной ладонью по лысой голове Агро, отчего тот невольно задрожал. – Хоть Сидмон и мал совсем, а всё ж за ним сила его предков. Я уверена, что в час нужды он проявит себя в полной мере. Потому и бой будет честным.
Воин, уставившись в пол, ничего не ответил, а лишь с сомнением покачал массивной головой.
Чувствуя в нём неуверенность, хитрая женщина вновь заговорила:
- Вспомни хотя бы его отца! Уверена я, что ты не раз слыхал правдивые сказы о том, каким он был в свои младые годы… А вспомни молодость хоть кого из членов твой гордой семьи!
Вложив в свой размеренный, наполненный верой в правдивости сказанного, тон всю уверенность и силу, на которую была способна, целительница с удовлетворением отметила, как лицо воина просветлело.
- И то правда, - с тёплой улыбкой пробасил он. – Я и сам, в свои пять зим, подобно утиному яйцу, дома грелся, да боялся всего, что движется… Правда сынку-то вождину семнадцать зим…
Последнюю фразу он протянул с вновь вспыхнувшим сомнением, однако Зинерва поспешила подавить его в корне:
- Так оно, только судьба у великих совсем другая, нежели у простого люда, и то тебе известно не меньше, чем любому мудрецу.
- Что ни слово у тебя, Зинерва – то истина, – возбуждённо дёрнув бородой, кивнул Агро. – Вызовусь я на проходной бой…
- И то верно будет, - проводя последнюю дугу, вновь улыбнулась женщина и поднялась с колен. – Твой рисунок готов, Агро. Судьба тебя ждёт. Встань и иди ей навстречу.
Воин поднялся с места и, почувствовав себя несколько неловко рядом с целительницей, которая была выше его на полторы головы, поспешил к выходу, однако женщина остановила его на краткий миг и, чуть наклонившись, нежно поцеловала в губы.
Казалось, Агро попросту потерял рассудок. Та уверенность, что потихоньку возобладала над ним в последние минуты, тут же улетучилась, и он вновь впал в неконтролируемое бездумье. Налившись краской, словно переспелый помидор, он потянулся было к женщине, чтобы ответить на её поцелуй, но та спокойно, с полуулыбкой на бесстрастном лице, отстранилась.
Агро нервно ухмыльнулся, дёрнул головой и быстро проковылял к двери.
Когда он уже пересекал порог, Зинерва его окликнула. Воин быстро обернулся. Его мощную фигуру освещало яркое дневное солнце, отчего рисунок особенно ясно обозначился на грубом лице и приземистом теле; прекрасная расправившая крылья птица охватывала собой всё свободное пространство. Рисунок был необычайно сложен и красив; в одном лишь он казался неправильным – у птицы отсутствовала голова.
- Будь яростным и беспощадным, воин! – прозвенел ясный голос Зинервы. - Порадуй Диши в его бесконечном пути! Пусть бой этот станет предвестником светлых времён! Пусть будет он красив и красочен, словно заходящее солнце! И позови Сидмона ко мне! Пора торжеству уже начаться…
Агро осклабился и понятливо кивнул:
- Будет и бой и Сидмон, целительница!
Как только дверь со скрипом захлопнулась, Зинерва сбросила с лица маску напускного благодушия и нахмурилась. Подойдя к каменному столу, она подобрала пучок волос и вернулась к трёхногому сиденью. Опустившись на него, целительница прикрыла глаза и вслушалась в своё размеренное дыхание. Женщина старалась никоим образом не выдавать своего внутреннего волнения, что точило её изнутри; прямая осанка и лицо без малейших признаков эмоций. Дожидаясь Сидмона в полной тишине, она ни о чём не думала. Всё и так было обдуманно заранее.
Отчего-то приоткрыв глаза, она остановила свой непроницаемый взгляд на сложном настенном рисунке, что располагался в дальнем конце помещения. Непонятные образы и пейзажи, смешанные в единые линии и фигуры, было непросто различить, но для тех, кто знал истинное значение древней застилани, они читались ясно. Для далёкого от истинных знаний обывателя картина бы предстала как разрозненный набор каракуль, и всё же даже он мог разглядеть среди них большой, покрытый трещинками, круг, напоминавший небесное светило.
- …заходящее Солнце… - отрешённо прошептала Зинерва и вздрогнула, когда дверь во второй раз заходила ходуном от сотрясшего его стука.
В этот раз перед входом в её тёмное жилище ожидаемо оказался Сидмон. Они почти не разговаривали, лишь обменивались дежурными фразами, связанными с предстоящим событием. Нанося на будущего вождя характерные рисунки, женщина, заметила, что он очень нервничает; настолько, что, в противоположность Агро, словно бы её и не замечает.
- Тебе не нужно бояться, – произнесла Зинерва, нанося янтарные краски на спину паренька.
Он сидел на всё том же стуле, обратившись к ней спиной, и отрешённо смотрел в пол.
– Твой отец проходил то же… при том в куда более ранние годы, нежели ты.
- Я знаю… - едва слышно отозвался Сидмон. – От того мне ещё страшнее. Он был куда толковее, чем я… я это знаю. Все так говорят.
Женщина после его слов на короткий миг замерла, посмотрела в сторону и сказала:
- Ты прав, Сидмон. Ты другой… - её остановившийся взгляд был направлен куда-то вдаль, далеко за пределы округлой комнатки. – И предстоит тебе, возможно, другое, но страх лишь отравит тебя.
- Отравит? - чуть обернулся Сидмон.
- Да. Когда воины умирают, они думают не о том, что успели свершить в своей жизни, и не о том, что умирают, а о том, что умирают в бою, с мечом в руке. Их мысли славны и просты. От того их жизнь и имеет добрый цвет, оттого и живут и погибают они легче. Ты понимаешь?
Задумчиво вглядываясь в пространство перед собой, а кроме того и в свою душу, паренёк с нескольким запозданием ответил:
- Понимаю, Зинерва… Спасибо!
Зинерва вздрогнула и, словно опомнившись, наполнила свой голос прежним холодом. Заканчивая точно выверенными движениями рисунок, она равнодушно бросила:
- Не благодари меня…
Внезапно сквозь плотные стены хижины проник оглушительный, напоминающий удар камня о воду, звук. Несколько замешкавшись, и хозяйка и паренёк поспешили к выходу. Покинув жилище, подобно прочим увэйнцам, они с изумлением воззрились на огромный мерцающий шар, что возник на месте Седой опушки. Шар всё рос и рос, пока вдруг с хлопком не лопнул.
Изумлённая не менее прочих, целительница, однако, быстро восстановила своё обычное самообладание и плотно сжала губы.
Глава 4 - Кровь деревьев
Когда Дуфф очнулся, он не испытывал боли. Более того, он чувствовал себя отлично, так, словно хорошенько выспался.
Приоткрыв глаза, мальчик обнаружил себя в центре затемнённой округлой комнатки. Над самым потолком мерцал уже знакомый голубоватый шар. Его мягкий свет обволакивал пространство вокруг и создавал странное, ни на что не похожее ощущение; какая-то особая атмосфера таинственности буквально заполняла собой всю комнатку. Внешний её вид отличался необыкновенной мрачностью и создавал впечатление, что помещение давно заброшено. Земляные, не обрамлённые ни шкурами, ни плетью, стены были настолько черны, что напоминали по внешнему виду старый обожжённый кувшин, такой, какие изредка продавали заезжие торговцы с западных земель. Комнатка, по всей видимости, находилась глубоко под землёй, однако была неимоверно тёплой, почти горячей.
Сделав несколько глотков сухого воздуха, мальчик привстал и понял, что находится в странном помещении, лишённом любых ходов и выходов, не один.
- Ох и дурень ты… - пророкотал гмур, хмуро и даже словно бы с опасением поглядывая из-под полы шляпы на Котёнка.
- Что… что случилось? – рассеянно пробормотал мальчик, вдруг осознав, что одет в странного вида зеленоватый балахон.
Ощупывая себя, он с невольным оцепенением провёл рукой по абсолютно лысой голове.
– Где я? И где моя одёжа? Что… Что с волосами? И жёрдочка…
- Не те ты вопросы задаёшь, росток, – беззвучно пожевав, отозвался гмур. – Сгорела вся твоя одёжа вместе с тобою.
Заклинание и загоревшийся цветок. Вспышка и пламя. А затем боль; такая боль, что даже не получилось закричать. Правда, боль длилась недолго. Вскоре он потерял сознание, а потому и не помнил ничего более.
Прогнав размытые крохи последних воспоминаний, Дуфф растерянно помотал головой:
- Как… я… - он приложил руку к груди, словно проверяя, а точно ли его тело не кусочек уголька, которым совсем недавно было.
- Не знамо мне, что ты такое и зачем притворяешься, а вот больше меня…
Невольно проглотив окончание последнего слова, гмур вдруг скрючился пополам и закашлялся. Оглашая небольшую комнатку раскатистым хрипом, он приложил правую ладонь ко рту. Когда спазм стих, и гмур выпрямился, на обращённой к потолку ладони осталась небольшая кучка пепла. Выпучив глаза, низкорослик поспешно стряхнул серую пыль на пол и вытер рукавом бороду.
Затем он обратил на мальчишку красноречивый взгляд и окончил свои последние слова:
- Вот что меня больше беспокоит…
Дуфф, ответив на замечание гмура молчаливым взглядом своих тёмных глаз, попытался привстать, но тот его остановил:
- Э, нет, сиди на месте, братец…
- Что происходит? Почему я жив? И что это было? - послушно опустившись на прежнее место, разразился рядом вопросов мальчик.
Не обратив на его слова никакого внимания, гмур небрежно взмахнул рукой, отчего земля за ним вздыбилась и приподнялась на несколько пальцев. Опустившись не глядя на образовавшийся выступ, бородач вздохнул и задумчиво прохрипел, вперив тяжёлый взгляд в сторону:
- Иль говори кто ты на самом деле, иль послужишь для земляных обитателей ужином! – Дуфф, спокойно глядя на гмура, едва заметно дёрнул щекой. – В каждом есть то, чего нет у тебя, и в то ж время у тебя есть то, чего нет у многих. Любой смертный бы на твоём месте умер, а ты оброс мясом за минуты, как ни в чём не бывало.
Мальчик, не выказывая ни своим внешним видом, ни эмоциональным оттенком последующих слов страха, спокойно ответил:
- Тебе незачем мне угрожать. Мне самому незнамо, что случилось и почему, – равновесие и контроль вновь наполнили собой сознание Котёнка. Он более не беспокоился о себе. – Я просто человек. И тому служит доказательством то, что есть у меня и мать и брат. Скажи лучше, что…
Низкорослик, наполняющийся по ходу слов мальчика всё большей яростью, вдруг сорвался с места и схватил того за ворот балахона, а следом прорычал:
- Не тебе решать, что мне лучше делать! И не пытайся меня дурачить!
Гмур вплотную приблизился к Дуффу и грозно всмотрелся в его непроницаемое лицо, попытался различить в нём ту жилку, что была в каждом из сумеречных обитателей.
Однако сколько бы он не всматривался, всё в мальчишке было так, как и должно было быть. Запал в нём быстро спал. С сомнением отпуская ворот мальчишки, гмур медленно отстранился и уже куда более спокойным тоном пробормотал:
– А может всё ж и не притворяешься ты.
Низкорослик снял с головы остроконечный колпак, с увлечением почесал блестящий затылок и несколько раз проковылял вокруг мальчишки. Пока он выполнял свою процессию, избавляясь от лишних сомнений и волнений, Дуфф молчал. Какой смысл было доказывать низкорослику то, что и заведомо являлось истиной.
- Может и не претворяешься ты, а всё равно дурак полнейший, - наконец остановился перед мальчиком и сделал окончательный вывод гмур. Прижав шляпу к груди, он тяжело уселся на свой выступ и болезненно поморщился.
- Это от чего же я дурак? – спросил, не выдержав, Дуфф.
- А от того же, что твоя пустая башка вновь в моих владениях объявилась, - незамедлительно разъяснил гмур, потирая нахмуренный лоб. – Как в воду я глядел, когда тебе помочь решил. Знал, что от тебя будут ещё вести. Что же ты вновь-то у меня позабыл?
- Ничего, - размеренно ответил мальчик, чувствуя, как по спине скатываются капельки пота.
Казалось, жар в комнатке всё возрастал. Было тяжеловато дышать, однако, гмуру, по всей видимости, подобный климат нисколько не вредил. Более того, он и вовсе был бледнее, чем когда-либо прежде.
– Я мимоходом у тебя проходил… мать с братом искал.
Громко хмыкнув, гмур подался вперёд и, оперевшись локтём о колено, невольно поинтересовался:
- Энто куда же они в такую пору поплелись? А впрочем, неважно то… - опомнившись, пробормотал он, а спустя уже несколько секунд выжидательно уставился на Котёнка.
Мальчик почувствовал себя неловко под этим пристальным взглядом и открыл было рот, но гмур уже нетерпеливо выпалил, обращая, таким образом, свои последние слова в бессмыслицу:
- Так чего ж? Зачем попёрлись-то?
Недоумённо качнув головой, Дуфф всё же ответил, повторяя за своим собеседником:
- Неважно то…
- И то верно, - досадливо качая головой, громко прохрипел гмур и вновь закашлялся.
Раздражённо притопнув, он прохрипел:
– Как бы то ни было, а ты поясни, как лес то мой вместе с собою сумел поджечь так приметно.
Дуфф отозвался уверенно, глядя прямо в подёрнутые дымкой глаза гмура:
- Так энто я цветок Цвета тлеющего использовал и слова, коими ты меня напоследок напутствовал. Ку-ши меня с бубри выискали. Я видал прежде, как их свет отпугивал, вот и решил его использовать…
- Что ж, - тяжело покачал головой гмур, оценивающе рассматривая мальчика.
Котёнок сложил руки в просторных полах своих пружинящих одежд и теперь сидел перед ним на коленях.
– Не знамо мне, что за сила такая в нутрях твоих сидит, да вот токмо тебе их не только отпугнуть удалось, а и вовсе в родной мир вперёд лапами отправить. А заодно и лес мой запалить… да так, что и не в силах я его остановить. Пришлось прятаться здесь…
Низкорослик задрожал. Его горло вновь охватил колючий обруч. Тяжело кашляя, он выдал новую порцию пепла. Медленно ссыпая её с ладони, гмур с плохо скрываемой тоской в своих звериных глазах наблюдал, как тоненькая струйка врезается во всё увеличивающуюся кучку на земляном полу.
Гладкий лоб мальчишки прорезала уже знакомая складка. Догадываясь о причинах внезапного недуга своего собеседника, он осторожно спросил:
- Это из-за того тебе поплохело, верно?
- Верно, - устало покосившись на мальчика, кивнул гмур и добавил. – Поэтому и нужно скорее всё исправить, сбить пламя. Иначе Седая опушка сгорит и лес потеряет защиту, а вместе с ней откроется и…
Споткнувшись на полуслове, он обречённо покачал головой и отвернулся.
- Не важно теперича, что стало причиной. Надобно что-то скорее придумать.
- Но что? – отозвался мальчишка со своего места.
В комнатке стало уже настолько жарко, что Дуфф, оголив верхнюю часть тела, сбросил с себя передние одежды.
- Как можно потушить целый лес?
- Я не знаю… - сжимая кулаки в бессильной ярости, процедил гмур сквозь зубы.
Судорожно перескакивая с одной мысли на другую, мальчик поднял голову к потолку. Шар чуть дрожал и довольно сильно мерцал, но ещё держался.
- А у тебя нет какого-нибудь заклинания, что могло бы остановить пожар? – наконец нарушил минутную тишину Дуфф.
- Да какой же силы заклинание надобно, чтобы обуздать всё то, что ты наворотил… - раздосадовано воскликнул гмур, но вдруг застыл на месте, словно поражённый молнией. Приподняв кустистые брови, он беззвучно пошевелил скрывающимися за бородой губами и медленно обернулся на мальчика. – Заклинание…
Не подозревая, к чему клонил гмур, Котёнок настороженно кивнул:
- Заклинание…
- Заклинание! – на этот раз громко воскликнул гмур и, сорвавшись с холмика, залихватски водрузил колпак на прежнее место. Словно не видя ничего перед собой, он размашисто взмахнул руками и возбуждённо протараторил, – Всё верно! Должно получиться! Ежели ты всё энто учинил, то ты сможешь всё энто и прекратить!
Дуфф непонимающе двинул плечами и спросил:
- Как я? Я ведь ничем не владею и сил у меня…
- Вот то-то и оно! Сил у тебя поболее, чем у трёх таких, как я, – оборвав спокойную речь мальчика, торжествующе вскричал гмур и, пригнувшись книзу, в который раз закашлялся.
Предусмотрительно перейдя на полушёпот, он договорил уже спокойным тоном:
– А владением должным я тебя обучу.
- Обучишь? – недоверчиво округлил глаза мальчик. – Так ведь лес догорит сотню раз, пока я научусь.
- Не догорит… - проворчал гмур и, повернувшись к Дуффу спиной, цыкнул в сторону возвышенности, на которой прежде сидел.
Холмик грустно выдохнул и медленно сровнялся с землёй. Удовлетворённо кивнув, низкорослик воздал руки вверх и развёл их в стороны, как бы между делом добавив:
– Научить тебя заклинаньицу будет проще, чем заставить зайца играть на флейте. Вышло же у тебя как-то с первого раза цветок в свет обратить.
Зачем кому-то могло понадобиться заставлять играть зайца на флейте, Дуфф представить не мог, однако остался насчёт своей уникальной обучаемости не уверен. Да и не с первого раза у него заклинание с цветом тлеющим удалось.
Между тем, земляной потолок, повторяя движения ладоней гмура, разошёлся надвое. Что же скрывалось за полуметровым слоем земли?
Произошедшее далее было сродни тому, как стремительный поток, разбив плотину, врывался в тихие владения старенького заболоченного прудика. Смешивая ил и грязь в единую пенящуюся массу, он вихрями возносился вверх, а затем продолжал свой путь, не щадя ни зазевавшихся зверушек, ни растений.
Так и сейчас. Едва окно во внешний мир приоткрылось, как из него посыпались янтарные угли, а внутрь хлынула стена ревущего пламени. Жадно поглощая воздух, она бы в одно мгновение обратила Дуффа в недавнее его состояние, если бы не своевременный отпор гмура. Яростно взревев, он выбросил руки перед собой, отчего огонь вдруг натолкнулся словно бы на невидимую стену. Тщетно пытаясь проглотить разномастную парочку, он ударял по образованной низкоросликом защите вновь и вновь.
Мальчик подскочил с места и поспешил отойти подальше от отверстия. Напряжённо глядя на бушующую стихию, Дуфф невольно отсчитывал про себя секунды. Пламя не утихало. С каждым мгновением становилось всё сложнее дышать. Неизвестно, насколько бы ещё хватило сил гмура, если бы не его смекалка.
Сверкая вспыхнувшими рубиновым светом глазами, он покосился на мальчишку.
- Прочь! – выкрикнул он, медленно опуская одну из рук в сторону прижавшегося к горячей стене Дуффа.
Мальчик послушался. Быстро отскочив в сторону, он видел, как пробираясь вслед за движением гмура, по потолку скользит янтарная полоса огня. Бородач вновь покосился на Котёнка.
– Будь готов!
Мальчик молча кивнул и приготовился. К чему ему надо было приготовиться точно, он не знал, но на всякий случай напряг мышцы и слегка пригнулся, чтобы в случае чего бежать.
Пламя, между тем, достигло того места, где должен был находиться стык между полом и потолком. Гмур побледнел, словно тканое полотно и, наконец, остановил движение руки, а затем растопырил короткие пальцы. Земля тут же вспучилась пузырями и, поддавшись чудовищной природной силе, с глухим ударом вырвалась наружу. Подхватываемые разверзнувшимся столбом пламени, чёрные дымящиеся куски градом сыпанули во все стороны. Видимо, комнатка располагалась не точно в глубине, а на окраине какого-то отвесного уступа, поэтому трюк и удался.
Гмур обессиленно упал на пол. Последний поток огня, что прошёлся по потолку, едва не задел его, однако мальчик вовремя спохватился и отбросил приземистое тельце в сторону. Пламя, подобно змее, махнул на прощание оранжевым хвостом и скрылось в рваном проёме.
Низкорослик заохал и, покашливая от едкого дыма, что заполнил помещение, поднялся.
- Не мешок с копытами… мог бы и побережнее от стихии отвернуть, – бережно отряхивая шляпу от пыли и копоти, пожаловался он.
Мальчик не обратил на его слова особого внимания и побрёл в сторону проёма. Закутавшись поплотнее в балахон, чтобы не обжечься об опалённые стенки норы, он пригнулся и залез в узкий лаз.
Гмур недовольно покачал головой и последовал за ним.
Хоть странной парочке и удалось на время избежать гибели, данное приятное событие могло продлиться недолго.
Лес горел. Лес полыхал, словно костёр в Кровном очаге по праздничным дням. Ещё не успевшие украситься листочками деревья вспыхивали, подобно высушенной соломе и преображались за несколько минут в обугленные жерди.
Казалось, тлела сама земля. Обращаясь в рассыпчатую невесомую пыль, она подхватывалась обжигающими порывами ветра и спиралями возносилась над чёрным пепелищем.
Дуфф оказался прав. Комнатка располагалась аккурат в центре уступа. Не без синяков смахнув с него вниз, он оказался на затянутом ядовитым смогом кострище. Перекувыркнувшись раз пять через голову, рядом с ним точно на зад шлёпнулся гмур. Из-под него вверх поднялось небольшое пепельное облачко, которое невольно вдохнув, бородач незамедлительно вычихнул. Разразившись непереводимой на просторечное наречие руганью, он раздражённо вскочил и стряхнул с полы своего плащика несколько тлеющих угольков.
- Что дальше? – воскликнул Дуфф, стараясь перекричать равномерный гул, с коим стонал умирающий лес.
Низкорослик не ответил. Тщетно откашливаясь и шатаясь, он побрёл в сторону болот. Путики старались опередить расширяющиеся владения пламени, а потому двигались по наиболее наикратчайшей дороге и так быстро, насколько это было возможно. Оголённые ноги саднило и обжигало, а попадавшиеся время от времени камушки и ветви больно впивались в стопы, но Дуфф упрямо терпел и не жаловался.
Путь был непрост и опасен. Каждое погибающее дерево так и норовило упасть на изнурённых путников, за каждым холмом мог скрывать огненный шквал, с жадностью пожирающий всё на своём пути. Так, они не раз и не два предугадывали подобные напасти благодаря чутью гмура и удачно их избегали. Странно, но в какой-то момент Дуффу послышался чей-то крик, а затем и показалось, что он различил среди ещё живых деревьев чьи-то лица. Но кто мог прятаться в лесной опушке теперь, когда повсюду сквозила смерть?
- Лес не спасти, - вдруг спустя несколько минут пути глухо проговорил гмур. – Можно лишь попытать сохранить крохотную его часть. Есть шанс… Остров посреди болота. Нужно его уберечь.
Не оборачиваясь, он тяжело пробирался сквозь обугленные останки своего небольшого царства и плакал. Он не всхлипывал и не причитал, но Дуфф несколько раз заметил, как по суровому лицу низкорослика пробегают светлые дорожки и теряются в дымящейся бороде.
- Запоминай! – воскликнул он, когда они настигли болот. - Когда мы окажемся на острове, ты должен будешь оградить землю от огня. Вода, что его окружает, хранит в себе частицу гор. Как только пламя до неё доберётся, она вспыхнет. Земля, что мы, возможно, спасём, без неё омертвеет, а вместе с ней погибнут и деревья и звери. А значит, придётся оградить не только остров, но и окраины. Теперь же слушай, что нам предстоит сделать…
Пока гмур делился деталями предстоящего дела, их путь подошёл к концу. Они уже успели довольно значительно опередить пожар, поэтому низкорослик всей своей душой надеялся, что они с Дуффом успеют осуществить задуманное.
И вот беглецы вышли из прохладной тени болотных деревцев. Перед мальчиком открылся обширный прудик, сплошь покрытый ряской, а с западной его окраины довольно внушительный островок, выделяющийся пятью обширными задумчивыми елями, что притулились подле друг друга. Подобравшись к острову с наиболее близкой к противоположному берегу стороны, гмур сел перед самой кромкой воды на колени и похлопал по ней обеими ладонями. Выводя простоватый ритм, он приглушённо ругался, бормоча себе под нос что-то насчёт затёкшей спины. Впрочем, усилия его вскоре были вознаграждены.
Когда позади уже стал угадываться рёв пламени, ряска разошлась в стороны, и из иссиня-смоляной воды выплыл огромный кусок тины. Ступив на него, гмур махнул мальчику. Как оказалось, обманчиво рыхлая зеленоватая масса была довольно плотной и упругой. Присев подле своего спутника, Дуфф с сомнением посмотрел на то, как под действием его тяжести растительный островок слегка притопился. Ему показалось, что ком издавал недовольный сип. И всё же, несколько приподнявшись над кромкой воды, тина медленно поплыла в сторону островка.
Пожар был совсем близко. Над верхушками деревьев уже угадывалась единая стена из чёрного дыма, мрачно поднимающаяся к восходящему солнцу.
Вдруг, разорвав надрывный рокот, раздающийся со стороны беснующегося пламени, пространство огласил надтреснутый переливчатый звук взрыва. За звуком тут же последовал и далёкий столб огня, что пройдясь жаром на десятки метров, в мгновение подпалил траву и сырые древесные веточки.
- Приготовься! – буркнул низкорослик в сторону мальчика.
- Я... – Дуфф замялся и хмуро оглянулся на гмура. – Я пока что не хочу…
- Тогда не успеем… Пей воду! – не отрывая выпученных глаз от подбирающегося огня, вдруг приказал Котёнку гмур. Заранее представив себе недоуменное выражение на жалком лице мальчишки, он с плохо скрываемым отвращением добавил. – Давай, росток! Хлебай-хлебай!
Теперь настала очередь Дуффа с отвращением глядеть на мутную маслянистую воду, что рассекал огромный ком тины. Ни один нормальный человек в здравом уме не стал бы пить подобное.
И всё же мальчик послушался. С тоской представив себе, что ему предстоит, он встал на колени и наклонился к самой поверхности воды; гнилой затхлый запах тут же ударил в нос и заставил пустой желудок недовольно заворочаться. Прикрыв глаза, чтобы хоть в какой-то мере потупить протестующие против подобных пыток органы чувств, он приник губами к водной глади и сделал первый глоток.
Тошнота не заставила себя ждать. Тут же поперхнувшись, мальчишка быстро отстранился и закашлялся. Ужасный привкус во рту теперь будет его преследовать долго – уж в этом Дуфф был уверен наверняка. Хотя, не факт, что после подобного он долго протянет.
- Пей быстрее! Энто единственный путь! Скоро берег, а тут вода чище всего! Утянул всех нас в топь, теперь сам и вытягивай! – грозно воскликнул гмур и оскалил крупные желтоватые зубы.
Чище? Если бы Котёнку не было так плохо, то он бы наверняка улыбнулся. Ответив на приказ гмура красноречивым взглядом, Дуфф пересилил себя и вновь приник губами к воде. На этот раз он сдерживал рвотные позывы до последнего. Делая глоток за глотком, он чувствовал, как живот начинает пронзать резкая режущая боль, а горло буквально жечь огнём.
Когда кусок тины оказался у островка, Дуфф с трудом мог думать о чём-то ином, кроме как о том, что в каждую секунду его может вырвать. Упреждая его позывы, гмур предостерегающе произнёс:
- Не вздумай всё своё сокровище возвернуть обратно! Теперь у тебя задача в ином… вернуть ты положенную болоту воду должен, только вот… другим путём…
Он спрыгнул на берег и многозначительно посмотрел на мальчика. Последовав за ним, Дуфф лишь оглянулся на странный ком, что обитал в топи. Тот несколько раз булькнул, размеренно отплыл от берега и скрылся под водой. Плотный слой ряски вновь сомкнулся в единое целое.
Гмур несколько секунд хмуро посматривал на взрывающиеся неподалёку владения, а затем закашлялся и скрылся в черте зарослей. Мальчик, пошатываясь, побрёл за ним. Он просто шёл и смотрел себе под ноги, чтобы не упасть. Его позеленевшее лицо ничего не выражало.
- Прочь, - яростно выкрикнул гмур, в одно мгновение очищая пятачок земли от всей зелени.
Деревца и кустики обратились в подобие пепла и обречённо опали вниз. Виновато поправив шляпу, низкорослик пробормотал:
– Не серчайте на меня…
Как оказалось, группка елей, что здесь росла, образовывала почти ровный круг. Встав в его центре, гмур развёл руки в стороны и воскликнул что-то на неизвестном языке.
- Давай! – крикнул он в короткий перерыв между стихоподобным заклинанием притулившемуся к шершавому стволу ели мальчишке и одним неуловимым движением руки обратил кусок коры на ближайшем дереве в подобие чашки.
Невольно опираясь на деревья и кустарники, Дуфф подобрал импровизированную ёмкость, а затем побрёл к той окраине острова, куда они добрались на куске тины.
Оказавшись у берега, он стал свидетелем того, как из реденькой стены растительности на противоположном бережку показываются первые сполохи пламени. Тут его живот внезапно скрутило сильнее прежнего. Не в силах больше сдерживаться, он непроизвольно скрючился и исторг из себя приличное количество тёмно-зелёной студенистой жижи. Мальчик с трудом восстановил равновесие. Он почувствовал, как по щекам бегут слёзы, а руки мелко дрожат. Подняв свой измученный взгляд на приближающуюся стихию, Дуфф крепко стиснул зубы; стиснул их так, что послышался скрип.
Все деревья уже пылали. Ещё немного и одно из них тяжело рухнет в маслянистую воду. Тогда и островок, и гмура, и его поглотит пламя.
Упрямо покачав головой, Котёнок проковылял к краю водной глади. Он откинул лёгкую полу своего балахона, слегка напрягся и подставил чашку из коры под появившуюся струю. Послышался звонкий плеск. Когда дело было сделано, Дуфф осмотрелся вокруг. Подобрав подходящую веточку, он резко ударил её концом о ближайшее деревце, отчего тот размахрился. Теперь следовало сделать самое нелепое и странное, что он когда-либо творил.
Вышагивая вдоль берега, мальчишка опускал веточку в пахучую жижу, окроплял ею подступавшую к острову воду и припоминал слова, коими напутствовал его гмур. Отчего-то древние тексты казались Дуффу смутно знакомыми, а потому и отложились в памяти отчётливо и надолго.
Ворог мой старый, ворог мой давний,
Обернись вокруг и посмотри пристально!
Мои слова тебе ничто,
Но знаки и плоть земли моей во мне течёт годами.
Обращу их супротив тебя, пока отвернёшься.
Не боец я и не охотник, а жива во мне кровь деревьев.
Выросший, подобно им, в забытом одиночестве,
Пожертвую, и обращу, и забуду, прежде чем отдам свой век Сумраку.
Мне страшно и обидно, ведь ты так силён,
Но и ты обратишься в пепел и будешь ничем.
Я посмеюсь, а затем заплачу, ведь я ещё жив,
А ты ещё не мёртв.
Смех и горе этот мир наполняют,
А тебе то не видимо.
Войны и любовь по-своему сердца согревают,
А ты то не чувствуешь.
Знают тебя все с рождения и по самую смерть,
А для тебя все незнакомы.
Так не заметь нас, смертных, покуда мы с иным миром связаны,
Ведь если не будет ничего - не будет и тебя!
Я вспоминаю и благословляю тебя, священный огонь и белая вода,
Ведь в вашем свете сотворено было то, что:
Смех и горе этот мир наполняют,
Войны и любовь по-своему сердца согревают.
Будь же карой небесной всем прочим – не нам...
Осталась последняя короткая строчка. Дуфф едва, держась на ногах от слабости и озноба, всё же нашёл в себе силы улыбнуться.
История о том, как двенадцатилетний мальчишка пробежал вокруг островка с чашкой свой мочи в руках, да веточкой, коей её разбрызгивал, наверняка бы долго была предметом смешливых разговоров в Кровном Очаге.
Да вот только Котёнку сейчас было не до веселья. Он обошёл уже почти весь остров, когда небо прорезала ослепительная вспышка, а вода дрогнула и вспучилась, словно бы вывернувшись наизнанку, огромным колоссом пламени. Едва ли не бегом завершая странный ритуала, мальчишка прокричал, чувствуя, как кожа на щеках покрывается волдырями от всколыхнувшего его просторные одежды жара:
- Прощай и покинь это место, а позже и кань!
Иссиня-красная волна, достигнув чуть ли не самого лица мальчишки, вдруг с глухим треском ударилась об огромную невидимую стену, что охватила собой весь остров. Перемахнув вдоль и над ней, пламя устремилось дальше, а затем, исчерпав большую часть своей мощи, утихло.
Удивительно, но огонь нисколько не подействовал на мальчишку, а ведь подобная температура могла бы с лёгкостью его запечь, словно утёнка в духовой печи. Затлели лишь одежды; как только стена пламени достигла островка, они, дымясь, под действием обжигающего ветра сорвались с худеньких плеч и, частично обратившись в пепел, унеслись прочь. Только сейчас осознав, что он опрокинулся навзничь, Дуфф с трудом поднялся и, задумчиво окинув слезящимся от дыма взглядом удручающую картину догорающего леса, побрёл, абсолютно голый, к молчаливым братьям-елям.
Глава 5 - Невольные посыльные
- Да нет в том промыслов высших! Что вы заладили, дурни? – сделав над собой усилие, чтобы не сорваться на крик, пробасил Анант.
Вот уже несколько десятков минут напуганные увэйнцы, негласно собравшиеся подле хижины целительницы, возбуждённо обсуждали недавнее событие, что потревожила их сонные трапезы. Сидмон, стоящий на высоком подступье ко входу Зинервы, старался выглядеть как можно более внушительно. Его обнажённая по пояс фигура с незаконченным ритуальным рисунком, стоящая перед обращёнными к нему жителями, может и выделялась на общем фоне, но для тех же жителей то было нисколько не интересно. Кто-то, брызгая слюной, пытался высказать своё мнение, а кто-то его оспаривал. Силясь перекричать бушующую толпу, Сидмон невольно косился на прислонившегося к одной из стен округлой хижины Агро. Воин был на удивление спокоен. Более того, он словно бы и не замечал происходящего. Водя затуманенным взглядом по верхушкам голов, Агро мысленно находился в ином, одному ему ведомом месте и время от времени скрывал в бороде мечтательную улыбку. Зинерва, стоящая справа от Сидмона, заметила эту улыбку. Отвернувшись, она задумчиво воззрилась на поднимающийся от далёких верхушек деревьев дым.
- Чего нам все эти пересуды о том, было ли то гневом божьим иль ещё чего!? – Вскричал наконец Анант, топнув от негодования ногой. Толпа, наконец, его заметила и притихла, давая мнимый шанс высказаться; чем громила и не пренебрёг воспользоваться. Обратив на своих собратьев и сестёр изуродованное шрамом лицо, он нахмурился и произнёс. – Хоть я и не верю в богов, а послушайте меня хоть единожды! Нет никому проку туда переться почём зря! Иль кто гибели своей хочет, я не пойму? Так ступайте, кому жизнь не дорога! Кто хочет, подними руку!
Толпа окончательно замолкла. Встревоженные взгляды на короткий миг встретились и тут же стыдливо обратились наземь.
- Может и есть доля правды в твоих словах, хромонога, - язвительно выдала Кхира. Она единственная смотрела на громилу без тени сомнений и страха. Остальные жители, словно боясь подхватить от неё какую-то заразную болезнь, поспешили отступить от неугомонной женщины в сторону. Сложившая на груди фигура осталась стоять на пустом пятачке земли. – Да вот только нам всем боязно… А ежели так в Уэйне рванёт?! Так мы в муку костную тут жа обратимся и чихнуть не успеем…
«И то верно…», «Да, да…», «Сумасшедшая-то права», - тут же зашептала толпа множеством голосов. Чувствуя, что выбрала верное направление дальнейшего спора, Кхира с мрачным удовлетворением продолжила:
- Что нам опасность за пару жизней, ежели все сгинуть могут?! Может ты и сходишь проверить в лес, неверя? – прищёлкнув костлявыми пальцами, зло улыбнулась женщина. Беспомощно глядя на её прямую как доска фигуру, Анант что-то было ответил, но его бесцеремонно прервали.
- Правда, Анант… Прохромал бы в лесок, да рассказал нам, чегой там… Глядишь и узришь, наконец, силу небесную! – прокудахтала дородная тётка подле него, а её тощий муж поддержал. – Вот-вот… там и сгорело, поди всё подавно, так что и опасности тебе не будет никакой…
- Успокойтесь, прошу! – в очередной раз воскликнул Сидмон. Умиротворяюще вскинув руки в стороны, он пытался образумит свой горячий, не привычный к долгим раздумьям народ. – Что вы такое просите? Анант ничем никому не обязан, да и скован недугами, в отличие от многих! Кроме того, нет никакой необхо…
- Чегой-то это я скован недугами, вождь? – не без обиды протянул Анант, с лёгкостью обрывая своим густым басом звонкий голос юнца. – Я хоть и сейчас кого угодно пополам сложу! Подходи по одному – так и вовсе весь Увэйн на земле охать останется!
- Ты бы поумерил свой пыл, друже! – хохотнул Агро, впервые за всё время продолжительной разборки проявив хоть какое-то участие. – Ты хоть детина и увесистая, да только от этого падать будешь лишь громче, ежели я вмажу…
Анант, просветлевший на короткое время после слов воина лицом, постарался напустить на себя как можно более мрачный вид и тяжело прогромыхал:
- А ежели я сейчас возьму палчину, да и вобью тебя по самую маковку в землю, Агро… - сжав в своём пудовом кулаке посох, да так, что тот затрещал, он весь собрался, словно приготовившись к битве, и замер.
Холодные взгляды встретились. Один – всего с одним глазом небесно-голубого цвета, другой – карими, как вымоченная под дождём земля. Жители вытянули свои и без того полные страха лица и поспешили расступиться.
- Агро, не взду… – зашипел было на воина Сидмон, переводя испуганный взгляд то с пекаря-калеки, то на схватившегося за плетёную рукоятку своего клинка воина, однако парочка неожиданно разрешила свой видимый конфликт. Одновременно взорвавшись раскатистым смехом, они схватились за животы. Селяне, непонимающе посматривающие на них, спустя мгновение уже с облегчением присоединились к веселью. Зинерва, наблюдавшая прежде с непроницаемой миной за происходящим, со вздохом покачала головой и вновь отвернулась к лесу. Хиленький мужичок же, что прежде поддакивал своей жене, теперь тонко смеялся и тепло похлопывал по широкому плечу Ананта. Тот, покраснев от переполнявшего его веселья, ответил ему размашистым хлопком по спине, от которого мужичок шлёпнулся на землю. Жена, скользнув по пекарю полным злобы взглядом, поспешила поднять своего непутёвого домочадца.
- Так и что же? – протянул кто-то из толпы, когда последний смешок затих. Анант и Агро напоследок дружески друг другу кивнули и улыбнулись своими жестокими улыбками.
- Что-что… - незамедлительно отозвалась Кхира. Уж у неё-то на всякий вопрос всегда был припасён ответ. – Ежели Анант такой сильный и смелый, так и правда пущай отправляется в путь. Что скажешь, друже? Иль забоишься?
Пекарь, вновь почувствовав в груди разгорающуюся обиду, решительно отозвался:
- Да сказано же мною уже, что не страшно мне ничего, женщина! Или ты оглохла совсем за словами своими нескончаемыми?
Кто-то хихикнул, отчего Кхира злобно ощерилась, а Зинерва вдруг ненадолго оживилась и что-то прошептала Сидмону на ухо. Тот, нахмурившись, её выслушал, а затем коротко кивнул. Целительница улыбнулась краем губ и прикрыла глаза. Вновь выставив руки перед собой, юноша воскликнул:
- Анант, ежели не против ты, то и впрямь отправляйся к пожару, да узнай, что там случилось! – пекарь заколебался, но всё же согласно кивнул. – А пойдёт с тобою Оло…
Пекарь округлил глаза и обречённо уставился на своего предполагаемого спутника.
- Ай? – рассеянно отозвался детина, услышав своё имя. Его круглая голова, выступавшая из приземистой толпы, завертелась по сторонам. – Чего?
- Оло, прошу тебя, пойди с Анантом, - вкрадчиво обратился к недалёкому отроку Сидмон, повернув к нему лицо. – Ты единственный, кто застал божественную силу воочию. Ежели и там нечто подобное случилось, то у тебя более всего шансов разобрать, что к чему.
Многократно покивав головой, пока юноша говорил, Оло ответил:
- Так ежели ты просишь, то конечно, схожу я, что мне.
- Спасибо, – искренне поблагодарил Сидмон и коротко обернулся на Зинерву. Та, каким-то образом уловив на себе его взгляд, открыла глаза и сдержанно кивнула. Сидмон поджал губы и отвернулся, а затем, вновь постаравшись набросить на своё светлое лицо маску ложной уверенности, произнёс:
- В остальном же мы придержемся прежнего… Не будем гневить богов сильнее прежнего. Ритуал будет в срок, – толпа согласно загомонила. Многочисленные головы, обращённые на будущего вождя, закивали. – Теперь я пройду все испытания, как того требуют правила древних.
Глава 6 - Достопочтимый Анант
- Так а я, подумавши, и отвечаю ему, что, дескать, нет на свете лепёшек слаще и пышнее, чем у Стратни Умелицы. Ан нет, он по-прежнему давай мне про свой товар заливать. Ну, я и дал ему по маковке, чтоб ему думалось легше. А он, аки зайчонок перегревшийся, и упал замертво. Ну, перевалил я его через плечо, да к стряпчихе. А она тётка хоть и умелая, да кричливая, что вороны перед мертвечиной. Как увидала, что я какого-то молодчика ей притащил, так и давай меня колотушкой прохаживать. Ну, я тогда и ей…
- Тихо! – прерывая нескончаемую болтовню юнца, зашипел Анант и настороженно выглянул из зарослей.
Оло открыл было рот, но вместо этого понятливо кивнул и, выпучив глаза, подкрался сбоку от пекаря. Подражаю своему куда более умелому спутнику, он вытянул голову над верхушкой куста.
Зрелище было далеко не из приятных.
Внушительный абсолютно выжженный клок земли со всей своей ужасающей действительностью напоминал о том, что ничто живое на этом свете, будь то животное или растение, не вечно. Более того, жадная стихия, уничтожив частичку леса, и не думала останавливаться. С ужасающей скоростью набираясь сил, она с шумом продиралась всё дальше, вглубь Седой опушки. Её чёрный след, провожаемый не менее чёрным дымом, становился всё дальше и шире, а напитанный удушливой тяжестью воздух бесследно исчезал.
Осторожно пробираясь по потрескавшейся земле, которая, подобно старым костям, с хрустом проминалась на несколько сантиметров, путники молча взирали на чьи-то обугленные останки и испепелённые под самый корень деревья; Оло с пропитанным страхом любопытством, Анант же - мрачной решимостью.
Водя своим единственным глазом по безжизненному пепелищу, пекарь пытался различить в однообразной картине причину произошедшего, но ему это абсолютно не удавалось. Не на чем было задержать взгляд. Хотя…
Ускорив шаг, он проковылял к самому центру взрыва и, нетерпеливо отбросив в стороны полы широкой серой накидки, начал разгребать одной ладонью кучу пепла перед собой. Оло, до того праздно шатающийся по всей площади пятачка, заинтересовался и подошёл ближе. Выглядывая из-за широкого плеча пекаря, он изумлённо воскликнул:
- Знакомая же безделушка…
Анант не ожидал от глуповатого парня хоть какого-то прока, а оттого откровенно удивился и обернулся:
- Знакомая?! Что это? – хромоногий увэйнец недоумённо повертел в руке покрытую копотью жёрдочку.
Оло перевёл взгляд с находки на пекаря и, простодушно пожав плечами, ответствовал:
- Так энто ж Дуфф, сын Тристы, с палкою такой всегда ходит. Сколь себя помню, всегда у него за поясом висела. Как же она сюда-то попала… Надо ж, ещё и целёхонькая какая…
Анант молча уставился на парнишку и нахмурился. Нахмурился так, что Оло даже стало не по себе. Слегка отстраняясь, он настороженно спросил:
- Чего энто ты?
И вновь пекарь не ответил. Мальчишка был ему смутно знаком. Так же из семьи Пекарей, тот регулярно появлялся в Духовой хижине. Пекарь помнил его пронзительный взгляд и тёмные вьющиеся волосы. Странным мальчуган слыл в округе, насколько он помнил. Мог и забрести сдуру в лес, да отчудить чего интересного.
Отвернувшись, Анант задумчиво поводил взглядом по пепелищу, пока, наконец, не изрёк:
- Триста искала его ночью… Проходилась по печным землянкам, обращалась за помощью. И ко мне обращалась, да вот только кто ж в дождливую ночь по улицам шататься возьмётся?! Я… отказал я ей… Здесь было тело, - громила указал в самый центр кучи, туда, где нашёл деревянную жёрдочку. – Да вот только следов никаких нет, будто испарилось оно, иль вспорхнуло в небо. Если ж не вспорхнуло, значит, должны были кости остаться.
Загадочная задачка могла бы надолго задержать Оло на месте, однако пекарь, привыкший больше действовать, нежели размышлять о необъяснимом, тряхнул головой и уверенно побрёл в сторону пожара. Ну и парень, конечно, не пожелал оставаться один. Поспешив за хромающей фигурой, он напоследок оглянулся на пепелище.
Словно прощаясь со своими ещё живыми гостями, унылый пейзаж задрожал от пробравшего его ветерка и обнажил из-под слоя пепла очередной комок костей.
- Так куда ж мы теперича идём-то, достопочтимый Анант? – прикрывая лицо от дыма, спросил Оло. – Ежели следов нет, то чего мы узнаем? И жёрдочка энта ещё…
- Есть жёрдочка – значится и Дуфф где-то рядом должен быть, – тяжело опираясь на посох, пекарь, тем не менее, довольно быстро оставлял многочисленные преграды, что попадались на пути, позади. - Видать его тело там было. А значится, он и был причиной того, что случилось.
- М-м-м… - понятливо промычал Оло, медленно кивая, однако тут же озвучил очередной спонтанно возникший в голове вопрос. – Так ежели и он виноват, как же мы его найдём? Следов то нету…
Анант всматрелся куда-то вдаль, в клубящуюся спереди стену, и несколько удивлённо хмыкнул:
- Верный ты вопрос задал, Оло. Да вот только не знамо мне, куда он мог деться. Чувствую только, что тут непросто всё. Побродим ещё, поищем чего, а там двинемся назад.
Юноша, видимо, вполне удовлетворился таким ответом. Он довольно ощерился и протянул:
- Неужто нас дух лесной ведёт, куда нам надобно вестись.
Анант болезненно поморщился и, невольно сбавив темп ходьбы, проворчал:
- Даже не вздумай мне про духов энтих, да богов начинать. Ни при чём они здесь, Оло, пойми хоть ты меня.
Однако, детина, по всей видимости, не был в состоянии что-либо понимать. Загибая разговор в отвратительно привычное для Ананта русло, он почтительно проговорил:
- Да как же… Вот же богов сколько вокруг… Вгляни вон на небо хотя б… - улыбаясь, Оло вознёс руки кверху, но тут же их опустил. Немного омрачившись, он пробормотал. – Хотя, непогодь же…
Анант остановился. Горячий ветерок, вторя терпеливым словам пекаря, подхватил облачко пепла и со свистом унёс его вдаль.
- Оло, - здоровяк доверительно положил тяжёлую ладонь на покатое плечо юноши. Оло, уставившись на пекаря своими коровьими глазами, захлопал ресницами. – Не верю я в чушь энту высшую, да низшую. А ежели и были бы боги, так какой же нам до них прок, как и им до нас. Позабыли они нас давно, ежели и знали вовсе. Думай своею головой, а не той, кою и не увидишь даже. Люд наш привык более в сумеречные силы верить, нежели в свои. Вот и сидят теперь, плачутся, да причитают, чуть комар икнёт. Ты понял меня, Оло?
Оло непривычно крепко задумался, с некоторым запозданием кивнул, а затем воскликнул:
- Всё как есть понятно, достопочтимый Анант!
Пекарь тепло улыбнулся и отпустил плечо парня:
- Вот и славно.
Поправив на месте отсутствующего глаза тёмную повязку, здоровяк опёрся на свой крепкий посох и вновь захромал вглубь леса. По мере того, как путники двигались, звуки редких птиц смолкали, а на смену им приходил равномерный гул. Пламя было уже близко. Прошла всего пара минут после высказывания пекаря, как Оло озадаченно произнёс:
- Достопочтимый Анант, а как же всё-таки тело без следов то исчезло? Никак жители сумеречные всё ж мальчонку утащили.
Пекарь остановился и медленно повернулся к парню.
Парочка добралась до того места, где огонь ещё уничтожил не всё. Несколько деревцев и вовсе, словно бы, как ни в чём не бывало, притулилось на склоне невысокого холма. Между ними пекарь и застыл.
Анант редко злился, а уж тем более срывался. Да, он был мастак поспорить и пообижаться, но то выходила как-то по-доброму, по-свойски. Да кого угодно в округе спроси - всякий бы с уверенностью подтвердил, что здоровяк за свою жизнь и мухи не обидел… ежели та, конечно его сама прежде не задела чем крепко. Теперь же Оло его не обидел. Нет, какая тут обида… Ананта просто заколотило от той непроходимой тупости, что он и так ежедневно видел в каждом из односельчан. Впрочем, он не таил на них большую злобу – чувствовал в каждом и мудрость свою и глупость так же. Но вот это их качество – видеть во всяком явлении проявление потустороннего – настолько его удивляло и раздражало, что он искренне радовался своему терпеливому нраву. Будь пекарь хоть на чуточку буйнее – знай бы, лишилась парочка-другая дорогих односельчан лишних зубов.
Теперь же детина, что с искренним непониманием уставилась на него, словно бы разом собрала в себе всю ту простоту и наивность, с которой увэйнцы видели мир вокруг себя.
- Неужто я один в своём уме на этой проклятой земле!? – вскричал Анант и, коротко взмахнув палкой, гулко ударил её концом по макушке незадачливого паренька.
Оло от неожиданности всхлипнул и схватился за голову. Его округлившийся полный слёз и удивления взгляд, казалось, намертво приковался к широкому лицу пекаря.
Глядя в эти по-детски обиженные глаза, Анант тут же порастерял весь прежний пыл. Только спустя мгновения осознав всю недостойность своего поступка, пекарь охнул и подбежал к парню. Тот испуганно отстранился, однако, внезапно высмотрев что-то за спиной Ананта, возбуждённо воскликнул; его сморщившееся в плаксивой гримасе лицо разом разгладилось. Пекарь сразу же уловив в юноше смену настроения. Тогда он быстро обернулся, чтобы встретиться взглядом со странным лысым человеком в зеленоватом балахоне, вышагивающим вдали, за пределами холма.
- Вниз! – тут же прижавшись к земле, воскликнул Анант и на всякий случай пригнул голову Оло.
Предусмотрительно схватившись за воротник юноши, пекарь быстро отбежал в сторону, к густым зарослям, что скрывали вершину холма от посторонних глаз. Всё его внимание и мысли были поглощены тем человеком.
Заметил ли их с Оло незнакомец или просто мимолётом прошёлся взглядом по холмам… А если и заметил, что предпримет теперь?
Осторожно выглянув в просвет между плотным сплетением ветвей, Анант с облегчением удостоверился, что незнакомец их не заметил. Лысая голова уже скрывалась за одним из изгибов ближайшего уступа.
- Что… что это было? – вдруг послышался едва различимый шёпот справа от пекаря.
Обернувшись, Анант не без удивления воззрился на бледное, покрытое капельками пота лицо Оло. Его лишённый всякого смысла взгляд был прикован к глиняному уступу, за которым скрылся загадочный путник.
- Да просто человек какой-то… Странновато одет правда, да… - озадаченно пробасил пекарь, невольно дивясь странной реакции парня.
- Нет, не человек… то, что с ним рядом ковыляло… - заикаясь, вымолвил Оло.
Пекарь несколько секунд молча смотрел на парнишку и размышлял над его неоднозначными словами, а затем, устало прикрыл глаза и отвернулся.
- Снова твои бредни…
- Нет, там… Там правда что-то было… Маленькое и в одеждах… Полыхало всё красным… А человеку словно и ничего… Словно и нет его… - парень неуклюже поднялся и вступил в арку из деревьев.
Проводив его красноречивым взглядом, Анант едва заметно покачал головой и спокойно произнёс:
- Ты прости меня, Оло, за отшибину ту… Я не со зла энто.
Парнишка ничего не ответил. Он просто стоял и смотрел вдаль. Оперевшись о посох, Анант поднялся и подковылял к нему. Положив, как совсем недавно, руку на плечо парня, отчего тот вздрогнул, и, вглядываясь в его лицо, он произнёс:
- Не держи на меня чего недоброго… Пойдём, нужно быстрее со всем разобраться!
Парень рассеянно кивнул и последовал за спускающимся с холма пекарем.
- Так… мы энто… за ними пойдём? – проблеял парень, неловко спрыгнув с откоса.
- Верно, Оло… - Анант сдержанно вздохнул, мысленно проглотив слово «ними». - Может тот человек и подпалил лес.
- Какой там подпалил, - с воодушевлением воскликнул Оло и поравнялся с пекарем. – Там пол леса разом вспыхнуло… Шар большущий разросся, чуть ли не до неба, да лопнул…
- Шар, значится, - недоверчиво усмехнулся Анант и прищурился, вглядываясь в распростёршееся у основания возвышенности, на которой они с Оло и стояли, болото. – Ещё было там чего?
- Не-е, - на секунду задумавшись, протянул детина и, вдруг соединив в логическую цепочку заданный пекарем вопрос и произошедшее прежде, удивлённо приподнял брови. Он оглянулся на своего спутника и воскликнул. – Так, достопочтимый Анант, а ты не видал разве ж энтого?
Размышляя над тем, показалась ли ему пара теней на одном из дальних островков или нет, Анант рассеянно ответил:
- Не видал…
Оло сокрушённо покачал головой и произнёс:
- Вот ведь досада же… Ты не гневайся, достопочтимый Анант, да вот только шар тот высшим кем сниспослан был, не иначе. Увидел бы его – так в раз бы поверил.
Гниющий запах болот заставил Ананта поморщиться.
- Хватит трепаться, Оло… Вот найдём того мужика и узнаем, кем тот шар был ниспослан. Будь теперь тише… Следы свежие. Мы скоро его нагоним. Ступай за мной след в след!
Оло послушно кивнул.
Следы и впрямь были свежими. Ступая точно по ним, Анант невольно удивлялся тому, с какой точностью и проворством неизвестный пробирался сквозь топи. Шаги преследуемого были короткими и размазанными, словно он сильно устал. Впрочем, и размер следов отличался заметной миниатюрностью, из чего пекарь сделал вывод, что они следуют за каким-то сухоньким старичком или юношей. Не выходил из головы Ананта и странный внешний вид неизвестного. Балахон напомнил ему о народах лесов, коих столь часто упоминал старый Невлин – друидах. А вот обритая налысо голова могла принадлжать кому угодно. В Увэйне – и здесь можно было найти немало люда с подобной причёской. Да что там – его покрытая тёмной банданой голова и сама бы с готовностью отразила всё более подбирающиеся сполохи пламени. Одно ему казалось очевидным – то был кто-то из селения. Редкий странник осмеливался посещать эти земли, что опутывали дремучие леса и опасные реки. Ближайшим к Увэйну поселением был Мар – большой портовый город, вбиравший в себя народ корнавиев. Однако они все без исключения носили длинные выпрямленные пряди, что сниспадали едва ли не до пояса. Да и одеты были в чистые белые одежды, а не грязные балахоны. Что подобные могли здесь забыть?
- Достопочтимый Анант… - прошипел перень за спиной пекаря.
Тот переступил на сравнительно безопасную кочку и вопросительно обернулся. На лице Оло явственно выступило сомнение и растерянность. Поправляя наплечный мешок, который и так накрепко приставал к спине, он смущённо пробормотал:
- Мать не велела мне отлучаться от родного дома далеко… Она меня и вовсе пускать не хотела… Ты обещал, что мы только разберёмся что к чему и обратно, а теперь уж к самым болотам подобрались.
Анант сдержал невольную улыбку и успокаивающе произнёс:
- Так мы и не разобрались ещё… А насчёт обратного пути не волнуйся – чей ты не один, а я дорогу запоминаю с рождения хорошо. Возвернёмся мы домой в срок, ещё и восхвалимся недурно.
Оло успокоился. Его напряжённый взгляд привычно расфокусировался и пошёл гулять по всему, что представало вокруг, а надутые прежде губы растянулись в простодушную улыбку.
От мыслей, что он принесёт добрые вести, а то и вовсе виновника пожара, Анант и сам невольно расплылся в мечтательной улыбке. Представив себе уважительные взгляды соплеменников, он заранее раздобрел и уже в куда более приподнятом настроении зашагал дальше.
Следы продолжали тянуться между хиленькими, а порой и могучими деревьями; порой они обрывались в местах, где господствовала вода, но неизменно обнаруживались вновь. Анант отметил, что пара следов принадлежала одному человеку и никому более. Небольшие следы были одиноки, и данное обстоятельство не могло не радовать. Естественно, пекарь не преминул об этом упомянуть, тыкая Оло носом в его невежество:
- А человек то один, – пробасил Анант, вбивая при движении конец посоха глубоко в землю. Оло молча зыркнул по веренице следов. – Ежели б больше было, то и утоптышей-то прибавилось бы.
- Так боровичок махонький совсем был, не больше локтя в высоту, - заметил парень и шмыгнул носом.
- Так и от него бы остались махонькие следочки, - поспешил парировать Анант и довольно усмехнулся. – Земля здесь мягкая, что гумно, так что и он бы не скрылся. Нет, привиделось тебе, дружок.
- Как есть говорю, достопочтимый Анант, был он, – упрямо возразил Оло и чихнул.
Некоторое время назад ветер повернулся прочь от пожара. Теперь он подхватывал невесомые частицы пепла и разносил их в сторону болот. Становилось всё тёжелее дышать.
- Пламенел подобно заходящему солнцу. Грех было не увидать.
Едва парень договорил последнюю фразу, как приземистые заросли внезапно расступились и открыли взору путников причудливое и загадочное зрелище: внушительный пруд окаймлял небольшой, сплошь поросший растительностью островок, а на подступье к нему, между противоположными берегами, плыло нечто объёмистое, тёмное и бесформенное. Что за чудовище могло обитать в мутных водах болот, Анант не мог себе и представить, однако удивительнее всего было то, что на невиданном ранее звере восседала закутанная в одежды фигура. Лысая голова была обращена в противоположную сторону от ошеломлённых наблюдателей, да и само зрелище происходило от них на значительном расстоянии, поэтому, как и прежде, оказалось невозможным различить лицо загадочного человека.
Заворожённо наблюдая за его мерной переправой, Анант пытался вместить в своё ограниченное сознание то, чему оказался свидетелем. Он и прежде слышал о скрывающихся в местных водах, а порой и ночной тьме, существ, но никогда не воспринимал подобные истории всерьёз. Он так же, как и прочие, любил послушать сказки Невлина о том, что, якобы, было прежде, и какие существа населяли молодой мир до того, как его заполонили люди, однако на то они и были сказками, чтобы звучать интересно и невероятно. Теперь же пекарь своими глазами наблюдал за тем, как весь его привычный жизненный стереотип рушиться и крошится, обнажая и выделяя то, что ранее казалось смехотворной чепухой.
Оло и вовсе потерял всякое ощущение реальности. Если бы Анант вовремя не прикрыл ему рот, то он бы, наверное, закричал от переполнившего его волнения.
- Давай… спрячься… - просипел пекарь и доковылял до накренившегося над водой куста остролистника.
Оло послушался только с третьего раза. Встав на корточки так, чтобы их не было видно, парочка продолжала наблюдать за размеренной переправой чудовища.
Внезапно землю сотряс далёкий грохот взрыва, а затем верхушки деревьев в отдалении всколыхнулись, выпуская из своих рядов ревущее пламя. Оло от неожиданности вскрикнул и подпрыгнул на месте. Да что там, и сам пекарь невольно пригнулся.
- Чегой энто так вдарило? – дрожащим голосом озвучил парень общую с хромоногим громилой мысль.
В этот момент фигура в балахоне вдруг заворочалась на месте. Анант не мог со всей уверенностью заручиться в правдивости того, что якобы увидел, но ему показалось, будто человек склонился над самой водной гладью и начал её пить. Ошеломлённое выражение лица пекаря дополнилось маской отвращения. Ему тут же вспомнились слова Невлина о диких южных племенах, что нисколько не боялись пить любую воду и есть всякую еду, будь то хоть тухлое мясо.
- Он здесь… Он сидит за его спиной… - вдруг пробормотал Оло. Он не спускал пристального взгляда с фигуры в балахоне. – Я вижу отсветы его пламени.
Анант тут же понял, о чём шла речь, и всмотрелся в тёмно-зелёную спину чудовища, но ничего не увидел. Не было нигде никаких отсветов. Да и не хотелось ему верить ещё и в каких-то крохотных человечков, что полыхали огнём. С пекаря было достаточно и чудовища с его странным хозяином. Его откровенно пугала мысль о том, что все те слова увэйнцев, кои он с бычьим упорством отбрасывал и презирал, могли оказаться правдивы. Тогда, выходит, и вся его жизнь могла оказаться самообманом. Подобные размышления наполняли сердце пекаря тихим ужасом.
- Да нет там никого! – быстро обернувшись на юнца, зло прошипел Анант.
- Так вот же, полыхает, словно костёр перед ним горит, - недоуменно указывая на сгорбленную фигуру, воскликнул Оло.
- Тихо! – раздражённо шикнул пекарь и, сдерживая злость, замолчал.
Не следовало сейчас о подобном спорить, а уж тем более и привлекать к себе внимание.
Чудовище, между тем, добралось до острова. Фигура поднялась и соскочила на берег. Хоть балахон и был просторен, при движении человека стало ясно, что он довольно худощав. Шея и вовсе не походила на мужскую. Пекарь запоздало подумал о том, что загадочным наездником чудовища могла оказаться и девушка. Фигура же, пошатываясь, пересекла небольшой открытый бережок и скрылась в зарослях. Теперь было предельно ясно видно, что никакого спутника у человека не было. Он шёл один.
Красноречиво зыркнув в сторону наивной детины, Анант тяжело встал и размял затёкшие ноги. Оло же остался сидеть на месте. Он по-прежнему всматривался в непроходимые дебри.
Пожар подбирался всё ближе. В какой-то момент юнец отвлёкся от своей навязчивой слежки и различил на юго-западном берегу пруда первые признаки подобравшегося пламени. Ряд деревцев, что отделял собой берег и кромку воды, быстро схватился огнём и затрещал.
Возбуждённо подскочив с места, Оло уже хотел что-то выкрикнуть, предупредить стоящего неподалёку Ананта о грозящей им опасности, но тот уже и сам мрачно наблюдал за разрастающейся стихией.
В этот самый момент из лесной плеши на островке вновь выскочила фигура. В руке неизвестного было что-то зажато, но что именно, Анант различить не смог. С очередной волной удивления и недоумения он наблюдал за тем, как фигура откидывает полу своей накидки и, по всей видимости, мочится на подставленный под струю предмет.
- Чегой-то это? – с непередаваемой интонацией в предельно озадаченном голосе протянул Оло. Не отрывая голубых глаз от того, как неизвестный начал обходить остров, попутно орошая воду своей мочой, он чуть приоткрыл рот.
- Агхр… - судорожно выхватывая из пояса бурдюк с брагой и прикладываясь к горлышку, бессвязно вторил ему Анант.
Парочка вплоть до последнего момента наблюдала за тем, как человек проделывает свои загадочные манипуляции. Оло в какой-то момент и вовсе показалось, что он различил в наполненном треском и гулом воздухе обрывки слов, однако, засомневавшись, не решился высказать своё предположение Ананту.
Когда же со странным обрядом было покончено, испепеляющая волна пламени добралась до воды. Подхватывая клубы пепла и пара, она не утихла, а, напротив, в сто крат усилилась.
- Вода горит! – закричал Оло, указывая на вспыхивающую голубоватым пламенем поверхность пруда.
Обращая чёрную гладь воды в огонь, волна молниеносно пронеслась вперёд, но вместо того, чтобы проглотить островок, с неохотой его обошла. Парочка выпучила от изумления глаза и поспешила отскочить от края обрывистого берега, на котором она расположилась. Сине-красные языки лениво скользнули по глинистому склону и, отступив, обратилась в кучу искр.
Анант, покрасневший от жара, с растрепанными одеждами, абсолютно каменным лицом и вытаращенными глазами, вновь откупорил горлышко бурдюка и сделал несколько внушительных глотков.
Стало легче. Не намного, но всё же. По крайней мере, пекарь обрёл некоторую ясность мыслей. Обернувшись на Оло, он с сомнение повертел в руках бурдюк. Лицо парня было черно от сажи, но и так пекарь смог различить, насколько явственно в каждой его черте проглядывался страх. Да и фигура его была неестественно напряжена и сжата, словно пружина.
- На вот, отхлебни… - всё же пробасил Анант, протягивая парню кожаный мешок с брагой. Оло нисколько не изменился в лице, перевёл свой безумный взгляд на него и медленно взял. – Это поможет.
Бездумно глядя прямо перед собой, юнец всё так же медленно, не выходя из состояния оцепенения, приложился к деревянному горлышку и опрокинул ёмкость.
Горло тут же словно обожгло огнём, что совсем недавно прошёлся по болотистым землям, а по телу разлилась невольная дрожь от премерзкого привкуса перезрелых яблок. Анант с готовностью подхватил выпавший из дрожащей руки бурдюк и не без удовлетворения отметил, как закашлявшийся парнишка тут же пришёл в себя. Едва справившись с собой, Оло воззрился слезящимися глазами на громилу. Тот вопросительно дёрнул головой, на что юнец неуверенно кивнул. Тогда Анант поправил съехавшую с глазницы повязку и вновь повернулся к островку.
Не выпуская из крепко сжатой ладони бурдюк, он медленно прошёлся взглядом по неузнаваемо изменившемуся пейзажу. Деревьев, кустиков, да и большей части воды больше не было. Всё обратилось в невесомый серый пепел. Там, где были заросли, теперь господствовала пустота, а затопленные ранее места зияли глубокими провалами и пещерами. Лишь в одном месте вода чудесным образом не исчезла. Хоть поверхность пруда и обратилась в пламя, большая его часть всё же сохранилась.
Проведя рукой по закопчённому лицу, Анант добрёл да опалённого деревца, что примостилось у самого края уступа, и прислонился к нему локтем. Фигура в балахоне медленно поднималась с земли. Впрочем, балахона, как такового, больше и не было. Силуэт оказался абсолютно голым и, что ещё более удивило пекаря, целым и невредимым. Теперь стало понятно, что человеком был юноша. Уж слишком прямо он держался для старика, и слишком плосок и худощав был для девушки. Не отрывая прищуренного взгляда, Анант молча наблюдал за тем, как фигура, пошатываясь и спотыкаясь, бредёт к зарослям.
- Так энто же и есть Дуфф! – заставляя пекаря вздрогнуть, удивлённо воскликнул Оло.
Анант грозно обернулся, но вместо того, чтобы ругаться, вновь перевёл свой округлившийся глаз на далёкий силуэт, что уже почти исчез из виду. Громила медленно опустился на землю.
- Энто точно он?
- Как есть – он, - кивнул Оло, и присел рядом с пекарем.
Тот, в свою очередь, сделал из бурдюка третий и последний глоток. Он смотрел на остров и молча размышлял. Парень же продолжал говорить.
– Токмо волосья все куда-то успели поисчезать… И одет непойми во что, вот и не признал сразу. Ещё и боровичок тот жуткий…
Наконец, заметив, Анант не обращает на его слова ни малейшего внимания, Оло на короткое время замолчал. Он посмотрел на то, как пекарь хмурится и озадаченно моргает своим единственным глазом, а затем придвинулся к нему ближе.
- Достопочтимый Анант, так отчего же всё-таки всё энто происходит-то? – вкрадчиво вопросил он.
Анант ответил не сразу. Он мрачно покачал головой и только по прошествии нескольких минут задумчиво пробасил:
- Не знаю, Оло. Думается мне, что Дуфф вовсе не так прост, насколько может быть прост обычный ребёнок…
Пекарь повернулся к юнцу. Оло с удивлением заметил, как по грязному суровому лицу Ананта, обозначая свой короткий путь светлой дорожкой, скатывается одинокая слезинка. В громовом голосе сквозила неприкрытая печаль.
– Я... я большую часть своей жизни отталкивал то, что естественно для всех… Понимаешь, я не желал верить, боялся верить… А теперича увидал воочию… Правильно Кхира тогда сказала… Да только что мне теперича с энтого…
Вдруг массивные плечи сотряслись от всхлипа. Пекарь зажмурил единственный глаз и беззвучно зарыдал. Оло, ошеломлённый и полный недоумения, успокаивающе положил ладонь на плечо Ананта, как тот совсем недавно, и удивлённо пробормотал:
- Дык… не печалься так, достопочтимый Анант! Не страшно, что не верил ранее…
Пекарь, при этих словах разом подавив свой неожиданный порыв, поспешно отёр лицо рукавом и на краткий миг накрыл своей огромной ладонью ладонь Оло. Обменявшись с юнцом взглядом, он благодарно кивнул.
- Не важно то теперь, Оло, - приглушённо обронил он и, тяжело опираясь на свой посох, поднялся. – Прошлого не возвернуть, а настоящее ждать не будет, пока все наплачутся вдоволь.
Парень так же поднялся и посмотрел на островок. Чёрный дым, что тянулся с обугленного леса, причудливо обходил уцелевший клочок земли стороной.
- Что же теперь будем делать, достопочтимый Анант?
Мысленно смахнув с подёрнутого дымкой воспоминаний взгляда всякое выражение столь внезапно затеплившихся чувств, пекарь поморщился и пробасил:
- Не надобно тебе меня достопочтимостью более утомлять, хорошо? Анант я просто… Не более, не менее того, – Оло что-то смущённо пробормотал, а затем улыбнулся. – Надобно бы нам к пареньку тому наведаться, Дуффу, да вот только думается мне, что то теперь слишком необдуманно будет, опасно.
- Опасно? – эхом отозвался удивлённый парень.
- Опасно, - кивнул Анант. – Незнамо нам, что его ведёт, и чего он хочет. Да и ежели парень пламя так запросто остановить смог, то никому не ведомо, что он ещё вытворить может. Думается мне, он и пожар создал таким же делом. Невольно, видать, иначе б не бежал потом. Но ежели и так, встречаться с ним пока не следует. Давай, пошли. Надобно сначала всё обдумать, а потом уж что-то решать. Токмо не вздумай кому ни попало об увиденном сказывать! Лишним энто так же будет… Лишь к Тристе надо мне будет заглянуть…
Глава 7 - Три испытания
Сидмон никогда не считал себя сильным хоть в чём-то, а уж особенным и тем более. Но и к неудачникам он себя не приписывал. И всё же…
Обматывая руки узкими полосками ткани и опасливо глядя на глиняный чан с ядовитым соком, что приготовила целительница, Сидмон тайком косился на любопытствующие лица стоящих перед ним людей. Мысли, подобно всполошённым птицам, беспорядочно бились в голове.
Может и верно тогда Агро сказал, что нет в нём той царственной жилки, что была у его отца. Однако, пусть и так, а не собирался Сидмон выявлять это без боя. Пройти испытания, а за ними и Преклонный обряд он был просто обязан. И то было скорее не обычным бахвальством перед насмехающимися увэйнцами, что не воспринимали его всерьез, а скорее желанием узнать лучше самого себя.
- Сидмон, сын Кайдена, теперь я обязана оговорить особенности последующих трёх испытаний… - торжественно промолвила Зинерва, как только юноша принял соответствующий вид.
По чьему-то неприметному знаку пузач Рикоррет Рычащее брюхо, что примостился чуть в стороне от остальных, понятливо кивнул и приложился к внушительному зеленоватому от плесени рогу. Обвислые щёки раздулись в два красных бликующих шара, а чёрный провал горна с готовностью возвестил о начале церемонии.
Оглушительный горловой рокот разлился по долине, отчего зверушки прижались ближе к земле, а птицы, напротив, поспешили вспорхнуть в дождливое небо. Как того требовал древний, глубоко почитаемый увэйнцами обычай, церемония проходила под открытым небом, у самого основания броха. Кусты и лишняя трава была убрана ещё сутки назад, отчего образовалась приметная с высоты птичьего полёта круглая плешь. Жители селения окаймили собой края площадки, и теперь с праздным любопытством, даже жестокой радостью, наблюдали за тем, как худенький парнишка с неприкрытым страхом в светлых глазах впитывает бесстрастные слова целительницы. Небесного, изумрудного и огненного цвета полотнища, что прежде развесили на высоких и приземистых жердях, яростно полоскали на ветру.
- Начнём сначала. Первым твоим испытанием станет испытание воли. Для того чтобы поддерживать жизнь в Увэйне и справляться с любыми напастями, нужна основа лидера. Это первый и самый важный шаг к становлению тебя, как истинного вождя. Есть ли подобная основа в тебе, выявит воля богов. Яд, что я приготовила из взрастающих природных элементов, способен свести с ума любого, кто с ним соприкоснётся. Ежели ты сможешь справиться, этот этап станет для тебя подобием перерождения. Подобно семенам дикого мака, что присутствуют в зелье, ты преодолеешь все трудности и станешь пылающим цветком, либо же сгинешь. Остальные испытания ты познаешь позже.
Размеренно подобрав с соснового стола короткий клинок, облачённая в белое платье фигура подплыла к оцепеневшему юноше. Его грудь часто вздымалась, а из приоткрытого рта вырывались едва приметные клочки пара. Успокаивающе приложив к щеке Сидмона прохладную ладонь, Зинерва одним точным движением отхватила с его головы под самый корень внушительный клок волос. Юноша растерянно провёл рукой по гладкому виску и несколько раз моргнул. Теперь левая сторона головы была абсолютно голой.
- Не бойся… - едва пошевелив губами, шепнула ему целительница.
Её взгляд был по-прежнему непроницаемым, а голос безразличным, однако Сидмону отчего-то показалось, что женщина искренне ему сопереживает.
- Помню… - приглушённо отозвался он и заставил себя улыбнуться краем губ.
Зинерва безапелляционно отвернулась и, сложив волосы Сидмона вдвое, окунула самый их кончик в чан. Выводя беловатым варевом на виске юноши треугольный символ, она медленно отошла в сторону.
- Я отворила дверь между твоим сознанием и Сумеречным миром. Тебе могут привидеться различные образы и существа, что не видимы другим. Как поступать и что делать, решать тебе. Кроме того, ты можешь и вовсе…
По мере того, как Зинерва отходила к толпе, в восприятии Сидмона начало что-то неуловимо меняться. Более того, изменялись и окружающие звуки. Кристально чистый голос Зинервы медленно обратился в отдаляющийся звон. Некоторые чувства усилились, некоторые же приглушились.
Сумятица и беспорядок.
Белый силуэт окончательно расплылся в разнопёрой толпе. Тогда толпа, собравшись в единый шипящий клубок, покатилась с пологого холма в сторону реки. С ужасом взирая на поднимающиеся из земли деревья, ощетинившиеся в зарябившее небо корявыми сучьями и странные светящиеся нити, что пронизывали собой буквально всё пространство, Сидмон медленно попятился назад и закричал:
- Что? Что я могу и вовсе, Зинерва?
Вопросы сиротливо потонули в какофонии из непередаваемых звуков и сменяющих друг друга картин. Деревья восставали из глубин и подобрались совсем близко к сжавшемуся в комок юноше, с шелестом двигали своим могучими кронами. В воспалённом от страха сознании обозначилась случайная мысль, что деревья хотят подобрать его и унести отсюда прочь, в сторону Забытого леса, однако небо вдруг беззвучно провалилось внутрь самого себя. Впрочем, исчезли все звуки. Огромная чёрная воронка расширилась и вырвала из своего нутра бескрайнее, непередаваемо гигантское пространство, наполненное небесными светилами и абсолютной тьмой.
Завывая и причитая, Сидмон бросился бежать прочь. Он уворачивался от уродливых лап деревьев, нёсся по мягкой пружинящей земле и кричал. Зачем он кричал и куда пытался убежать, юноша не знал, но то было и не важно.
Всё было не важно.
То был мир страха и бессмыслицы. Что в подобных местах может быть важно, кроме вечного движения? Время, по всей видимости, здесь так же не имело никакой власти. Сидмон бежал года и тысячелетия, секунды и минуты, когда вдруг обо что-то споткнулся. Вместо того чтобы распластаться, он раз десять перекувыркнулся и легко встал на ноги.
Сидмон ошарашенно осмотрелся по сторонам и вдруг выхватил из общего безумия старый брох. Удивительно, но башня была единственным местом, не поддавшимся воцарившемуся сумасшествию.
Мгновение – и он оказался у входа в мрачное строение. Деревянная дверь нехотя отворилась, и пространство за ней окатило гостя тлетворным запахом плесени. Не обратив на него никакого внимания, юноша переступил порог.
Оказалось, что комната была заполнена ужасными безликими тварями с уродливыми крыльями вместо рук и обугленной кожей. Пустые лица молчаливо воззрились на внезапного гостя. Одинокая свеча, расположенная в самом центре комнаты, коротко затрещала и выдала в задымлённый воздух несколько слабых искр. Сидмон нервно сглотнул и невольно отступил на несколько шагов к выходу.
Дополняя образовавшуюся атмосферу новыми оттенками ужаса, дверь противно захохотала и попыталась захлопнуться, однако её вдруг что-то остановило.
Быстро обернувшись назад, Сидмон стал свидетелем того, как потрескавшийся край дверцы придерживает чья-то бледная ладошка. Деревянный массив вновь отворился и с глухим стуком ударился о каменную стену.
- Здравствуй! – спокойно поприветствовала опешившего юношу худенькая девочка лет шестнадцати на вид и окинула довольно будничным взором своих серых глаз столпище жутких тварей. Безликие светлые волосы, едва ли не седые в переливающемся свете творящегося за пределами броха безумства и такие же неприметные черты лица, тем не менее, показались Сидмону смутно знакомыми. Облачена девочка была в холщовую накидку с пристёгнутым на заклёпки тяжёлым капюшоном оливкового цвета, короткий оборванный плащ, накинутый на правое плечо, длинную серую юбку с передним вырезом и тряпичные сапожки до колен.
Девочка, так и не дождавшись от Сидмона ответа, красноречиво качнула головой, обозначая тем самым своё неудовлетворение и, полуобернувшись за плечо, издала короткий переливчатый возглас, напоминающий мурлыканье. Впрочем, оно и понятно: повинуясь зову, в проёме возникла внушительная кошачья фигура, выделяющаяся своим полосатым окрасом. Кот мяукнул и, презрительно воззрившись на Сидмона, весь подобрался.
С ещё более усилившимся удивлением и волнением юноша узнал в звере малое благословение и проклятье Увэйна – загадочного Блейна.
Девочка, между тем, терпеливо отстранив в сторону оцепеневшего паренька, вздохнула и вместе с котом медленно пошла в сторону тварей. Те же, словно очнувшись от забытья, угрожающе распростёрли перепончатые крылья в стороны и устремились к колоритной парочке. Перескакивая друг другу через головы, они молча вытягивали свои когтистые лапы перед собой.
Предстоял бой… и бой, по всей видимости, серьезный. А что же Сидмон?
Сидмон мягко опустился на край округлой каменюки под собой и округлившимися глазами наблюдал за девочкой, направляющейся прогулочным шагом навстречу своей смерти. Юноша, не отдавая себе в том никакого отчёта, просто сидел и смотрел.
Когда первый обугленный силуэт встретился с дерзкой девчонкой и взмахнул своей трёхпалой конечностью, намереваясь снести её дурную голову, та ловко увернулась и, сорвав с груди какой-то увесистый амулет, приложила его к узкому лбу существа. Сидмон отвернулся от последующей вспышки, а затем воззрился на бездыханный труп твари и продолжающую свой путь парочку.
Округлое помещение озарила серия коротких вспышек, пока, спустя десяток секунд, девочка не оказалась у полукруглой лестницы, что уходила в потолок. Опасливо привстав с места, парень с изумлением проследил взглядом тот явственный путь, что обозначился обугленными трупами тварей. Однако не все крылатые создания умерли. Некоторые остановились на полпути к странной гостье и теперь, почтительно склонив в её сторону головы, застыли. Переведя с них свой исполненный богобоязного страха взгляд на девочку, Сидмон прошептал:
- Кто ты?
Девочка, если и услышала вопрос, не ответила, а лишь махнула рукой, подзывая юношу к себе.
Осторожно переступая через трупы загадочных существ, Сидмон с дрожью во всём теле ощущал на себе презрительное внимание выживших тварей. Одна из них и вовсе намеревалась схватить его за руку, однако Блейн прыгнул вперёд и яростно зашипел. Крылан замешкался, но всё же отступил.
И вот, Сидмон оказался подле девочки. Она была его роста, поэтому он нисколько не чувствовал над ней превосходства. Скорее, напротив, в свете недавних событий, Сидмон видел в ней странную, чистую силу - ту самую, что с такой лёгкостью противостояла сумеречным тварям. Да и та, по всей видимости, чувствовала то же. Она смотрела на юношу с неприкрытым интересом, изучающе, словно увидела какую-то редкую зверушку. Её оценивающий взгляд прошёлся по ритуальным рисункам и короткой набедренной повязке, рукам и торсу. Свеча, что прежде освещала центр помещения, теперь была зажата в её руке, поэтому сделать это оказалось проще простого.
- Что? – наконец, спросил юноша. Этот любопытствующий, несколько насмешливый взгляд уже начал его раздражать.
Девочка на мгновение вскинула задумчивый взгляд к потолку и выпятила нижнюю губу, а затем повернулась к лестнице.
- Пойдём! – коротко бросила она и зашагала вверх.
Предупреждающе сверкнув своими жёлтыми глазами, Блейн фыркнул и последовал за ней.
Сидмону хватило ума не задавать вопросов, хоть язык и нестерпимо чесался. Какой смысл был в том, что сейчас происходило, и чем это могло обернуться в итоге, он мог лишь предполагать, но, по крайней мере, в его непредсказуемом пути появилась хоть какая-то необъяснимая цель. И девочка с котом были его проводниками.
Глядя на блёклые волосы своей провожатой, всколыхивающиеся в такт её движениям, он послушно шёл следом и размышлял о том, что и она и кот всего лишь порождения его помутившегося рассудка. Только вот выбранные сознанием образы казались странными. Почему девочка и почему Блейн?
Вступив в следующее помещение, Сидмон тут же позабыл обо всех своих предположениях и раздумьях. В его центре, в позе лотоса, сидел младенец с накинутым на голову мешочком и что-то бормотал. Вокруг же него толпилась и хрипела стая куриц. У каждой из них вместо голов плавилось и капало по огарку свечи.
Более жуткого зрелища юноша прежде никогда не видел. Желудок свёл невольный спазм. Оперевшись об удивительно тёплую стену броха, Сидмон задрожал всем телом и сделал несколько судорожных глотков.
Кот фыркнул и презрительно рассёк воздух пушистым хвостом. Усевшись подле одной из куриц, он красноречиво воззрился на девочку. Та заметила его взгляд и лишь пожала плечами, мол: «Ну а что я поделаю?».
Подойдя к почти оправившемуся от рвотного позыва юноше, она молча взяла его руку в свою и вложила в неё какой-то неимоверно горячий тяжелый предмет. Сидмон посмотрел на ладонь. Подарком девочки оказалась бронзовая бляшка в форме надтреснутого жёлудя. Сквозь его одинокую веточку была продета крепкая тёмная бечёвка. Видимо, этой вещицей девчонка и поубивала тех страшных тварей.
- Не бойся! – отвечая на опасливый взгляд юноши, произнесла девочка. Её тихий голос был необычайно беспечен и спокоен. Кивком головы она указала на бормочущего младенца и легонько хлопнула Сидмона по спине.
- Туда? – не без страха в дрожащем голосе уточнил юноша, указывая на крохотную фигуру.
Девочка утвердительно кивнула и вновь прошлась своим оценивающим взглядом по его полуголой фигуре. Сглотнув очередной тугой комок, Сидмон сделал над собой усилие и, брезгливо обходя обезглавленных куриц, направился к малышу.
Лучше так, чем излишнее внимание бесцветной девчонки.
К немалому страху юноши, его короткий путь подошёл к концу. Жуткая кроха была у ног. Осторожно присев на корточки подле бормочущего младенца, Сидмон напоследок оглянулся на девочку. Та, словно бы прощаясь, помахала рукой и впервые улыбнулась.
Лучше бы не оборачивался – по спине Сидмона прошлась ледяная волна мурашек. Поспешно отвернувшись, он покрепче сжал в ладони бляху и одним движением сорвал с головы младенца мешок.
Сколько бы потом Сидмон не вспоминал тот момент, его ничуть не стыдило, что тогда он не удержался от крика.
Голова малыша оказалась разделена на две половины, при том, как физически, так и визуально. Одна половина представляла собой часть чьего-то взрослого, смутно напоминающее чертами самого Сидмона, лица. Эта половинка плакала и причитала. Другая часть принадлежала зрелой, необыкновенно красивой женщине. Эта половинка истерично смеялась и кривлялась. Места разрыва неимоверно кровоточили и пенились. Из тёмной плоти толчками выталкивалась какая-то вязкая жижа и разливалась по телу младенца.
Едва справившись с неимоверно частым биением сердца и перехватившим дыханием, Сидмон вновь обернулся к девочке. Та продолжала невозмутимо стоять. Широко зевнув, она сложила руки на груди и прижалась к стене. В её взгляде не проскальзывало ни тени волнения – лишь скука и спокойствие. С ужасом осознав, что что-то предпринять придётся ему самому, Сидмон вновь повернулся к жуткому ребёнку. В том, что что-то предпринимать всё равно придётся, юноша был абсолютно уверен, иначе бы никогда не совершил того, что совершил.
Приложив ко лбу мужской половинки амулет, он понадеялся на чудесное разрешение мерзкой загадки, однако ничего не произошло.
Лишь одно показалось ему странным.
Кровавая масса, что заполоняла половинки головы, при приближении бляхи словно бы отстранилась в сторону и зашипела. Тогда, по прошествии пары минут, не придумав ничего лучше, Сидмон зажмурился и приложил амулет к внутренней стороне мужской головы. Кусочек бронзы тут же вспыхнул ослепительным светом и исчез. Обе половинки лица взвизгнули и завыли.
Позже Сидмон вряд ли бы смог отдать себе отчёт в том, что побудило его схватить куски головы и соединить их вместе. Может то было предчувствием, а может и счастливым проведением, но долгожданное чудо случилось.
Половинки воссоединились и срослись вместе.
Потёки крови, двигаясь в обратную сторону, втянулись в исчезающие раны, а лицо медленно приобрело осмысленное и серьёзное выражение. Теперь разницы во внешнем виде не существовало. Когда Сидмон поднялся и отошёл назад на несколько шагов, малыш упёрся своими крохотными ладошками в землю. Кряхтя, он разогнулся.
Когда фигура выпрямилась во весь рост, то был уже взрослый, странного вида человек. Были в нём и мужские черты и женские, но более всего в статной фигуре угадывалась удивительная сила, подобно которой почувствовал Сидмон в девочке.
Вдруг и куры, взбив с пола пыль, закричали человеческими голосами, да так, словно выкрикивали какой-то воинственный клич, и плавно обратились в обнажённых людей. Вместо голов так и остались свечи, только теперь они были толще и длиннее. Огонь горел ярко и ровно.
Недавний малыш подошёл к Сидмону и вытянул перед собой руку. В ней был зажат всё тот же бронзовый амулет, только теперь он сиял. Подхватив оберег, юноша отрешённо пятился назад, пока не уперся в стену.
Замершие люди-свечи молча взирали на фигуру в центре. Фигура что-то говорила, а они слушали.
От глубоких раздумий юношу отвлекла девочка. Бесцеремонно ткнув его локтём, она в сопровождении Блейна пересекла по диагонали зал и скрылась на очередном лестничном пролёте. Последовав за ней, юноша поспешно оставил позади мрачный зал с замершими в полумраке силуэтами и поднялся на следующий этаж.
Это помещение ничуть не изменилось. Всё тот же одинокий силуэт в центре и тлеющие ряды свеч. Диши всё так же слепо смотрел в небо и бросал свой беззвучный клич. И всё же, как оказалось, различия были. Девочка спокойно проводила взглядом юношу, который вплотную приблизился к идолу.
Сидмон смотрел на заляпанные грязью глаза бога и пытался осознать смысл этого этапа.
Грязи было много. Влажные бесформенные комки располагались точно в тех местах, где должны были находиться ястребиные глаза. Девочка впервые, в ещё большей степени, нежели Сидмон, проявила интерес. Она встала подле юноши и хмуро воззрилась на опороченный божественный лик.
Недоуменно обернувшись на Блейна, она вопросительно приподняла одну бровь, на что тот глухо мяукнул. Судя по всему, кот так же находился в растерянности. Его чёрные зрачки-щёлочки предельно округлились, а сам он весь напрягся.
Сидмон принял решение. Он коротко выдохнул и полез на статую.
Как и прежде, всё действо происходило без лишних слов. Юноша уже начал привыкать к тому, что любое событие в этом странном мире образов и явлений было наполнено не разговорами, а действиями и своим скрытным неявным смыслом. Ни девочка, ни кот его не останавливали. Заворожённо наблюдая за попытками Сидмона отколупать слой грязи с головы статуи, они стояли неподалеку.
Ничего не выходило. Куски были влажными, но при этом удивительно крепкими. Сидмон бил и скоблил, поддевал и разминал. Он прикладывал амулет и молился. Ничего.
- Сидмон! – вдруг приглушённо воскликнула девочка.
Юноша обернулся. Его лицо блестело от пота. Девочка поманила его к себе. Спрыгнув со статуи, он подошёл к ней и посмотрел в её бледное лицо. Девочка ответила ему коротким, исполненным странной помесью из сомнений и какой-то смутной решимости взглядом, и вытащила из набедренной сумки небольшой мешочек, подвязанный махристой бечёвкой. Кот пронзительно мяукнул, но девочка не обратила на него никакого внимания. Протянув юноше мешочек, она спокойно бросила:
- Съешь!
В то же время она протянула в его сторону открытую ладонь. Верно поняв смысл её посыла, Сидмон взял мешочек и в то же время вложил в руку незнакомки амулет. Последовал короткий кивок. Серые глаза напоследок скользнули по юноше, а затем обратились на Блейна.
Внезапно силуэты девочки и кота стали расплываться в воздухе. Очень быстро от них не осталось и следа. Свеча, зависшая в воздухе, приглушённо треснула и с глухим стуком упала на деревянный пол.
Удар погасил одинокий огонёк. Помещение охватила слепая мгла. Ошеломленно уставившись в пространство перед собой, Сидмон развязал мешочек и, не глядя, опрокинул его себе в рот. Содержимым тряпицы оказался какой-то безвкусный порошок, отзывающийся на зубах противным скрипом. Приятного было мало, но юноша проглотил смесь полностью. Не верить своим проводникам у него повода не оказалось.
Едва Сидмон проглотил остатки порошка, его тело неимоверно сильно заболело, отчего он даже упал на пол. Боль была в каждой частичке его оголённого тела, но более всего она чувствовалась в голове. Такая боль бывает, когда с размаху прыгаешь в ледяную воду. Грудь сковывает такой холод, что становится невозможно дышать, а конечности и дыхание начинают действовать по своей хаотичной импульсивности, вне зависимости от воли хозяина.
Вот и теперь, поддаваясь сковавшим его судорогам, юноша дрожал и корчился.
- Агро, подай накидку! – воскликнул знакомый голос.
То была целительница. С трудом открыв глаза, Сидмон бездумно прошёлся взглядом по её соблазнительно нежным губам и, в противоположность им, холодным голубым глазам. Кто-то его приподнял, кто-то накинул на плечи шкуру, а кто-то похлопал по плечу. Юноша не сразу осознал, что люди вокруг громогласно вопят, приветствуя и восхваляя его неожиданную стойкость.
- Хм… Уж не думал, что этот сможет супротив земного яда выстоять, ан вот же… - едва слышно прошамкал какой-то старикашка поблизости.
Престарелый увэйнец не разговаривал с кем-то конкретно. Он лишь высказывал себе под нос наиболее важные, как ему казалось мысли, и с мрачным безучастием взирал на происходящее вокруг. Старику не думалось, что его кто-то мог услышать, однако Сидмон отчего-то различил среди общего гомона первыми именно эти слова.
- Уж не ожидал я, честно сказать, что ты так легко морок одолеешь, Сидмон, - с искренним удовлетворением прогремел Агро, тряхнув юношу за плечо. Воин, вопреки своему обычному угрюмому настроению, был удивительно бодр и весел.
На самом деле то было вполне объяснимо. Победа юноши сильно обрадовала Агро. Момент триумфа и судьбоносного перелома воина был близок.
Сидмон молча кивал на все слова, что были обращены к нему и пытался восстановить хоть какое-то подобие равновесия. Яд всё ещё давал о себе знать. Юноша и сейчас видел странные тени и полупрозрачные образы, проскальзывающие сквозь людей и старый брох.
Как-то незаметно для самого себя он оказался подле внушительного стола, что разместили на четвёртом этаже броха. То был последний и самый загадочный этаж. Увэйнцы ступали сюда редко, лишь в особых случаях. Сидмон сидел во главе стола на внушительном троне, сплетённом из высохших корней какого-то дерева, и видел, с какой настороженностью и почтением люди взирают на разномастные статуи, что выливались прямо из каменных стен. Сливаясь с ними в одну бугристую массу, воющие фигуры простирали свои оплавленные конечности к небу. Силуэты смутно напоминали людские, но были в них и чуждые элементы, будь то загнутые когти на пальцах или слишком раскосые глаза. Это были души провожатых. Люди, отдавшие свои жизни в преддверии страшных бед, навсегда запечатлевались в этих стенах и никогда их больше не покидали. Их страдающие оболочки из века в век впитывали в себя тьму и холод, что наполняли собой помещение, а далёкие души страдали и радовались, сопровождая Диши в его бесконечных странствиях. И только по великим праздникам корчащиеся фигуры освещали неровные всполохи восковых свечей и зажжённых факелов.
С неожиданной лёгкостью пробудившись от действия дурмана, Сидмон удивлённо осматривал ломящийся от всяческих яств и напитков стол. Плотно прижатые друг к другу селяне приглушённо переговаривались между собой и с нетерпением поглядывали на непочатые бутыли с брагой. Агро с Зинервой видно не было. Если собравшиеся и были знакомы юноше, то весьма отдалённо. Когда первый из них заметил его пробуждение, толпа живо всколыхнулась и приободрилась. Над столом засновали руки, а прохладный воздух прорезали звуки выбиваемых горлышек и разделываемого запечённого мяса.
Что означало это испытание и чем оно могло обернуться, Сидмон не имел ни малейшего понятия. А всё потому, что испытания выбирались каждому вождю персонально, по соответствию его характеру и личностных качеств. Кем же решалось подобное, всегда оставалось тайной.
- За твоё здоровье, полувождь! - загремели обе стороны стола и звучно стукнулись друг с другом окованными железом кубками.
Сидмон замешкался, но кто-то уже участливо подсунул ему выпивку. Вот только, в отличие от соплеменников, ему достался не кубок, а целое ведёрко. Тёмная пенящаяся брага едва ли не выливалась за край.
Оторопело уставившись на дрожащие отражения огоньков свечей в ведёрке, Сидмон нервно улыбнулся. Крепкой бодяги хватило бы на несколько ртов; куда уж ему со своим пустым желудком. И всё же делать было нечего: увэйнцы, опрокинув в себя кубки, с мрачным ожиданием воззрились на Сидмона и примолкли.
Сидмон сделал первый глоток. Затем второй. В полной тишине он опрокинул в себя обжигающую жидкость, а затем, едва сдерживая отрыжку, устало отстранил ведёрко в сторону.
- Р-р-р-р-а-а-а-а-р-р-р-р-х! – яростно завопила толпа и оглушительно хлопнула дном кубков по столу.
Юноша вздрогнул и икнул. С минуту на минуту ожидая неминуемых забытья и дурноту, Сидмон мрачно посматривал на то, как его ведёрко вновь наполняется. Покрасневшие и раздобревшие лица стали шире от глуповатых улыбок, а просторный зал наполнился новой волной гомона.
Люди разговаривали обо всём на свете. Чувства с радостью выливались наружу, каменные фигуры не так уж отчаянно торопились ввысь, и даже сам воздух будто бы прогрелся.
Добрели люди – добрел и Сидмон. Он опрокидывал ведёрко за ведёрком, а люди кубок за кубком. Люди, потеряв всякую осмысленность и контроль над своими расслабленными телами, впечатывались лицами в тарелки с закусками и валились со стульев на пол, а Сидмон продолжал пить. Сколько он выпил и долго ли пил, оставалось загадкой, но когда последний, наиболее рослый и плотный собутыльник впечатался высоким лбом в стол, юноша запоздало осознал, что ему здесь делать больше нечего. Переступив через пару тел, он доковылял до лестницы и начал спускаться.
Спуск оказался непредсказуемо быстрым, но, к сожалению, болезненным. Кряхтя и потирая кровоточащую коленку, Сидмон поднялся с пола и не без труда восстановил равновесие. Пошатываясь, он обошёл Диши и оказался у следующего пролёта.
На этот раз остаток пути прошёл медленнее, но куда приятнее. Выверяя каждый свой шаг, юноша смотрел прямо перед собой одним глазом; другой он зажмурил – так ему было куда проще ориентироваться.
Когда он отворил дверь и оказался на улице, ему в лицо ударил яркий полуденный свет, а ушные перепонки едва не лопнули от оглушительных приветственных криков.
Недоверие и презрение, с которым увэйнцы ещё час назад обращались к Сидмону, быстро сменилось уважением и искренней любовью. Вот только надолго-ли эта любовь в них могла продержаться, юноша был более чем не уверен. Удивительно легко справившись с выпивкой и даже оставшись в своём уме, Сидмон припомнил последний подарок своего сознания. Каким-то образом он почти не опьянел, и причиной тому послужила та странная девочка, которой даже не существовало.
- Пойдём, Сидмон! – взяв юношу за руку, произнесла Зинерва. - Осталось последнее испытание… не самое главное, но самое сложное – проходной бой.
И вновь к юноше вернулся страх. Он уже начал верить в успешное окончание своей миссии, когда возник столь непреодолимый этап. Сидмон никогда не дрался, и даже никогда не брал в руки оружия, а тем более никогда не причинял кому бы то ни было физическую боль.
Проведя обреченным взглядом по ряду разнообразного оружия, что было выставлено на специальной стойке, он кивнул в сторону небольшого обоюдоострого меча. Какой-то маленький мальчик, радостно завопив, прыгнул к указанному клинку и, ловко его подхватив, подбежал к виновнику торжества.
Холодная ребристая рукоять оказалась для Сидмона слишком короткой. Да и сам меч был куда тяжелее своего внешнего вида.
Выставив дрожащего юношу в центре круга, целительница встала рядом и звонко возвестила:
- А теперь, люди Увэйна, после того, как Сидмон, сын Кайдена, выбрал оружие для грядущей битвы, выставите из своих рядов добровольца – наилучшего воина племени, наисильнейшего воина!
Зинерва воздала к хмурым небесам руки, отчего короткие рукава платья чуть съехали, и сделала небольшую паузу. Толпа замерла в немом ожидании. Тайком глянув на покрасневшего от напряжения Агро, целительница прикрыла глаза и напоследок воскликнула:
– Кто желает проявить себя перед лицом богов?
- Я готов! – с готовностью громыхнул звучный голос.
Приземистый мужичок вышел из толпы и мрачно ухмыльнулся. Птичий рисунок, что совсем недавно красовался на смуглой коже, отчего-то исчез. Осталась лишь печать воина.
Сидмон, завидев добровольца, округлил глаза от удивления и ужаса. Тот, кто верой и правдой служил старому вождю всю свою немалую жизнь, был готов оборвать жизнь его единственного наследника. Не веря в происходящее, он растерянно осмотрелся в поисках понимания и поддержки в лицах односельчан.
- Все согласны выставить Агро против Сидмона? – холодно воскликнула целительница и осмотрелась вокруг.
Голоса взвыли единым утвердительным аккордом.
- Согласны! – хрипло крикнул всё тот же дряхленький старичок. - Вот и спёкся недовождь… Как есть теперича не жилец.
И в этот раз Сидмон различил приглушённые слова в гомоне голосов.
- Да будет так! – утихомиривая толпу жестом руки, произнесла целительница и напоследок взглянула на юношу.
Глаза-льдинки и непроницаемая маска.
– Удачи, Сидмон!
Женщина спокойно отступила и смешалась с толпой. Юноша же тоскливо осмотрелся вокруг.
Бесцветная девчонка. Она была здесь. Её светлая голова выступала из общей людской массы и была обращена в его сторону. На лице отражалось непривычное для неё беспокойство и тревога. Чувствуя, как по колени охватывает дрожь, Сидмон не мог оторвать от загадочного видения взгляда.
Между тем проревел рог. Бой начался. Быстро обернувшись на звук, юноша с ужасом увидел перед собой красное ожесточившееся лицо противника.
Опрокинувшись от неожиданности, а то и от излишней выпивки, на спину, он невольно выронил меч. Толпа, что совсем недавно так неистово поддерживала паренька, взорвалась хохотом и заулюлюкала.
Однако насмехалась и радовалась она недолго. Зрелый воин сражался, и безголовая птица, что скрылась в его могучем торсе, начала проявляться; не в виде светлого рисунка, коим она была прежде, а во плоти. Она становилась могучей и всесильной, а вместе с ней, сам того не замечая, и Агро. Облекая руки воина в огромные крылья, а кожу в перья, птица беззвучно билась и разбивала сознание своего носителя на мелкие, дрожащие от ярости клочки.
Едва Сидмон распластался на земле, воин торжествующе зарычал и обрушил свой излюбленный зазубренный клинок на него. Чудом увернувшись, юноша перекатился в сторону и попытался подняться. Воин предвидел подобный финт, а потому тут же оказался рядом и коротко саданул по оголённому животу Сидмона. Юноша захрипел и вновь опрокинулся на спину.
Внутренности пронзила острая режущая боль, а дыхание перехватило. Разочарованно глядя на жалкую фигуру, воин сплюнул и не спеша прошёлся вокруг неё.
Птица бесновалась. Увэйнцы лишь молча наблюдали. Каждого из собравшихся охватило оцепенение и ужас.
Сидмон тяжело перевернулся и сплюнул кровавый комок. Короткий меч, что лежал неподалёку, спокойно дожидался своего часа.
- Ну давай! - перехватив этот взгляд, раздражённо бросил Агро и пинком придвинул оружие к юноше.
Неожиданно для самого себя Сидмон не стал дожидаться, пока воин к нему подойдёт или ударит. Мгновенно схватив оружие, он рывком поднялся и, широко взмахнув клинком, опустил его острие на макушку противника.
Однако неспроста Агро слыл в Увэйне одним из лучших воинов. Легко увернувшись от удара, он пропустил юношу мимо себя и полоснул по оголённой спине снизу вверх клинком. Паренёк по инерции пробежал ещё несколько шагов, а затем остановился. Со странным недоумением глядя прямо перед собой, он медленно обернулся к Агро.
Тот взбил воздух руками-крыльями и в мгновение оказался рядом. Завершая начатое, он вихрем взмахнул клинок над головой и ударил им по груди Сидмона.
Юноша безвольно опрокинулся на спину. Он закрыл глаза и вслушался в неутихающие крики толпы. Чувствуя, как из тела толчками уходит жизнь, Сидмон в третий раз различил среди голосов знакомый хрипловатый голос.
На этот раз старичок ничего не говорил. Он просто наблюдал за странным мифическим боем и смеялся. Противное хихиканье стало для юноши последней каплей.
Что-то в нём перегорело; перегорело впервые в жизни. Крепко сжав окрасившиеся красным зубы, он приоткрыл глаза.
Агро радовался. Воин выиграл, и то была его минута славы. Ничто не нарушало его счастливого триумфа и всепоглощающей бессознательности. Торжествующе размахивая крыльями, он выкрикивал воинственные кличи своей семьи и громогласно смеялся. Безграничная сила с лёгкостью овладела им, и он с упоением ощущал, как она бьётся внутри него. Характерный рисунок воина в виде слепого одинокого волка теперь проявился на мощном теле особенно отчётливо. Кровь Агро снова закипела, он вновь ощутил уже подзабытый за последние годы привкус битвы, пусть хоть и такой недолгой.
По правилам праздничного боя, теперь юношу могли пощадить, либо убить. Решение оставалось за воином. Да и кто бы стал возражать.
Заворожённые пугающей трансформацией Агро, жители бездумно ждали скорой развязки. Как правило, поверженного участника не убивали, и это бы могло внушить юноше призрачную надежду, если бы не одно но – ему было плевать на то, выживет он или нет.
Если так суждено, то теперь он был готов отправиться к своим предкам. Без страха и сомнений. Отец умер недостойно и страшно, так пусть хоть он покинет этот мир, как подобает настоящему вождю, пусть стать им так и не суждено.
Мысленно усмехнувшись, Сидмон с мрачным удовлетворением отметил, что всё ещё сжимает в руке меч. Не желая раньше времени выдать своих намерений, он терпеливо дожидался, пока Агро подойдёт ближе.
Когда грязные стопы оказались перед глазами, юноша резко развернулся корпусом и выкинул руку перед собой. Туповатое лезвие удивительно легко прорезало кожу, но застряло на полпути в кости.
Толпа уже было очнулась от странного наваждения, но теперь вновь притихла. Зато на смену ей округу огласил такой рёв, что некоторые из наиболее пугливых вздрогнули. Вторя этому крику боли, тёмные небеса прорезало несколько невероятно ярких вспышек, а затем, спустя секунды, раздался и оглушительный грохот. Агро обратил пылающий лик вверх и, чувствуя, как его тело словно бы разрывает на части, освободился от чужеродного влияния.
Послышались женские и детские крики.
Полупрозрачная безголовая птица выпорхнула из широкой груди и, громко хлопая огромными крыльями, вспорхнула ввысь. Облик её был воистину ужасен. Смолянистые перья топорщились и дрожали на ветру, а из шеи толчками выбивалась тёмная кровь. Разбиваясь на капли, густая жижа ниспадала вниз, но, ударившись о землю, таинственным образом растворялась.
Вновь полыхнула молния, и мрачный силуэт бесследно исчез.
Крича от всепоглощающей ярости и боли, воин не упал, но всё же опустился на одно колено. Он обратил своё пылающее лицо на юнца, а затем молниеносно кинулся к нему и одним движением всадил свой клинок в израненную грудь.
Сидмон судорожно выгнулся и уставился на небо.
Хрипя и кашляя, он бездумно смотрел на то, как начинает идти дождь. Он не обращал внимания на суетящихся подле него людей и смотрел в самый центр небосвода. Словно обходя невидимую точку, всё учащающиеся капли падали сверху и снизу, справа и слева, но не посередине.
Когда они всё же застучали по бледному лицу, Сидмон уже терял сознание. Глаза закрылись сами собой, а разум медленно погас, поэтому он почти не чувствовал, как его безвольное тело куда-то тащат.
Изломанные снопы молний вновь прорезали иссиня-чёрные тучи. Дождь уже перешёл в сильнейший ливень.
С руганью пересекая мгновенно образовавшиеся лужи и ручьи, пара невзрачных мужиков переносила тело подальше от места проведения испытаний. И никто из них не замечал, как за ними неотступно следует несколько теней – одна высокая, явно принадлежащая человеку, другая - куда приземистее.
Оказавшись в узких улочках семьи Зелёного листа и небрежно скинув окровавленную массу под навес для скота, мужики с облегчением вздохнули и потрусили в Кровный очаг, чтобы обсудить за кружкой-другой медовухи насыщенный событиями день.
Когда простодушно громкие голоса мужиков стихли, в свете очередной молнии выступили тёмные силуэты. На краткое мгновение они замерли у входа в навес, а затем быстро приблизились к распростёртому на земле телу.
Глава 8 - Имя
Гмур был бледнее смерти. Поседевшие волосы и разросшиеся сети морщин придавали лицу величественный, но в какой-то мере и жалкий вид. Даже пылающие красным глаза почти утратили свой былой цвет. Теперь то были две блёклые помутившиеся стекляшки.
Гмур сидел, прислонившись спиной к одной из елей, и мрачно взирал на то, как сквозь заросли продирается мальчишка. Деревца и кустики, сплетённые между собой, отчего-то опасались навредить худенькому голому телу своими острыми ветвями, а потому чудесным образом расступались.
Когда мальчик вступил в очищенное гмуром пространство, заросли с тихим шелестом вновь сомкнулись между собой.
- Одёжа сгорела? – устало бросил гмур и тут же закашлялся.
- Сгорела…
Дуфф тяжело опустился рядом с низкоросликом. С земли поднялось небольшое облачко невесомого пепла и, недолго зависнув в воздухе, осело обратно.
Некоторое время уставшая, больная, израненная парочка молча сидела, прислонившись к дереву и уставившись в пространство перед собой. Гмур подхватил с земли посеревшую травинку и теперь медленно её жевал. Дуфф же, хмуро вслушиваясь в хриплое дыхание и затяжные кашли своего компаньона, прокручивал в голове последние события.
- Хорошо… - вдруг глухо проворчал гмур, грубо нарушая установившуюся тишину. Лысая голова повернулась к мальчику. – Я научу тебя основам.
Не меняя положения тела, прислонённого к заскорузлой поверхности дерева, Дуфф спокойно спросил:
- Чего?
- Не чего, а что, дубина! – слабо рыкнул гмур и нахмурился от отдавшейся в груди боли. – Для начала тебе надобно научиться первородному наречию своего родного языка.
- Мне не до того, - покачал головой Дуфф и попытался подняться. Его по-прежнему мутило.- Для начала надобно найти мать и Брейдена.
Гмур молча проводил потускневшим взглядом неровно вышагивающую фигуру, пока та не согнулась пополам, а следом не последовал влажный кашель. С глухими шлепками о землю ударилось несколько тёмных водянистых сгустков.
- Ты прав, первый вариант отпадает… Прежде всего, тебе следует очиститься от болотной скверны.
- Болотной скверны? – отирая с лица остатки зловонной жижи, переспросил Дуфф. Его тело начало немного трясти. Мальчику стало несколько легче, но теперь он чувствовал холод.
- Да… подойди ко мне… - прокряхтел гмур, поднимаясь.
Воскликнув что-то нечленораздельное, он вновь тяжело прислонился к дереву. Тёмное небо прорезала стремительная тень. Большая серая сова, растопырив загнутые когти, опустилась на одну из высоких ветвей, а затем, повинуясь кличу низкорослика, обратилась в шляпу. Диковина прочертила по воздуху изломанную линию и опустилась ровно на бликующую залысину.
Мальчик не обратил на произошедшее особого внимания: уж слишком ему было плохо. Потупив безразличный ко всему взгляд, он подковылял к гмуру и опустился перед ним на колени.
- Добро… теперь съешь это…
Гмур выхватил из-под полы своего безразмерного плаща какой-то голубоватый сомнительного вида гриб и криво усмехнулся.
Эта зловещая улыбка в сочетании со странными белыми пупырышками на заострённой шляпке гриба наверняка бы воззвали Дуффа к благоразумию, если бы ему не было на всё наплевать.
Вздохнув, он без особых раздумий закинул поганку в рот. Гмур ясно представлял себе последующую реакцию, а потому спокойно отступил в сторону и, не переставая улыбаться, прикрыл глаза.
Мальчик даже не успел раскусить мягковатую кожицу. Как только мякоть оказалась во рту, горло и нос наполнил удушливый запах тухлятины такой силы, что сдерживаться больше не представлялось возможным. Когда земля под мальчишкой полностью окрасилась чёрным, он без сил опустился на землю.
- Вот теперь дело... – удовлетворённо проконстатировал гмур и придирчиво осмотрелся вокруг.
Не найдя ни малейшего признака искомого, он обречённо вздохнул и подбросил шляпу вверх. Та послушно обернулась в сову и, тяжело захлопав крыльями, скрылась из виду.
До того, как она вернулась, гмур внимательно рассматривал мальчишку: его лицо, то, как он двигался и дышал. Почувствовав на себе этот оценивающий звериный взгляд, Дуфф устало глянул на низкорослика, а затем вновь прикрыл глаза.
Прошло несколько наполненных запахом гари и звуками затихающего пожара минут.
И вот, ветви всколыхнулись.
Взбив очередное облачко пепла, перед макушкой Дуффа шумно приземлилась сова. Топорща перья и выпячивая грудь, она искоса воззрилась на мальчика.
- Открой рот! – хрипло скомандовал гмур, обращаясь, по всей видимости, к мальчику.
В болезненном голосе сумеречного жителя скользнула такая сталь и холод, что Котёнок хоть и не без сомнений, но всё же послушался. Едва он выполнил приказ, как во рту оказался внушительный кусок чего-то безвкусного, мягкого, с металлическим привкусом. Рывком приняв положение сидя, он поспешно выплюнул противное нечто и с отвращением посмотрел на него.
Птица вскрикнула и угрожающе нахохлилась. Как оказалось, то был сырой кусок мяса. Дуфф явственно ощущал привкус крови на языке. Невольно поморщившись, он с немым вопросом на лице оглянулся на стоящего неподалёку гмура.
Тот пошамкал ртом, отчего его густая борода заходила из стороны в сторону, и грозно насупился.
- Аркхатайрлан приподнёс тебе дар, хоть и не без моего указа, а ты обращаешь его в мусор… - выделяя каждое слово паузами, проговорил гмур и поднял вновь вспыхнувший взгляд на мальчишку.
Вдруг он подскочил к нему вплотную, коротко хлопнул ладонью по лысине Котёнка и выкрикнул:
– Бестолочь!
Дуфф, даже не поморщившись от болезненного удара, удивлённо уставился на гмура и, потирая вмиг покрасневшую макушку, спросил:
- Так ты сырое мясо чтоль ешь, значится?
- Я никакое мясо не ем… - уже куда более миролюбиво ответил низкорослик и подул на землю перед собой, отчего весь пепел испуганно унёсся прочь, а затем с кряхтением опустился на пятую точку. – Моя миссия помогать лесным жителям, а не есть их…
- Так почему же ты Аркх… - мальчик невольно запнулся, пытаясь припомнить витиеватое имя птицы, - …ланшатану этому других себе в добычу забирать дозволяешь?
Услышав своё извращённое подобие имени, птица обескураживающе кудахтнула и, не удержавшись, клюнула Котёнка в то самое место, куда прежде приложился низкорослик. Да и гмур возмутился ничуть не меньше. Яростно хлопнув себя по колену, он выпучил на Дуффа глаза и рявкнул:
- Его зовут Аркхатайрлан!
Секунды же спустя, вникнув в суть поставленного вопроса, он вновь резко сменил настроение. Низкорослик рассеянно оглянулся на отвернувшуюся птицу и пробормотал:
- У каждого свой путь и средства, с помощью которых он по нему идёт… Мой друг - хищник… для того, чтобы жить, ему нужна плоть животных. Иная пища ему неведома и чужда… Это его путь… Поэтому и дозволяю. Да и не мне подобное решать.
Мальчик задумчиво кивнул, немного подумал, и повернулся к напряжённой встопорщенной спине:
- Аркха… Аркат… - Дуфф раздражённо поморщился.
- Аркхатайрлан… - приглушённо подсказал гмур, отчего чуткая к звукам птица презрительно фыркнула, а он, стараясь не выдавать своего интереса, незаметно покосился на Котёнка.
Низкорослик специально не торопился что-то ему подсказывать, выводить на верный путь.
Аркхатайрлан, - приглушённо проговорил Дуфф, - прости, что я так поступил… что не принял должным образом твой дар!
Сова встрепенулась и пренебрежительно гаркнула, однако, незаметно вся обратившись в слух, всё же полуобернулась к мальчику. Тот, подбирая нужные слова, вкрадчиво добавил:
- Как сказал гмур, у каждого свой путь… Он не ест мясо, ты ешь… Я же ем его в жаренном виде… - птица, видимо отбросив былую обиду, молча обернулась к говорившему и, уложив пёрышки, вперила янтарный взгляд своих абсолютно круглых глаз на него.
Гмур с невольным удивлением наблюдал за тем, как мальчишка, стараясь не спугнуть миролюбивый настрой его давнего спутника и друга, умело обращает свои никудышные знания себе на пользу.
– Ежели ты не против, то я обращу с помощью огня твой дар в тот вид, что люблю, и с удовольствием его съем.
Дуфф замолчал. Птица не двигалась. Переводя взгляд с одной замершей фигуры на другую, гмур с долей азарта ожидал интригующе затянувшейся развязки.
Наконец, сова попеременно хлопнула глазами и причудливо заворковала. Не отрывая взгляда от мальчишки, она подошла к нему ближе. Она заглядывала в его тёмные глаза и, казалось, пыталась различить в их глубине ответ на свой беззвучный и неизвестный вопрос.
Дуфф посмел заговорить только тогда, когда птица, наконец, поубавила свой пыл и, забавно пошатываясь из стороны в сторону, вернулась на прежнее место.
- Гмур, не мог бы ты помочь мне с огнём? – спокойно спросил он, повернувшись к озадаченному низкорослику.
Тот тут же пришёл в себя. Вычихнув небольшое облачко пепла, он проворчал:
- Не называй меня более гмуром! Хоть я и принадлежу к их малому числу, а и у меня есть своё имя, коими нарекаются все дети Сумерек. Окликай меня теперича Гахаритом, ежели надобно будет.
- Гахарит… - медленно повторил Дуфф.
- А как твоё имя, росток? – водя руками перед собой и остановив предельно сосредоточенный взгляд на какой-то одной точке, спросил в свою очередь низкорослик.
Раздался треск, и прямо из-под земли вырвалась слабая струйка пламени. Сова же, словно поддерживая вопрос хозяина, отозвалась со своего места переливчатой трелью.
- Дуфф, – коротко бросил мальчик и, преодолевая слабость и головокружение, поднялся с места.
Пошатываясь, он отправился на поиски подходящей веточки для того, чтобы пожарить мясо.
- Дуфф… - пренебрежительно повторил, словно сплюнул, гмур и поморщился так, словно разжевал гроздь незрелых лесных ягод. Напрягая свой зычный голос, чтобы мальчик его услышал, он воскликнул. – Какое же это имя? То всего лишь жалкое его подобие!
- Какое же это подобие, ежели меня так с рождения нарекли отец с матерью? – в свою очередь вопросил мальчик, подсаживаясь к Гахариту с тонкой ветвью. Он насадил на неё подобранный с пепла кусок мяса, а затем терпеливо спросил. – Что, по-твоему, настоящее имя?
- Что-что… - проворчал гмур, задумчиво разглядывая тёплые язычки пламени. – Истинное имя то, которое содержит в себе не только отражение поверхностных качества существа, что лишь привык замечать твой народ, а частичку самой души. Однако думается мне, что тебе подобного не понять…
- Отчего же не понять, Гахарит… - намеренно впервые обратившись к гмуру по имени, дружелюбно отозвался Дуфф. – Я не столь глуп, каким ты меня видишь… Прошу, попробуй мне всё разъяснить.
Следовало скорее покончить с немощью и голодом, а затем отправиться на поиски родных, однако мальчику отчего-то казалось, что всё произошедшее случилось не случайно.
У каждого свой путь, сказал гмур. Путь нужно уважать и слушать.
Это мальчик понял сам.
Неизвестно, что подействовало на изнурённого гмура больше: слова Дуффа, или жгучее желание поскорее остаться одному в блаженном покое.
Как бы то ни было, он медленно провёл рукой по своему осунувшемуся лицу и с издёвкой в голосе изрёк:
- Вижу, что не глуп… Мой умирающий лес окончательно погиб от твоей руки, да и сам ты едва ли не распрощался со своей слабой оболочкой. Умён… умён не по годам… - его пристальный взгляд вперился в мальчишку.
Тот, чувствуя всколыхнувшееся в груди чувство вины и злости на самого себя, смущённо потупил взор. Гахарит так же опустил к костерку взгляд и слабо улыбнулся.
– Есть ли у тебя иные имена?
Сова приглушённо ухнула, ошеломлённо наблюдая за тем, как Дуфф превращает сладкий сочный кусок мяса в дымящееся и шипящее нечто. Её птичьему разуму казалось абсолютным сумасшествием странные действия мальчишки, однако разобрав смутный смысл сказанного им ранее, она с мрачным предвкушением ожидала того, как он попробует своё безобразное творение.
- Нет… - приглушённо отозвался Дуфф и, обхватив свободной рукой подобранные к подбородку колени, плотнее сжался в комок. Несмотря на тепло костерка, ему становилось всё холоднее. – Разве что мама с Брейденом иногда называют меня Котёнком…
- Котёнком… - в который раз задумчиво повторяя за мальчиком, пробормотал гмур и невольно ощупал его смутную ауру. – Давно ли тебя так нарекли?
- Я не помню… Но мама говорила, что с самого детства. Это она начала так меня называть. – Дуфф перевернул кусок мяса.
Он наблюдал за тем, как зарумянивается оставшаяся его часть и с удовлетворением вдыхал разливающийся по воздуху запах. Птица, так же его уловив, не удержалась и оглушительно чихнула.
По лесной охотнице скользнул укоризненный взгляд, а затем прозвучал очередной вопрос:
- Отчего она начала тебя так называть?
Прежде чем ответить, мальчик подтянул к себе готовое мясо и, обжигая язык, откусил самый краешек. Гмур его не торопил. С невольной улыбкой, затерявшейся в густой бороде, он наблюдал за блаженной негой, что разлилась по изнурённому лицу. Сова же с немым изумлением уставилась на глупое существо, замечая, с каким упоением он вкушает невозвратимо испорченную пищу.
Мальчик, сын печихи, член семьи Пекарей, довольно искушённый в действительно вкусной еде, теперь был готов чем угодно поклясться, что не пробовал в своей жизни ничего вкуснее. Дуфф совсем не обращал внимания на то, что еда ещё не остыла. С восторгом и истинным наслаждением он вмиг осилил весь кусок. Почувствовав, как по телу разливается приятное тепло, и полностью позабыв об оставшемся без ответа вопросе, он озадаченно протянул:
- Что я только что съел?
- Спроси об этом Аркхатайрлана, - с готовностью прохрипел гмур, отчего-то покраснев.
- А… он ответит? – недоверчиво отозвался мальчик, обернувшись на беззвучно вздрагивающего низкорослика.
- Угу… - коротко прогудел Гахарит и шумно выдохнул сквозь широкие ноздри воздух.
Мальчишка ещё несколько секунд с сомнением смотрел на бардовое лицо гмура и его напрягшийся силуэт, а затем развернулся к птице.
- Аркха… талрлайн, – бессвязно пробормотал Дуфф, так и не сумев освоить странное имя.
И он и сова одновременно поморщились. Мальчик заметил раздражённый блеск в сузившихся янтарных глазах и поспешил продолжить. Напуская в свою речь как можно больше почтения и тепла, он медленно кивнул.
- Искренне благодарю тебя за пищу! Ежели и есть самое доброе мясо во всём Адейре*, так это было оно. Скажи, что это был за зверь?
Сова встопорщила крылья и заворковала, а затем прикрыла глаза и громко расхохоталась. Иначе как хохотом, Дуфф бы её всхлипы и не назвал.
Вскорости к птице присоединился и гмур. Громогласно захохотав, он прижал к животу ладони и, не в силах сдерживаться, упал на спину. Его поседевшие пряди как-то незаметно и постепенно вдруг осветлились, а морщины разгладились. С удивлением наблюдая за его превращениями, мальчик растерянно спросил:
- Что… что он сказал?
Прежде чем Гахарит ответил, его вновь поразил кашель. Пряди вновь вернули свой прежний грязно-серый цвет, а высокий лоб обрамили глубокие морщины. Хмурясь и ругаясь, гмур прохрипел:
- То была не особо удачливая крыса, что имела удовольствие обитать в одном из ваших земляных убежищ. Аркхатайрлан уловил её гнусный запах и, поймав, тут же освежевал. Выкинул кости, и тебе… А ты и рад стараться… Умял всё за секунды, да и ещё как нахваливал…
Гахарит вновь расхохотался, но на этот раз коротко и осторожно. Дуфф же повернулся к птице и, чуть склонив голову, неожиданно как для гмура, так и для совы, произнёс:
- И всё же спасибо… друг. Я давно не ел, а теперь благодаря тебе сыт. Крыса и впрямь была на удивление вкусной.
Гахарит хмыкнул и, задумчиво разглядывая мальчишку, произнёс:
- Так отчего же тебя Котёнком нарекли?
Дуфф несколько раз моргнул, припоминая давний, уже подзабытый рассказ, а затем осторожно начал:
- Когда мне было ещё зим пять отроду, я спросил у матери, почему она называет меня Котёнком. Я помню её взгляд и улыбку. Тогда она рассказала мне о том, что когда я был ещё совсем маленьким, я внезапно исчез. Тогда стояла середина месяца Работ и вечеров. Лето вышло особенно плодородным и обильным как на тепло, так и на дожди. Люди желали прожить безбедную и сытную зиму, а потому трудились не покладая рук. Трудилась вместе с ними и мать. Когда она работала в поле, я играл с другими ребятишками под присмотром старой пекарки. Наступил вечер, как округу вдруг огласил страшный вопль. То кричала старуха, что за нами следила. Когда к ней собралась толпа, оказалось, что меня тайком похитил то ли лис, то ли волк. За дремотной пеленой пекарка различила лишь стремительный серый силуэт. Никто не пошёл меня искать. Люди не особо любят моя мать, и она отвечает им тем же. Но тогда она взмолилась о помощи. Когда же подступила ночь, мама оказалась в лесу одна. Старый Невлин, единственный её близкий друг, остался присматривать за Брейденом. Мама долго брела среди деревьев, рискуя стать добычей для голодных хищников. Но ей, а больше всего мне, повезло. Она нашла меня. Тот кот, коего так боятся и почитают люди Увэйна, Блейн, спас меня и согрел своим теплом. Он был сильно ранен, но отчего-то больше заботился обо мне, чем о себе. Когда мама различила моё тельце в его объятьях, она, не раздумывая, бросилась к нам. Блейн зашипел, но разглядев во тьме лицо неожиданной гостьи, вдруг отступил. Видимо, он узнал её, или догадался, что она моя мать. Тогда я и стал называться Котёнком. Мама говорила, что прозвище пришлось мне незаметно и так естественно, что она того и не замечала, покуда я её тогда не расспросил.
- Котёнок… значит Виши… То более тебе не прозвище, росток, - угрюмо усмехнувшись, покачал головой гмур. Сверкнув блёклыми глазами, он добавил. – Отныне и впредь прими своё истинное имя и гордись им! Лишь очень немногие из твоего рода могут похвастаться столь редким знанием.
Котёнок ничего не ответил. Он внимательно наблюдал за затейливыми танцами языков пламени и потирал заледеневшие колени. Огонь был слишком слаб, чтобы его согреть.
- Спасибо тебе за всё, Гахарит! Прости за лес… – наконец тихо произнёс он, не отрывая остановившегося взгляда от костра. – И тебе спасибо, добрая птица!
Он коротко глянул на сову, а затем рывком поднялся. Мальчик замёрз, но, по крайней мере, его больше не беспокоила боль в животе.
- Мне нужно спешить. Мама и брат возможно вернулись. Мне следует быть дома. А если их там нет, то я отправлюсь на поиски.
Гмур вдруг тоже резко поднялся и, грозно насупившись, рыкнул:
- Что мне твои спасибо и прости, ежели все мои земли теперича мертвы?! – Мальчик удивлённо обернулся на Гахарита.
Гмур и впрямь был в ярости. Глаза пылали, а лоб собрался в ряд складок. Теперь он как никогда походил на дикого зверя.
– Что мне твоя родня, когда сам я уже одной ногой в родном мире? Я совсем и забыл, насколько же вам, поверхностникам, на всё наплевать.
Красноречиво сплюнув, он одним взмахом руки призвал сову к себе. Та неуловимо быстро обратилась в шляпу и уже вскорости красовалась на его блестящей от пота голове.
- Выбирай, дубина, - холодно процедил Гахарит, пронзая презрительным взглядом застывшего на полпути мальчишку. – Иль обучишься ты основам, чтобы более не вредить никому, иль умрёшь!
Вызывая в лице гмура недоумение и даже опаску, мальчик спокойно подошёл к нему вплотную и встав на корточки.
- Не забыл ли ты Гахарит, что сам научил меня тайным словам? Хоть ты мне и помог, а отчасти и сам виновен в том, что вышло. Что бы ты ни говорил, я пойду искать мать и брата. Если же мне суждено будет умереть, то пусть и так…
Звериные глаза вновь слегка потускнели. Гахарит ясно понимал, что мальчишка блефует, однако понимал и то, что он прав. Гмур сам решил помочь потерявшемуся в его лесах поверхностнику и теперь горько расплачивался за свою ошибку.
- Я пойду с тобой… - не терпящим возражения тоном заявил низкорослик. – Когда ты найдёшь тех, кого ищешь, ты будешь учиться.
Котёнок молча кивнул и встал. Он не возражал. Более того, ему было всё равно. Ещё несколько дней назад он бы с искренней радостью стал учеником старого гмура, но теперь… Всё начало меняться после той ссоры с Брейденом.
Ученик старого гмура… А такой-ли уж гмур старый?
Разномастная парочка пробиралась сквозь мёртвую пустошь в тусклом свете догорающих за тяжёлыми тучами сумерек. На Котёнке красовалась новая накидка, только теперь не зелёная, а серая. Ещё в начале пути гмур, видя, как мальчишка дрожит, несколькими резкими движениями обратил высохшую полянку в одежды. Враз окрепшие и плотно свитые между собой травинки, по всей видимости, держались не столько благодаря искусности их соединения, сколько таинственным силам низкорослика.
Пока путники шли, Гахарит настойчиво расспрашивал мальчика обо всём, что его интересовало. А интересовало гмура буквально всё: прошлое Котёнка, его образ жизни и предпочтения в еде, черты характера и мысли. Мальчик терпеливо отвечал и столь же терпеливо поправлялся в словах, когда гмур его перебивал. А перебивал он его часто. Узнавая своего нового ученика всё больше, Гахарит попутно обучал мальчишку первородному наречью. К его немалому удовлетворению, Котёнок оказался весьма способным. Мальчик спокойно переносил его взрывные нападки, быстро запоминал новые звучания слов и тут же использовал их в дальнейшем.
Так они и шли.
Уцелевший островок и окружающие его и болота уже давно остались позади. Как оказалось, часть воды всё же сохранилась, а значит, сохранилось и то загадочное существо, что прежде помогло беглецам. Гмур вновь похлопал ладонями по воде, и оно вновь переправило их на другой берег.
- Сколько тебе зим, Гахарит? – наконец, сумев подобрать подходящее время между бесконечными расспросами гмура, спросил Котёнок.
Низкорослик тяжело ковылял слева от него, шумно дышал и покачивался при движении из стороны в сторону. Благодаря своей огромной шляпе, он напоминал изрядно переросший и пыхтящий, отчего-то решивший покинуть насиженное место, гриб.
- Пять сотен, если не больше… - с хрипотцой отозвался гмур на первородном наречии.
Хоть некоторые слова по-прежнему были едва знакомы, мальчик сумел уловить их смысл. Недоверчиво округлив глаза, он уставился на своего неимоверно старого, по его мнению, путника.
- Не столь уж и большой для гмура срок… - на всякий случай заметил Гахарит.
- Отчего ж вы столько живёте? – озадаченно воскликнул Котёнок, ловко перепрыгивая через обугленный ствол упавшего дерева.
Гмур медленно вскарабкался следом за ним и, переводя дыхание, ответил:
- Оттого, что гмуров мало и они нужны миру. Я помогаю всякому лесному существу и не дозволяю прочим излишне им вредить… Не дозволял, точнее… Пока не появился ты.
Последние слова старого Гахарита Котёнок пропустил мимо ушей. Что бы гмур не говорил, мальчик видел, насколько тяжело ему даётся путь. Седые волосы и обвислая кожа так же говорили о многом. Впрочем, вдруг впервые осознал Котёнок, таким он стал только после пожара. Прежде гмур выглядел куда крепче.
- Это я виноват в том, что ты так резко постарел?
Гахарит, до того кряхтящий и задыхающийся от регулярного кашля, весь встрепенулся и, выпятив грудь, прохрипел:
- Это я-то постарел? – взгляд вновь полыхал, а осанка источала напускную уверенность. - Или у тебя со зрением плохо или же с головой. Я не самый сильный в этих землях, но и далеко не слабак. Уж если кто-то…
Гахарит поперхнулся. Его сгорбившаяся фигура враз посерела и исторгла из себя новую порцию пепла. Гмур болезненно скривился, сплюнул остатки наземь.
- Это последствия пожара и не более того… Отдельное спасибо тебе… - проворчал он и проковылял мимо мальчика. – Пройдёт немного времени и раны затянутся. Они всегда затягиваются…
Котёнок ничего не сказал. Он просто молча пошёл за приземистым силуэтом. Мальчик шёл и думал о том, что уж слишком велик был тот вред, который он причинил сумеречному жителю и его земле. Ему было ещё слишком мало известно об Ином мире, но и того, что он узнал, хватало, чтобы понять, что в прошлую свою встречу со стаей ку-ши и бубри он свершил страшную непоправимую ошибку. Прочитав вслух заветные слова, Котёнок спас себе жизнь, однако взамен погубил многие другие. Седой опушки больше не существовало. И всё благодаря ему.
- Почему ты не потушил огонь, когда меня нашёл? – вдруг спросил мальчик.
Гмур услышал вопрос, но не остановился. Угрюмо посматривая вперёд, он спокойно проговорил:
- Я могу создать огонь, но не в силах его остановить. Подобное не в моей власти.
Поразмыслив над ёмким ответом, Котёнок кивнул самому себе и поравнялся с низкоросликом.
Спустя несколько десятков минут весь тот простой и долгий путь, что проделали путники, обратился в жутковатую и необъяснимую сумятицу. Мальчик так и не успел добраться до дома.
Мать с братом нашли его раньше, а точнее его нашёл тот, кто их вёл.
Старый лохматый пёс, которого Котёнок прежде не раз видел в деревне, глухо залаял, как только почуял в наполненном гарью воздухе его с гмуром запах. Услышав лай, мальчик отчего-то заторопился, а следом за ним поспешил и Гахарит. Приглушённо ругаясь и бранясь, низкорослик неимоверно быстро переставлял своими короткими ножками, но всё равно едва поспевал за Котёнком.
Мать с Брейденом были абсолютно целы. Находясь в не себя от радости, мальчик крепко их обнял и только потом заметил, что что-то не так.
Его родные были в сознании. Они смотрели на него и, как ему казалось, даже узнавали, но в каждом их движении, а прежде всего взглядах, сквозила такая растерянность, что мальчик и сам начал испытывать нечто подобное. Вторя как внешнему запустению, так и внутреннему, по земле начал барабанить пока ещё робкий редкий дождик. Одинокие крупные капли приглушённо взбивали осевший на земле слой пепла и впитывались вглубь.
Под бешеный лай пса, метнувшегося к улепётывающему гмуру, мальчик медленно отступил от Тристы и Брейдена на пару шагов.
- Что случилось? – воскликнул он. – Почему вы на меня так смотрите?
Ответа не последовало. Триста вздрогнула и в абсолютном замешательстве осмотрелась вокруг, словно впервые осознала, что находится в сгоревшем лесу, скользнула безумным взглядом по лысой голове Котёнка. Брейден и вовсе уставился в одну точку.
Больше мальчик ничего не спрашивал. Какое-то время он просто стоял и смотрел то на брата, то на мать. И теперь страх не посетил его душу, но от этого было немногим легче. Он любил своих родных, а значит, не хотел, чтобы с ними что-то случилось.
Приняв решение, Котёнок осторожно вложил свою ладонь в ладонь мамы. Затем взял за руку брата.
Ведя их сквозь удушливое пепелище в абсолютной тишине, он осматривался вокруг. Различив среди острых огрызков былых древесных великанов грязно-серый силуэт, он призывно посвистел. Пёс не обратил на звуки никакого внимания и спокойно продолжил свой путь. Он больше не лаял, но и гмура нигде видно не было.
Справедливо решив, что если собака успокоилась, значит низкорослик где-то далеко, мальчик остановился и дождался, пока безразличная практически ко всему псина присоединиться. О том, что пёс мог попросту растерзать Гахарита, Котёнок даже не задумывался. Уж слишком непрост был старый гмур, чтобы умереть от укусов обычной собаки. Мысленно решив найти новоиспечённого учителя позже, Дуфф переключился на более насущные проблемы.
Наконец, пёс доковылял до мальчика. Они обменялись коротким красноречивым взглядами и продолжили путь.
И вот теперь путников было четверо: Котёнок - лысый мальчик, облачённый в просторный растительный балахон, две заблудшие в собственном сознании души, и ссутулившийся лохматый пёс, который отчего-то решил, во что бы то ни стало, их оберегать.
Наступала ночь. Теперь тьма оказалась не только под ногами, но и на небе. Дождь уже давно осмелел. То был вовсе и не дождь, а полноценный затяжной ливень. Обильно орошая земли холодной водой, безразличные к небольшой горстке людей тучи вновь и вновь взрывались ослепительными молниями. Несмотря на их голубоватый свет, Котёнку было бы трудно ориентироваться, если бы не далёкий отблеск огромного костра, что отчего-то разожгли в самом центре селения. Благо, что мальчик шёл по высокому пологому холму, поэтому мог легко находить дорогу.
Завидев далёкие оранжевые всполохи, старый пёс несколько раз глухо гавкнул и тряхнул головой, смахнул накопившуюся в густой шерсти воду.
- Да, дом… - не отрывая взгляда от костра, прошептал Котёнок.
Если бы путники хоть ненадолго остановились и прислушались, то наверняка бы уловили слабое журчащее пение Смолвы. Мальчик был прав. Впереди, за несколькими километрами мрака и холода неровным дрожащим огоньком теплился дом.
1. Адейра - общее наименование северных и южных земель. Южные народы именуют их Далласом.
Глава 9 - Древняя земля
Пламя ревело, пламя кромсало. Оно без особого труда проглатывало огромные брёвна, с треском пережёвывало сыроватую древесину, и, по мере того, как насыщалось, разъярялось всё больше и больше. Могучие огненные колтуны взмывали в чёрный небосвод и, тщетно ударяя по нему своими острыми концами, переплетались в единое целое.
Костёр горел в самом центре Увэйна, на невысоком каменном постаменте, что невесть зачем когда-то был здесь воздвигнут. Небольшая площадка, сплошь выложенная неровными каменными плитами, в солнечные дни зачастую служила местом игр для детей. В дни жатвы свободное пространство заполнялось собранными на возделываемых полях колосьями. Здесь увэйнцы из разных семей работали и отдыхали, встречались и разговаривали.
Впервые за долгое время это место наполнилось тёмными намерениями и помыслами. Давно забывшая привкус крови земля едва приметно задрожала и замерла в ожидании грядущего действа. Она прислушивалась к приглушённым пересудам собравшихся вокруг костра людей и с мрачным упоением вбирала в себя такой знакомый сладковато-горький запах гари.
Скоро запах наполнится новыми оттенками и она запоёт свой древний, забытый всеми гимн. Гимн смерти и страха.
- Так когда ж мужики-то наши его выведут? – сипло выдохнув, нетерпеливо прогудела дородная тётка, та самая, что, страшно опасаясь измены, таскала повсюду за собой своего хиленького мужа. – Хромоногу тоже всё что-то не видать…
Мужичек, приученный отвечать на любой, даже не требующий ответа вопрос своей дражайшей жёнушки, неуверенно вякнул:
- Так готовятся они, не иначе. Знамо ж, что сожгут его. А Анант, поди…
Тётка обернулась, и муж, оборвав себя на полуслове, поспешно умолк. Величественно всколыхнув своим набором подбородков и внушительной грудью в придачу, она презрительно скользнула взглядом по козлиной бородке мужичка, его хлипенькому носу, глазам-бегункам, и проворчала:
- Всё-то ты умный у нас самый… Уж и слова сказать нельзя, как он со своими умностями лезет…
Мужичок, моментально приняв как можно более невинный и подобострастный вид, поспешил отказаться от своих предыдущих высказываний:
- Так а может и сохранют жизнь воину, а то чего тут… - быстро протараторил он и смущённо переступил с ноги на ногу. – Он жа по правилам всё свершил…
- По правилам, по правилам… Не то что энтот сморчок вождин… Да только сам-то немногим лучше – взялся в птиц оборачиваться, нежить… - задумчиво процедила тётка и вновь осмотрелась по сторонам. – А баба-травница куда девалась? Да и Кхироньку мою не видать…
Мужичок качнул костлявыми плечами и произнёс:
- А кто знает… На Сидмона, поди, посмотреть решила…
Женщина не обратила на реплику никакого внимания. Теперь её интересовало другое. Парочка примостилась на самом удачном месте, близко к костру, но не настолько, чтобы жар им досаждал.
Окидывая своим цепким заплывшим взглядом нестройные ряды собравшихся, тётка вдруг приметила среди них Оло. Встопорщенная рыжая маковка явственно выделялась на фоне остальных. Женщина тут же оживилась.
Быстро завертев по сторонам головой, она в долю секунды выбрала себе случайную жертву. Тётка решительно взялась за наплечный ремешок какой-то невысокой женщины и, бесцеремонно подтянув её к себе, поспешно проговорила, пока та ещё не пришла в себя:
- Милая… - испуганное лицо зрелой увейнки показалось тётке знакомым, но имени она, естественно, не помнила. Вкладывая в свой голос всю добросердечность, на которую она была способна, а таковой было немного, женщина проворковала. – Милая, а не поделишься ль со мной тем, чегой там Анант-то с Оло разузнали, ась? Ты-то стояла окромя них поди, когда они пришли, не иначе. Расскажи доброй тётушке, а?
Муж, чуть осмелевший, пока жена отвернулась, едва заметно усмехнулся. С невольной радостью наблюдая за неявной расправой, да ещё и не над ним, как оно обычно бывало, он едва удержался от злорадной ухмылки.
- Да… я и сама мало чего знаю, по правде сказать… - слегка свыкнувшись с пугающей близостью тётки, протянула женщина.
Тётка же, не отводя от неё своего неимоверно доброго взгляда, быстро закивала головой, как бы призывая продолжать. Невольная пленница тоскливо оглянулась на своих родных, что стояли неподалёку, и, тяжело вздохнув, обречённо ответила:
– Ну… Брат мой двоюродный, Склетин, на западной окраине дежурил по приказу Агро, вот и встретил их. Говорит, мол, пришли оба чумазые, будта чрез Сумеречный мир пролезали, да важные незнамо какие. Анант отнекивался, а он всё ж провожать их взялся, да и выведал по пути, чего с ними стряслося. Оло взболтнул, что Дуффа они видали… ну того странного отрока Тристы-пекарки… Говорил, что он лес то и спал, да ещё и творил потом незнамо что…
Тётка слушала внимательно, вслушивалась в каждое осторожное слово и невозвратимо всё впитывала, словно сухая земля воду. С плохо скрываемой злобой она усмехнулась и с готовностью подтвердила:
- Помню я энтого тихоню. А чего ж ещё от таких ждать? Волосы червлёные, глаза такие же. И сам страшный весь и неземной…
Словно ища подтверждение своим словам, женщина обернулась на притихшего муженька. Тот уже давно отвернулся и теперь наблюдал за странной процессией из шести человек, что держа в руках факелы, шествовала между близких к площади землянок.
Звучно шлёпнув по бритому затылку, тётка скривила и без того не особо лицеприятный рот в страшной гримасе. Мужичок вздрогнул, резво обернулся на массивную жену. Небольшие глаза округлились.
- Ты и не слушаешь меня уж вовсе, так? Смотришь поди на девок молодых… – прошипел приглушённый, полный яда голос.
Мужичок испуганно замотал из стороны в сторону головой и невольно попятился. Женщина же, которую поймала тётка, здраво поразмыслила, да решила незаметно удалиться, пока на то был шанс. Поспешно подхватив свою немногочисленную родню, она растворилась в толпе.
- Нет… что ты, синичка, - протараторил, прибегая к последнему верному средству муженёк.
Уловка и впрямь могла помочь, если бы не приглушённый смешок, что послышался откуда-то слева. Какой-то случайный слушатель, видимо не смог сдержаться, соотнеся ласковое прозвище с той извечно ворчащей и злобной махиной, к которой оно было применено.
Тётка не стала разбираться, кто засмеялся. Она просто отвесила оплеухи всем. Натолкнувшись на её разъярённую, пылающего всеми оттенками красного физиономию, невольные участники ссоры поспешили подавить своё негодование и, благоразумно отдалившись, вернуться к своим неспешным размеренным разговорам.
Мужичок остался сиротливо стоять на одиноком пятачке земли прямо перед нависшей над ним округлой тенью. Визуально сжавшись вдвое, он мямлил слова оправданий и вслушивался в участившийся ритм биения своего сердца. Сочувствующие сторонние взгляды скользнули по его худощавой фигуре и остановились на главном руководителе разыгравшегося представления – жене.
- Так… там жа… Агро вон ведут. Я на него токмо смотрел, всеми богами, целыми зубами и роднёй вплоть до пятого колена клянусь!
Мужичку на этот раз повезло. Жена разобрала в его словах интересующую её нить и, плавно всколыхнув телесами, обернулась к остановившейся в нескольких метрах от костра процессии.
Её затеплившийся живым интересом взгляд выхватывал из общей картины закутанные в шкуры силуэты воинов, их поблёскивающие в свете костра клинки, копья и топоры, и, наконец, мрачную хромающую фигуру Агро.
Воин оказался ниже всех своих провожатых. Его скрещённые за спиной руки были крепко связаны верёвками, а из одежды виднелась лишь набедренная повязка. Взбугрившиеся мышцы были напряжены, грудь размеренно поднималась и опускалась. В лице же сквозила столь редкая для воина растерянность.
Один из конвоиров выступил вперёд. Собравшиеся примолкли и выжидательно уставились на него. То был лучший после Агро воин, сильный и статный, повидавший в своё время и кровь и боль. Прежде чем судья начал говорить, его суровый взгляд холодно окинул напряжённые лица людей.
- Все вы знаете, зачем мы собрались! – слова давали воину нелегко. Однако зная, что ему всё равно придётся сказать то, что должно быть сказано, он пересилил себя. – Кровный совет испокон веков собирается неспроста… Так и теперь. Умер прямой наследник вождя, умер в бою, как и подобает, но не простой смертью…
Говоривший обернулся к Агро. Тот ответил ему молчаливым взглядом.
- Все были свидетелями того, как Агро, лучший воин Увэйна, вызвался по доброй воле на проходной бой. Теперича же нам надобно выяснить, что за колдовство он использовал, чтобы победить…
Тут уж Агро не выдержал. Одним рывков вырвавшись из цепкой хватки стоящих по бокам воинов, он отчаянно выкрикнул, прежде чем его схватили вновь:
- Говорю же, зазря вы меня вините! Не помню я, как с Сидмоном дрался…
- Успокойся, Агро… - холодно бросил ему воин.
Болезненно поморщившись, он поспешил отвернуться, чтобы не видеть отчаившегося выражения на лице своего недавнего командира и соратника. Повысив голос, чтобы его слышал каждый, воин произнёс:
– Всё пройдёт по правилам… Думаю нет нужды пересказывать то, что вышло прежде…
- Да чего тут рассусоливать! – выкрикнула тётка, предельно точно зная, как следует поступить далее.
Муженёк, стоящий подле неё, невольно вздрогнул. Бритые и волосатые, короткостриженые и причудливо выделанные головы с интересом обернулись на воинственно застывшую фигуру женщины. Со злым удовлетворением чувствуя на себе множество взглядов, она нетерпеливо разъяснила воину, словно бы обращаясь к годовалому ребёнку:
– Мы ж все замерли как истуканы, когда он в курицу-та обратился, да ничавой поделать и не могли. Эта ж он кого угодно заклевать мог, ежели б сынок вождин напоследок лапку ему не подрубил. В костёр его, да зажарить до корочки, а то ж чего мы ещё хорошего дождёмся!
Народ переглянулся, перебросился между собой парой-тройкой слов и согласно загудел.
- Да чего ты несёшь, кадушка старая! – взревел мгновенно вспыхнувший Агро и рванулся в её сторону, однако на сей раз сторожа были наготове.
Они не без почтения, но резко его осадили. Воин яростно оглянулся, однако стерпел. Вытягивая короткую жилистую шею вперёд, он пытался вразумить толпу.
– Я ж не в жизнь бы никому из вас ничего плохого не свершил! А уж сыну Кайдену то и того более!
- Тихо! – воскликнул главный воин, тщетно стараясь перекричать громкие возбуждённые слова односельчан.
Тётка же никого не слушала и не видела. С радостью наблюдая за отчаянными попытками Агро оправдаться, он язвительно крикнула:
- Ага… Ага… Как жа, не свершил ты, чучело! А кто ж в Кровном очаге, что ни ноченька, бочонок медовухи вылакает, да и давай случайного попавшегося на улице отхаживать? У меня ж муж вона чуть последних зубов из-за тебя не лишился!
- Да чего ты брешешь-то, собака! – завопил оскалившийся Агро.
От перепиравшего его возмущения его широкая борода встопорщилась, а кровью налилось не только лицо, но и глаза. Обращаясь к мужу тётки и при этом обильно брызгая слюной, отчего держащие его воины поспешили отвернуться, мужичок выпалил:
– А нукать, Питли, давай, скажи, обидел я тебя хоть разок, а?
Толпа невольно притихла. Всем стало интересно, что скажет мужичок, вжавший свою бритую головёнку в плечи. Чувствуя на себе взгляды едва ли не всех жителей селения, и имея от этого прямо противоположные эмоции, что были в подобном случае у его жены, Питли беспомощно огляделся. Тётка, как и все прочие, выжидательно уставилась на него. В тяжёлом взгляде читались открытая угроза и крепкое обещание скорой расправы. Мужичок гулко сглотнул и проблеял:
- Да… да былоть такое, Агро… Как жа… - полные страха и сомнений глаза медленно обратились на застывшее лицо пленённого воина. - Я… Я… тогда домой шёл, а ты как выскочишь злой из хижины, да и саданул мне кулачищем по челюстям…
Читая ярость и беспомощность в глазах осуждённого, мужичок поспешил отвести взгляд и замолкнуть. Тётка же довольно улыбнулась и легонько похлопала его по плечу, словно домашнего питомца.
Остальные люди тут же принялись припоминать давние и недавние склоки с Агро. Посматривая на него и распаляя своё недовольство, они чувствовали в словах тётки всё большую истину.
- Замолчите! – мрачно выкрикнул застывший в немом ожидании воин, что прежде говорил.
Его внимательный взгляд ненадолго останавливался на красных в свете костра лицах и со всё большей печалью улавливал в них лишь злость и отчаяние. Отчасти понимая людей, а отчасти презирая, он произнёс:
– Прежде чем судить Агро за всё, что он свершил ранее, давайте его хотя бы выслушаем! То будет честно.
Увэйнцы замолчали. Нет, многим из них было безразлично то, что скажет осуждённый, они уже мысленно расправились с той мнимой, но страшной угрозой, которую он представлял. В их потемневших глазах воин уже давно горел и кричал.
И всё же, говоривший был прав. Выслушать последние слова Агро они были обязаны. Это понимала даже тётка.
- Я… я не помню того, что случилось, - глухо повторился Агро и опустил голову. Прикрыв глаза, он пытался вспомнить хоть что-то из недавних испытаний, но, как и прежде, у него ничего не выходило. – Последним, что мне запомнилось, было нынешнее утро… Я лишь выпил небольшую кружку браги, зачем пошёл тренироваться, а дальше… не помню.
Некоторые криво усмехнулись, представив себе «небольшую кружку» браги, которую выпил Агро. Хоть воин и был умён в бою, для многих не было секретом, что он любил и хорошенько поддать, когда на то выдавался удобный случай.
- Я по утру подле твоего дома бочонок пустой видал, - придав своему голосу побольше серьёзности, выкрикнул какой-то остряк. – Уж не кружечка ли та самая там завалялась?
Толпа взорвалась хохотом, а Агро что-то язвительно ответил, однако его никто не услышал.
- Полно вам, народ! – воскликнул судья.
Вторя его призыву, пламя костра рыкнуло и встрепенуло своим жарким дыханием его заделанный на макушке хвост. Хмурый взгляд был полон сожаления, но в то же время и решимости. Исход был ясен.
Воин полуобернулся к Агро и задумчиво проговорил:
– Несколько дней назад случилось непоправимое… Великий Кайден, призывая Диши, погиб от взгляда на простую птичку, что как-то оказалась в брохе. Всякий неверный, вплоть до Ананта, мог бы списать данное на случайность, но теперь…
Жители украдкой оглянулись по сторонам. К сожалению, пекаря нигде видно не было, иначе, ни дать ни взять, вышло бы новое представление.
Судья, между тем, продолжал:
- Теперича умер и сын вождя. Его поразил человек, но всё в том же обличии птицы… Я пришёл к одному… Не иначе, как главенствующий в Увэйне род был проклят, - жители вновь закивали головами и забормотали. Мысли говорившего казались разумными, - а значится и Агро перенял их тёмную судьбу. Возможно, не нарочно он убил парнишку, я не исключаю…
- Да как же не нарочно! – сомкнув кустистые тёмные брови в единую линию, вновь взорвалась тётка, и вновь мужичок подле неё подпрыгнул от неожиданности.
Поправляя съехавший с округлого лба головной убор, напоминающий перевёрнутую корзину с фруктами, женщина вскинула руку.
– Его мальчонка-то как попытался тюкнуть, так он взревел эвон как… Я что ж, одна была, иль все ослепли зараз?
- Не важно то более… - осадил и всколыхнувшуюся толпу и безудержную тётку в их главе воин.
Агро быстро переводил взгляд с одного действующего лица на другое. Теперь он был весь покрыт потом и казался в дрожащем свете пламени пунцовым.
Судья продолжил:
– Важно, то, что беды нам теперича от него одни будут. Нет нужды нам более ведьмы какой дожидаться… Надобно полностью сжечь те злые корни, что начали точить наше доброе селение, а затем избрать нового вождя!
Альбион, что некогда поведал историю о ведунье, пытался возразить, однако кому какое дело было до затерявшегося среди остального люда старика.
Толпа ликовала. Оставалось преодолеть всего несколько шагов для того, чтобы в Увэйн вернулись прежний уклад и тихая мирная жизнь. Жадные на чужие страдания взгляды обратились к пленнику.
Агро знал, что его ждёт. Тоскливый взгляд обратился за спину. В самом центре огромного бушующего пламени возвышался железный столб. Воин помнил традицию и всей своей душой её боялся. Когда-то давным-давно, когда подобным образом сгинул его отец-дезертир, мать подробно объяснила ему все особенности данного действа.
Костёр нисколько не угасал, но хлипенькие брёвнышки, что прежде разместили между другими, куда более крепкими, сложились и превратились в угли. Теперь путь до раскалённого столба представлялся в виде пышущей жаром тропы длиной в несколько метров. Осуждённому требовалось медленно пройти по этой дорожке и, прежде чем он полностью сгорит, дотронуться до столба. Только тогда земные боги забирали очистившуюся от грехов душу к себе.
Немногие люди могли совершить столь страшный посмертный подвиг. Отец не смог.
- Теперь же, командир, - спокойно сказал судья, отвернувшись. – Позволь мне проводить тебя в последний путь… Разверните его!
Воин словно бы очнулся от долгого кошмарного сна, но тут же с ужасом осознал, что сон на самом деле не кончается и его страшная развязка близка. Сбросив с себя оцепенение, Агро попытался вырваться, но уж слишком слаб он теперь был и слишком крепко его держали. Воин потерял много крови. Нога болела, но боли он не чувствовал. С каждым мгновением всё более разъяряясь, Агро тщетно бился, совал руками по сторонам, и рычал:
- Чего ж вы творите, нелюди! Я не повинен ни в чём! Не проклят нисколько! Отпусти, Лорк, а ни то забью!
- Успокойся, Агро! Веди себя напоследок достойно! - мрачно бросил судья и обхватил беснующегося воина рукой за шею. Приблизившись к его уху, он вполголоса добавил. – Мне поистине жаль, что всё так вышло, Агро, поистине жаль… Ты был хорошим воякой… пусть и недалёким… Обещаю тебе, я постараюсь стать лучшим командиром, нежели ты…
Бородач удивлённо округлил глаза, а затем с удвоенной яростью затрепыхался. Обернувшись к отстранившемуся судье, он взревел:
- Ах, ты ж пень трухлявый! Как только я выберусь, разукрашу тебя ярче праздничного полотнища на Светлом пришествии!
- Побереги силы, друже! Они тебе понадобятся… - сдержанно отозвался судья, приблизившись вплотную к Агро, чем тот и не преминул воспользоваться.
Коротко ударив покатым лбом о нос своего соратника, воин с удовлетворением вслушался в последующий хруст.
Судья удивлённо вскрикнул и поспешно отстранившись, подставил под хлынувшую из разбитого носа кровь ладонь.
Агро мрачно улыбался. Воин не хотел умирать, да тем более за то, чего сам не помнил, но если уж на то пошло, теперь он хотя бы оставил своему палачу характерное напоминание о былом предательстве.
- В огонь его! – потеряв былое самообладание, вскричал судья и быстро отошёл в сторону.
Агро прикрыл глаза и расслабился. Он представил, как вскоре его крепкую кожу поцелует жаркое пламя, как, бредя по рубиновым углям, он будет идти навстречу мраку, либо свету; в зависимости от того, докуда сможет добраться.
- Стойте! – прозвенел в трескучем воздухе звонкий голос.
Толпа удивлённо обернулась на развевающуюся от горячего воздуха белую фигуру.
- Агро ни в чём не повинен! – решительно заявила Зинерва и спокойно встала неподалёку от воинов.
Свободные края белого платьица плавно полоскали по ветру.
Бородач сначала недоверчиво открыл один глаз, потом другой, а затем, завидев прекрасную хозяйку своего грубого сердца, невольно осклабился. Он не сразу, но осознал, что целительница за него вступилась, и осознание это грело душу пуще креплёной медовухи.
Народ недоумённо зашумел. Ожидаемо озвучивая общее недовольство и растерянность, послышался грудной голос тётки:
- Ты чегой это несёшь такое, раскрасавица? Как эта чумазь не повинна-то?
Агро плавно сменил улыбку на оскал, а увэйнцы, подхватив злые слова женщины, согласно закивали, мол: «Да, это чего тут творится-то? Всё ж понятно и разрешено уже?»
Судья, нахмурившись, так же не выказал особой радости. Он всё ещё стоял подле костра.
Когда воин хотел уже было заговорить, Зинерва громко повторила:
- Агро ни в чём не повинен! Повинен тот, кому мы отдаём хвалу и часть своих урожаев! Тот, кто повинен, решил избавиться от всех нас и вскорости позабыть, – по мере того, как женщина говорила, лица людей вытягивались, а все посторонние голоса затихали. – Он убил вождя и его сына, он сжёг дотла лес!
- Так кто ж виновен-то, Зинерва? – приглушённо воскликнул какой-то парнишка подле целительницы. Вопрос прозвучал тихо, но в наступившей тишине его услышал каждый.
- Диши, - спокойно ответила женщина, обернувшись к юноше.
В ночном воздухе стрекотали далёкие сверчки. Лишь они одни осмеливались нарушать странное безмолвие, что охватило собравшихся людей. О чём думал старый Альбион, уставившийся на целительницу, или Оло, стоящий подле взволнованной матери, и в нерешительности порывающийся что-то сказать, а уж что наполняло холодный разум целительницы, тем более вряд ли кто-то знал. Зинерва никого не торопила. Она просто молча стояла и, не отрываясь, смотрела на обратившегося к ней парнишку.
Многочисленные отблески в глазах людей создавали впечатление, что каждый был неимоверно зол, но на самом деле в их душах царило смятение. События последних дней измучили всех. Селяне запутались, и теперь, боясь нарушить тишину, никто из них не решался заговорить.
Мрачные раздумья неожиданно оборвал судья. Его голос вновь стал бесцветным и тягучим, словно берущая своё начало из моря река. Прозрачные воды спокойно обегали камни и уступы, бесцеремонно продолжали свой путь и сливались в единый поток. И всё же сломанный нос сделал тон говорившего несколько другим.
«Гундосым» - с удовлетворением отметил Агро и криво усмехнулся.
- Как ты смеешь осквернять нашего и твоего покровителя? Схватить её! – пока воин говорил, он не убирал от лица ладонь с зажатым в ней краем воротника.
Плотная ткань, как и нижняя часть лица ,обильно окрасилась красным, однако кровь не торопилась останавливаться. Несколько тяжёлых капель сорвалось вниз.
Тогда Оло удивлённо заозирался; ему показалось, что земля ощутимо всколыхнулась и выдала из своих глубин удовлетворённый стон. Однако, быстро осмотревшись, юноша осознал, что никто кроме него ничего не заметил.
Бойцы нерешительно двинулись к женщине, но та остановила их одним лишь взмахом руки. Не меняя своей постоянной прямой осанки, она чуть склонила голову и произнесла:
- Можно винить любого и не видеть истины… А можно открыть не только глаза, но и разум…
Женщина мерно сложила ладони на животе. Люди молча внимали ей и неосознанно чувствовали за внешним спокойствием целительницы какую-то особую силу. Даже судья, отдавший секунды назад приказ, явственно ощутил, как от звенящего голоса Зинервы его тело покрывают мурашки, а в мысли закрадываются сомнения. Женщине верил каждый.
- Я ясно вижу в каждом из вас, в ваших испуганных глазах, ужас и отчаяние. Подобное будет трудно принять, однако ж другого выбора у нас нет. Диши проклял селение. Проходной бой стал для меня прозрением. Все видели, как, повергнув Сидмона, в небеса вознеслась огромная птица. Теперь я знаю, вы теперь знаете – то был Диши…
- Но зачем ему творить подобное? – неожиданно проблеял муж тётки и, натолкнувшись на укоризненный взгляд жены, втянул голову в плечи.
Впрочем, тётке и самой было интересно узнать ответ на поставленный вопрос. Быстро забыв про существование своего мужа, она с надеждой повернулась к целительнице.
Вопрос был услышан. Медленно кивнув, женщина прошествовала к тому месту, где недавно выступал судья. Теперь её видел каждый.
- В земной и небесной истории было немало случаев, когда боги сходили с ума…
Какой-то маленький мальчик, стоящий в первых рядах, настолько проникся духом того страшного и загадочного действа, сквозившего в словах Зинервы, что крепко обхватил ногу стоящей подле него мамы и приоткрыл рот. Живой взгляд цепко следил за движением губ целительницы. Та продолжала говорить.
- Жизнь некоторых из них бесконечна и полна страданий. Вспомните хотя бы историю Беленуса, сына плотника. Прежде он никому не желал зла, он любил нас и защищал… а что же теперь? Пребывает один в закованном льдами и овеянном ветрами Кейтнесе… Город, в который он прежде шёл войной, стал его домом и проклятьем. Его разум затуманен, а давние помыслы и стремления затеряны в веках. Он слаб и болен, а значит и зол. Так и с Диши… из года в год он тёплыми ветрами проносится по нашим землям, а затем вновь низвергается во тьму… Время идёт, а ничего не меняется, не меняется его тяжкая судьба. Его помыслы, светлые прежде, обратились в пепел и ярость. Кто знает, может он решил изничтожить не только нас, но и весь мир, в сумасшедших попытках уподобить его подземному царству, обратить всё то, что было ему дорого прежде, в разлагающуюся плоть и крики.
Мальчик беззвучно заплакал. Его грудь задрожала от частых всхлипов, а лицо скривилось в горестную маску. Ребёнок с надеждой посмотрел на маму, но та, заворожённая страшным сказом целительницы, совсем о нём позабыла.
Все позабыли обо всём на свете. Воины отпустили Агро, а тётка с мужем синхронно подались вперёд, чтобы лучше разглядеть светлое лицо Зинервы. Многочисленные взгляды, обращённые на неё, были полны надежды и отчаяния.
Кто-то спросил:
- Что же нам делать, Зинерва?
Целительница напоследок охватила голубовато-прозрачным взглядом собравшихся и в ответ заключила:
- Мы не можем спасти весь мир, но можем попытаться спасти себя. Следует оборвать всякую связь с Диши, чтобы он нам более не досаждал. Мы выберем нового вождя, проведём Преклонный обряд и напоследок обрушим брох…
- Обрушим брох? – выпучив глаза, воскликнул какой-то тощий старикашка и рассёк воздух рукой. – Как жа так обрушим? Энта ж святотатство страшнейшее. Он там испокон веков стоит… Что ж ты предлагаешь такое…
Целительница не спорила и не кричала. Она спокойно подошла к возмущающемуся мужичку и положила на его плечо ладонь:
- Мне жаль, Инекбай, - её размеренный голос смягчился. В нём проскальзывало сочувствие. – Мне жаль, что все мы стали жертвами безумных деяний Диши. Времена меняются… Нам придётся измениться вместе с ними, понимаешь?
Старик лишь обречённо зашамкал челюстью и сложил брови в горестно изогнутую посередине дугу. И без того невысокий увэйнец словно бы враз ссохся и постарел ещё на несколько десятков зим. Он мелко закивал и отвернулся. Целительница же, уверенно вскинув голову и выпрямившись, обернулась к остальным.
- Мы выберем нового вождя завтра, согласно правилам предков. Диши предал нас, но не стоит уподобляться зверям. Остальные боги всё еще с нами. Кроме вождя, через три дня мы выберем себе и нового земного покровителя, того, кто привнесёт в наши потерянные судьбы радость и покой. Все меня услышали?
Селяне закивали и приглушённо отозвались. В тёмных потерянных мыслях наконец-то проскользнула тень облегчения. Вождя не было, но всё же оказалась та, что смогла дать людям надежду на лучшее.
Это понимал и Анант. В свете последних событий о его существовании и возложенной прежде на него миссии быстро все позабыли, поэтому он подошёл к целительнице только после того, как с ней тепло распрощались жители, а в особенности и Агро, взявшийся было её провожать, на что та ему отказала.
- Здравствуй, добрая целительница, - смущённо обратился к Зинерве Анант и выступил из тени приземистой хижины.
Идущая домой женщина приостановилась, однако узнав в нежданном собеседнике одноглазого пекаря, чуть поклонилась и продолжила путь.
- Здравствуй, Анант. Прежде ты не особо меня жаловал. Как прошла вылазка?
Мужчина тут же покраснел и, поравнявшись с ней, приглушённо пробормотал:
- Хорошо, хорошо прошла… Прости меня, Зинерва. Глуп я был прежде и зол на самого себя… Всё в твоих словах разумно и здраво. Я не видал боя, но видал то, как люди были напуганы. Ты их спасла…
Целительница была высока, но всё же куда ниже громилы-пекаря, поэтому при обращении к нему ей приходилось слегка задирать голову.
Теперь же она отвернулась. Едва заметно вздохнув, она холодно проговорила:
- Конец близок. Мне лишь остаётся говорить подобное и поступать как должно.
Анант нахмурился и, вежливо пропуская женщину между несколькими хижинами, стоящими близко друг к другу, пробасил:
- Немногим под силу управлять не только своей судьбой, но и прочими. Думается мне, права ты насчёт Диши, да вот только лес не он жёг. Об энтом я тебе и хотел поведать…
Зинерва остановилась, и, не поворачивая головы, настороженно спросила:
- Кто же жёг?
Голос по-прежнему казался беспечным и спокойным, однако на самом деле женщину наполнили плохие предчувствия. Целительница не любила обманывать людей, но ещё больше она не любила упускать из вида что-то важное, то, что могло сыграть в будущем ключевую роль.
- Да сынок младший Тристы-пекарки – Дуфф. Мы на него с Оло набрели, да видели, как он огонь усмиряет. Он и поджёг… мы игрушку его любимую на месте пожара отыскали, вот…
Анант порылся в набедренном вещмешке и выудил из него белую, словно волчья кость, жёрдочку. Целительница медленно взяла её в руки. Едва она соприкоснулась с гладкой поверхность палочки, прекрасные глаза непривычно округлились, а во всём её внешнем облике ненадолго проявилась самая настоящая растерянность.
К счастью, было довольно темно, поэтому несколько слабый на зрение Анант ничего не заметил.
Пока Зинерва испуганно взирала на вещицу в руке, пекарь, понизив голос, продолжал доверительно ей втолковывать:
- Он там, на уцелевшем островке в болотах остался, а мы вернуться порешили, да поведать чего узнали… Незнамо, что он с другими сотворить может, ежели поймёт, что про силу его прознали. Может и не специально он всё учудил, да вот только лишний раз сохраниться я решил. Я как в селение пришёл, сразу к Тристе наведался, она ж его и второго сынка своего искала со вчерашней ночи… Дверь открыта нараспашку оказалась… Захожу я, а и она и старшенький за столом сидят, да молчат, ни живы ни мертвы. Я их попробовал расчертыхать, да без толку… Старшенький лишь всё ерунду какую-то нёс… Что-то вроде: «лепесток скоро разобьёт древние камни»… Ну или завроде того… не шибко-то я слушал…
То, что пекарю показалось лихорадочном бредом, повергло целительницу в шок. Бледнея сильнее прежнего, он быстро обернулась на громилу:
- Всё, что касается Дуффа более не твоя забота, Анант… Отведи меня к его семье!
Глава 10 - Жертвенный свет
По мере того как Котёнок отдалялся от дома, он всё крепче убеждался в том, что зря решил последовать за псом.
Когда мальчик несколько часов назад оказался в селении, первым его порывом было желание направиться к гигантскому костру, обратиться к кому-нибудь за помощью, однако старый пёс неожиданно преградил ему дорогу и приглушённо зарычал. Мальчик сделал несколько попыток его обойти, а затем и обхитрить, однако кобель был непреклонен. Собака отчего-то не хотела подпускать мальчика к людям.
Тогда Котёнок бросил свои попытки и побрёл домой. На этот раз пёс не возражал. Более того, прекрасно ориентируясь в темноте, он указывал путникам дорогу и глухо лаял, когда те отставали.
Оказавшись дома, Котёнок первым делом скинул с матери и брата отяжелевшие от влаги шкуры и усадил их за стол.
- Вот мы и дома… - размеренно проговорил он. – Сейчас вы согреетесь…
Скрипнув округлой дверцей, мальчик заглянул внутрь печки. Он подбросил пару поленьев и подложил под них кору, а затем несколько раз подул на теплившиеся в глубине пепельной кучи угли. Оранжевые катыши завыли и моментально вспыхнули. Следом затрещала кора и, выдавая в трубу струйки чёрного дыма, выхватила своим тусклым светом сидящие за столом фигуры.
Дуфф с надеждой оглянулся на них. Ему показалось, что у матери, да и у Брейдена на лицах появилось подобие осмысленного выражения. По всей видимости, они впервые осознали, где находятся.
- Она… она мне обо всём поведала… - вдруг пробормотал Брейден. Его растерянный остановившийся взгляд наблюдал за разгорающимся костерком.
- Что? – воскликнул Дуфф и, едва не споткнувшись об оставленные на полу одежды, подскочил к брату. – О чём ты, Брейден?
- Она обо всём поведала, - в ответ обречённо повторил парнишка. – Лепесток скоро обрушит древние камни, и мир вновь потеряет свет…
- Я не понимаю… - наклонившись к самым губам брата и пытаясь разобрать приглушённые слова, покачал головой Котёнок.
В этот самый момент пёс, что прежде мирно сидел подле входной двери, вдруг зарычал и обратил массивную голову к мальчику. Оскаленные желтоватые клыки блестели в дрожащем свете огня. Блёклые глаза же загорелись и теперь яростно наблюдали за каждым движением Котёнка.
- Да что с тобой такое? – обернувшись к сжавшейся фигуре зверя, воскликнул он. – Что я делаю не так?
Пёс словно понял смысл поставленного вопроса и нетерпеливо развернулся к двери, а затем, быстро суча по ней лапами, заворчал. Тёмные тупые когти противно заскрипели по деревянной поверхности.
Полагая, что собаке захотелось на улицу по нужде, мальчик вздохнул и открыл ей дверь, однако та внезапно клацнула пастью и, зацепив его за край балахона, стремглав бросилась прочь. Котёнок не ожидал столь внезапного рывка, а потому споткнулся о порог и с размаху приложился лбом о низкий косяк. Зашипев от боли, он инстинктивно последовал за псом. Тот не терял времени. Быстро перебирая лапами и выгибаясь, он пятился назад.
Лишь отдалившись на десяток метров, Котёнок опомнился и, чувствуя к своему странному компаньону злость, хотел повернуть обратно, однако упрямый пёс и не думал отступать. Он напротив удвоил при возникшем сопротивлении усилия и сверкнул круглыми глазами.
Дивясь абсурдности ситуации и кардинальным переменам в поведении пса, мальчик злился всё сильнее.
И как только он собирался выдать череду ругани, всем его вниманием завладела чья-то внушительная хромающая фигура, что остановилась у порога. Слабый свет едва приметно выделял её на общем чёрном фоне.
Собака вдруг успокоилась. Всё же не выпуская из крепких челюстей горьковатую ткань, она на короткий миг позволила Котёнку посмотреть на то, как неизвестный входит в родную землянку, а затем, инстинктивно почувствовав желание мальчишки ринуться к родным, резко дёрнула его в сторону.
- Отпусти! – обернувшись к зверю, яростно зашептал его пленник и ожидаемо попытался вырваться; и столь же ожидаемо пёс вновь повёл его прочь от дома.
И вот теперь, после бесчисленных уговоров и попыток задобрить собаку, мальчик шагал рядом с ней в сторону болот. Лохматая псина больше не выказывала былого возбуждения и внешне нисколько не принуждала Котёнка следовать за ней. Однако стоило мальчику немного отстать или приостановиться, как кабель так же останавливался и выжидательно оборачивался на него.
Размышляя над причиной странного поведения пса, он, с одной стороны, чувствовал, что тот увёл его из дома неспроста, но в то же время вспоминал и мрачный силуэт незнакомца, вошедшего в землянку.
- Куда ты меня ведёшь? – спрашивал Котёнок у пса. – Ты ведь непростой пёс?
Непростой пёс молчал и, безучастно поглядывая под свои массивные лапы, шествовал вперёд. Котёнок всерьёз подумывал о том, что собака и впрямь всё понимает, а не обращает на его слова внимания лишь оттого, что была слишком ленивой, чтобы хоть как-то на них реагировать.
Что же завело лохматую зверюгу в леса, к Брейдену и матери, а затем ещё и сподвигло вести мальчика в болота?! Вопрос оставался открытым, но, как и прежде, у Котёнка на сей счет было своё мнение. Именно это мнение и не позволяло ему повернуть несмотря ни на что обратно и, минуя любое сопротивление пса, вернуться к родным.
Мрачное холодное путешествие, лишённое всякого света, продлилось несколько часов. Каждую частичку неба заполонили густые тяжёлые облака, поэтому, как и в последние ночи, печальная Айн не могла пролить свой свет на землю. Идя бок о бок с кобелём, чтобы не сбиться с пути, мальчик запрокинул голову ввысь и прошептал:
- Не волнуйся, Айн… ты ещё не раз встретишься со своим возлюбленным, я уверен…
Дочка Беленуса как всегда не ответила, однако Котёнок почувствовал, как в груди разливается тепло.
В какой-то момент Котёнок понял, что они с псом на месте. Стоило им минуть несколько деревьев, как в образовавшемся просвете явственно проявился остров. То был тот самый клочок земли, что им с гмуром удалось спасти.
Каждый из братьев-елей, каждый кустик и всякая травинка – да что там, даже земля и подступавшая к ней вода светились. Мягкий голубоватый свет нежно обволакивал собой окружающее пространство и, уподобляясь биению сердца, пульсировал.
Пёс, безразлично взирающий на распростёршееся перед ним великолепие, остановился у самой кромки воды. Мальчик встал подле него. Вступив в этот удивительный, обособленный от всего остального мира клочок реальности, Котёнок заворожённо наблюдал за тем, как во внушительных глубинах водоёма колышутся и скользят огромные тёмные массы. Мальчик подумал, что наверняка среди них был и тот колосс, что помог ему и гмуру переправится на другую сторону. Некоторые из таинственных существ, словно бы почувствовав присутствие гостей, мерно поднялись к самой поверхности и, частично выставив свои неясные, покрытые водорослями и тиной туловища из воды, образовали собой подобие моста.
Собаку нисколько не смущало присутствие неведомых существ. Более того, высунув язык, она спокойно ступила на одно из чудищ и поковыляла к мерцающему островку.
Котёнок сделал глубокий вдох и, доверившись мирному настрою своего конвоира, последовал за ним. Холодная и податливая кожа существ оказалась удивительно приятной на ощупь и живительной. Притом живительной в прямом смысле слова. В какой-то момент Котёнок даже остановился и повернул к себе пятку. Не без удивления он отметил, как многочисленные царапины и ранки, что появились вследствие долгих босых прогулок, затягиваются.
Пёс так же остановился и, тяжело вздохнув, хрипло гавкнул. Его скучающий взгляд с полуприкрытыми глазами остановился на мальчишке. Тот вновь встал на обе ноги и, покачивая головой, продолжил путь.
- Что здесь творится? – спросил он пса, на что тот ответил приглушённым ворчанием.
Путники оставляли массивные тела позади, и те вновь нетерпеливо скрывались в тёмных глубинах. Водоросли на дне так же мерцали, подобно остальному окружению, но даже их призрачного света не хватало, чтобы выхватить то место, откуда они росли. Казалось, что водоём вовсе не имеет дна.
Дивясь и трепеща от той необыкновенной красоты, что представлял собой зачарованный лесок, Котёнок благоговейно вошёл в его пределы. Из самого центра острова исходил мерный величественный гул и, по мере того, как мальчик и пёс подбирались к его источнику, обстановка вокруг менялась и дополнялось всё новыми деталями.
Деревья, кустарники и всякое растение здесь отчего-то не слушалось редких порывов ветра. Повинуясь одной им лишь ведомой силе, они вытягивались в ту сторону, куда следовали мальчик и пёс.
Появились птицы и звери. Волки, лисы, барсуки и олени, куропатки и синички, зайцы и полёвки, землеройки и даже огромный косматый медведь – все сидели и лежали бок о бок, нисколько не беспокоясь о былых отношениях между собой.
Животные находились в подобии прострации. Они прикрыли глаза и замерли. Лишь размеренное спокойное дыхание выдавало в каждом из них наличие жизни.
Прошествовав чуть дальше, мальчик резко остановился и напрягся, но, натолкнувшись на укоризненный взгляд пса, продолжил путь.
На острове собрались не только звери и птицы. Впервые за всё время недолгого знакомства с мальчиком выказывая смущение и страх, пёс и сам прижал к голове уши и приглушённо заскулил. Тёмные костлявые тени ку-ши заполоняли собой буквально всё свободное пространство. Их острые хищные морды выглядели теперь настолько умиротворённо, насколько это было возможно. Глаза, не имеющие век, утратили свой былой потусторонний блеск, а безгубые пасти были плотно сомкнуты.
Последним из странных посетителей леска оказался бубри. Птица больше не выгибалась и не вскрикивала. Её огромный вытянутый клюв, окаймлённый рядами острых как иглы зубов, упёрся в землю. Существо выглядело неимоверно болезненно и опустошённо. И без того тлетворный силуэт утратил всякое подобие жизни. Теперь то был обтянутый тонкой кожей скелет.
С трудом оторвав от него взгляд, Котёнок обнаружил, что дошёл до конечной точки пути.
Братья-ели нехотя расступились, и перед мальчиком возникла жуткая и отвратительная в противоположность увиденному ранее картина. Те неправдоподобно светлые сцены единства обитателей леса и окружающий их живительный свет сменились запахом загнивающей плоти и дрожащим подобием живых существ. Многочисленные птичьи тушки, обрамлённые остатками перьев и разлагающимися останками своих собратьев, вяло двигались и беззвучно кричали. Дикие кошки, волки и прочие, измождённые и изменившиеся до неузнаваемости звери, так же заполоняли собой всё свободное пространство. Голубоватые струйки света яростно пронзал их и, напитавшись силой, разделялись на несколько более мелких.
Затем всё повторялось вновь: бестелесные охотники напитывались жизненной силой и делились. И чем больше их становилось, тем всё более отчётливо выделялся на общем фоне тот, кто бездыханно лежал в самом центре образованного деревьями пятачка – Гахарит.
На гмуре не было одежды, а сам он выглядел немногим лучше прочих собравшихся здесь тварей. Присмотревшись, мальчик с удивлением заметил, что на груди старого гмура стоит крохотная нелепая фигура, отливающая при приближении к ней сгустков света бурым.
Шелликот стоял прямо и уверенно. Не выказывая ни малейшего волнения, он что-то беззвучно бормотал. Котёнок понял это по тому, как тот двигал ртом.
То немое равнодушие и ярость, с которой струйки света отнимали жизни, смутили даже далёкого от чувства страха мальчика. С отвращением и сдавившим грудь чувством он молча наблюдал за происходящим. Подобно встреченным прежде существам Котёнок впал в некую прострацию и теперь, не слыша собственных мыслей, со странным интересом и в то же время болью взирал на корчащиеся в агонии фигуры. Гул всё нарастал, а беззвучных охотников становилось больше.
В какой-то момент мальчика словно поразила молния. Он внезапно осознал, что за то время, пока он просто стоял и наблюдал за происходящим, сгинул не один десяток существ. Котёнок встрепенулся и бросился было к лежащей неподалёку кошке, что ещё держалась за остатки уходящей жизни, однако пёс успел его задержать. Едва почувствовав сопротивление, мальчик остановился и обернулся. Кабель отпустил край балахона и молча уставился на него.
Сложно сказать, что мальчик прочитал в усталых глазах старого пса, однако, как бы то ни было, он возвратился на прежнее своё место и больше не делал попыток кого-нибудь спасти.
Земля дрожала, а звери позади Котёнка выли. Тогда, в самый пик действа, когда и крики, и гул слились в единое целое, а светящиеся сгустки заполнили собой всё видимое пространство, резко наступила тишина.
Огромный, вобравший в себя все снующие клочки света, ком вознёсся к небу, отчего низкие тучи окрасились в голубой оттенок, и, попутно впитывая невидимые прежде светлые нити со всего острова, резко устремился вниз. Пёс спокойно наблюдал за яростным падением сгустка энергии и так же спокойно смотрел на то, как внезапно сузившись в тонкую полоску света, он пронзил собой крохотное тело шилликота.
Невыносимо яркая дрожащая фигура медленно вознесла длинные руки к чёрным небесам, а затем, сомкнув трёхпалые ладони в замок, ударила им гмура по косматой груди.
Последующие несколько минут Котёнок отчего-то помнил смутно. Позже ему лишь вспоминались высохшие трупы живности, что он видел, пока пробирался к центру острова, оскаленные в беззвучном крике морды ку-ши и рассыпающийся на ветру скелет бубри, то как он бежал и кричал.
В сознание он пришёл от того, что пёс прошёлся своим влажным шершавым языком по его лицу, и уже после того, как свет покинул остров окончательно. Теперь в самом центре пятачка горел уже знакомый голубоватый шар, а под ним сидел гмур и, бережно придерживая тело шелликота, гладил его по округлой голове. По звериному лицу бежали горячие дорожки слёз, но низкорослик не издавал ни звука. Его полный печали взгляд молча скользил по странному и несуразному облику жабёнка, как в шутку называл сумеречного жителя Котёнок, по едва видимым в тусклом свете тельцам птиц и животных, пока, наконец, не остановился на застывшем силуэте мальчишки.
Было темно, но для гмура мрак не был помехой. Он видел, как губы Котёнка дрожат, а тёмные глаза наполняются слезами. Затем послышался и его обесцветившийся голос:
- Это… это всё из-за меня… это я виноват…
Огненные глаза не смягчились, а напротив, загорелись ярким потусторонним оттенком. В холодном свете шара отразились короткие клыки.
- Ты прав, росток! – прорычал Гахарит. – Кое в чём здесь моя вина, а в чём-то и провидения, но во всём остальном повинен ты…
Мальчик ошарашенно уставился на низкорослика и почувствовал, как в горле горит и жжётся большой болезненный ком. Волна вины, слабая прежде, ударила по детскому разуму сильнее, чем когда-либо прежде. Овеваемое прохладным ветром тело содрогнулось и само собой двинулось вперёд. Рассеянный и полный безысходности взгляд невпопад останавливался то на одной тлетворной, едва видимой во тьме картине, то на другой. Пока Котёнок медленно бродил в сопровождении пса сквозь разрозненные ряды безжизненной плоти в тщетных попытках найти хотя бы одно выжившее существо, гмур с мрачной безжалостностью продолжал:
- Твой путь оказался другим, нежели у многих из грязного рода поверхностников… Уже сейчас я ясно вижу, что в нём будет много страданий и боли. Ты виноват в бесчисленных смертях обитателей леса и Сумеречного мира, что жертвуя своими жизнями, не дали мне умереть…
Старый гмур осторожно опустил шелликота на землю и встал. Короткая, но могучая фигура источала неимоверно явную жизненную энергию, и хоть лицо и обрамляющие его волосы по-прежнему носили на себе неизгладимый отпечаток недавней катастрофы, общий их вид больше не выглядел болезненным. Гмур наполнился силой, и близкая было смерть отступила… по крайней мере пока что.
- Ты виноват… - в который раз грозно повторил Гахарит и прикрыл глаза, а затем, резко вспыхнув рубиновыми зрачками, вдруг оказался перед мальчишкой.
Размашистый удар по лицу заставил Котёнка отшатнуться. Яростный рык и страшные глаза заполнили собой всё его внимание.
– Только твои слёзы и бездействие теперь ничего не решат! Смерти и пожар остались в прошлом, а ты по-прежнему жив. Шелликот не просто так привёл тебя сюда и не просто так отдал свою жизнь за то, чтобы жил я… Не знаю чем ты ему приглянулся, но чувствую, он хотел, чтобы вместе мы возродили лес. Он оставил нам шанс…
По измождённому лицу мальчика прошлась тень. Наполненный слезами взгляд обратился в сторону. Котёнок медленно отстранился, а собака, вторя его упавшему настрою, тихонько заскулела и тоскливо прижала уши.
Гмур же взревел. На это раз удар оказался куда сильнее предыдущего. Мальчик безвольной куклой опрокинулся наземь. Хрустнули чьи-то кости. Поспешив перевернуться на другую сторону, он с новой волной боли осознал, что упал на большого матёрого волка. Мертвенно-бледный свет над Гахаритом позволял увидеть обезображенную морду зверя в мельчайших подробностях.
Вдруг мальчик взвыл и, вскочив на ноги, попытался ударить гмур в ответ, однако тот уже стоял в некотором отдалении. Витая в метре над землёй, он яростно прохрипел:
- Только попробуй ещё раз заплакать, и я напрочь отверну твою бестолковую голову!
Мальчишка не слушал. Он молниеносно подскочил к бородачу, но и на этот раз крепко сжатый кулак лишь рассёк лишь воздух.
- Ты злишься не на меня, а на себя за то, что натворил! – эхом раздалось позади.
Котёнок, не глядя, саданул в сторону звука и, потеряв равновесие, вновь упал.
На этот раз он не поднимался.
Покрасневшее детское лицо теперь выглядело куда взрослее своего обладателя, во взгляде сквозило странное, не присущее простым людям выражение. Похожий облик порой угадывался в Гахарите.
Слёзы по-прежнему застилали взгляд Котёнка, поэтому сквозь смутную пелену он далеко не сразу различил чьи-то едва приметные слабые колебания.
Вмиг придя в себя, он несколькими судорожными движениями ладоней протёр глаза и воззрился на крохотную пичужку – птенца пуночка, что вопреки всем силам и невзгодам, продолжал цепляться за жизнь. Пёс подобрался к птичке ближе, вытянул в её сторону морду и принюхался, но вдруг, взвизгнув, отскочил в сторону и прижал хвост.
Котёнок же возбуждённо вскрикнул и дрожащими руками подхватил пёстренькое тельце. Осторожно, боясь не то что сделать неверное движение, но и дышать, мальчик ошалело посмотрел на гмура, что, стараясь не показывать своего удивления, стоял неподалёку, и прошептал:
- Он жив… Гахарит, что… что мне делать?
- Ты… – невольно сбился Гахарит и, тут же распаляясь, рявкнул. - Покажи мне его!
Котёнок, спотыкаясь о тела, подбежал к низкорослику, опустился на колени и протянул ему мелко вздрагивающую пташку. Глаза-бусинки дрогнули и обратились на гмура.
Далее мальчик с удивлением наблюдал за тем, как грозное прежде лицо Гахарита вытягивается и приобретает выражение того суеверного страха, что столь часто в последнее время можно было наблюдать на лицах богобоязных увэйнцев. Гмур несколько секунд посматривал на птаху остановившимся взглядом, а затем подобно псу, отшатнулся.
- Что не так? – воскликнул мальчик и, вытягивая перед собой птенца, невольно последовал за низкоросликом.
Тот продолжал пятиться. Нахохлившись, то разъяряясь, то страшась, он рявкнул:
- Не приближайся! – Котёнок остановился. – Не знаю, что это, но в любом случае не птенец… Оно потеряло свою душу, а вместе с ней и рассудок… Такое я видел лишь единожды, в года своей молодости… К нему прикоснулся кто-то из высших, не иначе…
Мальчик перевёл взгляд с гмура на птицу:
- Высших… - рассеянно отозвался он. – То есть бог?
- Верно, - заметно чертыхнувшись от приземлённого названия, подтвердил Гахарит. – В нём огромная сила и… и удивительно, что ты по-прежнему жив… Всякий видящий срединный мир благоразумно сторонится подобных вещей, а вы поверхностники, как всегда слепы… Неправильно это, что в столь простом существе столько силы…
Пока низкорослик говорил, мальчик начинал подозревать, к чему тот придёт, а поэтому ещё до того, как гмур закончил, он принял про себя решение.
Едва Гахарит обронил последнее слово, Котёнок решительно отрезал:
- Нет!
- Что нет? – сразу догадавшись, что мальчишка имеет в виду, всё же спросил бородач и прищурил глаза.
Котёнок осторожно прикрыл свободной ладонью пуночка и, спрятав его в полах своего балахона, процедил:
- Нет, я не позволю умереть и ему…
Гмур тяжело вздохнул и, покачав седой головой, внезапно взорвался новой вспышкой гнева:
- Не тебе решать, умереть ему или жить! Ты не понимаешь, какой вред он может причинить в дальнейшем! Его следует уничтожить, пока есть такой шанс! Мало тебе было прежних смертей?! Так их будет ещё больше! Слушай меня и тогда…
- Слушать тебя?! – спокойно прервал низкорослика Котёнок. – Вспомни, что было прежде, когда я тебя послушал? Ты сказал мне использовать цветок, осветить себе путь… Ты с самого начала видел, что во мне что-то не так, но рискнул…
- Если бы ты не вернулся в лес, пожара бы не случилось, - оскалился в свою очередь низкорослик.
- Я искал своих родных! У меня не было выбора!
Стараясь разогнать навязчивые образы мёртвых животных, Котёнок зажмурил глаза и стиснул зубы.
- Плевать, что было! – окончательно вышел из себя гмур и быстро пошёл в сторону мальчика. Шар над головами засветился ярче. – Положи птенца на землю и отойди! Тебе не придётся ничего делать. Всё сделаю я сам.
- Нет! Хватит на сегодня с меня смертей! Ты… ты только взгляни, что творится вокруг…
Мальчик развёл рукой по сторонам.
- Помоги мне, или я ухожу!
Гахарит вновь вплотную приблизился к Котёнку. Он витал на некотором расстоянии от земли, поэтому его ожесточившееся лицо находилось всего в нескольких десятках сантиметров от него. В звериных чертах проскальзывали сомнения, а затем моментально сменялись едва сдерживаемой яростью. Несколько раз казалось, будто он вновь ударит упрямого мальчишку, однако каждый раз низкорослик находил в себе силы сдержаться. Наконец, пылающий светоч несколько поубавил яркость, а сам гмур медленно опустился наземь.
- Я помогу… Но прежде сядь подле меня.
Мальчик послушно опустился на землю. Хоть бородач и пообещал ему помочь, руку с птенцом он из-за пазухи пока убирать не собирался. Взрывной нрав Гахарита лишний раз убеждал его, насколько хозяин болот непостоянен и сумасброден. От такого в любой момент можно было ожидать чего угодно.
Гмур заметил опасения Котёнка, но внешне не придал им никакого значения. Вместо этого он дотронулся обеими руками до пепельной поверхности и размеренно произнёс:
- Приложи ладонь к земле и закрой глаза.
Котёнок последовал указаниям и почувствовал, как между пальцами скользит невесомая пыль. Она была холодной и сухой.
- Теперь отбрось все переживания и сомнения! – мерно гудел суровый голос гмура. - Забудь про вину и боль! Не вслушивайся в мои слова и не пытайся понять их смысл… Вместо этого почувствуй, как в звуках проскальзывает не только материя этого мира, но и нити, что связывают всё сущее.
Мальчик лишь чувствовал, что начинает замерзать. Первые несколько задач дались ему сравнительно легко. Он отбросил все мысли. Ему и прежде давалось подобное с лёгкостью. Полное отсутствие страха развязывало большинство из обязательств, что придумали сами и несли в себе обычные люди. Но вот как можно было почувствовать потустороннее?
И тут Котёнок вспомнил свои недавние встречи с Айн. Если он и ощущал когда-нибудь связь с чем-то иным, так это тогда.
По спине прошлась прохладная волна. Усилием воли инстинктивно переведя всю свою жизненную энергию к ладоням, мальчик почувствовал, как тело перестаёт чувствовать холод, а кончики пальцев немного покалывает. Едва холод исчез, исчезли и звуки. Гмур продолжал говорить, но Котёнок его больше не слышал. Смысл сказанного усваивался как нечто второстепенное и само собой разумеющееся.
- Проникни в эти нити и, следуя их потоку, почувствуй слабое биение, что исходит из-под земли! Это моё сердце. Оно не в этом мире и не в Сумеречном. Срединный мир надёжно хранит его и оберегает.
И Котёнок почувствовал. Повинуясь неописуемым и едва уловимым движениям незримых нитей, кои мальчик теперь собой наполнял, он чувствовал, как в самой мрачной глубине острова, среди сплетённых между собой корней братьев-елей, всколыхивается и опадает что-то большое и странное.
- Срединный мир даёт нам лишь малую часть из своих истинных смыслов, но и с ними мы можем воздействовать на мир земной. Проникни во влажные земли и впитай в себя каждую частичку всего сущего, что питается её соками!
Прелые поры вбирали в себя прохладный воздух, воду и смерть. Да, смерть. Котёнок явственно слышал её затхлый запах и чувствовал, как в него пробираются тленные частицы безжизненных сгустков.
- Это те существа, что отдали свои жизни, чтобы лес продолжал жить… - отвечая на незаданный вопрос мальчика, отозвался гмур. – Их земной путь окончен, но срединная суть ещё послужит во благо… Теперь найди каждый след от омертвевшей плоти и впитай их в себя!
И смерть побежала по раскрывшимся протокам. Теперь каждое указание Гахарита давалось Котёнку легко. Он был островом, в его тёмных глубинах билось сердце, пусть и чужое, и он ощущал в каждой своей песчинке дуновение жизни.
По мере того, как трупы животных с хрустом проваливались в податливую почву, а их размягчившаяся плоть обращалась в желеобразную массу, Котёнок всё больше оживал и свежел. Распустившись молодыми листочками и цветами, он с трепетом ощущал на себе влажную прохладу и размеренное дыхание ночи…
Когда мальчик очнулся, проплешина между деревьями оказалась абсолютно чиста и девственна. Пепел и устилавшие его тела бесследно исчезли, а на смену им из-под земли пробилась молоденькая свежая травка. Даже в размеренном свете шара коротенькие стебельки выглядели очень живо и сочно.
Гмур сидел перед Котёнком и, не отрываясь, смотрел на него. Теперь Гахарит был облачён в свой привычный наряд, а шляпа, обращённая в сову, мирно расположилась на его широком плече. Во внешнем облике бородача не было прежних страхов и ярости. Он был спокоен и собран. По крайней мере, отметил про себя мальчик, пока что. Старый пёс же притулился лохматым боком к нему и теперь громко посапывал.
С трудом приподнявшись, Котёнок первым делом проверил наличие птенца. Оказалось, что он по-прежнему бережно сжимал пуночка в руке. Тот не сопротивлялся – лишь изредка поворачивал крохотную головку в сторону леса и смотрел куда-то во тьму своими бусинками.
- Что я сделал? – прохрипел Котёнок.
Слова давались непросто, словно мальчик только недавно научился говорить, да и тело слушалось немногим лучше.
- Сначала всё погубил, а затем вернул малую часть прежнего… - задумчиво ответил Гахарит и вложил ладони в отвислые рукава своего мешковатого одеяния.
Мальчик вспомнил подробности последних событий. Пустые остановившиеся взгляды зверей, их скрюченные силуэты – всё это стало последствиями его глупости.
- Прости себя, - вдруг просто бросил гмур.
Рассеянный взгляд обратился на низкорослика.
- Простить?
Пёс вдруг заворочался во сне, а затем раскатисто чихнул, отчего на потрёпанном плаще Гахарита остался мокрый след. Гмур недовольно встряхнулся вместе с такой же недовольной совой и подтвердил:
- Да. Прочие могут всю свою жизнь винить тебя в том, что ты свершил ранее, но это никак не повлияет на то, кем ты являешься сейчас. Если хочешь что-то исправить, нужно действовать, а не биться над прошлым. Прости себя!
Мальчик лишь устало покачал головой. Низкорослик понимающе кивнул:
- Думаю, для тебя это будет сложнее, чем оживить землю, однако когда-нибудь ты себя простишь…
- Как мне помочь птенцу? - глухо перебил его Котёнок.
Прерванный на полуслове гмур раздражённо пошамкал челюстью, но удержался от новой яростной вспышки и, отвернувшись, задумчиво пробормотал:
- Помочь…
Мальчик молчал. Он наблюдал за тем, как полыхающий взгляд Гахарита наполняется неясной печалью, и его затягивает прозрачная пелена, такая, как если бы низкорослик вспоминал нечто давно минувшее и для него важное.
Старый гмур и впрямь кое-что вспоминал. Его последующие слова, не содержащие в себе никаких крупиц прошлого, всё же несли в себе едва слышимые и видимые картины минувших дней.
- У тебя есть какая-нибудь вещь, с которой ты никогда не расстаёшься, или вроде того? – глухо спросил Гахарит.
Мальчик немного подумал, а затем ответил:
- Да, вроде бы есть… жёрдочка… - он приложил ребро свободной ладони к руке, в которой находился пуночек, показывая гмуру примерную длину своей излюбленной игрушки. – Она всегда была со мной… до пожара.
- Откуда она у тебя? – тут же задал очередной вопрос Гахарит, внимательно поглядывая на Котёнка.
Пёс, становившийся невольным слушателем приглушённого разговора, шумно вздохнул и отвернулся в сторону едва видимых деревьев. Сова презрительно прищурилась. Птица не отрывала от него своего странного взгляда.
- Брейден её выточил для меня, - отозвался тем временем мальчик. – Мне тогда зимы три было… Он и себе такую же сделал, только побольше немного. Думал, что я играть с ним буду, сражаться… А я получил несколько ушибов, да заплакал. Мама его тогда сильно ругала… Больше мы в подобное не играли. Он выкинул свой меч, да позабыл о нём через минуту, а я свой почему-то оставил…
Гахарит слушал и размышлял с таким серьёзным выражением на лице, что казалось, будто он решает судьбу всего человечества, а не слушает сбивчивый рассказ маленького мальчика. Мрачно кивнув, он вновь спросил:
- И как ты им пользовался?
Мальчик пожал плечами и коротко ответил:
- Рисовал.
Глаза низкорослика на краткий миг округлились, а затем приняли обычный вид. Медленно кивая самому себе, он покосился на сову, которая почувствовав на себе взгляд, ответила ему тем же, а затем обречённо изрёк:
- Значит, силы видимого…
- Что это значит? – прикрывая голову высоким капюшоном, спросил Котёнок.
Ночная прохлада по-прежнему давала о себе знать, а всё учащающиеся порывы ветра напоминали о тех ненастьях, что заполоняли собой большую часть последних дней. Словно в подтверждение данного утверждения с неба сорвалось несколько тяжёлых капель и глухо ударилось о землю.
Пёс тут же приподнял лохматую голову и прокомментировал начинающийся дождь очередным чихом.
Гмур хмуро посмотрел на небо, а затем поднялся с земли. Вместо того чтобы ответить, он молча подошёл к кабелю и, к немалому неудовлетворению совы, встал перед ним на колени. Пёс несколько оживился и оттопырил обвислое прежде ухо. С невольным удивлением и интересом Котёнок наблюдал за тем, как низкорослик что-то приглушённо тому нашёптывает. От той неожиданной ярости, с коей старый пёс встретил гмура при их первой встрече, не осталось и следа. Теперь он внимательно слушал Гахарита и даже, как показалось мальчику, изредка кивал, а порой и приоткрывал пасть, будто хотел что-то сказать.
Когда загадочные указания были отданы, гмур поднялся, а пёс, пройдясь на прощание прямо по ногам сидящего мальчика, устремился куда-то прочь. Серая фигура несколько раз мелькнула в тёмных просветах между стволами деревьев, а затем окончательно исчезла.
- Куда ты его послал? – теряя терпение, повернулся к низкорослику мальчик. Вопросов становилось всё больше, а многие ответы, между тем, по-прежнему оставались за плотной завесой неведения.
На этот раз гмур ответил, но не сразу и заходя издалека. Прежде чем заговорить, он опустился на прежнее место и несколько раз погладил по голове довольно зажмурившуюся сову.
- У каждого, кто хоть в малой степени связан с Сумеречным миром, есть особая вещь, что служит для него проводником, символом тех сил, коими он обладает…
Голова гмура была опущена, а сам он замер, будто опасаясь спугнуть те знания, что принесли ему вызванные в памяти воспоминания. Слова звучали отрывисто и жёстко, в такт усиливающемуся дождю.
– Таких существ мало… Как правило, они изгои. Их судьбы коротки и глупы. Гмуры зовут подобных выродков ек хава. Родившиеся в роду существ, не чувствительных к близости прочих миров, они или не замечают свою исключительность, что является лучшим из имеющихся исходов, либо навлекают на себя и окружающих бесчисленные беды и страдания. Силы не даются просто так, из ниоткуда. У ек хава в его близких либо дальних предках всегда присутствуют обитатели Сумрака, либо другие сущности, причастные к иным материям…
Мальчик слушал и соотносил услышанное с тем, что знал сам. Загадочная лесная обитательница, что некогда стала для его отца другом, а вскоре и любовницей, наводила на определённые мысли и догадки. По всей видимости, в последнюю ночь угасающей жизни воин оказался в ласках не только своей жены, но и той, с кем он невольно связал свою душу. Однако хоть некоторые моменты и прояснились, Котёнок инстинктивно чувствовал, что какая-то незримая истина по-прежнему от него ускользает и остаётся нераскрытой. Но какая?
Гмур посмотрел на мальчишку и прохрипел:
- Ты ек хава… - вновь отвернувшись и, покачивая головой, он резонно добавил. – И это плохо.
Взгляд Котёнка не отрывался от заросшего лица Гахарита. Ничто не выказывало в нём возбуждения. Он был спокоен. По крайней мере, внешне.
- Я послал Ти за твоей этой жёрдочкой… Думается мне, не сгорела она… - небрежно бросил Гахарит и раздражённо взмахнул рукой, сводя тем самым дождь на нет. Последующие его слова же прозвучали куда серьёзнее. – Прочим ек хава повезло меньше твоего… у тебя по крайней мере есть шанс – я… Я стану твоим наставником и учителем, желаешь ты того или нет; научу тебя основам, чтобы ты больше никому не навредил… А теперь…
Гмур сделал долгую паузу. Огненные зрачки презрительно скользнули по худощавому силуэту мальчишки, а затем и полный желчи голос выдал:
- Пойди к воде, умойся! А то выглядишь немногим лучше дохлой козы… Затем возвращайся ко мне… Давай пока что сюда своего птенца! Не бойся, я его не трону…
Пуночек оказался в грубых ладонях гмура и тут же исчез за воротом его накидки. Низкорослик сделал всё столь быстро и осторожно, словно вытаскивал из костра горячую картофелину.
- Я не могу остаться, – спокойным, но не терпящим возражения тоном произнёс мальчик, поднимаясь и отряхиваясь. – Нужно вернуться к матери и брату… с ними что-то случилось. Я приду к тебе, как только смогу.
И к искреннему удивлению Котёнка, Гахарит его отпустил.
- Иди… - просто отозвался старый гмур и отвернулся к тому месту, где только что сидел мальчик.
Котёнок мгновение смотрел на бликующую залысину низкорослика, на так же отвернувшуюся от него сову, а затем решительно зашагал прочь. От голубого шара отделилась крохотная искорка и поплыла перед мальчишкой, указывая ему дорогу.
Когда огонёк исчез из вида, гмур медленно встал и, обернувшись к тому просвету между деревьями, в котором скрылся Котёнок, неожиданно тепло улыбнулся. Из-за мрачного ствола одной из елей на короткое время выступила крохотная нелепая фигура и взмахнула рукой.
И вдруг та невидимая преграда, что не давала ливню пролиться на остров, тут же исчезла. Ледяная вода, сопровождаемая усиливающимся ухающим звуком, единым массивом обрушилась на низкорослика и, звонко взорвавшись при соприкосновении с землёй беспорядочным каскадом брызг, в секунды обратила и гмура, и его сову в два жалких подрагивающих комка.
Гахарит было взорвался праведным гневом, но вместо этого захохотал и согласно закивал головой. Сова не разделила его веселья и, раздражённо спрыгнув с хозяина, быстро заковыляла под ближайшее дерево.
- Бестолочь прозорливая… - миролюбиво пророкотал гмур, с улыбкой поглядывая на то, как буроватая фигура с приглушённым хохотом скрывается в ближайших кустах.
Сова посмотрела на замершего под самым дождём низкорослика и неожиданно для самой себя чихнула.
Глава 11 - Пепел, прошлое и будущее
Грубо сколоченные полки придавали общему убранству небольшой комнатки уютный и приветливый вид – видимо, прежде всего, благодаря аккуратным рядам стеклянных баночек с овощами, что были на них уложены. Сидмон с удивлением разглядывал эти баночки и многочисленные склянки, ведь в Увэйне прозрачный материал был довольно редким. Никто из нынешних умельцев не помнил рецепты древних мастеров, поэтому застывший воздух заменяли на дерево. Дубовые бочки надёжно держали в себе дух брожения и первородные свойства плодов, да и делались быстро и сноровисто.
- Я истинная и единственная наследница правящего рода, что некогда основал Увэйн, - говорила невзрачная девчонка, вольготно устроившаяся в причудливом покрывале, закреплённом с трёх концов на потолке. Слова звучали странно и порой неузнаваемо, так, что юноша не сразу понимал их смысл. – Твой далёкий предок несправедливо занял место моего прапра. Та же, что носила дитя вождя, утратила всякую связь с остальным миром и скрылась от посторонних глаз.
Светлые волосы говорившей наполнялись умеренным желтоватым светом теплившегося в огромном камине огня. Тихий голосок звучал спокойно и размеренно, но всё же несостоявшийся вождь чувствовал, что девочка сомневается в каждом своём слове, каждом действии, а прежде всего судьбоносном выборе, который она сделала, сохранив ему жизнь. Об этом она и не преминула заговорить.
- Я должна была убить тебя… - девочка прикрыла глаза. Бледное лицо ничего не выражало. – Воган убеждал тебя убить… но в тебе есть не только тьма…
Глаза открылись, и светло-серые зрачки обратились на юношу. Сидмон не чувствовал смущения. Слабость и безразличие ещё при пробуждении тяжёлым грузом обрушились на каждую его конечность и частичку тела. Было тяжело дышать; не то, что говорить, или хоть что-либо чувствовать.
Блейн или Воган, как назвала дикого кота девочка, не отрывал жёлтых глаз от юноши, возлежащего на подёрнутом несколькими волчьими шкурами ложе. Пёстрое горло подрагивало, издавая из своего нутра размеренное ворчание. Зверь лежал у самых ног девочки и время от времени украдкой на неё поглядывал.
- Всю свою жизнь я ждала удобного случая, повода, чтобы восстановить справедливость и вернуть своей позабытой и умерщвлённой семье честь и почитающиеся ей привилегии… но я не смогла… - длинные спутанные волосы печально склонились к голове огромного медведя, чья растянутая шкура застилала собой большую часть пола. – Ты обычный мальчишка, вовсе не глупый и не плохой… Я вижу твою суть.
Воган не вытерпел. Раздражённо фыркнув, он соскочил с места и, дёргая из стороны в сторону пушистым хвостом, скрылся в застланном сероватыми срезками ткани ответвлении.
- Ты ведь Сидмон? – словно бы невзначай, вдруг спросила девочка юношу, проводив уход зверя молчаливым взглядом. Сидмон, превозмогая немощь, кивнул. Девочка так же кивнула, принимая ответ. – А ты называй меня Мотыльком.
- Мотылёк? – слабо прошептал юноша и тут же скривился от боли.
Грудь словно бы пронзили вновь, только на этот раз не клинком, а раскалённым докрасна штырём.
Девочка странно улыбнулась и так же прошептала:
- Да… моё имя затеряно в веках вместе с прошлым предков. Я похоронила его в детстве… вместе с родными.
Сидмон несколько секунд смотрел на непроницаемое лицо Мотылька, а затем отвернулся. Тёплый желтоватый свет, отражающийся на каменных стенах, успокаивал и понемногу склонял ко сну. С трудом преодолев сладостную негу, юноша в который раз подивился странному контрасту, что сквозил буквально в каждой детали помещения. Некогда изысканная, а теперь хлипкая и тёмная мебель перемежалась с дикими и удобными одеяниями, украшениями и рисунками.
О, о рисунках можно было говорить долго и странно. Мрачные и живые, нанесённые прямо на стены, они рассказывали о деяниях прошлых и страшных, наполненных сказками и тьмой. В мире, котором привык жить Сидмон, подобных вещей попросту не существовало. Не существовало, прежде всего, и рисунков. Были лишь временные застилани с их сухими свершениями.
- Нравится? – заметив интерес юноши, спокойно спросила Мотылёк и улыбнулась. – Большинство линий и цветов было здесь ещё до меня… я лишь дополнила некоторые из них… следуя рассказам Вогана.
Юноша вновь повернулся к девочке. Та видела в его светлых глазах немой вопрос, но не торопилась на него отвечать. Всему своё время. Не всякому ответу нужно было появляться сразу и не всякому вопросу, в свою очередь, задаваться.
- Я спасла тебя, потому что ты добр и чист… Пройдёт несколько недель, и ты вновь сможешь ходить. А пока что слушайся меня во всём! Запоминай и меняйся… только так ты станешь вождём.
Из-за тканых пологов послышалось презрительное шипение. Мотылёк не обратила на него никакого внимания. Вместо этого он произнесла:
- Воган с самого начала начал чувствует в произошедшем несправедливость и ложь… Я же теперь понимаю, что каждое событие в мире не несёт в себе ни света, ни тьмы. Это лишь событие, и не более того… Смысл и окрас ему придаём уже мы, люди. Но тебе не понять… Пока что ты не достоин стать вождём, но, если постараешься, будешь достоин.
Огонь придирчиво затрещал и выдал в трубу небольшую порцию изгаляющихся в холодном воздухе искр. Видимо, ни он, ни кот не были довольны сложившимся решением Мотылька.
Юноша смотрел на девочку, а та не него. В их взглядах читалось странное взаимопонимание и особая связь, что проявилась ещё при первой встрече.
Что это было? Доверие или симпатия? Или же нечто другое?
На этот вопрос Сидмон отвечал долго и нерешительно, в течение тех нескольких дней, что послужили для него временем переосмысления и исцеления. Большую его часть юноша проводил в одиночестве, но его оно почти не отягощало. Ведь что такое спокойные часы для тяжело раненного, как не самое доброе лекарство?!
Сидмон ел только растительную пищу, потому что другой в убежище Мотылька попросту не сыскалось. Юноша неоднократно спрашивал девочку, отчего в жилище нет ничего мясного, способного насытить по-настоящему и накрепко, как, будучи сыном вождя, он привык есть с тех самых пор, покуда себя помнил.
- Я не ем ничего, что содержит в себе падшие души… - ответила, наконец, Мотылёк, обернувшись к больному. – Каждый зверь в этом мире утратил былое воплощение, куда более важное и полное… А теперь влачит жизнь, которой удостоился. Хоть звери эти и виновны в чём-то ранее, я не желаю им причинять большего зла. Пусть живут с миром. Я ведь и сама чем-то похожа на них…
Мотылёк была тихой и доброй, хоть казалась порой и странной. В девушке совсем не было комплексов, а первородная дикость, что проявлялась в ней в часы бездумных повседневных дел, говорили о том, что единственным её другом и собеседником был Воган.
Дикий кот заботился о девчушке искренне и бережно. Ненавязчиво наблюдая за нехарактерными для простого животного повадками, Сидмон не единожды убеждался в том, что Воган и впрямь не простой кот.
В том юноша убедился ещё больше, когда в один из долгих вечеров, что Мотылёк отводила для долгих познавательных бесед, он услышал пусть и неполную, но подлинную историю о том, как зародился Увэйн.
Сидмону всегда втайне, не только для прочих, но в первую очередь и для самого себя, казалось странным, что в селении преобладает не воинственное начало, что служило основой для их коренного народа, а тяга к земледелию и спокойной размеренной жизни. Да что там, даже представители Каменной кожи в большинстве своём вряд ли бы вместились в мерный ремень, что служил проходным этапом для любого боя, будь то праздничный день или обычное увеселение.
- …семь Иноземцев, стоящие во главе Великого полчища, шли войной на Стрэтерн, что века назад был захвачен людьми тьмы, - понизив голос до шёпота, рассказывала Мотылёк, попутно указывая на характерные рисунки, что обрамляли тёплые стены.
Сидмон слушал и лишь молча кивал. Теперь, спустя какое-то время, он понимал каждое слово, сказанное на чистом наречии, и мог даже сам сносно на нём изъясняться.
- Никто не знал, откуда Иноземцы взялись, и что ими на самом деле руководило, однако южане поддались великим словам и последовали за ними отвоёвывать родной город. Великое полчище проходило сквозь миролюбивые, не очернённые злобой земли, вбирали по крохам в себя мужчин и способных к битвам женщин, а тех, кто оставался, сжигали в родных домах, будь то старики со старухами и дети. Не раз и не два от войска отщипывались горстки дезертиров. Обычные люди, не разделявшие того огня, что полыхал в сердцах южан, желали лишь шанса на тихую и спокойную жизнь; оттого и бросались в бега. Воган, будучи ещё тогда человеком, вспоминал, как поймавших разделывали на глазах у родных на части, сжигали дотла, а затем рассеивали пепел трусов над захваченными землями. Некоторых из таких беглецов возглавил мой далёкий предок, некто Увэйн, кузнец. Под его предводительством мужчины и женщины долгое время пробирались на восток. За время их странствий произошло немало событий, в ходе которых Увэйн показал себя умелым предводителем и командиром. Не единожды он ухитрялся избегать карательные отряды южан и без потерь преодолевать труднопроходимые земли. Постепенно, по мере продвижения в далёкие от войн края, люди стали всё больше доверять Увэйну и видеть в нём единственную свою надежду и спасение…
Сидмон закашлялся. Когда его горло сковывало давящее жалящее кольцо, в груди начинало противно хлюпать, а глаза застилать белая пелена. Осилив очередной свой приступ, юноша скривился и сплюнул на протянутую Мотыльком чашку кровавый сгусток.
- Скоро остаточная хворь выйдет из тебя полностью, - уверенно заявила девочка и, потянувшись в сторону, положила посудину на стол.
- Откуда ты знаешь? – прохрипел Сидмон и посмотрел в серые глаза. – Странно, что я вообще всё ещё жив…
- Ничего не странно… - бледное лицо обратилось на посапывающего Вогана. – Скажи ему спасибо… Он знает некоторые из запретных знаний… Вот и помог тебе.
- Спасибо… - смущённо отозвался юноша и посматрел на кота.
Тот лишь недовольно заворчал и, на короткое время привстав, отвернулся в противоположную сторону. Тогда Сидмон вновь повернул голову к девочке и заинтересованно переспросил:
– Запретные знания?
- Тебе об этом совсем не нужно знать, – уверенно отозвалась Мотылёк, а затем резко и спокойно оборвала так и не заданный Сидмоном вопрос. – Внимай!
Юноша затих и приготовился вновь слушать. Посматривая на тусклые фигурки, пляшущие в свете огня на причудливо сточенной стене, он представлял себе каждое событие в той мере, на которую только был способен.
- Прошло какое-то время, и дезертиры встретили целую королевскую процессию в сопровождении стаи верных псов. То была Большая Предпасевная охота. Среди охотников был принц со своей сестрой-принцессой. Тогда Увэйн увидел в неожиданной встрече шанс. Произошла уединённая встреча с принцем. Воган не знает, о чём там говорилось, но впоследствии беженцы присоединились к охоте, а сам кузнец объявил своим людям о том, чтобы они его во всём слушались. В таком случае он пообещал им скорое счастье и ту тихую жизнь, о которой все так долго мечтали. Было заметно, что принц чувствовал к Увэйну одну лишь неприязнь, а принцессе, напротив, он сразу же понравился. Однако постепенно и принц, подобно своей сестре, проникся к кузнецу симпатией. Сдружился с принцессой и Воган. Увэйн не обманул людей. Уже спустя полгода беглецы жили в черте великого Атолла. Западный народ земледельцев обзавёлся жёнами и мужьями и вросся корнями в местные земли… но не надолго. Вера и обычаи народов коренным образом отличались друг от друга. Однажды наступило время, когда их споры достигли той степени, когда следовало либо развязывать войну, либо уходить. Вот уже долгие месяцы Увэйн тайно встречался с принцессой. В то самое смутное время вдруг оказалось, что она носит от него дитя. Прошли дни, и кузнецу, будучи прежде вовремя предупреждённым верными людьми, удалось убедить девушку в том, что её родной брат хочет убить его и вверенных ему людей. Принцесса пыталась договориться с братом, затем тайно попыталась бежать вместе с любимым и его людьми. Однако всякие её попытки заканчивались провалом, а брат, всё более разъяряясь, между тем, в конце концов, попытался её убить. Принцессе удалось бежать. Воины искали её, а она скрывалась в многочисленных ходах, что пронизывали собой древнюю крепость. В ту же ночь, находясь на грани отчаяния, принцесса приняла страшное решение и, когда молодой принц забавлялся со своими многочисленными любовницами, обрушила на него огромную люстру. Старый король, что проводил большую часть времени в мрачных думах и полубессознательном бреду, каким-то образом прознал о том, что произошло. Правитель приказал своим лучшим воинам убить и Увэйна с его людьми, и свою дочь. Верные принцессе служанки успели предупредить её о грядущем. Тогда они бежали. Увэйн с принцессой неслись сквозь полузаброшенные лесные тропы, а остальные беглецы следовали за ними. Прошли утомительные тяжёлые дни, когда принцесса родила. Ребёнок оказался болезненным и слабым, но Увэйн не мог рисковать. Вместо того чтобы дать дитю отдых, люди прибавили ход. Неутомимые воины в сопровождении псов преследовали их долго. В конце концов, аттолцы оказались в Седой опушке. Тогда ещё это было светлое и живое место, наполненное растительностью и живностью. Среди густых кустарников и высоких деревьев земледельцы под предводительством Увэйна устроили засаду. Некоторые тайно сбежали. Кузнец сразу же прознал об этом и, нагнав их, хотел убить, но вместо этого отдал им сына, взял с них клятву, что мальчик станет будущим вождём племени. Тогда беглецы ушли. Последующий бой был настолько кровав и свиреп, что земли разверзлись и то, что вышло из их глубин, прокляло Седую опушку и всех существ, что там находились на века. Души навсегда утратили всякую свободу и застряли в мёртвых землях навсегда. Лишь две души отчего-то не утратили всей чистоты и остались в срединном мире – принцесса, и как впоследствии оказалось, Воган…
Кот, не оборачиваясь, тяжело вздохнул. Мотылёк покосилась на него и успокаивающе погладила по нежной короткой шерсти.
- Хоть душа принцессы и не была светла, девушка искренне и чисто любила Увэйна, поэтому, когда он умер, в её сердце навсегда поселилась печаль… - продолжила девочка.
Голова Вогана была направлена в сторону костра, что потрескивал в камине, поэтому ни она, ни юноша не видели, как из прикрытых глаз дикого кота сорвалась светлая одинокая слезинка.
– Как уверилась девушка, её дитя сгинуло вместе с остальными. Увэйн не успел рассказать правду. Тогда печаль лишь усилилась. Может, она то и дала ей силы вырваться из тесных пут проклятья. Спустя дни принцесса добрела до сбежавших, что уже успели расположиться подле Смолвы. Те, с ужасом наблюдавшие за страшной расправой подземного чудовища издалека, посчитали лучшим прогнать девушку, чтобы уберечь себя от возможной напасти. Принцесса долго брела сквозь забытые леса. Её душу и тело терзало проклятье, но она упорно пробиралась вперёд. В конце концов, девушка оказалась у большого озера. Позже жители, что добывали древесину для постройки своих убежищ и других нужд в тех местах, не раз видели её силуэт среди деревьев у самого берега. Так увэйнцы и нарекли озеро озером Скорбящей девы.
Девочка прервалась и приложила к пересохшим губам юноши чашку с какой-то горькой приторной настойкой. Сидмон поморщился, но выпил всё до последней капли. По здравому раздумью, жизнь казалась ему теперь куда дороже, чем он считал ранее.
- А затем вырос вяз, - подкидывая дрова в камин, спокойно продолжила девочка. – Могучее дерево стало иным воплощением принцессы. Проклятье не дало ей жить, но и не позволило умереть. Тогда очнулся и Воган… уже в другом воплощении. Скажу лишь, что долгое время он служил принцессе, а затем поселился здесь, в Увэйне, чтобы присматривать за моим родом. Первым вождём же в селении стал Плако, приближённый Увэйна и твой предок, а ребёнок так и не узнал о своей истинной сути. Лишь через века один из истинных наследников, Фифр, случайно раскрыл правду и попытался вернуть себе должное, но вместо справедливости получил одни лишь страдания. Народ высмеял его, а затем кто-то и вовсе не единожды попытался убить. После тех времён весь мой род живёт скрытно, незаметно… жил, вернее. Теперь осталась лишь я одна.
Девочка спокойно смотрела на Сидмона. Её непроницаемое лицо не выдавало собой ни капли тех терзаний и боли, коими, как юноше казалось, должен был отозваться в её душе печальный рассказ.
В последующие дни девочка обычно рассказывала о далёком прошлом, но не своём и не своих предков. События затрагивали странные и причудливые города, удивительных обитателей и их образ жизни. Постепенно, по мере того, как Сидмон узнавал о мире всё больше, всё больше он начал осознавать и то, насколько жалок и ничтожен был тот клочок земли, который всю жизнь служил для него единственно понятным и добрым пристанищем. Сведения о мире укреплялись и связывались в логические цепочки, а вместе с этим в юноше укреплялось и другое, практически непознанное им прежде чувство.
- Ты слабый и пустой, Сидмон! – однажды сказала девочка. – И всё же когда-нибудь станешь хорошим вождём… Но не позволяй своей гордыне повелевать собой… Всегда находится и тот, кто умнее и сильнее. Помни свои обязанности и власть, коей обладаешь, но не забывай и о простых человеческих чувствах! Они не менее важны. Принимай во внимание каждую мелочь, каждое событие и только тогда поступай так, как посчитаешь нужным!
Страшные раны на груди юноши уже начали затягиваться, а постепенно он мог хоть и с трудом, но ходить. Прогуливаясь по комнате, рассматривая рисунки и склянки с маринованными овощами, он как-то обернулся на девочку, подбрасывающую в большой котёл над огнём специи, и спросил:
- Мотылёк, а где находится твоя хижина?
Девочка не обернулась. Её простое лицо осветила редкая улыбка, а затем последовал загадочный ответ:
- Там где её никто не найдёт… на самом виду.
Больше она ничего не сказала, несмотря на любые расспросы. Вообще, Мотылёк редко разговаривала по пустякам, а уж обычные в Увэйне проявления хоть каких-то чувств или озабоченности чем-то были для неё и вовсе чужды.
Лишь единожды Сидмону показалось, что в девочке всколыхнулось что-то живое и тёплое. Тогда юноша вспоминал подробности своей недавней «смерти» и молча смотрел в камин. Огонь полностью угас и теперь от него в напоминание о былом озорстве остались лишь переливающиеся красноватые угли.
- Что тебя печалит? – по своему обыкновению неожиданно оказавшись рядом, тихо спросила Мотылёк и уселась на шкуру рядом с Сидмоном.
- Да… не печалит… - глухо отозвался юноша и дёрнул краешком рта. Хмурый взгляд скользнул по замершей собеседнице. – Просто… Я не понимаю… Почему Агро вызвался со мной на Проходной бой? Он всю свою жизнь верен отцу был… И ко мне, сколько помню, довольно добр казался… Да и виделось мне ещё всякое…
- А тебе и не виделось… Печать на твоём друге была начертана. Кто-то вбил в его пустую голову мысль, а та разрослась и приняла заранее выбранную форму… высвободилась в конце.
- Так откуда же она у него взялась? – недоуменно прошептал юноша и заглянул в едва видимое лицо Мотылька.
- А ты сам разве не знаешь? – спросила та в свою очередь, не отрывая слабо поблёскивающих глаз от юноши.
Пугающая догадка тут же озарила собой тёмные мысли Сидмона и заставила его возбуждённо подскочить, однако девочка поспешно и неожиданно обхватила его талию рукой.
- Верно подумал. Я не знаю, кто она на самом деле… Даже Воган не знает. Чувствует в ней лишь странную силу…
Какое-то время парочка ещё сидела подле догорающих углей, плотно прижавшись друг к другу и размышляя о странной целительнице, коей зачем-то потребовалось убить сына вождя.
А спустя несколько дней Мотылёк отчего-то заговорила о давних событиях вновь:
- Воган знает о прошлом не всё… Хоть он и красится, мол каждая деталь у него в памяти, но я то вижу, что за те столетия, что остались за его мохнатой спиной, прошлое потихоньку сглаживается и теряется. Теперь от него осталась лишь ярость и боль, что Воган чувствует изо дня в день… вот только сам он толком не помнит почему…
ЗА ЧЕТЫРЕ ДНЯ ДО ОТСЕЧЕНИЯ ВЕРИГИ
«Оглушительный удар – и глиняный кувшин обратился в осколки.
- Лучше уж мёду себе в уши забить, да голову в улей сунуть, чем твои жалобы постоянные слушать!
Припорошенное пятнами лицо потемнело.
- Попомнишь ещё слова энти, дочка, – проскрипел старик и покачал дрожащей головой. – Вспомнишь всё добро, что я делал, когда был в уме, и загорюешь…»
(с). Калдер Спейский.
Глава 1 - Ранние улыбки
Ти никогда не любил долгих прогулок, да и всякие прогулки вообще, но ослушаться старого гмура не посмел. Характерный запах древесной палочки, что годами впитывал в себя запах мальчишки, по-прежнему будоражил сознание и не давал псу привычно расслабиться.
Нет, Ти не раздражался и не ускорял шаг. Как и всякое прочее поручение, это он выполнял неспешно и с достоинством. Обходя удручающие, уже давно остывшие пепельные кучи и чувствуя, как спутанная шерсть напитывается влагой, кабель лишь терпеливо посматривал себе под ноги, да, разве что, изредка вздыхал. Та ленивая и сытая жизнь, кою он не ценил прежде, казалась ему теперь настоящим подарком судьбы, что он глупо и при том по собственной воле упустил. Стоило ввязаться в странную авантюру, последовать за женщиной в дремучие леса, как одна напасть начала с пугающей частотой наплывать на другую, не позволяя старому псу вернуться в любимую тёплую конуру.
Однако не пристало Ти жаловаться. Обладая необычной для простой дворняги гордостью и сообразительностью, пёс принимал все подоплёки судьбы как должное, хоть и сам того не осознавал.
Но вот зашумела река, и на фоне слегка посветлевшего неба разросся брох. Травка приятно охватывала уставшие лапы, а ветерок обдувал свалявшуюся шерсть. Противный принизывающий насквозь дождь ненадолго прекратился, но и столь короткого времени вполне хватило, чтобы пёс приободрился.
Наступал новый день, пусть и мрачный, а значит, жизнь продолжалась. Вяло виляя хвостом, Ти побрёл было к центру селения, следуя запаху, однако вместо того чтобы пройти наикратчайшим путём, свернул в сторону родной конуры. Обходя безобразные глиняные проплешины и лужи, он с удовлетворением наблюдал за тем, как двери жилищ приоткрывались, и из-за них показывались нетерпеливые, ещё не успевшие измазаться в грязи знакомые лица. Детишки, проснувшиеся куда раньше своих родителей, счастливо улыбались. Едва завидев таинственно пропавшего кабеля, они махали ему рукой.
Ти приоткрыл рот и высунул язык. Посматривая в сторону приветственных возгласов, он время от времени издавал короткие глухие звуки, словно бы приветствуя детишек в ответ.
Когда вновь начался дождь, тяжёлые двери со скрипом захлопнулись, а кое-где послышалась и чья-то сдержанная ругань: мать отчитывала девочку за то, что та вскочила с ложа столь рано.
Пройдя ещё несколько десятков шагов, пёс остановился перед невзрачной деревянной конструкцией и принюхался.
Дом.
Старые доски, скреплённые массивными кольями и смолой, всё ещё хранили в себе родной, ни с чем несравнимый запах, который Ти узнал бы из тысячи других.
Пёс забрался внутрь.
Запах усилился, а звуки, напротив, стихли. Остался лишь стук дождя. Только теперь он стал куда глуше и приятнее.
Тыкаясь мокрым носом в застилавшие пол шкуры, кабель вдруг неожиданно для самого себя чихнул и приглушённо заворчал. Судя по всему, пока его не было, какой-то хитрый и довольно смелый зверёк проскользнул в жилище и стащил остатки лесной птицы, что загодя была припрятана за застенкой.
Ти ещё какое-то время повозился на месте, проверяя догадку, а затем, тоскливо облизав то место, где прежде хранилась заветная еда, выбрался наружу.
Холодные капли вновь ударили по носу, поэтому пёс поспешил опустить морду вниз. Просторные и пустоватые просветы между землянками и хижинами оказались полностью безлюдны. Лишь какой-то одинокий проходимец, засидевшийся в Кровном очаге, выскочил перед псом и, смачно хлопнувшись в лужу, с руганью возобновил свой зигзагообразный путь.
Площадь так же оказалась пуста. Огромная дымящаяся куча золы и полусгоревших брёвен, что возвышалась в самом центре, практически перебивала все прочие запахи, однако Ти всё же почувствовал, что жёрдочка находится в каком-то ином месте. Следуя скорее интуиции, нежели притупленным инстинктам, пёс добрёл до уже знакомой землянки, той самой, откуда он увёл мальчишку.
Дверь оказалась заперта. Тогда зверь невозмутимо подошёл к ней и, единожды проведя по отсыревшей древесине лапой, хрипловато гавкнул.
Терпеливо прождав несколько минут, пёс повторил действия, и только тогда дверца отворилась. Изнутри приятно пахнуло теплом и лепёшками, поэтому Ти, не особо церемонясь, под молчаливым взором женщины прошествовал внутрь.
Какое-то время Триста отрешённо наблюдала за тем, как кабель обнюхивает каждый угол, а затем спросила:
- Хочешь есть?
Пёс воодушевлённо гавкнул и, подойдя к женщине вплотную, лизнул её ладонь.
- Значит да… - бесцветным голосом прошелестела она и, взяв со стола одну из зачерствевших лепёшек, положила её перед Ти.
Понаблюдав некоторое время за тем, как старый пёс ест, Триста куда-то неслышно удалилась.
Пока кабель, порыкивая и жмурясь от удовольствия, всаживал желтоватые клыки в хрустящую стряпню, с другой комнаты, что была отведена под спальные места, изредка слышались бормотания и постанывания. Как только с едой было покончено, а в желудке осела приятная тяжесть, Ти подошёл к источнику странных звуков.
Оказалось, что на одном из лож, обильно устланном шкурами, лежал иссиня-бледный, покрытый холодными капельками пота Брейден. Укутанное в тёмные шкуры тело мелко вздрагивало, а пересохшие губы беспрестанно выдавали причудливые, зачастую незнакомые Тристе слова. Та устроилась подле сына и время от времени промакивала мокрый лоб куском ткани.
- Везде ложь преследует дубовый род… и пронзает своим мерзким веянием каждое второе его семя… и только я в обличье зверя смогу прервать бесконечный ход века, что из раза в раз… возвращается в начало… - бессвязно бормотал Брейден.
- Сынок, ну же, очнись! – шептала в свою очередь отчаявшаяся Триста.
Прежде чем уйти, пёс тоскливо опустил уши. Подобравшись к мальчику вплотную, он на прощанье лизнул его лицо.
Холодный утренний воздух окатил пса новой порцией искомого запаха. Моментально позабыв о несчастной семье, Ти степенно повертел головой и побрёл прочь от землянки.
Поблекшие от нескончаемых горестей глаза Тристы провожали серую фигуру молчаливым взглядом, пока та не скрылась в предрассветных сумерках.
Спустя какое-то время пёс вновь остановился, только в этот раз не перед землянкой, а высокой крепкой хижиной, что служила целительнице домом. На этот раз Ти не скрёбся о дверцу, а вдумчиво осмотрев окрестности, решил обойти жилище с задней его стороны. Стопка дров, что осталась с зимы, послужила ему неплохим подспорьем для того, чтобы взобраться под самую крышу и заглянуть через круглое оконце.
Убедившись, что хижина пуста, пёс осторожно протиснулся внутрь.
В помещении стоял плотный удушливый запах трав; настолько резкий, что псу неимоверно сильно захотелось чихнуть, а то и вовсе вернуться на улицу. Последнее действие он, пятясь, и намеревался свершить, но не успел он сделать и пары шагов, как тёмную комнатку прорезал оглушительный чих, а сам он, сорвавшись передней лапой с ветвистого сучка, что был закреплён в полукруглой стене, кубарем рухнул вниз.
Проломив трёхногий стульчик, пёс неторопливо встал и отряхнулся.
Внезапно шерсть на загривке встала дыбом, и кабель сам собой отпрыгнул в сторону круглого стола. Как оказалось – не зря. Тяжёлая массивная полка с многочисленными склянками и снадобьями, что веками собирала пыль и секреты целительницы, по всей видимости, устала стоять на месте и теперь медленно, но неотвратимо падала.
Спокойно наблюдавший за её падением Ти даже не вздрогнул, когда деревянная конструкция с непередаваемым грохотом и звоном обрушилась на каменную плиту. Осколки и подгнившие куски древесины так и брызнули в стороны, однако награждённому от природы густой шерстью псу они были абсолютно нипочём.
И всё же осмотрев обезобразившуюся обстановку помещения, пёс с явным неудовлетворением отряхнулся. Безапелляционно взобравшись на поверженный им шкаф, Ти вскинул морду кверху и привычно принюхался. Сквозь ужасные и перенасыщенные запахи, что хозяйствовали в хижине годами, пёс всё же уловил тот единственный искомый им аромат. Следуя ему, он не без труда подлез под шкаф и с ворчанием выудил оттуда нужную ему вещицу.
Кабель помнил веление гмура, а оттого держал жёрдочку осторожно, сжимая челюсти в пол силы. Следовало уходить, и, по смутным предположениям Ти, как можно скорее, но к великому его сожалению, прежний путь к отступлению оказался напрочь отрезан.
Задумчиво побродив по комнате, он пришёл к выводу, что единственным возможным шансом остался путь напрямик, через дверь. Едва кабель взял разбег, чтобы высадить хлипкую преграду, как она отворилась и в помещении оказалась хозяйка хижины.
И тут же Ти почувствовал, как воздух становится холоднее прежнего, а те крохи света, что рассеивали тьму, поспешили исчезнуть. Яростные глаза Зинервы впились в короткую память пса удивительно крепко и надолго. То был первый раз, когда старый кабель почувствовал страх. Крики и звон стекла наполнили чуткие уши, а стремительные движения неуловимой полосой пронеслись как в памяти, так и восприятии.
Когда зверь пришёл в себя, он уже во весь опор нёсся в сторону леса. Непривычная быстрота, с которой он передвигался, в тот же миг смутила его самого, а застланные смутной пеленой глаза обрели прежнее спокойствие и безразличие. Тяжело отдышавшись, Ти осмотрелся вокруг, принюхался к горелому запаху, что остался от былого пожара и только тогда продолжил путь.
Пёс шёл, по своему обыкновению глядя прямо перед собой, и не замечал, как чёрная, едва приметная на фоне сгоревшего леса тень неотступно следует за ним. Тень не издавала ни звука и была предельно осторожна, передвигалась скачками и короткими перелётами. Тень довольно клокотала и радовалась. Момент истины был совсем близок, а значит было близко и её долгожданное освобождение.
Глава 2 - Родственная связь
Триста собиралась возвращаться в землянку, когда вместо сгорбившейся фигуры собаки проявилась другая, принадлежащая человеку. Женщина тут же заметила её и инстинктивно напряглась. Пережитое ранее не лучшим образом сказывалось на рассудке, а постоянное волнение, что она испытывала в последние дни, наложило как на тело, так и на душу крепкую печать усталости.
Человек был невысок и облачён, по всей видимости, в некое подобие балахона. С замиранием сердца и зарождающимися надеждами Триста наблюдала за тем, как силуэт торопливо приближался, становится всё более отчётливым и узнаваемым.
Когда человек оказался в нескольких метрах от входа в землянку, женщина не удержалась от радостного возгласа и бросилась ему навстречу.
Стоя по щиколотку в луже под проливным дождём, Триста крепко прижимала к себе сына и, зажмурив глаза, шептала:
- Дуфф… Дуфф, ты вернулся…
- Вернулся, мама, – улыбнулся Котёнок.
Парочка ещё какое-то время постояла вот так, замерев и обнявшись, а затем поспешила под земляную крышу. Триста что-то без конца говорила, торопясь и с трудом проглатывая слёзы, а мальчик в основном слушал, да отвечал, когда то требовалось.
Когда дверь со скрипом затворилась, женщина поспешила к котлу. Подкинув пару поленьицев, она развела хороший добротный огонь и обернулась к долгожданному гостю. Тот откинул капюшон. Глаза Тристы округлились, и она, медленно подойдя к Котёнку, провела рукой по лысой, с едва пробившейся тёмной щетиной, голове. Странное одеяние удивило женщину ничуть не меньше.
- Как… что с тобой случилось, сынок? – ошарашенно пробормотала Триста.
- Всё в порядке… - поспешно ответил мальчик, стараясь успокоить взбудораженную мать. – Это неважно совсем. Главное, что я цел и невредим.
Странный акцент, проявившийся в каждом сказанном слове, не ускользнул от внимания женщины, но следующий вопрос она задала совсем о другом. Прежде чем его озвучить, Триста усадила мальчика за стол и пододвинула к нему посудину с горкой лепёшек.
- Куда же ты пропал, Дуфф? – спросила женщина. В надломленном голосе явственно отразилось то недавнее отчаяние, которое Триста испытала, когда очнулась от забытия. – Я велела тебе оставаться, а ты исчез… А я когда нашла Брейдена, так сразу… Мы теперь…
Женщина окончательно сбилась с мысли и затряслась. Котёнок бросил на стол надкушенную лепёшку и поспешил её обнять.
Медленно гладя огненно-рыжие волосы, мальчик стоял подле всхлипывающей матери и задумчиво разглядывал временную застилань, что проявлялась в свете разгоревшихся поленьев особенно явственно. Отец - тёмная воинственная фигура - по-прежнему стоял на фоне леса и смотрел куда-то вдаль, а рядом с ним стояла и Триста. Светлые волосы развевались на ветру, румяное лицо светилось от счастья. Тогда она была так счастлива.
- Я в лесу был… - заговорил Котёнок. – Искал вас с Брейденом… а затем нашёл. Вы совсем ничего не понимали, озирались лишь вокруг. Я вас привёл домой.
- Но почему тогда ты вновь исчез? – глухо отозвалась Триста, прижимаясь к худенькой груди.
- Я… должен был уйти… - тщательно подбирая слова, ответил мальчик и вздохнул. – Мне столько всего нужно тебе рассказать… Кстати, а где Брейден?
Триста отстранилась и встала. Полный печали взгляд тут же встревожил Котёнка. Он последовал за мамой в спальное помещение и увидел брата. Тот по-прежнему бредил, а лихорадка, что с каждым часом всё сильнее его одолевала, убрала с лица и тела все краски. Прежде сильный и крепкий мальчик теперь походил скорее на безжизненную восковую куклу, нежели на человека. Бледная кожа холодно переливалась в далёком свете котла, а лицо походило на недвижимую бесстрастную маску.
- Что с ним? – с трудом сдерживая волнение, прошептал Котёнок и осторожно уселся подле брата. Триста стояла чуть поодаль и плакала.
- Я не знаю… - не сразу отозвалась она. – Мне помогла Зинерва… Она была здесь… Я очнулась, а Брейден нет… Поначалу он был здоров, только не просыпался никак… Целительница долго с ним сидела, пыталась пробудить… Затем она ушла. Токмо прядь волос Брейдена взяла и сказала, что, если ты появишься, к ней идти. А потом Брейдену стало становиться хуже… Я… Я хотела к ней снова идти вскоре…
По мере того, как Триста говорила, её возбуждённое состояние всё более усугублялось. Она едва ли не на цыпочках подошла к Брейдену и в который раз провела по ледяному лбу влажной тряпочкой. Прежняя решимость, что погнала Тристу в ночной лес, бесследно исчезла. Теперь то была слабая и поддавшаяся страху женщина. Котёнок смотрел на неё и невольно удивлялся. Пламенная, пышущая жизненной энергией Триста, что была изображена на временной застилани, и впрямь осталась в прошлом.
- Что с тобой случилось, когда ты ушла? – спросил мальчик спустя время, когда облачился в привычную одежду и подкрепился.
Он шёл вместе с Тристой к целительнице. Занимался рассвет. Землянки и мокрая земля стали проявляться куда отчётливее. Дождь так и не прекращался, поэтому парочка прицепила к спинам скатные навесы. Тяжёлые капли гулко ударялись о полупрозрачную кожу и выводили на ней свои монотонные быстрые ритмы.
- Я отправилась к озеру… - заговорила женщина, - тому, где обитается лесная жительница, знакомая Виллема. Мне отчего-то казалось, что Брейден там… и я не ошиблась. Ещё у самого моста ко мне привязался пёс, Ти, и вместе с ним мы нашли его у самого вяза. Он казался мёртвым, поэтому я подбежала к нему, а затем… Я не знаю, что случилось потом… Я не помню… Очнулась только уже здесь, в Увэйне…
- Ти вёл вас сквозь пепелище домой, - обернувшись, отозвался мальчик.
- Пепелище? – удивлённо переспросила Триста.
- Да. Лес сгорел. Я вас встретил тогда.
- Как сгорел?
- Это… это из-за меня произошло… Я, когда шёл вас искать, на меня напали…
И пока они шли, Котёнок рассказал о пожаре. Он говорил кратко, меняя события, подстраивая их под обычные рамки восприятия женщины. Ку-ши стали волками, а пылающий цветок факелом; гмура же не существовало и вовсе.
Котёнок и сам не знал, отчего скрыл правду, переврал то, что с ним произошло на самом деле. Он почему-то-то не хотел открываться кому бы то ни было, даже своей матери, рассказывать о той невероятной силе, что, как оказалось, в нём обреталась. Затем Котёнку вспомнилась та тревога, с которой Триста рассказывала о странной связи, что связывала Брейдена с лесной обитательницей, и тогда ему стали понятны причины своих опасений.
Целительницы в хижине не оказалось. Более того, дверца была распахнута настежь, а внутри царил такой беспорядок, словно по комнате пронеслось стадо разъярённых быков.
Деревянный пол усеивали стеклянные осколки и содержимое разбитых вдребезги банок. Массивный шкаф лежал подле каменного стола, а сам воздух отчего-то отдавал столь неприятной прохладой, что гости предпочли вновь оказаться под дождём.
- Что здесь случилось? – спрашивала Триста, однако дать ответ на её вопрос было некому.
Мрачная хижина лишь раздражённо хлопнула дверцей и причудливо завыла, пропуская сквозь себя усилившийся ветер.
Мальчик без лишних объяснений скрылся от посторонних глаз, и тогда Триста рассказала о странном происшествии ближайшему соседу целительницы, пузатому Риккорету, что открыл дверь с явной неохотой. Поначалу толстяк с видимым пренебрежением посматривающий на женщину, однако при её тревожном известии тут же всполошился и, облачившись в волчий жилет со скатным навесом, поспешил к Агро. Подле жилища целительницы вскоре собралась внушительная толпа зевак, что зачем-то проснулись в столь раннюю пору, но Котёнка с Тристой среди них уже не было.
- Он постоянно разговаривает, - устало говорила Котёнку женщина, укутывая Брейдена шкурами. Мальчик мелко вздрагивал и время от времени что-то бормотал. – Я не понимаю большую часть слов, но мне думается, что они связан с лесной жительницей. Он повторяет о том, что ему что-то надобно сделать, что… что она ему о чём-то поведала.
Котёнок был серьёзен как никогда. Он молча слушал мать и смотрел на брата.
Триста подивилась той неуловимой перемене, что случилась не только во внешнем облике младшего сына, но и в нём самом. То мягкое и мечтательно-доброе выражение на лице, что она наблюдала раньше, сменилось мрачной жесткой маской. Холодный взгляд нисколько не походил на детский, а едва видимая складка между нахмуренными бровями выдавала в мальчике постоянную мыслительную деятельность и какую-то странную особую сосредоточенность. Ни в ком другом Триста не наблюдала подобного прежде, а уж тем более и в двенадцатилетнем ребёнке, и это её сильно пугало.
- Дуфф, посмотри на меня… - вдруг приложив тёплую ладонь к щеке Котёнка, вкрадчиво проговорила Триста и заглянула в зеленовато-чёрные глаза. – О чём ты думаешь? Что тебя тревожит?
Мальчик спокойно посмотрел на мать и вдруг улыбнулся. Эта улыбка отчего-то поразила женщину и заставила её слегка отстраниться.
- Кажется, я знаю, как помочь Брейдену… - торжествующе произнёс он.
Триста растерянно отозвалась:
- Как?
- Это уже моя забота… Мне нужно идти…
С этими словами мальчик поднялся и, подхватив со своей полки вещмешок, положил в него несколько лепёшек.
Когда он уже начал одеваться подобающим погоде образом, облачаться в непромокаемые, с жировой прокладкой сапоги, кожаные штаны с заклёпками и тканую рубаху с меховой накидкой поверх, Триста заволновалась и, вдруг ощутила несколько подзабытое чувство превосходства, жёсткой материнской опеки, не терпящей пререканий и ослушания.
- Ты никуда не пойдёшь! – категорично заявила женщина и выхватила из рук Котёнка жилетку. – Вы с Брейденем и так достаточно всего натворили… Не хватало мне теперь потерять ещё тебя!
Котёнок нисколько не удивился смене настроения Тристы. Мальчик её понимал. Вместо того чтобы возмущаться в ответ, он спокойно произнёс:
- Мне нужно идти, иначе Брейден может погибнуть, – женщина хотела сказать что-то ещё, но равный тон голоса сына её смутил, и она осеклась на полуслове. – Ты волнуешься обо мне, но тебе не стоит этого делать… Я куда сильнее, чем кажусь… Просто поверь.
- Не… - всё же начала Триста, но мальчик тут же вновь её перебил.
- Мне нужно идти… Только я смогу его спасти. Просто верь мне! Со мной ничего не случится.
Триста, не веря самой себе, позволила Котёнку забрать из своей ослабевшей хватки жилет. Она лишь стояла и беспомощно наблюдала за тем, как, закрепляя на спине скатный навес, мальчик уходит. Когда он уже закрывал входную дверь, женщина подбежала и схватила его за руку.
- Подожди! Я пойду с тобой!
Котёнок приостановился и мягко улыбнулся. Нежно взяв ладонь матери обеими руками, он успокаивающе произнёс:
- Я должен идти один. Да и, кроме того, ты должна присматривать за Брейденом. – Триста заплакала и молча обняла сына. Котёнок же вновь улыбнулся и напоследок добавил. - Я скоро вернусь, мама. Как только всё закончится, я тебе всё расскажу, обещаю!
И Котёнок ушёл. Холодные, перемежающиеся между собой полосы дождя ещё долго позволяли различить его худенький силуэт. Триста всматривалась в него до последнего момента, пока он окончательно не исчез.
Теперь один из её сыновей вновь ушёл неизвестно куда и зачем, а другой её сын ослабевал на глазах. И без того израненное сердце женщины получило новый болезненный рубец.
Глава 3 - Говорю, как есть!
Ох, и угораздило же бедного мужика угодить в подобный переплёт! Тучи явственно выделялись на фоне остальных, более тёмных туч, а значит, утро уже давным-давно наступило.
Тщедушный муженёк той самой тётки, что столь заметно выделялась на общем фоне в рамках всевозможный волнений и сборищ, время от времени поглядывал на эти противные облака и чувствовал, как его впалую грудь наполняет самый настоящий ужас. Сколько добра бедолага отдал бы лишь за то, чтобы вернуть время, обратить такие непривычно спокойные и счастливые часы вспять. Да что угодно бы отдал: все три бутыли вишнёвой браги, что в себя опрокинул, да заветную заначку в довесок. Насколько он был в отчаянии.
Мужичок, шатаясь, брёл домой и пел от отчаяния песню, на удивление звучную и, как ему показалось, даже незнакомую. И едва подвипившему трудяге подобное показалось, как причудливые слова тут же выветрились из сознания, а мотив растворился в наступившей тишине. Теперь невзрачная фигура шлёпала по глубоким лужам и отсчитывала секунды до того, как на её бедную плешивую головёнку обрушится праведный гнев жены.
Вообще, мужичок любил свою жену, а иначе, зачем бы он с ней тогда жил? Хотя, несколько поразмыслив, мужичок с досадой понял, что ежели он бы по-другому что и решил, то его бы давно уже не было в живых. Откровенно говоря, горячо любимая жёнушка ему досталась от старшего брата, так сказать, по наследству. Тот счастливчик вскорости после пышной свадьбы помер, а жёнушка, не будучи дурой, нашла ему вполне логичную замену.Жених помер, а мучиться теперь ему.
В который раз проклиная своего предусмотрительного братца, мужичок повернул за угол и опешил. Его единственный открытый глаз округлился до предела и судорожно задвигался из стороны в сторону. Полуосознанным остатком пропитого мозга мужичок пытался осмыслить то, что происходило буквально в нескольких метрах от него, однако выходило сие действие не самым лучшим образом.
Вначале перед проходимцем, взметая в разные стороны грязные брызги, пронёсся огромный лохматый пёс, а сразу же за ним иссиня-чёрный ворон, разевающий в противном крике свой вытянутый клюв.
Но это ещё ничего.
Стоило мужичку сделать пару шагов, как на него со всего маху налетела целительница. Да что там налетела – припечатала пьяницу так, что тот кубарем свалился вместе с ней в лужу и едва не захлебнулся. Грязно выругавшись и сплюнув внушительный ком мутной жижи, мужичок приподнялся, чтобы озвучить нарисовавшуюся в воображении тираду из самых пошлых и обидных словечек, которые знал, как вдруг опешил.
Едва путник наткнулся взглядом на искажённое злобой лицо Зинервы, прежние переживания насчёт скорой встречи с жёнушкой испарились неимоверно быстро и бесследно. Чего только стоили ледяные призрачно-голубые зрачки, устремлённые, казалось бы, в самую его напрочь пропитую душу. Невольно взвизгнув то ли от испуга, то ли от излишнего количества выпитой браги, мужичок резво выскочил из-под женщины и вихрем понёсся по дождливым улицам.
Описав длинные обрывистые загогулины мимо нескольких землянок и хижин, мужичок неожиданно врезался во внушительную гудящую, словно стая рассерженных пчёл, толпу. Кто-то тут же не преминул отвесить ему приветственный щелбан, а затем и прощальный пинок под тощий зад. Поддаваясь силе гравитации и силе креплёной настойки, мужичок послушно отлетел на несколько шагов. Так бы и упасть ему в очередной раз в грязь, однако кто-то услужливо и своевременно подхватил его за шиворот… подхватил, чтобы несколько раз знатно окунуть головой в лужу.
Когда водные процедуры подошли к концу, и бедолагу обернули лицом к себе, его невзрачное косое лицо вытянулось и побелело.
- С… синичка моя… - успел проблеять муженёк, прежде чем мясистая ладонь смачно врезалась о его бритый затылок.
Головёнка на тонкой жилистой шейке податливо качнулась, подобно осеннему листку на ветру, и затряслась. Вот и начался кошмар, что мужичок столь красочно себе представлял.
- Ты энто где ж шатаешься-то, недомерок? Тащит как от свиньи немытой, и сам не лучше, собака! – провыла тётка, поправляя свободной рукой съехавший с бугристой шеи кокошник – другой она по-прежнему придерживала мужа. – Удрал из дому посередь ночи к бабам своим пустоголовым, да и надрался незнамо где с ними! Ах ты ж кабелина облезлая!
Последовала ожидаемая череда увесистых ударов по особо болезненным местам. Мужичок мысленно приготовился к ним, однако мысли мыслями, а боль болью. Божась и причитая, он отчаянно пытался вырвать шиворот из мёртвой хватки женщины, но куда ему было тягаться с необъятной увэйнской уроженицей. Жёнушка знала своё дело предельно ясно, а оттого не знала пощады.
Под одобрительные крики стоящей подле неё Кхиры, лучшей, к слову сказать, подруги, и разливистый хохот зевак, женщина тщательно охаживала свою половинку и словесно и физически.
- Ишь ты! – шипела она. - Чтобы тебя собаки полудохлые обглодали, уродец ты плешивый!
- Да что ты… милая! – слабо отбрыкивался мужичок, но его никто не слушал.
- Кто эта стерва? К кому ходил, злобень кислорожий?! – выла тётка.
- Хватит! – неожиданно для собравшихся, а прежде всего, жёнушки, взвизгнул пьяница и в несколько отчаянных рывков освободился. – В Кровном очаге я был, ведьма, ясно?! Не был я ни у каких баб! Отхлебнул там немножко браги, да к тебе, дуре!
Чего только стоили округлившиеся свиные глазки жены и опешившие лица односельчан, было любо-дорого видеть. Для мужичка, по крайней мере, то был лучший момент его горестной, наполненной побоями и лишениями, биографии. Однако миг триумфа не мог длиться долго, и пьяница, хоть и был изрядно пьян, а это понимал.
- Целительницу я встретил случайно… ещё, – мужичок невольно запнулся, подавляя икоту.
Тут уж все навострили уши и придвинулись как можно ближе. Жёнушка же, покрывавшаяся уж было красными пятнами, сразу поостыла и, позабыв за подступившей пеленой любопытства прежние обиды, взволнованно кудахтнула:
- А чавой-то она? А где встретил?
Бездумные лица увэйнцев сами собой молча утвердили поставленные вопросы своим показательным праздным любопытством, чем и решил воспользоваться мужичок. Уж не особо он любил выступать на публике, но в поддатом состоянии был способен на всё - хоть самого Беленуса врукопашную завалить… по крайней мере, мужичок был в этом уверен.
- Так энто… - с воодушевлением протянул он и, доверительно подступив на пару коротких шажков к жене, начал свой рассказ. – Шёл я, значится, к тебе, родная… Иду, никого не трогаю… И тут подле хижин Зелёных листов энтих небо ка-а-ак перекроет какая-то огромная тень… Я аж чуть прям там и не помер со страху. Ну, обернулся, значится, а передо мной псина двухметровая скачет пуще вождиной коняхи – клыки с палец…
Мужичок важно показал размеры на примере свой ладони, отмерив на ней едва ли не все два пальца.
- … пена зелёная округ рта, да и копыта, как мне причудилось дажа. Скачет зверюга, скачет на меня, и пух! – так резко вскричал рассказчик, что некоторые из присутствующих даже вздрогнули, и провёл вытянутой рукой над собой неровную дугу. – Как махнёт чрез меня… только копыты сверкали. Ну я передохнул маленько, опыхался, а тут уж и новое юдо несётся, - ворон размером с корову!
Последнее восклицание вдруг оборвалось размашистым шлепком по небритой щеке мужика. Жена вновь пылала всеми оттенками красного и дрожала от переполнявшей её злобы.
- Чего ты городишь, выродок окаянный! Совсем остатки своих куриных мозгов пропил! Коровы у него летают с лошадями…
Толпа взорвалась новым приступом хохота и схватилась за животы. Жена нервно огляделась и, подхватив нерадивого муженька под локоть, зашагала домой, прочь от людских глаз. Кхира поспешила за своей подругой следом.
Мужичок же так и не унимался. Качаясь и спотыкаясь в такт резким движениям своей провожатой, он упорно продолжал разглагольствовать о своём героическом возвращении домой.
- Да чего ты меня… Говорю, как есть! Там и целительница за ними ещё… потом… пролетела. Прям летела по воздуху, провалиться мне сквозь землю! Она ещё на меня налетела со всего маху, аж по земле покатилися! Еле поднялся!
Тщедушный мужичок тут же подсунул под нос своей жене ручонку, которая якобы более всего пострадала от ужасного столкновения. Тётка раздражённо отмахнулась, но рука ещё несколько раз представала перед ней вновь.
– Вот, сломала… видать.
Внезапно подвыпившему мужичку стало себя неимоверно жаль. Мокрый, вымазанный в грязи, поруганный и избитый, он горестно скривил своё и без того неприглядное лицо и захлюпал носом. Несколько тяжёлых пьяных слезинок скатилось по впалой щеке и скрылось в козлиной бородёнке. Жена обернулась на звуки и тут же участливо утешила своего бедного избранника очередной порцией оплеух, да под приглушённый смешок Кхиры процедила сквозь зубы:
- Ты давай тут ещё пореви мне, бесстыжий! Целительница его обидела! Лежал он там с ней на земле… Дала бы тебе как по лысине пустой… - женщина замахнулась рукой, отчего мужичок весь сжался, но, к его счастью, медленно её опустила, – да токмо знамо мне, что ни в жизнь бы тихоня энта на тебя, задохлика, не глянула!
Мужичок горестно опустил голову книзу и крепко задумался о своей нелёгкой судьбе.
Впрочем, задумываться ему долго не пришлось, потому что его конвоирша вдруг вся завибрировала, подобралась и, пригнувшись к земле, подскакала к краю одной из больших землянок, что оказалась на пути к дому. Кхира сразу же сообразила, что к чему, и последовала примеру подруги.
Мужичок же оказался не столь умён. С пьяным озорством и искренним непониманием наблюдая за странными действиями своей объёмистой спутницы, он открыл было рот, чтобы задать очевидный и смешливый, по его мнению, вопрос, однако тётка привычно отвесила ему оплеуху, и он умолк. Осторожно привалившись к округлой стенке землянки своими колышущимися телесами, женщина коротко глянула на Кхиру, а та на неё.
Как же ненавидел и боялся этого взгляда мужичок, не знал никто. Он вжал голову в плечи и испуганно поводил глазами вокруг, а затем и осознал причину, по которой жена решила сделать столь странную остановку.
Он услышал голоса.
Разговаривали за землянкой, и разговаривали тихо, осторожно. А раз переговаривались осторожно, то значит и речь шла о чём-то интересном.
Именно так и решила про себя тётка, едва различила в утренней тишине чьи-то приглушённые отголоски голосов.
- Спасибо тебе ещё раз, добрый Анант, за то, что оберёг моего сына от неразумностей всяких! – ласково проворковал женский голос. – Ты… может ты останешься ещё ненадолго?
- Нет, что ты…
Голос Ананта прозвучал необычайно мягко и дружелюбно. Чувствовалось, что громила испытывал неловкость, но некоторые нотки в его словах рассказали любопытствующей тётке и о другом – пекарь был по-настоящему влюблён.
– Я… мне… энто… Идти надобно… А за Оло не за что благодарить. Он хороший парень и совсем не глупый… Я попозже загляну… Если ты не против…
- Конечно не против… - ответила женщина. – Заходи вечером, хорошо?
- Хорошо…
Затем на некоторое время наступила тишина. Тётка переглянулась с Кхирой. Обе понятливо заулыбались. Даже мужичок что-то осознал и приглушённо хмыкнул, чтобы схлопотать столь же приглушённый шлепок о затылок.
- До вечера! – наконец, едва слышно пропел женский голос.
- До вечера! – эхом отозвался Анант и зашагал прочь. Тётка поняла это по обрывистым отдаляющимся звукам.
- Значится, теперича у тупоголового Оло появился отец, - протянула тётка после, когда уже, спустя десяток-другой минут, сидела с Кхирой в родной землянке, тем самым завязывая долгий и полный догадок разговор.
Глава 4 - Рождение
Огонь выжег не только лес, но и какую-ту значимую частицу души. Иного объяснения своему состоянию мальчик не находил.
Молчаливой фигурой минуя мёртвые, залитые чёрной водой овраги и низины, Котёнок всматривался в просветы между угольными обломками древесных великанов в странной надежде заметить хоть что-то живое, однако откуда было взяться птицам и животным здесь, среди абсолютной смерти и пустоты? Наиболее удачливые спаслись, скрылись от пламени в близлежащих степях и долинах. Прочие же пали жертвами его случайной ошибки.
«Прости себя!» - сливаясь в один ритм с дробью дождя по навесу, повторялись в голове мальчика слова старого гмура. Они назойливо маячили перед другими мыслями, видениями мёртвых зверей, и завладевали всем вниманием Котёнка.
- Да как же тут себя простишь? – наконец, зло прошептал мальчик и пнул влажный пепельный холмик, что остался то ли от куста, то ли от ещё чего-то подобного.
Тёмные безобразные комки коротко брызнули в разные стороны и слились с остальной массой, что представляла собой пропитанная гарью земля.
Простить себя Котёнок мог только в одном случае. Да и тот казался сомнительным решением, ненадёжной опорой всем тем тяготам, что на него обрушились. И всё же то был хоть какой-то шанс, хоть какая-то надежда, пусть и слабая. А значит, следовало спешить.
Убыстряя и без того скорый шаг, мальчик вскоре оказался перед островком, уже таким знакомым и даже приевшимся. Загадочный колосс вновь переправил его через прудик. На этот раз в полном одиночестве.
Сходя на берег, мальчик благодарно дотронулся до тёмной скользкой кожи, на что существо отозвалось утробным клокотанием. Котёнок двинулся в сторону елей.
Он шёл и невольно оборачивался на места, где в прошлый раз сидели пребывающие в немом экстазе звери, и не замечал ни малейшего следа их недавнего пребывания. Лишь воспоминания услужливо подставляли исчезнувшие образы на прежние места.
Гмур, казалось, за время отсутствия мальчика ни разу не сдвинулся с места. Вода всё так же податливо обходила голый пятачок земли стороной, а забранная в мешковатые одежды фигура сидела к гостю спиной. Сова так же покоилась на широком плече низкорослика, только теперь она, по всей видимости, дремала. Глаза-монетки прикрыты. Клюв приоткрыт.
- Долго… - вместо приветствия коротко бросил гмур, не оборачиваясь.
Птица при звуке голоса встрепыхнулась и, едва не свалившись наземь, приняла подобающий своему эго вид – уверенный и гордый.
- Я спешил, как мог, - спокойно отозвался мальчик и медленно обошёл недвижимую фигуру по кругу.
Оранжевые, близкие к красному глаза были открыты. Гмур смотрел прямо перед собой, словно находился в некоем подобии прострации. Он помолчал, а затем как бы между делом спросил:
- Проведал мать с братом?
- Проведал, - Котёнок отстегнул скатный навес и, отложив его в сторону, опустился на своё место. – Мать очнулась, а бра…
- Меня не касается, что с твоими корнями, - качнув бородой, прервал мальчика Гахарит. – Мне нужно…
- Птенец у тебя? – в свою очередь бесцеремонно прервал гмура мальчик, отчасти специально, чтобы позлить своего бескомпромиссного собеседника.
Его намерения сразу же оправдались. Моментально выходя из себя, гмур воззрился на Котёнка и прорычал:
- Никогда не смей надо мной насмехаться, росток! Ты, по всей видимости, мнишь себя героем, обладающим неведомыми силами… но это не так! – сова, соглашаясь со своим хозяином, встопорщила крылья и громко вскрикнула. – Твои дикие силы не идут ни в какое сравнение с моими, прирученными и послушными! Я твой учитель, а ты мой ученик, а значит должен слушать меня во всём, ясно?!
- Ясно, - без тени эмоций на лице отозвался мальчик.
Гмур ещё несколько секунд пораздувал ноздри, а затем, удовлетворительно кивнув, успокоился.
- У меня, - уже куда более дружелюбно ответил он и осторожно извлёк из-за пазухи бездвижное тельце.
Мальчик хотел забрать бедного птенца из морщинистых рук, однако низкорослик поспешил его осадить:
- Нет! – широкая ладонь прикрыла птаху так, что её стало не видно. – Он держится только благодаря своим странным силам. Он привык к моей ауре и, как я подозреваю, подпитывается от неё.
Котёнок послушно вернулся на место и спросил:
- Что теперь? Где Ти?
Ти не заставил себя ждать.
Едва мальчик назвал его имя, как в зарослях послышалась возня, а вскоре стала понятна и причина переполоха. Глухо рыча и пригибая массивную голову к земле, пёс тащил в зубах большого иссиня-чёрного ворона.
Птица была мертва.
Котёнок заметил полупрозрачные блики в круглых янтарных глазах, какие бывают только у мертвецов. После недавнего воскрешения гмура мальчик знал этот блеск. Он всё ещё преследовал его в повторяющихся воспоминаниях. Так же мальчик сразу приметил и свою жёрдочку, что была зажата в клюве птицы. Она явственно выделялась на чёрном фоне.
Ти выступил в самый центр пятачка, а затем высвободил жертву. Ворон находился точно между гмуром и мальчиком, всего в нескольких метрах от них, поэтому каждый мог разглядеть в бездыханной тушке странные, несвойственные простым птицам черты. Края длинного клюва обрамлял ряд странных наростов, смутно напоминающих человеческие зубы, а лапы имели не четыре пальца, а все пять. Но больше всего мальчика удивили крылья – огромные и смолянистые, блестящие от тонкого слоя жира, что их покрывал, они оканчивались едва приметными пятипалыми лапками.
Тишина держалась долго. Пёс довольно высунул язык и, тяжело дыша, посматривал то на гмура, то на мальчика, словно ожидая, кто первым его похвалит. Первым безмолвие нарушил Гахарит:
- Ай да пёс… - задумчиво пробасил он, улыбаясь в бороду, а затем жестом подозвал кабеля к себе.
Гмур несколько раз погладил Ти по лохматому боку и, обращаясь к мальчику, кивну в сторону ворона:
- Знаешь, кто это?
- Очередное порождение Сумрака? – немного подумав, отозвался Котёнок.
- А вот и нет! – торжествующе воскликнул гмур и, резво подскочив с места, подошёл к птице.
Стараясь не дотрагиваться до жёрдочки, он схватил крыло и ткнул указательным пальцем в деформированную, отдалённо напоминающую строение летучей мыши, конечность.
– Это не простой, но поверхностник!
- Поверхностник? – удивлённо отозвался мальчик и невольно потянулся ближе к гмуру, чтобы получше рассмотреть странную лапку.
- Я что, неясно с первого раза изъясняюсь? – раздражённо заметил гмур и уже более спокойным тоном ответил. – Да, поверхностник. Кто-то, обладающий знаниями, завладел его настоящим именем, затем волей, а под конец и телом, извратил его и изменил. Скорее всего, его сделали своим помощником, пообещали освободить от проклятья в обмен на полное подчинение. Такое часто происходит… точнее происходило раньше… когда некоторые из твоего рода ещё имели подобные знания. Удивительно, что не все ещё извелись…
Котёнок задумчиво посмотрел на птицу и нахмурился.
- Я тоже обладаю знаниями?
- Ты? – с издёвкой в голосе воскликнул Гахарит и громко захохотал.
Мальчик посматривал на его сотрясающуюся фигуру и дождался, пока гмур успокоится. Сова так же раздражённо покосилась на хозяина и, не удержавшись, перелетела на ближайший сук.
- Ты куда пустее, чем самый трухлявый пень в Забытом лесу! Да и те не все просты… – отдышавшись, бесцеремонно выдал гмур и покачал головой. - Нет, росток, ты обладаешь силой, но никак не знаниями. А теперь возьми свой предмет силы!
Мальчик поднялся и подошёл к распростёртой на земле птице. Он неторопливо присел на корточки и, приподняв потяжелевшую голову, схватился двумя пальцами за верхнюю часть клюва, а другими двумя за нижнюю. Жёрдочка высвободилась с трудом – мёртвая птица выпускала её медленно, словно бы с неохотой.
- Что теперь? – спросил Котёнок, выпрямляясь.
Холодная поверхность деревяшки удобно расположилась в ладони, словно только там ей и предназначалось находиться. Хоть, судя по словам гмура, так оно и было.
- Чувствуешь что-нибудь? – прохрипел Гахарит, не отрывая выпученных глаз от мальчишки.
Котёнок закрыл глаза и прислушался к себе - к внутренним и внешним ощущениям, к мыслям и навязчивым образам – и отрицательно покачал головой.
- Правильно… - расслабляясь, с улыбкой кивнул гмур и погладил расположившегося рядом с ним пса. – И не почувствуешь… пока не объединишь себя со своей деревяшкой печатью верности.
Удовлетворившись вопросительным взглядом мальчика, Гахарит степенно, со знанием дела, продолжил:
- Каждый предмет силы нераздельно связан со своим обладателем и является, по сути, неотъемлемой его частью. Как и всякий важный компонент тела, он должен объединиться с тобой в единое целое, стать для тебя продолжением руки, а так же односторонней связью с Сумеречным миром. Благодаря предмету ты будешь концентрировать силу, управлять ею и направлять в нужное русло. Ты получишь от предмета силу, что пронизывает Сумеречный мир, а он от тебя, в свою очередь, жизненную энергию, которой будет питаться всю твою жизнь. С появлением предмета силы у тебя появятся и слабости. Всякий, обладающий знаниями, будет пытаться отобрать у тебя предмет, поэтому оберегай его любой ценой, ибо, если ты его всё же потеряешь, то ты потеряешь самого себя, а через какое-то время и вовсе умрёшь…
Возможный жизненный исход насторожил Котёнка и зародил в нём противного жирного червя сомнений, которого он тут же мысленно раздавил.
Брат был смертельно болен, и лишь от него зависело, сможет ли он вернуть его к жизни. Да и птенец оставался на тонкой грани между этим миром и другим, неизведанным и, как представлялось Котёнку, тёмным. А значит, любые жертвы были не напрасны.
Если гмур и видел краткий миг нерешительности мальчика, то он никак на него не отреагировал. Пылающий взгляд оценивающе скользил по худощавой фигуре. Гахарит нисколько не торопил события.
- Что нужно делать? – твёрдо спросил мальчик, посмотрев в глаза гмуру.
Тот чуть улыбнулся, а затем, удовлетворённо кивнув, указал на место прямо перед собой. Котёнок сел.
- Тебе вновь надлежит погрузиться в Срединный мир. Его душа…
Гмур медленно раскрыл ладонь с зажатым в ней птенцом. Пёстренькая грудь едва заметно поднималась и опускалась. Пуночек был всё ещё жив.
– Его душа всё ещё там. Тебе следует отыскать её среди всех прочих душ и вернуть на положенное место… Но это не всё. Объединив срединную сущность с поверхностной, ты не спасёшь птенца, а лишь ускоришь его кончину. Физическая оболочка не выдержит силы, что её наполнит, и умрёт.
- Как же это исправить? – не выдержав, спросил Котёнок после небольшой паузы.
Гмур как-то странно посмотрел на него и произнёс:
- Прежде чем помещать душу в тело, тебе следует обрести связь со своим предметом силы…
- Как?
- Это ты должен выяснить сам… - не без усмешки заключил гмур и поморщился, когда одна капля дождя всё же каким-то образом прорвалась сквозь барьер и тюкнула его по лысине. - Всё, что мне было известно, я тебе поведал.
Котёнок вздохнул и невольно вспомнил свой первый и последний опыт проникновения в срединный мир. Мир запахов и чувств, мир странных нитей, что связывают собой всякую вещь и всякое явление в земном мире.
- Ладно, я готов, – прикладывая ладони к земле и закрывая глаза, произнёс мальчик. – Отправляй меня!
- Нет уж, росток… - издевательски захохотал Гахарита. – На этот раз ты сам туда отправишься, без моей помощи. Положи перед собой деревяшку и вперёд!
Котёнок не открыл глаза, но всё же не удержался от недовольной гримасы, чем спровоцировал гмура на новый оглушительный приступ хохота. Упрямо сжав губы, мальчик положил жёрдочку ровно между руками.
Спустя несколько десятков секунд гмур замолк, и наступила тишина. Такая тишина бывает только в лесу, когда спрятавшись от дождя за каким-нибудь укрытием, вслушиваешься в частый стук капель. Котёнок и теперь вслушивался, а ещё вспоминал прошлые наставительные слова гмура.
«Отбрось все переживания и сомнения… Не вслушивайся в мои слова и не пытайся понять их смысл…» - говорил в прошлый раз Гахарит. Мальчик и впрямь не вникал в слова и их значение.
Наставления старого гмура просто проносились в сознании и терялись где-то далеко в его закоулках, а сам Котёнок, поддаваясь странному сонливому состоянию, отбрасывал в сторону возникающие перед его мысленным взором образы.
Айн, трупы зверей, сгоревший лес, брат с матерью, а напоследок тяжёлое и сильное сердце, что медленно и верно билось глубоко под землёй. Котёнок попытался отбросить эту навязчивую картину, однако, несмотря на все его усилия, она никуда не исчезла.
Сердце вдруг вспыхнуло красным пламенем и, собирая вокруг себя землю, уплотняя её и привнося во что-то страшное и гигантское, зашлось в конвульсиях.
Очнулся мальчик от болезненной пощёчины, что заботливо отвесил гмур, приводя его в чувство.
- Почему у меня ничего не получилось? – судорожно утирая с побледневшего лица холодный пот, растерянно вопросил Котёнок спустя несколько минут после пробуждения.
Сначала гмур задумчиво потрепал край своей шляпы, в кою успела обратиться сова, поводил пальцем по травке, похмурил покатый лоб, и лишь затем, повернувшись к мальчишке, глубокомысленно отозвался:
- Потому что ты дурень…
- Это отчего же я дурень? – невольно возмутился Котёнок. – Я вспомнил твои прежние слова, последовал каждому совету, что ты тогда дал...
- В том-то и дело… - улыбнулся Гахарит и многозначительно посмотрел на мальчика. – Ты делал то, что я тебе велел, а следовало найти свой путь, отличный от моего. Только так ты научишься проникать в Срединный мир сам.
- Отчего же ты мне этого сразу не сказал? – воскликнул мальчик, теряя терпение.
- Думал, ты умнее, - с напускным разочарованием выпятив губу и прикрыв глаза, спокойно отозвался Гахарит.
Гмуру нравилось дразнить мальчика, и мальчик всё понимал… Только вот забывал об этом время от времени. Оттого и злился.
Решив впредь быть про себя умнее, Котёнок набросил на лицо прежнюю маску невозмутимости и спокойно произнёс:
- Не умнее. В следующий раз предупреждай меня заранее!
Гмур ничего не ответил. Небрежно пожав плечами, он снял с головы шляпу и, словно бы напрочь позабыв про мальчика, принялся её наглаживать.
Котёнок поспешил отвернуться от противного низкорослика и сосредоточился на том, что ему предстояло сделать самостоятельно, в полном одиночестве. Он перебрал в памяти каждую деталь прошлого своего путешествия и попытался найти в них какую-то общую взаимосвязь, концепцию, которую можно было-бы использовать для перехода в необходимое состояние. Ему вновь вспомнилась Айн, что послужила прежде проводником в Иной мир, поэтому он попробовал сконцентрироваться на ней.
Отбросив с десяток предположений, обратив не одну попытку в провал, Котёнок просидел на одном месте несколько часов, но так ни на шаг и не приблизился к разгадке загадочного действа.
Он проголодался и устал, кружилась голова, и всё чаще, словно назло его усилиям, чесались запястья. В который раз, яростно потерев причинное место, мальчик обернулся на гмура.
Внезапно оказалось, что того давно нет рядом. Более того, трава в том месте, где сидел бородач, даже не была примята, словно там никого никогда и не было вовсе. Посмотрев на место подле себя, мальчик так же обнаружил, что исчез и птенец.
Несколько озадаченный и растерянный, Котёнок поднялся и медленно подошёл к опустевшему клочку земли. Идти отчего-то оказалось неимоверно тяжело, будто к обеим ногам привязали по мешку с зерном, а глаза слезились и сами собой закрывались.
Несколько раз моргнув, мальчик осмотрелся вокруг и натолкнулся взглядом на уже знакомые тонкие светящиеся нити.
Нити были повсюду. Они струились сквозь полупрозрачные деревья и облака, сквозь землю и тучи, ходили волнами в такт течениям в пруду.
Осматривая причудливые образы, Котёнок вдруг осознал, что срединный мир не держал в себе постоянных оттенков и цветов, а так же звуков и запахов. Эта реальность жила по своим неведомым законам и порядкам.
Вдруг сквозь плотную завесу из непередаваемых шумов прорвался знакомый хрипловатый смех.
- Эх и дубина… - глухо насмехался гмур где-то далеко, словно бы он находился в нескольких десятках метров от мальчика. И всё же звук был иным. Слышалось даже частое уханье совы. – Прорвался в Срединный мир за несколько минут, а потом сидел пень пнём несколько часов.
Котёнок вновь разозлился и закричал, повернувшись в сторону голоса:
- Так чего ты меня не растормошил тогда?
Ответа не последовало. Мальчик подумал, что, возможно, связь была односторонней, и старый гмур его попросту не услышал.
Раздражённо покачав головой, он шумно выдохнул накопившуюся ярость и осмотрелся вокруг. Ничего похожего на пуночка Котёнок упорно не замечал. Повсюду были лишь нити и какое-то необыкновенное непостоянство всего, что его окружало. Деревья меняли свою форму, а тучи вразнобой сновали по небу.
- Чем Срединный мир отличается от Сумеречного? – спросил мальчик, не особо надеясь получить ответ.
Слова растворились в глухом пространстве и отозвались причудливым треском. И всё же ответ последовал.
- Всем, – коротко проклокотало в сознании мальчика. – Срединный мир является отголоском твоего родного мира, отходной ямой, так сказать… Сумеречный же - совсем иная реальность, вам, поверхностникам, для понимания недоступная.
- Ясно, – глухо отозвалось сознание мальчика.
Котёнок судорожно проникал в нити, но они его отчего-то отталкивали, по всей видимости, не желая выпускать за пределы елей.
- Ты говоришь, что Сумеречный мир нам недоступен, - вдруг мысленно натолкнувшись на явную несостыковку, задумчиво пробормотал мальчик и посмотрел на то место, где оставил жёрдочку, - однако во время проведения испытаний, когда мы выбираем себе нового вождя, некоторым дают особое снадобье, что связывает человека с Сумеречным миром.
Жёрдочка была на месте. Мальчик поднял её и бесцельно повертел в руках. Что следовало с ней сделать и как, он даже не представлял. Не придумав лучшего варианта, он уселся на прежнее своё место и начал размышлять.
- Чего? – искренне удивился гмур и, всё более распаляясь, продолжил. – Да они дальше своего носа никогда ничего не видели, а тут Сумеречный мир! Рыба и птица! Да они в Срединный-то с трудом неимоверным попадают и то ненадолго, и то лишь краешком! Кстати, может в него снадобье это ваше и отправляет…
- Отчего же тогда про Сумеречный все говорят? – в свою очередь резонно заметил мальчик.
Он мирно сидел, сложив руки на коленях и выпрямив спину, и наблюдал за невесомыми танцами нитей.
- А ты про Срединный до меня хоть раз слышал? – пророкотал голос.
- Нет… - ненадолго задумавшись, отозвался Котёнок и предугадал последующие слова бородача ещё до того, как они были произнесены. – Оттого они и зовут Срединный мир Сумеречным… для них это одно и то же.
- Бестолочи… - заключил голос и замолк.
Мальчик остался наедине с собой и задачей, которую ему предстояло решить. Он несколько раз позвал Гахарита по имени, однако тот больше не отвечал. То был только путь мальчика, и идти по нему ему предстояло в одиночестве.
Разглядывая белую, словно кость, деревяшку, мальчик вдруг вспомнил, как старый гмур связал его и шелликота странной неразрывной связью, чтобы тот довёл его до дома в целости и сохранности. А ещё он вспомнил символ, коим они оказались связаны. Машинально дотрагиваясь до пролетающей мимо него нити, мальчик вздрогнул и с удивлением почувствовал в своём естестве некоторые изменения.
Поддавшись странному наваждению, Котёнок провёл пальцем по жёрдочке, медленно вывел на ней остроконечный ромб. Каждое прикосновение удивительным образом сопровождалось едва различимым шипением и неглубоким, слегка неровным следом, отливающим зеленоватым оттенком. Сомкнув фигуру в единое целое, мальчик какое-то время наблюдал за размеренной пульсацией метки. Затем он медленно приложил палец к потеплевшей поверхности деревяшки и, проведя по ней извилистую кривую, дополнил символ.
Едва Котёнок закончил, как символ запульсировал куда мощнее и интенсивнее. Взглянув на выбивающиеся из земли отростки, мальчик встал на колени и дотронулся до одного из них.
И вновь он вздрогнул. Мир и он сам неуловимо изменились. Сомнения рассеялись, уступая место уверенности.
Теперь следовало сделать кое-что ещё.
Встав и перехватив жёрдочку наподобие двуручного меча, мальчик несколькими рваными движениями рассёк им воздух и резко ударил вспыхнувшим изумрудом концом в землю. Та тут же вспучилась, словно закипающая гороховая похлёбка и выплеснула из своих глубин странное бесцветное нечто, отражающее наподобие поверхности воды небо и колышущиеся подле деревья. Однородная масса в избытке покрыла собой весь земляной пятачок и, обходя дрожащие стволы елей, разлилась далеко за его пределы.
Послышалась громкая и богатая на крепкие выражения ругань гмура, но мальчик не обратил на неё внимания. Картина того, что он сделал, представлялась ему несколько иначе, куда пригляднее, но и тем, что вышло, вполне можно было воспользоваться.
С отвращением смахивая с сапог вязкую массу, мальчик опустил голову и взглянул на своё отражение. Следовало сделать кое-что ещё… Или нет?
Отчаянно решившись проверить свою теорию на практике, мальчик плотно стиснул зубы и приготовился к возможной боли. Он осторожно коснулся мерцающим кончиком жёрдочки своего лба и тут же, судорожно выгнувшись, шлёпнулся в бесцветную массу. Та с видимым удовольствием обволокла визжащее тело и теперь тщетно пыталась проникнуть в уши и рот.
Гмур что-то кричал и советовал, однако мальчик его совсем не слышал.
Он вообще ничего не слышал. Всем его вниманием и чувствами завладела отупляющая и оглушающая боль. Представая перед мальчиком в образе кислотно-зелёного пульсирующего света, боль с каждым мгновением всё усиливалась и становилась с ним единым целым. Она с тлетворным наслаждением управляла им, заставляла плакать и умолять о смерти, кричать и биться в бесконтрольной истерике.
Когда спазмы стихли, и Котёнок мог мыслить, хоть и в совсем малой степени, он вдруг обнаружил, что отвратительная масса разошлась от него в разные стороны. Поднявшись волнами, она, казалось, с трудом удерживалась от того, чтобы обрушиться на прежнее место, однако отчего-то не решалась этого сделать, словно боялась мальчика.
И впрямь, стоило Котёнку подняться и сделать несколько неровных шагов, как часть зеркальной жижи перед ним отодвинулась, освобождая путь, а другая часть, что располагалась позади, напротив, неторопливо накатывала.
Котёнок прошёлся по странному зрелищу безразличным взглядом, а затем вдруг заметил необыкновенные метаморфозы, что произошли с его правой рукой.
Теперь ладонь и зажатая в ней жёрдочка представляли собой единое целое. Пальцы и ладонь отчасти покрылись корой и срослись с деревянной поверхностью, а сама палочка, войдя в руку на несколько сантиметров, создавала всем своим общим видом жуткую, но по-своему гармоничную форму.
Мальчик попробовал пошевелить пальцами и, к его удивлению, палочка неуловимо поменяла своё местоположение, будто он её перехватил иначе.
Любой бы другой человек зашёлся в крике ужаса при виде этой страшной картины, однако Котёнок лишь хмыкнул и, вспомнив о своём недавнем припадке, потрогал целой рукой лоб.
Там была выемка; точно такая же, что и на жёрдочке. Всмотревшись в края зеркальной жижи, мальчик нашёл в их пределах свой крохотный сплющенный силуэт, а вскоре различил и зеленоватый символ в виде ромба с перечёркивающей его кривой.
Мальчик глубоко вздохнул и побрёл в сторону берега. Следовало найти душу пуночка и вернуть её на место. Времени оставалось мало. Котёнок это инстинктивно чувствовал.
- Неплохо, росток… - вдруг прорвал пространство хрипловатый голос.
- Знаю… - спокойно отозвался мальчик и, выхаживая перед отступающими нитями, продолжил путь.
Деревья при приближении к ним странным образом пучились, а некоторые и вовсе, с треском вырываясь из земли, уносились в небо. Кустики испуганно меркли, сжимались вдвое ниже обычного, становились едва-ли не прозрачными. Даже трава спешила исчезать, прежде чем мальчик успевал на неё наступать.
- Отчего всё исчезает?– озадаченно спросил Котёнок, хмуро осматриваясь вокруг. - Деревья летают…
- Тебя боятся… - спустя какое-то время задумчиво ответил гмур. – Растения чувствуют в тебе силу и оттого бегут прочь.
- Но я не собираюсь причинить им вред… - возразил мальчик и попытался дотронуться до ближайшего дерева. То судорожно завибрировало и, резко вырвавшись с корнем, унеслось подобно нескольким своим собратьям вверх.
- Уже причинил, - глухо бросил Гахарит.
- Что? Когда? – остановившись, удивлённо воскликнул Котёнок.
- Когда залил их той премерзкой дрянью…
По тону гиура мальчик понял, что тот был немного раздосадован и раздражён.
С тихой грусть прибавив к своим грехам ещё один, Котёнок молча продолжил свой путь.
По прошествии нескольких минут он начал осознавать, что остров в Срединном мире значительно отличался по габаритам от того острова, что располагался в поверхностном. Этот был куда обширнее, тише и ровнее. Деревья здесь росли реже, а живность и вовсе не водилась.
Впрочем, данное утверждение оказалось спорным. Со вздохом наблюдая за очередным деревцем, что попятилось при его приближении, мальчик вдруг различил над своей головой приглушённый хлопающий звук. Запрокинув голову, он успел заметить стремительную чёрную тень, что скрылась в раскачивающихся кронах.
Не теряя времени, Котёнок побежал следом. Раз за разом теряя тень из вида, он, тем не менее, не прекращал погони. В конце концов, его усилия были вознаграждены.
Когда мальчик в очередной раз увидел тень, оказалось, что она кружила над верхушками не случайно. Чуть впереди неё, лавируя и петляя между ветвями, скользил крохотный, но ослепительно яркий кусочек света. Яркие крылышки быстро били по воздуху, а едва приметная головка то и дело оборачивалась на своего куда более массивного преследователя.
Это был пуночек.
Радостно улыбнувшись, мальчик с удвоенной силой побежал за тенью. Пока Котёнок бежал, он попутно и размышлял над тем, что следовало предпринять дальше.
Что мог сделать наземный обитатель с тем, кому были подвластны небесные потоки и ветра? Наземный обитатель мог бы взять лук или пращу и одним ловким попаданием приравнять шансы…
Мальчик посмотрел на свою видоизмененную руку и вновь улыбнулся. Удивительным образом не чувствуя усталости, он зайцем скакал по холмикам и перескакивал овражки, дотрагивался до не успевших отпрянуть нитей и снова и снова торжествующе улыбался.
Когда тень оказалась в большом просвете между деревьями, Котёнок не преминул этим воспользоваться. Воздух прорезал причудливый и сложный знак, на этот раз куда более выверенный и удачный. Результат превзошёл все ожидания.
Тень в небе вздрогнула и, судорожно встопорщив в стороны облезлые крылья, с глухим хлопком взорвалась кучкой перьев. Тушка безвольной массой рухнула вниз и тяжело врезалась в землю.
Пуночек, что скрылся прежде в развилке молоденького остролиста, осторожно высунулся и с любопытством посмотрел на своего спасителя.
- Иди ко мне, малыш! – дружелюбно окликнул его Котёнок и призывно махнул рукой.
Пуночек, раздумывая, несколько раз крутанул головой, а затем, перелетая с дерева на дерево, стал настороженно приближаться к мальчику.
Котёнок, между тем, задумчиво воззрился на дымящуюся тушку и произнёс:
- Уж не тот ли это ворон, которого притащил Ти…
Пуночек оказался рядом. Он стоял на земле в нескольких шагах от мальчика и, часто вздрагивая, не решался довериться тому полностью. Котёнок осторожно присел, отчего птенчик всё же испуганно подскочил, и медленно вытянул перед собой открытую ладонь.
- Давай же, дружок… - произнёс мальчик. – Я должен тебя спасти.
- Нет! Он мой! Он мне нужен! – вдруг страшно закричал хриплый нечеловеческий голос.
Пуночек, часто защебетав, тут же скрылся в зарослях, и мальчик увидел того, кто посягнул на птенца.
На месте той обгорелой тушки, что рухнула с неба, лежал уродливый получеловек-полуптица. Скользкое, покрытое отвратительным чёрным пушком и перьями тело вздрагивало и силилось подняться, но всякий раз, приподнявшись на деформированных крыльях, обрушивалось наземь. Выгибая длинную розовую шею в сторону мальчика, существо клацало ртом-клювом и исступленно клокотало:
- Отдай его мне! Отдай! Отдай! ОТДАЙ!
С невольным отвращением глядя на уродливое подобие человека, мальчик испытывал растерянность и смущение.
Решающей точкой в истории стал пуночек. Превозмогая свой животный страх, он выпорхнул из кустов и юркнул в полусжатую ладонь мальчика.
Последовала короткая вспышка, перемеживающаяся с неявным чувством дурноты.
Затем наступила тьма. То было не та тьма, когда наступает ночь, и ты, отходя ко сну, закрываешь глаза, а абсолютный, существующий скорее в сознании, нежели в реальности, мрак.
Мальчик попробовал пошевелиться, но ничего не вышло. Он попробовал открыть глаза, но и глаза ему более не подчинялись. Теперь существовала лишь она - тьма. Не было даже, как такового, времени. Не имея хотя бы каких-то ориентиров, будь то чувства или визуальные объекты, Котёнок оказался в бесцветной и абсолютной ловушке.
Но вот, в необъяснимой пустоте всё же последовало неуловимое изменение. Странное чувство было сродни тому, как твою грудь что-то медленно сдавливает, ломает рёбра и смещает органы. Почему-то именно такая ассоциация пришла на ум Котёнка первой, однако вопреки жутковатой мысли, схожесть эта не приносила ему никакой боли. Напротив, ему было радостно от того, что в том непередаваемом бесчувствии и безвременье начало хоть что-то происходить.
И так, полагаясь на новые ощущения, мальчик теперь мог отсчитывать время.
Раз, два, три, четыре…
Когда он отсчитал одиннадцать десятков и ещё половину, тьму вдруг прорезал неимоверно яркий ослепительный свет, и вместе с ним сознание Котёнка прорезала новая вспышка боли. Боль пульсировала и билась в нём, словно дикий яростный зверь, но кричать, несмотря на всё желание, мальчик так и не мог; лишь смотреть.
Первым образом, что предстал перед его глазами, оказался пуночек. Источая ровный белёсый свет, он быстро тюкал мальчика прямо в глаза. Каждый удар отзывался всё новой и новой волной боли, однако, кроме того, возвращалось и зрение.
И вот птенец выжидательно замер. Он отчего-то дрожал и смотрел только на мальчика, словно боялся обернуться, узреть то, что его окружало.
Котёнок же не боялся ничего. Он перевёл взгляд в сторону, однако, вместо того, чтобы хоть что-нибудь увидеть, вновь ослеп.
Правда, в этот раз ненадолго.
Котёнок сидел среди братьев елей на прежнем месте и ощущал, как прохладный ветерок овевает его мокрое от пота лицо, а Ти глухо ворчит во сне и снуёт по земле задней ногой. Он быстро и несколько судорожно осмотрелся, но никаких изменений в окружении не заметил. Всё было прежним, словно мальчик никуда не переносился.
Был прежним и он сам. В крепко сжатой руке теплилась жёрдочка, но теперь Котёнок не был с ней единым целым. Изменилось лишь несколько вещей – на жёрдочке и лбу, судя по небольшой на нём вмятине, появились уже знакомые символы; пуночек радостно защебетал и, вспорхнув над головой, исчез из виду, чем невольно вызвал улыбку, пусть и несколько грустную; лицо же гмура приобрело землянисто-белый оттенок.
Выпученные навыкат глаза смотрели, не отрываясь, на Котёнка и выражали крайнюю степень безумия своего обладателя. Даже зрачки побледнели и больше не полыхали.
- Ч… что? – опешил мальчик, натолкнувшись взглядом на эти страшные и изумлённые до предела глаза.
Вместо того, чтобы ответить, Гахарит стянул дрожащей рукой с головы шляпу и, бросив её наземь, подошёл к Котёнку вплотную. Тот невольно отпрянул, но всё же позволил низкорослику ощупать своё лицо.
- Как? – лишь бросил, словно выдохнул, минуты спустя гмур.
- Я… я просто нашёл птенца, а затем… - растерянно начал мальчишка, не понимая, к чему Гахарит клонит.
- Нет! – вдруг резко оборвал Котёнка гмур и медленно обратил на него блестящий взгляд. – Как ты смог пробраться в Сумеречный мир?
ЗА ТРИ ДНЯ ДО ОТСЕЧЕНИЯ ВЕРИГИ
«Когда седой корабль скрылся за волной,
Я хохотнул и откупорил брагу.
Бриз нёс на кручи скальные всех дружною гурьбой.
Потешилась смерть знатно, плеснув счастливцам влагу…»
(с). «Песнь о великом становлении Барда»
Глава 1 - Запретные знания
- То был не Сумеречный мир, - в очередной раз возразила девчонка, небрежно развалившаяся на привязанном к потолку покрывале.
На этот раз она нежилась в многочисленных шкурах, что намедни откуда-то приволок Блейн.
– И вообще, всё, что там произошло, тебя больше не касается… да и меня тоже. Так что замолкни…
Прошёл день с того момента, как Сидмон смог самостоятельно встать. Теперь всё свободное время он учился различным премудростям и слушал истории, что время от времени рассказывала Мотылёк. Юноша делал заметные успехи в языке, на котором изъяснялась девочка, а во всей Адейре не осталось таких городов и народов, о которых бы он не смог ничего рассказать.
Эти успехи, да и удивительно быстрое выздоровление искренне радовали Сидмона, но в то же время они сделали его нетерпеливее. Он чувствовал необходимость выбраться из задымлённой старенькой хижины во внешний мир, пусть порой и жестокий к нему, но такой родной. Не единожды юноша порывался покинуть убежище, однако всякий раз девочка отвечала на все его просьбы категоричным отказом.
Тогда нетерпеливость Сидмона лишь усиливалась, а все прежние заслуги Мотылька начинали сглаживаться и казаться не столь уж существенными.
- Да что же тогда, раз не Сумеречный? Я видел, как деревья ходили! Целительница втёрла мне снадобье в голову и предупредила, что я окажусь в Сумеречном мире – не унимался Сидмон, бросая в котёл мелко нарезанные кусочки сушёной тыквы. – И твари те ещё без лица…
Девочка прикрыла глаза и, пропуская слова юноши мимо ушей, попыталась представить себе ночной лес со всеми его звуками и запахами. Не вышло.
- Ты побывал в Срединном мире, - спустя несколько молчаливых минут всё же ответила Мотылёк, по максимуму вложив в свой голос всю ту скуку, что снедала её последние дни. – Целительница назвала Срединный мир Сумеречным лишь оттого, что о подкорке поверхностного мира знают немногие, а вот мир скрытного народца знают все. Твари же те – души, что сопровождают Диши… натолкались все зачем-то в одну комнату.
Сидмон недоуменно нахмурился, а затем, отложил нож с чашкой в сторону и уселся подле девочки, прямо на покрытый медвежьей шкурой пол. Мотылёк лениво повернула лицо к юноше и открыла глаза. Теперь кроме недоумения на похудевшей физиономии Сидмона читалось любопытство.
- Расскажи, что это за мир такой, Срединный? – завладев вниманием девочки, заинтересованно вопросил он и заранее приготовился слушать.
- Тебе вовсе незачем это знать… - немного подумав, без всяких эмоций на лице выдала Мотылёк.
- И всё же... Расскажи!
Девочка тоскливо вздохнула, однако мысленно призвав себя к терпению и добродетели, пояснила:
- Кридхи, или Срединный мир, как его ещё называют, появился раньше того, где живём мы – поверхностного, - Мотылёк обратила взгляд на огонь. - Оба мира связаны и нераздельны. Поверхностный населён нами – слепыми к первородным знаниям и иным вещам людьми, а так же зверьём; Срединный же - остатками душ тех существ, что покинули свои тела в поверхностном мире, но ненадолго. Всякая душа не задерживается там надолго. Срединный мир высасывает из неё часть сил, а затем освобождает, выбрасывает туда, где ей положено быть. Кридхи является, по сути, корнями нашего мира, а оттого отражает истинную суть всех вещей, что мы видим и не видим. Оттого некоторые из тех, кто обладает знаниями, вроде меня, могут ненадолго туда проникать и учиться…
Девочка замолчала. Насыщаясь добротными полешками, в камине потрескивало пламя, а она всё смотрела на него и размышляла о чём-то своём. Сидмон видел, как в серых глазах отражается два одинаковых пляшущих огонька, и прокручивал в голове свои новые и столь странные познания о чуждом всему живому мире.
- Ты вот говоришь, что в нашем мире живут люди и звери… - задумчиво проговорил юноша. Мотылёк перевела взгляд на него. - А как же сумеречный народец? Всякий знает, что их и в наших краях полно. Чего вон только про озеро народ сказывает. Те же живые деревья – они ведь тоже здесь живут!
- Вовсе нет… - спокойно отозвалась девочка и, протяжно зевая, потянулась. – Сумеречный народ на то и сумеречный, что его место в Сумеречном мире. То, что мы видим, лишь малая часть его истинной сути. Блейн рассказывал, что в нашем мире народца совсем мало. Никто не знает, почему эти некоторые не устроятся в одних лишь Сумерках, но оно и не важно. Видимо привлекает их здесь что-то…
- Но если этот народец может проникать в наш мир, - к явному неудовлетворению Мотылька вновь заговорил Сидмон, - то почему люди, что обладают знаниями, не могут проникнуть в их? Ну или с ними вместе.
Даже Блейн не выдержал и издал со своего тёплого ложа презрительный полусмешок. Девочка же бросила на юношу короткий, полный искреннего сожаления взгляд, мол: «вот же не повезло человеку родиться без мозгов», и, выделяя каждое слово небольшими паузами, словно разговаривая с трёхгодовалым ребёнком, произнесла:
- Ни у кого из простых смертных нет таких сил, что позволили бы ему проникнуть в Сумеречный мир, а даже если бы и были, вряд ли бы тот его принял. Даже Блейн, получив некоторые знания и часть сумеречных сил, не может туда пройти. А, кроме того, разве ты хоть раз слышал, чтобы кто-то из сумеречного народца настолько подружился с человеком, чтобы взять его с собой?
- Ну… - смущённо пробормотал Сидмон, а затем, задумчиво погладив шрам на груди, вдруг кое-что вспомнил и несколько оживился. – Отец мне однажды рассказывал о том, как умер его брат. Он рассказал, как одной зимней ночью тот брёл вместе с ним от Кровного очага домой. Брат был изрядно поддат, поэтому едва плёлся. Отец сильно с ним поссорился, а оттого брёл чуть впереди и не оборачивался. Когда же он всё-таки обернулся, брат словно испарился. Отец прошёлся по всему Увэйну, окликая и призывая его к себе, однако заметил того лишь наутро. Отец рассказывал, что как только Дей* распростёр над Увэйном свет, прямо в центре селения, на каменной площади вдруг возник стол, а вокруг него поленья. На поленьях сидели мертвецы, – отец видел их полусгнившую кожу и пустые глазницы, - а среди них и брат с какой-то странной полупрозрачной женщиной, облаченной в ветхий балахон. Лица женщины видно не было из-за низкого капюшона, - лишь губы. Она что-то непрестанно говорила и смотрела поочерёдно на каждого, а те молча слушали. Отец спрятался в отдалении и наблюдал. Он понял, что женщина та была из Сумеречного народца. Прошло несколько минут, прежде чем женщина замолчала и встала. Все встали вместе с ней, а затем собрали стулья и стол - отец даже не успел заметить, как они куда-то исчезли. Прежде чем раствориться вместе с мертвецами прямо в воздухе, женщина напоследок посмотрела прямо отцу в глаза. После на камнях осталось одно лишь бездыханное тело брата.
Сидмон закончил рассказ. Почувствовав какое-то движение справа от себя, он обернулся и успел заметить, как Блейн поспешно опускает свою заинтересованную морду обратно на ложе.
- Ты говоришь, что брат твоего отца умер, - задумчиво бросила Мотылёк, пристально глядя на юношу, - Почему ты так сказал, если, по твоему мнению, он оказался в Сумеречном мире?
Сидмон дёрнул плечами и убеждённо произнёс:
- Потому что отец в тот день его для себя похоронил. Он почитал Сумеречный мир и тех, кто в нём обитает, однако в то же время и боялся. Он был убеждён, что там, за чертой, людей может ждать одна лишь смерть…
- Что ж, твой отец был в какой-то степени прав, - вновь зевая и бесцеремонно поворачиваясь к юноше спиной, заметила Мотылёк. – Пьяница и впрямь умер. И оказался он не в Сумеречном мире, а во владениях банши.
Сидмон почувствовал, как сердце нарушило свой размеренный ход и заколотилось сильнее. Юноша вспомнил, как ещё будучи ребёнком, в холодные зимние вечера, он сидел вместе с отцом подле Кровного огня и слушал ужасные истории стариков о том, как призрачные женщины утаскивали за собой в одни им ведомые пределы заблудших, либо слабых волей людей. Банши водились в небольших поселениях, далеко на севере от Увэйна, но изредка встречались и в прочих местах.
Старики вполголоса припоминали древние байки, а старый вождь мрачно посматривал на огонь и вспоминал своего брата. Мальчик замечал тихую печаль в полуприкрытых глазах отца.
- Но где же эти владения, если не в Сумеречном мире? - невольно понизив голос, спросил Сидмон.
- В Срединном мире, где же ещё… - сонно отозвалась Мотылёк. - Всякое существо, будь оно мирным или злобным, хранит там свои секреты. В срединном мире обнажается вся подноготная людей, и уж там некоторые выходцы из Сумеречного народца могут впитать её и вдоволь насытится… Кстати, иди и приготовь похлёбку. Я вздремну, а там как раз поедим.
Сидмон подошёл к столу и продолжил кромсать спрессованные луковые лепёшки. Глаза тут же защипало, градом брызнули слёзы, но юноша не обратил на них особого внимания.
Он представлял себе корчащиеся в немых муках души, коими завладела банши, искажённые бледные лица и глаза навыкате, а в их главе брата отца. Воображаемый мертвец что-то беспрестанно бормотал, и по его одутловатому лицу порой пробегала тень безумной улыбки.
- А давно эта банши объявлялась? – вдруг спросила Мотылёк.
Юноша не ожидал вопроса, а оттого на короткий миг растерялся.
- Ровно семь зим назад… - чувствуя, как в груди отчего-то появляется леденящий комок, наконец, отозвался он.
Девочка задумчиво промычала, а спустя несколько секунд тихо, но настолько, что Сидмон всё расслышал, пробормотала:
- Понятно… судьба, значит… - а затем добавила громче. – Завтра идём на прогулку… иначе я тут сдохну с тобой от скуки.
1. Солнце, а вернее Дей - всемогущий бог огня, главный враг Беленуса и его антипод.
Глава 2 - Сделка
Ночь поисков и беспомощности не прошла бесследно. Белое платье обратилось в грязные тряпки, прекрасные огненные волосы поседели и всклочились. Лишь холодные глаза остались всё такими же светлыми.
Зинерву больше не беспокоила миссия, которая вела её большую часть жизни, по крайней мере сейчас. Она задыхалась от злобы, чувствовала, как из истощённого тела уходят все силы, медленно, но верно обращая её в сгорбленную старуху.
Ей был нужен новый огарок.
Как только старый ворон, её давний и преданный слуга, покинул поверхностный мир, Зинерва сразу же это поняла. Тело пронзила острая режущая боль. Она растекалась из груди и повергала рассудок в смятение. Чувство было сродни потере руки. Страшное и неприятное чувство. Сознание тогда померкло и растворилось в агонии.
Очнулась женщина лишь наутро.
Целительница корила себя за свою последнюю волю, кою пытался выполнить огарок, и со всей ужасающей ясностью осознавала ту глупость, что проявила в минуты ярости.
Теперь она сидела у реки подле скрипучего моста и пыталась не растерять последние крохи тех сил, что прежде несла в себе птица. Склонившись над бегущей водой и глядя на своё безобразное отражение, Зинерва размышляла над тем, как ей стоит поступить дальше. Силы были ох как нужны, а постаревшая оболочка напрочь отметала все сформировавшиеся за последние зимы планы. Все усилия, все приготовления насмарку.
- Как же не вовремя ты сгинул, воришка, - устало прошептала отражению целительница. Голос стал старческим и скрипучим. – Так и не успела тебе обличье вернуть…
Зинерва всё ещё вслушивалась в журчание Смолвы, когда закрапал дождь. Отчаяние было частым спутником женщины, а оттого она не плакала и не причитала. Жёрдочка утеряна, а значит, оборвалась и та короткая связь, что возникла между ней и странным мальчиком, наделённым силой. В Брейдене тоже было что-то не так, однако целительница так и не смогла выявить причину своего плохого предчувствия.
Другое дело - Дуфф. Вот уж кто заинтриговал её и, что удивительнее всего, напугал.
- Тебе помочь чем, добрая женщина? – вдруг прозвенел ясный голос позади.
Целительница обернулась и обомлела. Перед ней стоял мальчишка. Большие внимательные глаза, на которой запечатлелась особая печать какой-то совсем недетской задумчивости, тень неясных сомнений на бледном лице тут же поведали женщине о многом. Но куда о большем ей поведал небольшой тёмный символ в виде перечёркнутого ромба на высоком лбу.
Зинерва невольно скользнула взглядом по жерди, что выглядывала из продолговатого чехольчика на поясе, и чуть улыбнулась. Решение пришло само собой.
- Пожалуй, да, - спокойно ответила она. – Проводи меня до дому, коли не шибко спешишь…
Мальчик помог Зинерве подняться, и затем парочка медленно двинулась в сторону броха, вздымавшегося из-за округлого холма.
- Вообще-то спешу, - откровенно отозвался Котёнок. – Мне нужно ещё кое-кому помочь…
- Ну, так беги тогда куда надобно, а я уж как-нибудь сама доковыляю…
Мальчик чуть улыбнулся и покачал головой:
- Ничего, мне всё равно так же надобно в селение, - как-то незаметно для себя Котёнок перешёл на родное наречие.
Зинерва лишь кивнула и задумчиво посмотрела на всё более раздающийся в размерах брох. Увэйн оказался странным образом абсолютно безлюден и заброшен. Ни в одной землянке, ни в одной хижине не теплилось огня, и лишь Кровный очаг разносил в сторону леса густой тёмный дым. Значит, селяне собрались там, не иначе.
Котёнок подумал, что подобное событие только сыграло ему на руку. Никто и ничто не смогло бы отвлечь его от задуманного.
Мальчик уже некоторое время украдкой косился на свою спутницу, а затем всё же не удержался и сказал:
- Ты так на целительницу нашу похожа…
Зинерва ничего не ответила. Котёнок решил, что она не услышала его слов, но озвучивать их вновь не стал.
Вскоре путники оказались подле хижины.
- Вот и мой дом! – вполголоса бросила старушка.
Котёнок слегка удивился и, с подозрением посматривая на Зинерву, произнёс:
- Так здесь же целительница живёт...
- Так я и есть целительница, - подслеповато щурясь, холодно отозвалась старуха, и обернулась на мальчишку.
Тот округлил глаза. Ничего не говоря, Котёнок медленно осмотрел сгорбленную сухую фигуру с ног до головы. Зинерва так же не отрывала от него глаз. От этого странного пристального взгляда мальчику сделалось не по себе.
- И всё же ты вовсе не целительница, верно? - после длительного молчания спросил Котёнок.
- Лишь отчасти… В любом случае, я знаю, как спасти твоего братца…
- Как и я… - не сразу отозвался Котёнок. Слова прозвучали глухо и неуверенно.
Мальчик поспешил развернуться и уйти от старухи прочь, в сторону родной землянки. Ещё при встрече он почувствовал к Зинерве какое-то странное необъяснимое влечение, желание сделать что-то неосознанное, поэтому и решил ей помочь. По дороге домой чувство исчезало. Сам же мальчик всё более наполнялся какими-то бесформенными мыслями, а напоследок окончательно запутался и растерялся. Прежде с ним никогда не происходило ничего подобного, и это сбивало с толку.
Целительница проводила мальчишку молчаливым взглядом, а затем, мелко кивая головой и усмехаясь краешком губ, вошла в свою хижину.
- Придёт, конечно… - напоследок пробормотала она и захлопнула хлипкую дверцу.
И Котёнок пришёл.
Но пришёл он только спустя несколько часов, после того, как люди высыпали из Кровного очага, и разбрелись по своим домам. Всё это время Зинерва подготавливалась к неминуемой встрече и, подходя вплотную к круглому оконцу у потолка, вслушивалась в разговоры проходящих рядом с домом людей.
Селяне громко переговаривались о внеочередном собрании, устроенном Агро и горсткой верных ему воинов. Из услышанных обрывков нескольких подслушанных диалогов Зинерва поняла, что воин самолично провозгласил себя вождём, без надлежащих обрядов и церемоний, аргументировав свой поступок тем, что Диши более неволен над отвергнутым им самим народом, а значит и все прежние торжества теряли всякий смысл. Некоторые были недовольны столь неоднозначным решением, но большинство увэйнцев его приняло. В памяти многих ещё были свежи слова целительницы о недавних злодеяниях птице-бога.
Зинерва слушала и время от времени торжествующе улыбалась. Всё оборачивалось куда лучше, чем даже она рассчитывала.
Некоторые вспоминали и саму целительницу, удивлялись её отсутствию на собрании. Кто-то даже постучал в дверь, но старуха не открыла, а, напротив, поспешила спрятаться от случайного взгляда за стенку.
Не следовало прочим видеть её в подобном виде. Насчёт Дуффа же Зинерва не беспокоилась – она увидела в мальчишке истинную суть и теперь знала, что тот не станет говорить о ней с кем бы то ни было.
- А колдунья-то так и не объявилась… - вдруг расслышала чей-то насмешливый голос старуха, всё так же стоящая подле окошка. – Вот те и сынок вождин… так ничего путного за жизнь и не свершил. И тут оказался неправ.
Зинерва отошла от окна и, с трудом протиснувшись мимо опрокинутого шкафа, подобрала с пола трёхногий табурет. Усевшись на него, она медленно окинула взглядом свою разгромленную хижину и спокойно произнесла:
- Объявится ещё…
Прошло несколько минут, голоса утихли, когда за порогом послышались шаги. Котёнок не стал стучать. Он просто отворил дверцу и, войдя внутрь, нашёл взглядом Зинерву.
- Как мне спасти брата? – мрачно бросил он, чувствуя, как от взгляда старухи по его коже пробежалась волна мурашек.
Нет, мальчик не боялся, но как только он увидел сгорбленную фигуру, облачённую в разодранное тряпьё, его вновь наполнили дурные предчувствия и, что ещё необъяснимее, уже подзабытое влечение.
Прежде чем ответить, целительница кивнула на шкаф. Когда мальчик, поколебавшись, уселся на указанное место, Зинерва перешла на чистое наречие, поинтересовалась:
- Не получилось у самого-то?
- Д… да, - так же отвечая на чистом наречии и в очередной раз подивившись необычной проницательности старухи, кивнул Котёнок.
- Прежде, чем я помогу, расскажи всё… и уберись в комнате! – размеренным, но повелительным тоном проговорила Зинерва и, сложив испещрённые набухшими венами руки на коленях, откинулась на стену.
Котёнок вновь исполнил просьбу, при том мысленно удивляясь своей послушности, и, с кряхтением откинув тяжёлый шкаф от стола, заговорил:
- Я пришёл домой, а затем проник в Срединный… - мальчик запнулся, осознав, что целительница могла и не знать о других мирах, но, заметив её кивок, он продолжил. – Я проник в Срединный мир и стал искать там Брейдена. Я долго бродил по землянке - она стала куда больше, с запутанными ходами и комнатами, - но так и не сумел найти там брата… Тогда я пробовал получить знания, но вместо этого несколько раз приходил в себя, а проникнув обратно, в Срединный мир, повторял всё вновь... Мне кажется, Брейдена там нет…
- Верно. Нет… - согласно кивнула старуха и, поймав на себе возбуждённый взгляд мальчика, добавила. – Если бы он там был, я бы его давно вытащила.
- Тогда где он? – остановившись с уцелевшей банкой в руках, вопросил Котёнок.
Целительница медленно прикрыла глаза, а затем спокойно ответила:
- Скорее всего, уже нигде…
Что-то ёкнуло в груди, бледное прежде лицо медленно наполнилось краской. В голове зашумело, будто туда проник рой ос, а рот тут же пересох.
- Так… - борясь с переполнявшими его эмоциями, произнёс Котёнок. – Он умер?
- Нет. Скорее слился со своим истинным началом в единое целое.
- Что это значит? – с трудом усмиряя в себе вспыхнувшую злобу, мрачно отозвался мальчик.
Он так и стоял с банкой в руках, остановив возбуждённый взгляд на старухе.
- Это значит лишь то, что вернуть его будет непросто… Остального я не знаю… - Зинерва сделала небольшую паузу, а затем добавила. - Расскажи мне о своём отце!
Вопрос смутил и удивил мальчика. Он поставил мутную пыльную банку на одну из полок и, не глядя на целительницу, обречённо произнёс:
- Мой отец был связан с каким-то сумеречным жителем, живым деревом, что могло обращаться в девушку…
Теперь настала очередь Зинервы удивляться. Изумлённо уставившись на затылок мальчишки, она не могла поверить в очередное удачное совпадение, ту странную цепочку взаимосвязей и событий, что за столь короткое время одарило её необходимыми возможностями.
Впрочем, быстро вернув себе самообладание, целительница сказала:
- То дерево – это дриада… - мальчик обернулся и посмотрел на неё. – Хранитель и защитник леса… Твой отец обеспечил своего первенца неимоверной защитой, могущественным союзником, что мог бы оберегать его от всякой напасти всю жизнь… Однако, что-то дриаду смутило или разозлило… Только так можно объяснить нынешнее состояние твоего брата… Она забирает себе ту жизнь, что без неё бы не появилась…
- Но… - прервав целительницу, с сомнением произнёс Котёнок. – Брейден появился сам собой… Он сын только моей матери и отца… Без участия дриады не появился бы лишь я… В ту ночь появлялась она умер отец…
После этих слов Зинерва вновь посмотрела на мальчика своим странным холодным взглядом, но Котёнок смог его выдержать.
Целительница внутренне возликовала, узнав причину наличия столь могущественных сил у простого человеческого дитя. Внешне же старуха казалась сама невозмутимость.
- Ей нужен ты, а не он… Дриада как-то прознала о твоём существовании… Теперь ей больно и обидно оттого, что у неё есть оберегала не того. Та дриада… Я слышала о ней. То не обычная хранительница. Когда-то она была человеком, потеряла сына…
- То есть я её сын?
- Да, - кивнула старуха. – Она в той же степени твоя мать, что и Триста… может даже больше.
Мальчик молча собрал с пола осколки и щепки. Целительница так же не торопилась прерывать тишину, давая ребёнку осознать своё истинное происхождение.
- Отчего ты хочешь мне помочь? – восстановив в комнате хоть какое-то подобие порядка, спустя время обернулся на старуху Котёнок.
Целительница ответила честно, справедливо решив, что лучшим способом завевать доверие мальчишки станет проявление искренности… по крайней мере, выборочной.
- Я потеряла своего огарка… То был мой проводник в Срединный мир, - заметив непонимающий взгляд Котёнка, тут же пояснила она. – Он охотился там и давал мне необходимые силы. Теперь же огарок мёртв. Я теряю силы, а вместе с ними и жизненную энергию… Связав себя с огарком, я так же связала себя и со Срединным миром. Душа проводника исчезла, но тот поток энергии, что давал мне силы, остался. Срединный мир всегда голоден… Он не остановится, пока не иссушит меня полностью. Мне нужна твоя помощь…
Котёнок задумчиво кивнул, принимая новые реалии, как должное.
- Чем же я могу тебе помочь? – усаживаясь прямо на каменный стол, отозвался он.
- Ты найдёшь мне нового огарка…
Мальчик помедлил, а затем, стараясь не упустить всякое изменение в выражении лица старухи, спросил:
- Прежде чем я соглашусь или откажусь, скажи, как ты намереваешься помочь мне спасти брата?
Обличие целительницы осталось прежним – таким же отрешённым и безразличным ко всему, как и раньше. Пока она отвечала, ни единый мускул не разоблачал её взволнованного состояния.
- Ты пойдёшь к дриаде и свяжешь себя с ней родственной связью… Она же отпустит душу Брейдена, и он придёт в себя, – старуха сделала короткую паузу, а затем вскинула указательный палец вверх. – Но прежде… Я научу тебя тому, что поможет после тебе освободиться…
- Освободиться от чего?
- От связи. Обретя в твоём лице сына, дриада вряд ли тебя отпустит. Она сделает всё, лишь бы ты остался рядом с ней и скрашивал её извечное одиночество.
Слова целительницы казались логичными и вполне обоснованными. Котёнок не находил в них подвоха, но всё же по-прежнему чувствовал в себе какие-то загадочные изменения и, как ему казалось, причиной этих изменений была старуха.
- Я согласен, - сказал он.
Другого выхода мальчик не видел, да и времени на его поиски попросту не оставалось.
Зинерва кивнула, и хотела было подняться, как вдруг, склонившись к самому лицу Котёнка, вкрадчиво спросила:
- Боишься меня?
- Нет, - твёрдо ответил мальчик. – Я ничего не боюсь…
- Верю, - со всей серьёзностью согласилась старуха. – Но ведь плохо тебе, да? Живот нехорошо крутит?
И вновь Котёнок опешил.
- Да… - эхом отозвался он.
Зинерва задумчиво закивала и, совсем по-старчески раскачиваясь из стороны в сторону, проковыляла к шкафу с остатками ингредиентов.
- В тебе много силы… Сумеречный мир чувствует её через меня и пытается у тебя забрать… И всё же… – не оборачиваясь, добавила она. – Все его попытки бесполезны… Не может он воздействовать напрямую на поверхностный мир, а значится, и силы твои при тебе останутся.
Котёнок промолчал. Вот уже несколько минут он смотрел, не отрываясь, на ту самую мутную банку, которую положил на полку, и пытался для себя уяснить, не подводит ли его зрение, и вправду ли за толстым прозрачным стеклом что-то время от времени вяло двигалось.
- Тебе не кажется… - вдруг сказала старуха и чуть улыбнулась, украдкой приметив в отражении банки характерную гримасу на лице мальчишки, а затем начала вслух припоминать слова древнего заклятия, дарующего освобождение от прочих чар.
Глава 3 - Смерть Дуффа
- Куда мы идём? – выбравшись на свежий воздух, тут же спросил Котёнок.
Дождь прекратился, но с высоты крыльца мальчик видел, как с севера надвигается тяжёлая иссиня-чёрная туча. Туча угрожающе сверкала, освещая то один свой бок, то другой, однако её громыхающего рыка слышно пока что не было.
И всё же, буря была близка. Ветер заметно усилился. Яростно полоща меховую жилетку на ветру, он с лёгкостью пронизывал шкуру насквозь и заставлял её обладателя дрожать. Котёнку казалось глупым отдаляться от селения в подобное время, что он не преминул и озвучить.
- Время не любит осторожных. Мы идём к пещере Молчаливого зайца, - не обращая внимания на опасения мальчика, протянула Зинерва и поплотнее закуталась в просторный светло-бежевый плащ. – Там мы найдём мне огарка… Хорошего огарка, живущего одновременно и в срединном мире и в нашем.
- Слишком много зайцев в последнее время… - пробормотал мальчик и, нахмурившись, двинулся вслед за сгорбленной фигурой.
О пещере ходила недобрая слава. Сколько раз Котёнок слышал от Невлина жуткие истории о пропавших здесь детях и хрустящих звуках, что слышали селяне, осмелившиеся прийти за своими безголовыми чадами. Судьба в своей известной манере не преминула подкинуть мальчику новое испытание.
Но всё же, хоть сомнения по-прежнему никуда не делись, следовало ступать по намеченному чьей-то безжалостной волей пути, и мальчик это ясно понимал.
Путники минули хижины Зелёного листа, спустились к каменной площади и, обойдя потемневший от постоянного избытка влаги брох, пошли не в сторону сгоревшего леса, а вдоль Смолвы, к одному из высоких тёмных холмов, что прижимал Увэйн к такому же, не менее массивному холму.
- Кто был твоим прежним огарком? – с хрустом откусывая зачерствевшую лепёшку, поинтересовался Котёнок.
Чувствуя, как в животе появляется приятная тяжесть, мальчик раздобрел и предложил целительнице оставшуюся лепёшку.
Та сначала гордо отказалась, но пройдя с десяток минут, попросила еду сама.
- То был старый, видавший свой век ворон… - тщательно пережёвывая твёрдую пищу, ответила Зинерва и поморщилась, когда после очередного укуса заболели зубы. – Ну, не совсем ворон… Он служил мне очень долго, с незапамятных времён; таких незапамятных, что даже стал мне другом…
Мальчик едва не вскрикнул. Чувствуя, как по спине пробегает неприятный холодок, и вовсе не от ветра, он с трудом сдержал подступившее волнение. Ему вспомнился страшный образ полуптицы, что кричала и требовала отдать пуночка себе, а так же слова Гахарита. Выходит, когда-то Зинерва пленила того несчастного, завладела его волей и телом, а затем использовала в своих целях.
Было глупо с его стороны довериться целительнице, а тем более и той, кто владел знаниями. Гахарит предупреждал о возможных последствиях подобных встреч, и вот чем оборачивалась действительность. Подсознательно ощущая накаляющуюся обстановку, мальчик лихорадочно раздумывал над тем, как избавится от странного влияния Зинервы.
Трава тихонько шелестела и билась об землю, повинуясь то усиливающимся, то затихающим порывам ветра. Путники обходили наиболее отвесные уступы, поднимались по извилистым тропкам, созданным самой природой, и довольно долгое время молчали.
Котёнок украдкой косился на бредущую подле него старуху, пока та вдруг не поймала на себе его взгляд и ответила своим, куда более жёстким и пугающим.
- Видал огарка моего, да? А то и убил… – мрачно усмехнувшись, выдала Зинерва и отвернулась к дороге, словно бы ничего не произошло.
Мальчик пересилил себя и последовал за ней. Вряд-ли игра, в которую он начала играть из-за своей недальновидности и глупости, имела добрый исход, однако у него были вопросы.
- Да, - отозвался Котёнок. – Но убил его не я. То был один пёс из селения…
- Я так и думала… - тяжело дыша, спокойно заключила старуха и ненадолго остановилась, чтобы хоть ненадолго перевести дух. Подступившая старость постоянно давала о себе знать. – Что ты видел?
Котёнок благоразумно замер в некотором отдалении от целительницы и прикоснулся к рукоятки жёрдочки. Пусть носительницей знаний оказалась немощная старуха и пусть без силы, но, как ему виделось, и от подобной безобидности можно было ожидать любого подвоха. Ответил же мальчик спокойно и непринуждённо, словно говорил о погоде или количестве собранного урожая за время появления Благостных ветров.
- Я видел, как это существо страдало и умоляло меня дать ему возможность выслужиться перед тобой… Зачем тебе был нужен птенец?
- Какой ещё птенец? – отчего-то сильно удивившись, обернулась на мальчика Зинерва.
Та неподдельная искренность, с которой целительница отозвалась при упоминании о пуночке, несколько смутила Котёнка, но он быстро стряхнул наваждение и произнёс:
- Неважно… Как бы то ни было, я знаю, что то, что ты делаешь, несёт в себе лишь зло. Тот бедолага, которого ты пленила… В чём он провинился, чтобы заслужить подобную участь?
- Он украл большую часть моей души, - глядя на мальчика, ответила Зинерва и, усаживаясь на угловатый валун, в печальной улыбке приподняла краешки губ. – Волею судеб она хранилась в небольшом ожерелье, подарке, что мне некогда преподнесли… После того, как он исчез, я была на грани смерти. Только отыскав непутёвого воришку и сделав его своим огарком, я вернула себе прежний облик и обрела немного сил. Я заключила с воришкой договор, в течение которого он должен был служить мне половину века. Я же обязалась вернуть ему после прежнюю жизнь. Много с тех пор воды утекло. Я не очень-то верила в добрый исход своего скоропалительного решения, однако, как оказалось, не прогадала. Лишившись прежнего облика, распутной жизни и желаний, ворон показал себя хорошим союзником… и другом. Но вот его нет. Теперь всё повторяется… Я вновь на грани смерти, и мне нужен огарок…
Мальчик недоверчиво подобрался ближе, а затем помог целительнице подняться. Многое его смущало и ставило в тупик, но теперь он вдруг заметил в безразличной ко всему миру женщине добрые стороны.
Остаток пути путники проделали в полном молчании. Котёнок размышлял над странными событиями, что пронизывали собой каждый из последних нескольких дней и отчего-то пытался разобраться в самом себе, а целительница просто выбирала наиболее простую дорогу и время от времени останавливалась, чтобы передохнуть.
Когда парочка оказалась подле изломанного входа в пещеру, что поражала своими масштабами и формами, небеса, наконец, прорезала ослепительная молния, а пространство огласил надломленный грозный рык.
- Хоть Меви и без головы, а всё же дала нам дорогу, - улыбнулась старуха, наблюдая за тем, как, обрушиваясь вдалеке на землю единым непрерывным потоком, к пещере стремительно подбирается стена дождя.
Парочка поспешила вступить в ледяные просторы пещеры и запалить с помощью кремня и кресала короткие факелы. Теперь только оставленный позади проём давал единственный свет, и то, учитывая пасмурную погоду, слабый. Тёплые оранжевые огоньки немного разгоняли плотный мрак, нависавший над головами столь близко и пугающе, что казалось, будто пространство там, где-то в безызвестной вышине, было ничем не ограничено.
Однако Котёнка подобные вещи нисколько не пугали, поэтому он, провожаемый удивлённым взглядом Зинервы, выступил вперёд первым.
В отличие от причудливого мальчишки, целительница всю свою жизнь если не боялась, то, по крайней мере, опасалась темноты. Уж ей то было ли не знать, какие твари там могли обитать.
- Осторожнее! – вполголоса бросила она Котёнку, едва не наступая ему на пятки.
- Что мы ищем? – пропустив замечание целительницы мимо ушей, прошептал мальчик. Вопреки первому впечатлению старухи, Котёнок знал о тех опасности, что могли скрываться от их глаз. Перепрыгивая с камня на камень и обходя бугристые сплющенные сталактиты, он вслушивался в отдаляющиеся звуки дождя, и едва приметные шорохи, что, казалось, раздавались сразу отовсюду и одновременно.
Вдруг далеко в глубине что-то приглушённо и коротко громыхнуло, будто кто-то обрушил наземь массивный валун. Парочка остановилась и, настороженно осматриваясь вокруг, поводила по сторонам факелами. Звук больше не повторялся.
- Ищи летучую мышь, самую крупную из всех, что увидишь… - продолжив путь, отозвалась Зинерва. – Проникни в Срединный мир и забери её суть! Чего смотришь? Разберёшься по ходу, я тебе сейчас не помощник…
- Летучую мышь? – приглушённо воскликнул мальчик. – Но я вообще ни одной мыши не вижу!
- Они здесь… И они следят за нами…
- Зачем им следить за нами?
Старуха многозначительно посмотрела на Котёнка и усмехнулась.
- Здешние летучие мыши отличаются от своих собратьев. Эти куда кровожаднее.
- Ясно… - обречённо вздохнул мальчик и остановился перед одним из сталактитов.
Свет факела выхватил из кромешной тьмы нанесённые на пористую поверхность символы. Котёнок обернулся к целительнице и спросил:
- Что это?
Когда Зинерва подошла ближе, чтобы лучше рассмотреть рисунки, под её ногами что-то сухо хрустнуло, но она не обратила на звук никакого внимания. Округлив глаза, она в какой-то мечтательной задумчивости дотронулась до набросков кончиками пальцев. Красноватый порошок, которым были нанесены символы, тут же местами осыпался и нарушил общую целостность странных фигур.
- Костная пыль… Кто-то пожертвовал немалой частью себя… Видишь этот треугольник?! – указывая на самый большой и заметный из видимых элементов, обернулась она на мальчишку, а затем наставительно проговорила. – Он служит основой всем связям. Это древня и полузабытая руна, символизирующая три пелены, что отделяют Сумеречный мир от Срединного. Здесь вершилось нечто тёмное и страшное…
Котёнок с интересом разглядывал пересечённые между собой круги и причудливо изломанные линии, что симметрично расходились со всех концов треугольника и попытался себе представить того загадочного незнакомца, которому зачем-то понадобилось идти в пещеру и чертить подобное. Складываясь в неясный, но имеющий какой-то невидимый и недоступный для понимания смысл, рисунок оплетал собой буквально весь сталактит.
- Плотская, соединительная и призрачная… - продолжала шептать старуха. – Плотская пелена не пропускает наши физические оболочки в иные миры… Призрачная отделят срединную суть, то есть душу… Соединительная же связывает обе наши сути в единое, но в то же время и не позволяет проникнуть в Срединный мир… Эта пелена самая мощная… Именно её и пытались разрушить… Только без толку. Никому подобное не под силу.
Мальчик воззрился на задумавшуюся старуху и припомнил своё последнее путешествие в Срединный мир. Всё получилось, пусть и не без зазоринок, но вот то странное нечто, которое произошло в конце, удивляло всё больше.
Постепенно изучая другие миры, познавая их грани и запреты, мальчик всё более убеждался в уникальности и исключительности того короткого проникновения. Котёнок побывал в Сумеречном мире. Может не полностью, может в виде какой-то бесформенной массы, но побывал. Но что поражало больше всего, так это то, что его проводником в тот запредельный и непознанный мир стал загадочный птенец.
Наблюдая за склонившейся к угловатым рунам Зинервой, мальчику нестерпимо хотелось рассказать ей о своём необычном опыте, однако что-то его удерживало. Он ей не доверял. Скорее всего, дело было в этом.
Котёнку вдруг вспомнилось радостное щебетание птахи, когда она вернулась в поверхностный мир, и он улыбнулся. Однако щебет отчего-то не растворился в потоке напряжённых раздумий, а напротив, лишь усилился. Улыбка медленно померкла. С удивлением глядя на заозиравшуюся старуху, мальчик понял, что щебет услышал не только он.
Напряжённо вглядываясь во мрак, в сторону всё приближающегося пения, целительница прошептала Котёнку на ухо:
- Ты бы вытянул свою деревяшку на всякий… А то чуется мне, что-то недоброе приближается. Интуиция меня редко обманыва…
Тут, заставив старуху вздрогнуть, из плотного тёмного завеса выскользнула пёстрая кроха и сделав несколько стремительных виражей вокруг путников, уселась аккурат на плечо мальчика. Несколько раз приветливо чирикнув, пуночек сложил лапки и удобно устроившись в складках одежд, прикрыл глаза.
Удивившись столь неожиданному гостю, Котёнок радостно улыбнулся и осторожно погладил птенца по взъерошенной головке. Зинерва тут же его узнала и поражённо округлила глаза.
- …но всё же бывает и обманывает… - растерянно протянула старуха и, не отрывая изумлённого взгляда от птенца, спросила, тщательно подбирая слова. – Откуда… Что это? Явно не простой птенец…
- Отчего же не простой? – внутренне напрягаясь и стараясь не двигаться, чтобы не потревожить своего нового друга, отозвался мальчик.
- Ты непрост. В тебе течёт неимоверная сила, а оттого в твоей жизни зачастую будут и непростые смертные… Да и какая нормальная пичужка понесётся в одно из самых опасных мест в округе?! – спокойно заметила Зинерва. – Так кто это?
Котёнок осторожно потянулся к наплечному мешку и пошарившись в нём рукой, выудил на свет небольшую горстку оставшихся от лепёшек крошек. Птенец тут же встрепенулся и ловко перескочил с плеча на локоть, а с него и на ладонь. Как только крохотная лапка прикоснулась к коже, мальчик вздрогнул и явственно ощутил, что теряет всякую связь с реальностью
Вот он стоит и, вытянув перед собой руку, рассматривает сложенные за спиной крылышки и тёмные лапки, а вот крылья расправляются, и он уже наблюдает за полётом птенца, только совсем с иной стороны и в другом месте. Пуночек подлетает к верхушке броха и, приземлившись на краешек невысокого бордюра, долго всматривается в опустевшее гнездо и многочисленные лужи, что покрывают собой большую часть крыши.
И вот мальчик уже сам пуночек. Он вспоминает свою наседку-мать и братьев с сёстрами, видит обрывчатые образы своих скитаний, чувствует запах Гахарита – земляной, с примесью луговых трав и подгнившего дерева, - прикрывает глаза от слепящего голубоватого света, что разливается буквально отовсюду и, наконец, ощущает боль во всём своём тельце, а особенно в правом крыле. Некоторое время чьи-то ярко-жёлтые глаза хищно взирали на него, а затем, округлившись от ужаса, скрылись в полупрозрачной глухой пелене.
Пелена лениво развеялась, и на её место пришло что-то гигантское и голубоватое, ужасающее, но в тоже время и прекрасное. Когда гигант обернулся, пуночек увидел птичий лик. Колосс яростно закричал и бросился на бедную пташку, однако с лёгкостью прошёл насквозь, обрушился на что-то позади неё. Обернувшись, птенец увидел корчащуюся во мраке фигуру, которая вытягиваясь и взрываясь белёсыми нитями, устремилась к нему. Теперь он сам был светом, был силой.
Напоследок он заметил Зинерву, молодую и стройную… она кормила его с руки…
С трудом придя в себя, Котёнок осознал, что уже какое-то время громко и страшно кричит. Целительница безжалостно хлестала его по щекам, отчего те уже стали пунцовыми, и прижимала ко рту ладонь, пока он не обрёл ясность ума и не оборвал свой крик.
Пуночек витал над головой и возбуждённо щебетал. Факелы валялись на земле. В их догорающем свете мальчик едва видел серенький животик птенца. Наблюдая за бесконечным полётом, мальчик почувствовал, как ноги становятся безвольными и бесплотными, словно трухлявые куски дерева, но Зинерва не позволила ему упасть. Вовремя подхватив безвольное тело под мышки, она яростно зашептала:
- А ну быстро вставай! И птенца своего заткни!
Котёнок болезненно поморщился и, преодолевая возникшую сонливость, поднялся. Рассеянно озираясь по сторонам, он заметил на себе злобный взгляд целительницы. Мальчик взял протянутый ею факел, интуитивно потянулся свободной рукой вверх и тут же почувствовал на указательном пальце цепкую хватку когтистых лапок.
- А теперь идём! – торопливо бросила Зинерва и продолжила углубление в пещеру.
Котёнок, пошатываясь, побрёл следом.
- Я… я видел его прошлое… - пробормотал он, когда сталактит с рунами остался позади.
Старуха заинтересовалась и насторожилась, но постаралась не подать вида, что её взволновали слова мальчишки.
- Что это за птенец? – холодно спросила она, не оборачиваясь.
Если бы мальчик и сам знал ответ на этот вопрос. Странная связь, что, по всей видимости, возникла между ним и пуночком, настораживала, но в тоже время и давала пищу для размышлений.
Связь существовала – а иначе каким образом птенец смог отыскать мальчика? Да и то видение прошлого, что он увидел…
Котёнок прикоснулся к вновь устроившемуся на плече птенцу и, всё ещё сомневаясь и опасаясь довериться целительнице, произнёс:
- Я не могу тебе сказать…не спрашивай меня больше о прошлом.
Наконец, путь впереди исследователей сузился, а потолок приник к земле. Осталась лишь череда разномастных приземистых проходов и ответвлений. В слабом свете факелов казалось, что там, за безликой стеной невидимого, их число бесконечно.
- Хм-м… - озадаченно протянула старуха, то ли выбирая, в какой из проходов вступить, то ли реагируя на ответ мальчика. – Честный… редкость. Не доверяешь… и правильно. Что ж, будь по-твоему. Туда!
Зинерва указала на ничем не примечательный тёмный провал и тут же заковыляла к нему. Оказавшись в узком, изборождённом странными беловатыми наростами лазе, мальчик заметил, что пол покрывает внушительный слой тёмной слизи…
- Что это? – прошептал он, стараясь ступать на цыпочках и большими шагами, чтобы лишний раз не прикасаться к омерзительной жиже.
- Дерьмо мышей… - нисколько не жалея обувь, мрачно отозвалась старуха. – Гнездо близко…
Последние слова прозвучали угрожающе. Мальчик с сомнением посмотрел себе под ноги.
- Сколько же их здесь, если после осталось столько всего…
- Не одна сотня… - усмехнулась Зинерва и добавила. – А в гнезде пара, не больше. Твари терпеть друг друга не могут…
- Значит… здесь сотни гнёзд?
- Да. Вожак же живёт и вовсе один. Наиболее сильные из здешних тварей приносят ему еду, а он их в отместку не трогает… какое-то время.
- Как же они находят пару? – поравнявшись с целительницей, благо подобное позволяла ширина тоннеля, спросил мальчик.
- Даже в самых ужасных и тёмных созданиях есть частица света… пусть и совсем малая.
Зинерва на секунду прикрыла глаза и чуть улыбнулась, печально и загадочно. Впрочем момента грусти мальчик не заметил… Уж очень быстротечен и неприметен он был.
- Бывает, что кровососы общаются и не шипят друг на друга. Они разговаривают и находят себе пару на всю жизнь… На то отведено особое время, когда неизведанные глубины открываются и в пещере появляется свет…
Последнее представлялось плохо… уж очень шла этому сырому и мрачному месту вечная тьма.
- Появляется свет? – повторил за старухой Котёнок.
- Да… - глухо отозвалась Зинерва и вновь замолчала.
Тоннель извивался, подобно огромной змее, и становился всё шире. Приближалась «голова», а значит, как отчего-то виделось мальчику, и конец пути… или тупик.
- Что это за свет? – не удержался от очередного вопроса мальчик, прежде чем он и целительница оказались у выхода из прохода.
- Я не знаю… - спокойно ответила Зинерва. - Он просто появляется…
Какой-такой загадочный свет охватывал невидимые стены пещеры Молчаливого зайца и отчего в местных обитателях просыпались нотки разумности, мальчику в ближайшее время так и не было суждено узнать.
Перед тем как вступить в тёмные пределы, что простирались за окончанием прохода, старуха красноречиво посмотрела мальчику в глаза и приложила палец к высохшим губам.
Котёнок осторожно двинулся вслед за целительницей. Перед ним возникло просторное, но вполне себе обозримое помещение. Помещение это представляло собой зрелище если не пугающее, то в любом случае жутковатое. Зловонной слизи здесь не было, но было нечто другое. Огромные и обрывчатые тенёта, напоминающие выволоченные из болот водоросли вытягивались над головами, обвисали тяжёлыми и влажными массивами к заросшему бесцветными грибками полу, и переплетались между собой в отвратительные блёклые скопища. В массивных и слабо пульсирующих комках что-то находилось – мальчик видел сквозь полупрозрачную плёнку смутные очертания каких-то небольших животных.
Когда же мальчик приблизился к одному них, он осознал причину, по которой тёмное логово кровопийц обрело столь странное название. В тяжёлом мешочке сиротливо плавала всклоченная голова зайца. Что голова принадлежала зайцу, мальчик понял по длинным полурастворившимся в зеленоватом киселе ушам.
Молчит? молчит! Заяц? Заяц! Правда, не весь…
Дотронувшись до плеча Котёнка, чтобы привлечь его внимание, Зинерва знаками приказала следовать за ней. Гости осторожно обходили частые обиталища для останков незадачливых зверушек и всё ближе приближались к хозяинам подземного убежища. Порой приходилось низко пригибались, чтобы невзначай не притронуться к отвратительным невзрачным обрывкам. Под ногами изредка приглушённо хлопали грибки, а когда на них наступали – смачно хрустели. В целом же путники шествовали тихо и неприметно. По крайней мере, им так казалось.
Никто не издал ни единого звука – даже пуночек будто бы понимал всю напряжённость момента и сидел на плече предельно беззвучно.
Когда мерзкий путь подошёл к концу, перед путниками предстало массивное и скользкое нечто, состоящее из одних лишь волокон и чего-то пористого. По виду материя была мягкой и тяжёлой, имеющей явно животное происхождение. Обтянутый сетью призрачно-белых нитей кокон оказался полым – в нём имелось множество отверстий и проёмов.
Целительница предусмотрительно остановилась в некотором отдалении от белёсого свёртка, и многозначительно посмотрев на Котёнка, указала ему на жердь. Мальчик кивнул, беззвучно вздохнул, и осторожно вытащил из чехла предмет силы. Хмуро поглядывая на кокон, он медленно уселся прямо на пол. Ему показалось, что под ним что-то едва приметно задвигалось, но он намеренно не обратил на это внимание.
Сконцентрироваться в подобном месте, чувствуя, как сквозь тёплые одежды проникает пронизывающий насквозь холод, ощущая невыносимые гнилостные запахи, было куда сложнее, чем в предыдущие разы, однако мальчик справился.
Помогла тишина. Уж хоть тут-то она была отменной.
Срединный мир ответил Котёнку живыми и беспрестанно сменяющимися красками, но что было немаловажно, светом. Помещение сделалось куда просторнее, чем оно представало перед мальчиком прежде. Всё здесь жило своей жизнью, двигалось и звучало тонкими, едва слышимыми, скорее вибрациями, нежели звуками. По дрожащему воздуху витали бесформенные и тёмные, наполненные ядом сущности, мальчик видел их переливающееся естество, а оттого поспешил отстраниться подальше. Вспомнив мимолётом уловленное знание, ещё тогда, во время предыдущего путешествия, Котёнок витиевато взмахнул рукой-жердью и прошептал несколько незнакомых ему слов. Ничего не произошло. Тогда он повторил процедуру, слегка изменив текст.
На этот раз получилось. Зеленоватый свет вырвался из палочки и с многократным треском врезался в самую гущу скопившихся подле него сущностей. Те бросились врассыпную и вскоре скрылись из виду.
Неожиданностью стало внезапное появление птенца. Нисколько не изменившись внешне, а лишь наполнившись живительным светом, пуночек всё так же сидел на плече, только теперь он настороженно озирался по сторонам.
- Я рад, что ты со мной, дружок… - погладив птенца по ярко-белой спинке, произнёс мальчик и повернулся к тому месту, где должен был находиться кокон.
Теперь там было лишь две вспыхивающие тёмными завесами фигуры. Существа оказались костлявыми, но большими. Даже в этом мире, лишённом постоянных образов, мальчик различил, насколько же мыши были внешне ужасны.
Частые и острые словно иглы зубы буквально заполняли огромный рот, что представлял собой большую часть морды. Зубов было немного, но они оказались настолько длинными, что даже когда твари закрывали пасть, клыки выступали наружу. Крохотные чёрные глаза располагались вдали друг от друга в глубоких тёмных углублениях, а аккурат между ними выступал скошенный книзу пятачок. Огромные, прижатые к затылку уши выдавали крайнюю степень обеспокоенности тварей – Котёнок видел их слепые бегающие глаза и оскаленную пасть.
Судя по всему, милая парочка кровопийц его не слышала. Ему показалось, что они были напуганы чем-то иным, произошедшим в поверхностном мире. Может, не стоило ему взаимодействовать с теми тёмными сущностями, что здесь обитали? Вопросы по-прежнему оставались, и их было очень много. Потому приходилось доходить до некоторых вещей самому…
Подойдя за метр от дымящихся невесомой чёрной пылью сущностей мышей, мальчик медленно опустился перед ними на корточки и нахмурился.
- Как думаешь, что мне делать? Как завладеть сутью одной из них? – задумчиво протянул Котёнок, обращаясь к птенцу.
Птенчик встрепенулся и, вертя из стороны в сторону головой, заливисто защебетал, видимо, делясь с мальчиком своими мыслями.
- Что ж, в твоих словах есть доля истины, - подыгрывая пуночку, отозвался Котёнок и встал.
Крутящаяся в голове мальчишки идея была простой и очевидной, настолько простой и очевидной, что граничила с идиотизмом. Однако других мыслей подкидывать фантазия ни в какую не желала…
Решительно подойдя к парочке кровососов, мальчик бесцеремонно подхватил одного и, невзирая на протестующие укусы и удары, прижал его к своей груди.
План удивительным образом сработал. Звериная суть оставила на мальчишке много царапин и ссадин, но задумка обернулась так, как предполагалось. Тёмная материя утратила былые формы и подвижность, плавно влилась в искрящуюся белым светом фигуру Котёнка и, окутывая его собой, впиталась внутрь.
То, что случилось далее, повергло мальчика в столь глубокий шок, что последующие события представали в виде мимолётных отрывков и образов. Уже зная, что исполненный план и впрямь оказался идиотским, Котёнок удивительным образом не ощущал от постороннего вмешательства в своё естество никакой боли. Более того, он мог свободно мыслить и соображать, даже не имея почти никакого контроля над происходящим, а прежде всего своим телом. Но вот то, как он мыслил, казалось с каждым мгновением всё более странным даже для него самого.
Наблюдая за своими действиями издалека, будто бы сквозь смутную пелену, Котёнок видел, как из кокона вырывается жуткая тварь и яростно шипя, устремляется к нему.
Он восхитился жестоким изяществом, с которым бестия расправляла перепончатые крылья и отталкивалась от убежища, такого крепкого и добротного. В следующее мгновение он уже рассматривал тело напавшей мыши, на этот раз практически недвижимое, с большой прожжённой дырой в левом крыле.
В руках он сжимал жёрдочку. Видимо ей и воспользовался.
Вдруг всё существо мальчика поглотили глубокое сожаление и скорбь, и тут же вспыхивая новыми пурпурными красками, обратились во всепоглощающую ярость. Вместе с жизнью бедная самка утратила всякое былое величие и холоднокровие. Теперь то был бесполезный, пусть и аппетитный кусок плоти. Почувствовав ужасный голод, Котёнок переключился на новую картину – тело того бедолаги-самца, сутью которого он завладел.
И вновь злоба вспыхнула с новой силой. Котёнку хотелось кромсать и кусать, чувствовать на языке тёплую кровь и вгрызаться в ещё живое ароматное тело обидчика зубами. Своё тело.
И так раз за разом обращаясь в сумбурную смесь из низменных желаний и ощущений, мальчик наблюдал за тем, как пещера сменилась тёмными просторами холмов, а затем и быстрой речкой Смолвой. Противный дневной свет, пусть и подёрнутый облачной завесой, был совсем не ярким, но отчего-то сильно раздражал.
Всякий раз возникало то сморщенное лицо, то спина идущей впереди Зинервы, и всякий раз Котёнок желал её убить, перерезать обвисшее горло и бросить целительницу умирать, позволяя испорченной старостью крови вытечь наружу…
- Д… ф! – внезапно прорвалось сквозь глухое плотное бездействие и заставило Котёнка задрожать от нового приступа ярости.
- …уфф! – повторилось вновь, но уже куда отчётливее. – …авай, при… ди… себя…
Первым действительно осознанным и явным ощущением мальчишки стало чувство того, что он был мокрый. Холодная вода стекала с лица и, устремляясь наперегонки тонкими струйками по шее вниз, проносилась по оголённой груди.
Расслышал, прежде всего, мальчик не обращённые к нему слова, а возбуждённые крики птенца. Кружа рядом с Котёнком, птаха раз за разом отважно обрушивалась на отмахивающуюся от неё Зинерву. Старуха приглушённо бранилась, но всё же терпела раздражающие нападки.
Небеса же по-прежнему были беспощадны ко всему живому. Обрушиваясь на землю неистовыми колоссами ледяной воды, чёрные тучи сквозили сквозь друг друга и разрывались причудливой громогласной бранью. Неправа всё же оказалась Зинерва, не сподобилась Мори подзадержаться. Дорогу она дала, но чем могла обернуться её ярость в дальнейшем, представить было непросто.
Котёнок попытался подвигаться, но ничего не вышло. Оказалось, что он был накрепко привязан к росшему подле пологого речного берега вязу.
Заметив, что мальчик на неё смотрит, целительница, в свою очередь, некоторое время смотрела на него, а затем ровным тоном неопределённо спросила:
- Ну что?
- Наклонись поближе – отвечу… - с тёмным огоньком в глазах мрачно пообещал Котёнок.
- Ага… значит, проснулся, – удовлетворённо кивнула старуха, и в очередной раз увернувшись от назойливого птенца, сердито воскликнула. – Да разве ж не видишь ты, дурная птица, что я хозяину твоему помочь пытаюсь?
Котёнок тут же смекнул, как можно было воспользоваться ситуацией и, придав своему голосу необходимую долю слабости и отчаяния, пробормотал:
- Мне бы водички попить… Зинерва, принеси, пожалуйста…
- Ага, сейчас… - коротко кивнула целительница и холодно проконстатировала, – а ты мне пальцы откусишь…
Мальчик жестоко улыбнулся и, чувствую, как в груди полыхает огонь неудовлетворения и жажды, пронзительно закричал:
- Зачем ты меня связала, проклятая ведьма!? Освободи меня и я вырву твои глаза, выпотрошу внутренности и сдеру эту мерзкую обвислую кожу! – Котёнок приглушённо захохотал и, откинув голову на жёсткую кору, прикрыл глаза. – Она послужит мне прелестным одеялком… Я буду вечерами укрываться им и изредка вспоминать твою кислую рожу!
- Что ж, хоть на что-то я гожусь, - спокойно отозвалась Зинерва и, с кряхтением подобрав с земли увесистую палку, опёрлась на неё наподобие клюки. Пристально глядя на извивающегося от бессилия мальчика, она произнесла. – Это насколько дурным же надо было быть, чтобы впитать в себя подобное… Не знаю, есть ли вообще смысл с тобой возиться… Хотя, какой у меня выбор… Теперь мучайся с тобой до самой смерти.
- Долго мучиться тебе не придётся, карга! – взвыл Котёнок и вновь захохотал.
По-звериному ощерившись и выгнув шею, он не отрывал своего безумного взгляда от такой близкой, но в то же время и недосягаемой старухи.
- Забавно… - без тени эмоций вздохнула целительница и вдруг ударила концом палки мальчишку по колену.
Тот вскрикнул и замолк. Впрочем, взгляд от Зинервы он так и не убрал. Птенец, было успокоившийся и примостившийся на суку, тут же весь встрепенулся, но, пересилив себя, остался на месте. Смутно подозревая, что с мальчиком что-то не так, он осознал, что все его попытки навредить престарелой обидчице были бесполезны.
- Больно? – спросила Зинерва и тут же ответила на свой собственный вопрос. – Больно. Только сейчас в твоём сознании главенствует не боль, а та дрянь, которую ты в себя умудрился вобрать.
- При чём здесь это? – процедил сквозь плотно сжатые зубы мальчик. – Я давно хотел тебя убить, только всё не решался. Подойди ближе, и я избавлю тебя от всякой необходимости в новом огарке!
- Ты врёшь, – спокойно возразила Зинерва и вновь притулилась на палке, - и, прежде всего, самому себе. Вспомни, как, нисколько мне не доверяя, ты всё же согласился помочь… а ведь мог бы сразу пригрозить мне расправой… Я слаба и беззащитна…
Мальчишка заметно смутился. По искажённому лицу пробежала тень сомнений, которая не ускользнула от внимания старухи.
- Я… я просто ждал удобного случая! – закричал Котёнок, желая перекричать неприятное ощущение, что возникло после слов целительница.
- И всё же это не так… Просто ты куда лучше, чем считаешь. Обладая прирождённым умом и осторожностью, ты, тем не менее, дал мне шанс… Дуфф… Суть летучей мыши, что ты вобрал в себя, обострила в тебе всё тёмное и скрытое от тебя самого ранее…
- Это… Я вовсе не… - пробормотал мальчик и, растерянно всматриваясь в голубые глаза старухи и вдруг заплакал.
Крупные прозрачные слёзы скользили по щекам и падали на тёмную землю. Пуночек наклонился к мальчику ближе, но не всё же не решился подлететь. Котёнок плакал, сотрясаясь от рыданий, а целительница молча наблюдала. Обритая голова опускалась всё ближе и ближе к груди, пока лицо полностью не исчезло из зоны видимости
- Очнись, Дуфф… - странно улыбнувшись, проговорила целительница спустя время, когда привязанная к дереву фигура затихла.
- Это больше не моё имя… - после небольшой паузы приглушённо произнёс мальчик и медленно поднял голову.
Слёзы высохли, а лицо приобрело новые, жёсткие, ранее нехарактерные для детского личика черты. Лишь в глазах остались дрожащие светлые отблески.
– Не называй меня так, иначе я тебя убью… Теперь я Котёнок.
Глава 4 - Крылатый вождь
Зинерва куда-то исчезла, а это тревожило. Не то чтобы Агро всерьёз рассчитывал завоевать её любовь, и всё же что-то ему мешало. И причина была в ней. Уж не влюбился ли?
Прежде воин рассмеялся бы своим мыслям, однако теперь веселиться совсем не хотелось. Члены Каменной кожи что-то говорили и советовали, убеждали и спорили, а ему до них совсем не было дело.
Что ему все эти слова, если он не видел кристально чистых голубых глаз, да, пусть и редкую, но такую миленькую улыбку. Целительница была холоднее самых северных ледников в бескрайнем океане. И сколь же это было волнующе притягательно.
- Достопочтимый вождь! – наконец пробился сквозь плотную завесу мечтаний один из воинов, отличавшийся от остальных крючкообразным носом и несколькими тонкими косичками, что сиротливо свешивались с макушки.
Агро нахмурился и, раздражённо влив в себя из стёсанного бараньего рога остатки браги, прогудел:
- Чего?
- Так как нам поступить то всем? Как брох энтот проклятый сломить?
Остальные закивали в такт произнесённым словам и загудели.
- Молчать! – рявкнул Агро. Уж очень не любил он суматохи. Хотя и тишину недолюбливал. А оттого начал говорить сам. – Да кабы знать мне самому… Где целительницу носит? Когда к ней в последнее время заходили?
- Дык вот часа не прошло, как самолично навещал… - с готовностью отозвался другой воин, пузатый и мордатый, расположившийся в дальнем конце пристроя и замолк.
- Ну и чего? – нетерпеливо постукивая краем кубка по деревянному столу, вздохнул вождь, всерьёз раздумывая, запустить ёмкость в лоб нерадивого детины или всё же воздержаться.
- Тык нету её всё тама! – воскликнул толстяк и доверительно выпучил лубошные глаза навыкат. – Но прибрано всё… видать, заходила холодка…
Собрат выступавшего, что сидел по соседству, ошеломлённо воззрился на пузана и незаметно пихнул его локтем.
- «Не так уж и незаметно…» - мрачно подумал Агро, а сам процедил. – Следите за хижиной! Как объявится, сообщите мне… схожу к ней самолично.
Толстяк понимающе заулыбался, но предусмотрительный сосед вновь поспешил его одёрнуть. Глуповатая улыбка сменилась отвисшей губой и абсолютно бездумным рыбьим взглядом.
Неосознанно пытаясь понять, смотрит ли детина на него, или куда ещё, Агро склонился к Луко, своему доверенному воину, и прошептал:
- Пошлите к хижине кого угодно, только не эту… стоеросину… Кто это вообще такой?
- Так энто племянник двоюродный Кайдена Оберегающего, Кевин… Его родня уж как несколько месяцев назад пристроила. Умом не шибко вышел, но сражается бойко... правда, кого бить, иногда путает.
Агро несколько отстранился, красноречиво посмотрел сначала на Луко, потом на Кевина, а затем молча покачал головой.
- У кого какие предложения насчёт броха? – громко воскликнул он, чтобы его услышали все, и благодарно кивнул, когда полуголая женщина, одна из его новых жён, что досталась по наследству от предыдущего полноправного вождя, поставила перед ним кувшин с охлаждённой брагой.
Собравшиеся воители дружно проводили раскачивающиеся бёдра сальными взглядами, а затем повернулись к вождю и молча уставились на него.
Таких бессмысленных и пустых глаз Агро повидал на своём кровавом веку много, но так и не научился сдерживать в себе вечно злого и справедливого, по его мнению, зверя.
Играя желваками, он шумно выдохнул и окинул советников тяжёлым, не предвещающим ничего хорошего, взором.
- А что, если молотами его подсобить? – робко высунулся из-за крепко сложенных фигур самый молодой воин из собравшихся.
Отколоченные годами и боями головы, блестящие в неясном свете трескучего светильника, не сговариваясь, повернулись к парнишке. Тот продолжил:
– Жители простые охватят изнутри чрез щели, где камни пошатче, верёвками и тянуть их будут, а мы по бокам колотить что есть мочи, где брох трещину дал.
Воины поглядели на незадачливого умника и дружно захохотали вместе с Агро, однако тут же замолкли, когда тот же вождь резко переменился в лице и что есть мочи вдарил дном кубка о стол. Кубок раскололся надвое. Половинки попадали в разные стороны.
- Чего вы ржёте над всем подряд, полудурки? – яростно проговорил Агро, вглядываясь в испуганные лица. – От вас и мысли-то полезной ввек не дождёшься, а тут нечто дельное выдали… и не по вашему совету, бездари… Ржут они, придурки…
Толстяк с обидой заметил переход от полудурков к уже цельным полноценным придуркам и расстроенно понурил голову. Впрочем, расстройства его всегда длились недолго, максимум с полчаса, а тут он и вовсе за обсуждением предложенного плана управился за все три минуты.
- Будет тяжко, но, думается мне, осилим, - наконец, порешил Агро и с удовлетворением подумал о том, что уж одно-то важное дельце он и сам удосужился осилить, без всякого постороннего вмешательства.
Хотя, Зинерву бы он увидеть был рад.
Вспомнив о загадочной пропаже женщины, воин досадливо стряхнул со стола остатки кубка и решительно поднялся.
- Все всё знают, чего им надобно делать… - громогласно заключил он и направился к тканому выходу. – Начинайте приготовления. Завтра мы снесём брох, а затем выберем себе новых богов.
- Как же мы выберем их? – заставляя вождя обернуться в самом проходе, спросил всё тот же головастый парнишка. – Целительница ведает, что к чему и как оно лучше… Как выбирать?
- Этим я и займусь… - глухо отозвался Агро. – Поищу Зинерву сам.
Погода неистовствовала и разражалась всё более мощными каскадами молний. Мрачно взирая на их беспорядочные появления и попутно приближаясь к заветной хижине, вождь размышлял над той странной кутерьмой, кою отчего-то преподнесла ему судьба.
Думать было с непривычки непросто, тут же разболелась голова, но Агро упрямо не отпускал мысли и пытался подобраться хоть к какому-то выводу. Его недавняя схватка с Сидмоном положили начало становления воина как вождя, и это казалось ему столь непредсказуемым и отчего-то неправильным, что порой он коротко встряхивал гладко обритой головой и что-то бормотал себе под нос.
Откровенно говоря, Агро вовсе не хотелось становиться предводителем. Никогда не желал он власти и сопутствующих ей привилегий, как тот же судья, его бывший подручный, что теперь казался ему со своими скрытыми стремлениями неимоверно жалким. С мечтательной тоской представляя себе взвизгивающее тело в обрамлении огня, Агро вздохнул и досадливо пробормотал:
- Надо было поджарить предателя, как утку…
Он бы и поджарил, не уговори его целительница поступить иначе, пощадить нерадивого собрата. Она же и сделала, по сути, новым вождём именно его. Агро поначалу всячески отказывался от её настоятельных посылов, однако, как и всегда, женщина каким-то загадочным образом смогла его переубедить.
Может быть, сказанные ею слова подействовали, а может и ледяные прикосновения к заросшей щеке, которых так вожделел воин, но он согласился.
- Пусть ты не желаешь управлять людьми, - говорила целительница, приблизившись едва ли не вплотную к нему. - но я так же знаю, что ты хочешь обрести славу и предстать пред богами с гордостью и радостью… А что, как не статус вождя тебе в этом поможет?
И вот он - новый, статный и могучий вождь Увэйна, робко постучался в хлипенькую дверцу хижины. Ответа ожидаемо не последовало, поэтому воин собрался с духом и, беспрепятственно войдя внутрь, огляделся по сторонам.
Толстяк не соврал - хижина и впрямь оказалась убранной. Усевшись на треногий табурет, Агро задумчиво воззрился на настенный рисунок, что выделялся в исходившем от круглого оконца луче света. Для начала следовало внимательно осмотреть помещение на предмет хоть какой-то зацепки, которая бы подсказала, где искать его хозяйку. К этой мысли воин пришёл не сразу, лишь спустя несколько тяжёлых минут раздумий. Непривычно бережно перебирая вещи Зинервы, её склянки с ингредиентами и снадобьями, Агро время от времени затравленно оглядывался на дрожащую от сильного сквозняка дверцу, словно боялся, что в любой момент объявится целительница и обвинит его в излишнем любопытстве или чём похуже.
Не единожды воин натыкался на странные предметы, напоминающие внешне то иссушенный человеческий палец без кожи, то чьи-то законсервированные внутренности. Мысленно посочувствовав их обладателю, Агро схватился за новую банку и едва ли не выпустил её из рук. Вместо этого он торопливо положил её на прежнее место и напряжённо всмотрелся в блёклое содержимое. Мутноватые разводы и какая-то зеленоватая субстанция явно содержала в себе что-то живое – воин с неподдельным ужасом разглядывал скукоженное тельце и расходящиеся от него конечности. Конечностей было много и все они беспрестанно двигались, но то был лишь смутный образ, едва видимый и различимый.
Агро приблизил покрасневшее лицо вплотную к странному существу в банке, а затем вдруг отпрыгнул и издал короткий, но искренний и полный ужаса визг. Придя в себя и испуганно заозиравшись, воин на цыпочках подошёл к двери и глянул в большущую неприкрытую щель, чтобы проверить, не стал ли кто невольным свидетелем его постыдного проявления страха. С обратной стороны, как раз на уровне выбранной зазорины, оказался чей-то любопытный прищуренный глаз. Едва Агро его увидел, как глаз исчез, а на светлом фоне мелькнула невысокая фигура и, истошно заливаясь детским смехом, стремительно растворившись вдалеке.
Вполголоса бормоча проклятья и с осуждением посматривая на загадочную банку, воин вернулся к возложенной на себя задаче.
Прошло нудных и бесполезных пол часа, когда Агро вновь приземлился на табурет. С тоской разглядывая сложный барельеф на каменной стене, он вдруг заметил, что бледный луч света из оконца остановился в точности на том месте, где был изображён ровный, чуть срезанный снизу круг. Символичное зрелище вряд ли бы завладело вниманием безразличного к любым проявлениям творчества воина, если бы под тем углом, что возник в данное время суток, в самой середине круга что-то не блеснуло.
Агро заинтересованно подошёл к рисунку и повертелся вокруг, пока не заметил едва приметное прямоугольное отверстие. Не отрывая от находки взгляда, чтобы не потерять её из виду, бородач выхватил из ножен клинок и подцепил его острием край. Как оказалось, отверстие служило отдушиной для небольшого углубления, что скрывалось за панелью. Осторожно положив каменный прямоугольник на стол, Агро подхватил то, что она за собой скрывала – невзрачный и тусклый, но при ближайшем рассмотрении невероятно искусно выполненный перстень с тёмно-синим камнем в середине.
Безделушка безделушкой, – подобные вещи нисколько не интересовали воина прежде, разве что только тогда, когда следовало добиться расположения женщины, - но Агро отчего-то подхватил её и, особо не раздумывая, спрятал за пазухой своей клёпаной рубахи. Затем он аккуратно водрузил панельку на место и, воровато оглядываясь, покинул хижину.
ЗА ДВА ДНЯ ДО ОТСЕЧЕНИЯ ВЕРИГИ
«Пьяные взгляды и оглушительный хохот разозлили его пуще прежнего.
- Скальтесь сколь угодно, да вот токмо подойду я к той красе, и она станет моей!
И он подошёл. Мужественно и практически без потерь преодолев скрипучий пол, пару столов и десяток табуретов, он оказался перед ней.
В кривой нос робко проник запах мелиссы. При виде облупленного жизнью рыбака прекрасный цветок внезапно распустился и, улыбнувшись, прозвенел:
- Ты когда-нибудь слушал ветер?»
(с). «Сказание о Ласковой Анни»
Глава 1 - Жар былого
Зинерва вздрогнула и растерянно осмотрелась вокруг. Вот уж пришло, откуда не ждали…
Всё тот же иссиня-чёрный лес, ощетинившийся в бугристое небо верхушками елей, и надоедливый, пронизывающий старые кости насквозь дождь, мерная и спокойная Смолва, робко вихляющая от холма к холму, и тот же жаркий костёр, выхватывающий из ночной мглы хмурое лицо Котёнка, а кое-что всё же изменилось.
- Что? – заметив приподнятое настроение целительницы, бросил мальчик. Тёмный взгляд пожирал и полыхал.
- Всё повторяется… - чуть улыбнувшись, задумчиво отозвалась Зинерва.
В старческом, но необычайно живом взгляде горели игривые искорки. Они плясали и радовались, менялись местами и дрожали.
– Всё повторяется… Моему огарку вновь суждено стать непростым…
Котёнок брезгливо поморщился, словно проглотил жабу. Он ничего больше не спрашивал.
Как же противно и мерзко было слушать этот скрипучий надломленный голос. Как противно было ощущать присутствие старухи, её затхлый запах. Запах подбирающейся к ней смерти. Представив, что целительницу, возможно, скоро постигнет такая участь, мальчик улыбнулся.
Зинерва внимательно наблюдала за действиями Котёнка, при этом незаметно, чтобы тот лишний раз не удостоверился в невольном страхе, что она испытывала.
Целительница вновь принялась за скрутку.
Мягкая, свежая и ароматная. А вот мясную начинку приходилось выколупывать. Почерневшим зубам такая роскошь была не под силу.
- Тебе нужно бороться со своим новым гостем, иначе он завладеет тобой полностью, - решилась заговорить старуха. Взгляд мальчишки исподлобья совсем ей не понравился, но она продолжила. – Помни о том, что вместо того, чтобы тебя убить, я развязала путы. Это добро. Не забывай!
- Ты бы убила, не будь я тебе нужен… - оскалился Котёнок и нетерпеливо стряхнул с головы холодные капли.
- Может и так. Тогда бы я сделала правильно.
- То, что ты не предупредила в пещере, не остерегла, когда я ещё был слабым и глупым, тоже правильно?
Прежде чем ответить, Зинерва перевела взгляд на пуночка. Едва видимый в ночи комок так и сидел на суку.
Птенец боялся. Нахохлившись от сырости и прижавшись поплотнее к заскорузлой коре, он посматривал на мальчика и дрожал.
- Посмотри на него! – кивая в сторону птенца, заговорила целительница. – Он чувствует в тебе тьму.
- Но не улетает… - задумчиво отозвался Котёнок.
- Потому что ты ему, по всей видимости, дорог.
- У него умерла вся родня… По моей вине, – мальчик чуть прищурился и невольно дёрнул щекой. Горящий взгляд остановился на костре. – Так с чего я ему так дорог?
- Я не знаю… - последовал спокойный ответ. – Ты не рассказывал. Но есть то, что в тебе его привлекает – свет. Ты спросил, правильно-ли я поступила… Думаю да, правильно…
- Теперь я тоже так думаю… - помолчав, сказал Котёнок. – Вот только кто так думает… тёмная сущность или я сам?
- Это не важно… - покачала головой Зинерва. – Ты и суть подземной мыши теперь одно целое… тебе придётся научиться с ней жить.
- Я всё ещё хочу тебя убить… - холодно улыбнулся мальчик.
По одрябшему телу прошлась волна мурашек. Наверное, странно и забавно было наблюдать тот испуг, который вызывал в старухе двенадцатилетний мальчик, однако тот, кто хотя бы в малой степени обладает знаниями, понял бы причину его появления.
Впрочем, момент слабости длился недолго. Целительница встала и, достала из вещмешка новую порцию топлива – спресованные кругляши коровьего гумна. Костёр весело затрещал и вопреки шелестящей мороси взвился высоко в небо.
- Знаешь, когда я только начала постигать знания, меня тоже переполняла злоба. Я убивала всякого без разбора. Кое за кого мстила. Яростно мстила… и эта месть пожирала меня заживо.
- Как же ты смогла измениться? – спросил Котёнок.
Зинерва лишь пожала плечами и усмехнулась.
- Я и не менялась… Шли зимы, люди гибли, а я, пусть и не внешне, но старела. Постепенно я начала понимать, что всё останется прежним. Моё существование, все мои стремления станут лишь ничтожной каплей в море других жизней. Рано или поздно я умру, оставлю поверхностную оболочку, а ничего не изменится… Тогда я приняла себя такой, какая есть. Я живу, как должна жить, и что бы ни произошло, всё пойдёт своим чередом… пусть даже и искаженным.
Котёнок задумчиво кивнул и вспомнил ужасные оскалы умерших по его вине зверей. Если бы он не воспользовался заветными словами, всё сложилось бы иначе. Лесные обитатели прожили бы свои жизни до конца и передали свою бессмысленную эстафету новому поколению, а значит и птенец не лишился бы своего многочисленно семейства. Гахарит не обитался бы на жалком клочке суши посреди сгоревших болот.
Всё было бы иначе. И всё же, жизнь продолжалась. Котёнок осознал это в полной мере только теперь.
В ту ночь он себя простил.
Утром ветер усилился. Кроме того он принёс неожиданную и обрамлённую в новую форму прохладу. Острые словно иглы снежинки наискось хлестали по вязу и приютившимся под его раскидистой кроной путникам.
Когда Котёнок открыл глаза, день ещё не вступил в полную силу. Да и можно ли было назвать тот промежуток времени, в котором буйствовали дожди и ветра, а теперь ещё и снега, днём? Мальчик в этом сомневался. Едва он двинулся, птенец, что укрылся от непогоды в складках его одежд, поспешил вспорхнуть на дерево.
Лицо саднило и чесалось. Всего за несколько минут ледяные осколки иссекли лицо в кровь. То были крохотные, едва видимые царапинки, и каждая из них отзывалась пусть и несильной, но неимоверно раздражающей болью.
Зинерва проснулась раньше мальчика, поэтому, как только началась метель, она предусмотрительно прикрыла лицо краем плаща.
За ночь целительница постарела. Сильно постарела. Она это чувствовала. Расшатанные слабые кости ныли, а разум терял прежнюю чистоту и холод.
И всё же новый день обозначился хорошим знаком. Разглядывая клубы снежной завесы, проносившиеся над лесом, Зинерва серьёзно кивнула, будто поприветствовала кого-то в отдалении.
- Пойдём! - небрежно бросила она через плечо и зашагала к самому берегу.
Котёнок поднялся и угрюмо стряхнул с себя накопившийся снег. Часть упала за ворот и тут же обратилась в воду. Холодные противные струйки податливо повторили изгибы спины.
Недовольно поморщившись, мальчик связал на затылке концы тканого платка. Теперь виднелись лишь тёмные глаза. В сопровождении летящего неподалёку птенца Котёнок пошёл вслед за сгорбившейся старухой.
Тонкий слой снега под ногами сухо хрустел, словно перегрызаемые шейные позвонки, а ветер, уподобляясь голодной волчьей стае, протяжно завывал.
Может ветер и впрямь был голоден?
Мальчик подставил под яростные порывы оголённую ладонь и тут же почувствовал, как частые мелкие зубы вгрызаются в кожу. Под платком скользнула мимолётная улыбка.
- Я не знаю людей, подобных тебе, - задумчиво проговорила Зинерва, когда Котёнок встал подле неё.
Оперевшись на изогнутый сук, она стояла у самой кромки реки и с какой-то сосредоточенной озабоченностью наблюдала за тем, как снежинки падают в тёмную воду, а затем медленно в ней растворяются.
– Ты опасен. Любой другой ребёнок давно бы на твоём месте умер или сошёл сума, но ты всё ещё каким-то образом держишься… Когда я вчера сказала, что ты должен бороться, научиться жить с тёмной стороной, я сама не верила, что подобное возможно…
Зинерва обернулась на мальчишку и посмотрела в его глаза. Чёрные, словно ночь, только чуть зеленоватые… будто листочек дерева в темноте.
- Теперь я сомневаюсь… - спокойно заключила старуха. – Не знаю, чем всё обернётся в итоге, но в одном я уверена – ты уже не станешь прежним. Знаешь, почему я вчера не предупредила тебя о том, чтобы ты не забирал суть той мыши?
- Почему? – глухо обронил мальчик.
- Потому что не знала, что подобное возможно…
Котёнок отвернулся. Он долго смотрел на реку и просто дышал, чувствовал, как руки и ноги начинают замерзать, как желудок жалобно надрывается, требуя еды, а в груди клокочет безудержная ничем не утоляемая ярость.
- Можно я всё же тебя убью? – наконец, спросил он, не поворачиваясь к целительнице.
- Нет, - без тени эмоций отозвалась старуха. – Если ты меня убьёшь, тебе не спасти брата.
- Теперь я не уверен, что хочу его спасать…
Зинерва с опаской покосилась на мальчика, а тот, между тем, добавил:
- И всё же я помогу ему… в дань уважения Дуффу. Брейден был для него важен. Это будет моим прощальным подарком прошлому.
Пара закутавшихся в тёплые одежды фигур ещё какое-то время постояла подле реки.
Ветер усиливался. Ледяные порывы приносил всё новые и новые завесы снега, поэтому пространство вокруг постепенно облекалось в белую липкую массу.
Пуночек прыгал на валуне неподалёку и время от времени раздражённо чертыхался. Лишь река оставалась к происходящему безучастной. Её воды бежали всё столь же стремительно и бесшумно.
- Тебе нужно кое-что сделать, - вдруг заговорила Зинерва.
- Что? – мальчик слегка повернулся.
- Проверим, есть ли в тебе ещё силы…
- Отчего их может не быть?
- Не знаю… просто посмотрим…
- Что делать?
- Тебе нужно будет на несколько минут стать моим огарком. Мы переберёмся на тот берег.
- Может ты просто хочешь отнять у меня все силы и исцелиться, а самого меня убить? – спокойно предположил Котёнок. Впрочем, спокойствие это было напускным – Зинерва заметила яростный отблеск в сузившихся, словно у зверя, зрачках.
- Нет…
Некоторое время мальчик с тенью отвращения и брезгливости наблюдал за эмоциями старухи.
Затем Котёнок просто согласился. Он не задавал вопросов, не интересовался, зачем и куда им с целительницей понадобилось идти.
Зинерва заметила его безразличие. Странная черта стала дополнением к тому бесконтрольному гневу, что постоянно испытывал мальчик. Злость отупляла и делала беспомощным, с корнями отделяла свою жертву от всего мира и управляла ей по своему безумному разумению. Уж как не Зинерве это было знать.
Спустя время мальчик и старуха стояли в некотором отдалении от берега. Заметно похолодало, а оттого снежинки стали куда безобиднее. Земля здесь была ровной и девственно чистой – снег едва успел покрыть её мягким пушистым покрывалом.
- Силу какого рода ты изучаешь? – спросила она.
Мальчик ответил абсолютно не раздумывая. Слова гмура отчего-то сами собой всплыли в сознании и бесцветным проблеском вырваться наружу.
- Силу видимого.
- Любопытно, - задумчиво протянула старуха, а затем нахмурилась. – Редкая сила. Немногие существа её используют.
- Почему?
- Эта сила требует не только знаний, но и таланта… впрочем, как и сила движений - сила танца. Но той ещё можно научиться. Эта же – удел одного лишь умения.
Мальчик понятливо кивнул.
- В чём заключается моя сила и как ей пользоваться?
- Ты не знаешь? – удивилась Зинерва, а затем, описав внушительную дугу, отошла от Котёнка на значительное расстояние. – Прежде ты должен дать своему предмету силы имя.
Котёнок нахмурился. Гахарит о подобном не упоминал. Впрочем, гмур честно признался, что мало смыслит в таких вещах. Да и вообще… вряд ли во всем мире кто-то в полной мере мог рассказать, как пользоваться сумеречными силами простому человеку. Такой роли удостаивались немногие.
- Имя… - эхом отозвался мальчик и задумался.
Какое имя могло подойти его предмету силы? Что бы обозначило ту роль и связь, которой он связал себя и деревяшку? Когда-то Брейден выточил для него эту жёрдочку. Он помнил, с каким воодушевлением брат водил лезвием по ветке. Напитанные влагой стружки падали прямо на пол землянки – мама тогда здорово ругалась.
Но оно того стоило. Импровизированный меч вышел крепким и гибким. Позже Котёнок избавился от гибкости, слегка опалил подсохшую древесину в огне. Тогда, неосознанно, следуя каким-то детским мечтам и озорству, мальчик сам определил себе предмет силы, словно выковал меч в наковальне, а затем остудил его в холодной воде. Сколько раз жёрдочка терялась и падала, с сколько раз Брейден или мать в порыве злости пытались её сломать…
Но палочка всё выдержала. Наковальня сотворила добротный клинок…
Котёнок бережно провёл кончиками пальцев по оставшимся от всех прошлых приключений царапинам и, посмотрев на Зинерву, решительно произнёс:
- Анион.
- Наковальня? – слегка удивилась целительница. – Почему наковальня?
- Это не важно, - отрубил мальчик. – Что делать дальше?
- Тебе нужно прочитать слова.
- Песнь?
- Да, несущие в себе частицу истинных знаний тексты.
Мальчик улыбнулся и, недоверчиво склонив голову набок, поинтересовался:
- Откуда эти тексты? И кто их придумал? Почему простые стихи обладают силой?
Издевательская улыбка-оскал совсем не понравилась старухе, но она ответила:
- Во-первых, стихотворения не обладают силой, а служат для неё проводником из Сумеречного мира в наш. Со Срединным миром проще… он реальнее поверхностного, а оттого не всякие знания там нужно облекать в словесную форму. Во-вторых, не строй из себя исключительного умника, решившего, что всё поддаётся объяснению! Думаю, эти тексты древнее, чем сам людской род…
- Ага, - с напускным безразличием согласился Котёнок. - Когда ещё не было ни языков, ни тех, кто мог бы вообще разговаривать… Умно.
Зинерва стерпела язвительный комментарий мальчишки и, как ни в чём не бывало, сказала:
- Эти тексты пришли к нам от богов… и скорее всего не земных…
- Рассказывай стишок, пока я не передумал насчёт помощи брату… - грубо оборвал Зинерву Котёнок.
Зинерва сделала несколько глубоких вдохов, отозвавшихся у самого горла булькающими звуками, а затем заунывно и нараспев разразилась чередой едва понятных по смыслу слов.
Всё повторялось - Котёнок слушал древнее заклинание и чувствовал, как его наполняет странное необъяснимое наваждение. Как и во время пожара, мальчик ощущал таинственную силу слов, невольно осознавал в них какое-то благостное величие, недоступное для понимания простым смертным.
С досадой отмахиваясь от мыслей и образов, что навевали тексты, Котёнок оставил переживания при себе. Противная старуха не имела права знать о его размышлениях.
- И это стихотворение? – язвительно произнёс он, когда Зинерва закончила. – Какая бредятина… Я за несколько минут лучше слова придумаю...
Как бы то ни было, а проговаривать слова пришлось. И не единожды. По стойкой убеждённости Зинервы, вдохнуть в деревяшку частицы Сумерек было непросто.
- Сумеречный мир неохотно отдаёт нам свою силу. По правде сказать, люди вообще не должны в него соваться, но уж на то мы и люди.
- Зачем вообще моему предмету силы имя? – недоумённо вопросил Котёнок, вычерчивая по указаниям Зинервы круги и треугольники на снегу.
- Твоя игрушка черпает из иного мира силу, но это временно. Скоро она иссякнет. Думаю, на эти руны ещё хватит. Сумрак не терпит воровства и карает без жалости… постепенно он будет отнимать силу уже у тебя. В конце концов, станешь выглядеть, словно высохшая рыбина.
Важно ковыляя рядом с мальчиком и тыкая в снег палкой, Зинерва неосознанно испытывала от происходящего удовольствие. Долгое время она была одна, а теперь могла делиться теми тайнами, что раньше хранились лишь в её голове.
Котёнку же, по всей видимости, уроки совсем не нравились, и это радовало целительницу ещё больше.
- Поэтому… - придирчиво указывая на прорехи в символах, говорила она, – ты и должен дать предмету силы то, что свяжет его и Сумеречный мир - имя. Всякое истинное имя даётся Сумраком. Как, кстати, я подозреваю, и твоё, Котёнок. Обретя имя, предмет силы станет для Сумеречного мира своим… он будет его оберегать и жалеть.
Когда приготовления были окончены, Зинерва встала в центр одного треугольника, а Котёнок в центр другого, что побольше.
Птенец дрожал и втягивал голову в плечи, но по-прежнему сидел на валуне. Кроме того, он следил за Котёнком.
Морозный воздух прорезал ясный голос мальчишки. Вскинутая рука с зажатой в ней жёрдочкой описывала в воздухе сложные обрывистые траектории. Старуха откинула свою палку в сторону и, запрокинув голову, развела руки в стороны.
Тяжёлые скомканные слова, облечённые в странные рифмы, заполнили пространство и сузили центр внимания собравшихся до одной точки – конца палочки. Прочие звуки исчезли. Ветер испуганно затих.
Тёмные души, прорвав пелену,
Глохнут и стонут в пучине, бреду.
Но я тебя всё равно отыщу
И облеку в чьё-то имя.
Имя, что дам я тебе, не в плену.
Ты им владел уже и тогда,
В прошлом и будущем, в том мире, прочем,
Что затерялся в бесцветных веках.
Святость ничто, порок лишь обман,
Лей сверху правду, ничто не меняй!
Сбрось все обличья и высвети край!
Я вижу твою печаль и прикасаюсь к истинной сути,
Будь тем, кто в тебе живёт, но забылся и плачет от грусти,
Твоё имя Анион и ты выкован в поверхностной земле полым и ослепшим.
Наполнись силой и окружи меня тёплым светом, не падай и смейся!
Вспомни и тут же забудь истинное, слейся с Сумраком,
Всё скоро закончится и обернётся новым кругом!
Торжественно и проникновенно воскликнув последнее слово, мальчик вдруг почувствовал слабость, - не такую, что предвещала потерю сознанию, но всё же неприятную и значительную. Для того чтобы сохранить равновесие, пришлось даже опуститься на одно колено.
Пуночек возбуждённо защебетал и закружил вокруг Котёнка. Зинерва же напротив, приободрилась и даже немного помолодела – вернулось слабое подобие прежней осанки и холодной красоты.
Довольно улыбнувшись, целительница многозначительно посмотрела на мальчика. Тот ответил ей злобным, наполненным недовольством и презрением взглядом.
Зинерва его и впрямь не обманула – он чувствовал, как из тела уходит жизнь, но то был совсем безболезненный и недолгий процесс.
Котёнок отвернулся от противной старухи и закрыл глаза. Не обманула… И всё же с каким удовольствием он бы вгрызся в её белую сморщенную шею и перекусил шейный позвонок.
Между тем, Зинерва не теряла времени. Она взмахнула руками, что-то отрывисто воскликнула и, унося с собой ветер, подбежала к реке. Ветер волной прошёлся по земле и, подхватывая с собой закручивающиеся клубы снега, направился в сторону реки.
Чудо длилось всего мгновение, но Котёнок успел его увидеть.
Порывы ветра разнесли взбудораженные снежинки до самого противоположного берега, а затем обратили их в лёд. Мальчик видел, река наплывает на возникшее препятствие и, застыв на полпути, тут же обращается в полупрозрачную корку. Когда над рекой распростёрся внушительный мост высотой в пол метра, Зинерва подала мальчику характерный знак.
Взмах Анионом и падение. А затем красные круги перед глазами. Всё же много сил целительница забрала. Её алая кровь его бы приободрила.
Мальчик медленно приходил в себя и чувствовал на губах солоноватый, отдающий железом вкус. Нестерпимо хотелось пить. Вот только воду ли…
Зинерва дала Котёнку отхлебнуть из бурдюка и теперь задумчиво наблюдала за тем, как он встаёт.
- Нужно скорее идти, - размеренно, но с нажимом бросила она. Голос изменился к лучшему, но раздражающий скрип всё ещё остался. – Мост продержится максимум несколько часов. Следует спешить…
- Спешить куда? - потирая взмокший лоб, слабо отозвался мальчик.
- На охоту.
Глава 2 - Позабытый танец
Заветная дверь беззвучно распахнулась. Внешний мир овеял лицо свежестью и прохладой. Сидмон вышел наружу и, вглядываясь слезящимися глазами в смоляные бугорки - землянки, что проглядывали на фоне столь же чёрного горизонта, медленно вдохнул щиплющий воздух. Пахло замёрзшей травой и запозднившейся ночью.
Сидмон знал эти запахи и любил. Ещё в детстве, в конце беззаботного дня тайком покинув свою комнату, он взбирался на самый верх Кровного очага и слушал ночь. Она разговаривала с ним, только он не понимал слов.
Но слова совсем не важны.
Сидмон вслушивался в отдалённый тихий шелест листвы, звериный шёпот и чувствовал, как ветер нежно треплет волосы. Тогда мир любил его, и он отвечал ему взаимностью.
Теперь же мир посерел, ожесточился. Ледяные метели так и норовили сорвать с головы капюшон, а всепроникающий снег набиться за ворот, но Сидмон всё равно улыбался. Хоть и сквозь слёзы. Давний друг изменился, но изменился и он сам. Теперь всё было иначе.
- Чего застыл? – нетерпеливо шикнула Мотылёк и вытолкала юношу из прохода.
Выбравшись на улицу, она торопливо огляделась по сторонам и вдруг засмеялась столь искренне и чисто, что Сидмон невольно опешил. Впервые он видел девочку такой счастливой. Черты лица преобразились, и даже прежде блёкло-серые глаза стали живыми и светлыми.
Следом из хижины выбрался Воган, недовольный и насупившийся – уж чего он терпеть не мог, так это метели. Однако оставить без присмотра хозяйку он не мог. Пришлось покидать уютное ложе и со всё возрастающим раздражением ощущать, как густая шерсть становится тяжелой от прилипающего к ней снега.
Мотылёк указала на что-то высокое и невидимое, что-то, что находилось за спиной юноши. С изумлением воззрившись на нависший над ним старый брох, Сидмон попятился к девочке и прошептал:
- Ты живёшь в брохе?
- Не совсем… - вновь улыбнулась девочка. – В пристрое.
И впрямь, к массивной конструкции прилагался небольшой полукруглый пристрой. Неудивительной, что Сидмон не замечал его прежде. Вход облекали густые даже без всякой листвы заросли, а по его краям теснились обратные стороны высоких хижин. Более неприметное место в Увэйне вряд ли можно было сыскать. Да что там, мальчик не был уверен, что даже его отец знал о скрытом убежище.
- Мои предки долгое время жили здесь, - со светлой грустью в удивительно прояснившемся голосе прошептала Мотылёк. – Давным-давно один селянин, Актакрон, сжалился над бедным Фифром, что пытался вернуть своему роду должное, и помог ему, нашёл новый дом.
- Актакрон… уж не тот-ли это Актакрон, что приходился мудрому Лугу прадедом?
- Луг… - задумчиво прошептала девочка. – Кто этот Луг?
Припоминая смутный образ старого кройщика, Сидмон отчего-то улыбнулся. Невысокий и всегда серьёзный, с крупными, но приметными чертами лица, небольшие седые косички на висках, вольный негромкий голос…
- Луг тот, кто соткал первую временную застилань. Благодаря ему сохраняются истории родов. В нём жила необыкновенная сила… Я его плохо помню, но те, кто помнит, рассказывали о нём, как о человеке необычном и великом.
- Пожалуй, что тот Актакрон, - кивнула Мотылёк. – Та необыкновенная сила – талант, и Актакрон так же ею обладал, только теперь о том вряд ли кто помнит…
Невидимое убежище осталось позади. Словно бы отпугивая и предвещая страдания, метель заметно усилилась. Но то вряд ли было чьей-то тёмной волей. Путники всего-навсего выбрались на открытое пространство.
- Но как вам удавалось скрываться от людских глаз? – заинтересованно расспрашивал Сидмон. - Как вы добывали еду и одежду?
- Мы выбирались по ночам… В Забытом лесу много тайн… Некоторые принадлежат моему роду. Теперь лес кормит и одевает меня.
То была не первая и не последняя загадка, что в последнее время вскользь коснулась юноши, но расспрашивать девочку о неведомых тайнах он не стал.
Мотылёк столь неожиданно разговорилась и посвежела… Сидмону не хотелось обрывать радостный момент.
Да и не всякие тайны следовало знать.
Разнопёрая парочка в сопровождении массивного кота праздно брела по безлюдным улочкам Увэйна и разговаривала обо всём на свете. Было удивительно легко и беззаботно.
Неожиданно для самого себя Сидмон осознал, что время от времени украдкой поглядывает на Мотылька, на её забавный курносый носик, что выглядывал из прикрывающего низ лица платка, и светлые живые глаза. Когда девочка смеялась, они превращались в две милые полуприкрытые щёлочки. Юноша никогда ни в ком не замечал столь явного проявления жизнелюбия и искренности.
Со скрытой улыбкой наблюдая за тем, как Мотылёк каждые несколько секунд поправляет выбившуюся из внутреннего капюшона прядку волос, он с приятным удивлением и даже смущением понял, что его спутница вовсе не такая обычная и неприглядная, как ему показалось поначалу.
Мотылёк была прекрасна, и дело было даже не в её носике и глазах – та естественность, с которой девочка проявляла эмоции, попросту поразила юношу и заставила его сердце трепетать.
- Что с тобой? – оборвав себя на полуслове, вдруг прозвенела Мотылёк, с озорной заинтересованностью косясь на Сидмона.
Тот густо покраснел и смутился. По всей видимости, раздумья отразились на лице, да так, что девочка заметила их даже сквозь платок.
- Да… ничего… ничего… - торопливо отозвался он.
Девочка непонимающе нахмурила лоб и болезненно ткнула юношу локтём.
- Да как же, ничего. Сам вон весь пятнами изошёлся. Что не так?
Та прямолинейность, что была присуща девочке, всегда поражала Сидмона и выводила из равновесия. Так и теперь. Он принялся «исходиться пятнами» ещё усерднее.
- Ну, просто… - нашёл в себе силы заговорить он. - Ты так изменилась, когда мы покинули хижину. Как будто совсем другой человек…
- Ну да, - пожала плечами Мотылёк. – Мы же под открытым небом, да ещё и в метель сильную попали… Что тут странного?
- А что тут не странного? – в свою очередь удивился Сидмон.
- Что?
- Ну… отчего ты повеселела, оказавшись в непогоду на улице?
Мотылёк иронично изогнула бровь и, с вызовом обернувшись к юноше, протянула:
- Непогода? Да это лучшая погода из всех! Ну, дождь ещё тоже ничего… Лучшее время для купания!
Сидмон ошарашенно воззрился на безумную девчонку и почувствовал как то наваждение, что несколько минут назад его посетило, быстро улетучивается.
Какая красота?
Мотылёк была воистину странной, что было, в общем-то, и не удивительно, учитывая её прошлое. Ни друзей, ни родни… хотя, чем он сам теперь лучше?
Впереди темнела выжженная пустошь, но её безжизненный вид не сильно расстроил путников.
Точнее, не расстроил Мотылька.
Она радостно порхала по побелевшей земле и оставляла за собой неровную череду тёмных следов. Сидмон мрачно брёл в некотором отдалении. После последней нелепицы, обронённой девочкой, он больше не разговаривал и отчего-то злился. Несколько раз обернувшись на кота, юноша замечал странный, словно бы даже сочувствующий взгляд, который, однако, быстро наполнялся прежней неприязнью.
Когда пустошь подошла к концу и впереди распростёрся высокий спокойный лес, такой кристально чистый и светлый, Сидмон почувствовал облегчение. Опушка сгорела, но всё вернётся на круги своя. Деревья отрастут заново, а животные наполнят его своими разномастными голосами. Было странно, но радостно наблюдать за тем, как Мотылёк обнимает каждое дерево, нежно прикасается к земляным бугоркам и огромным муравейникам, словно бы приветствует старых друзей.
- Чудачка… - прошептал Сидмон, качая головой.
- Иди сюда, Сидмон! – воскликнула девчонка, оборачиваясь к юноше. – Обними этот дуб!
Мрачное дерево с толстым тёмным стволом и ветвистыми сучьями выглядел внушительно, но в тоже время и совсем не пугающе. Снег всё скрывал, делал многие вещи проще и добрее.
- Зачем?
- Иди, говорю!
- Но зачем мне обнимать дерево? – недоумённо отозвался юноша, всё же подходя к дубу.
- Обними и поймёшь… - ответила девочка и отошла в сторону.
Сидмон было дёрнулся с намерением последовать просьбе, но в последний момент передумал.
- Не буду я его обнимать!
Мотылёк тяжело вздохнула.
- Почему?
- Это глупо… - насупился юноша и торопливо зашагал прочь, пока девочка не продолжила его уговаривать.
Молча минуя деревья и кустарники, Сидмон иногда замедлял шаг, чтобы дождаться зловредную девчонку, - та, казалось, намеренно останавливалась подле каждого встреченного дерева и обнимала его.
- Вот зачем ты это делаешь? – спустя несколько минут поравнявшись с Мотыльком, спросил юноша.
- Делаю что? – невинно хлопнув ресницами, отозвалась девочка.
- Ты знаешь…
Мотылёк немного помолчала.
- Я делюсь теплом.
- Что это значит?
- То и значит. Делюсь теплом и всё.
- Ясно…
Пора бы было уже привыкнуть ко всем выходкам Мотылька. В следующий раз Сидмон твёрдо решил про себя быть разумнее и не завязывать очередной странный диалог.
Внезапно перед ним предстал небольшой прелестный прудик. Обрывистые бережка обрамлялись покрытыми инеем кувшинками, а седые от снега деревья, что стояли подле, печально склонялись к воде.
С упоением и восторгом разглядывая каждую деталь чарующего места, юноша благоговейно подошёл к краю пруда и всмотрелся в его тёмную поверхность. Ледяная вода была неимоверно чиста. Сидмон видел, как там, в далёкой глубине, в нескольких метрах от поверхности движутся какие-то смутные тени.
Странные тени.
Восторг от увиденного плавно перешёл в тихий ужас.
Юноша хотел поделиться своими опасениями с Мотыльком, когда позади него раздался восторженный визг. Стремительно обернувшись, Сидмон почувствовал, как лицо заливается новой порцией краски. Тяжёлые одежды внушительной и небрежной кучей лежали прямо на снегу, а в самом их центре стояла Мотылёк, полностью обнажённая, бесстыдно смотрящая прямо в глаза юноши. Тот же невольно скользнул взглядом ниже и почувствовал, как в груди всколыхивается что-то горячее и тяжёлое; и не только в груди.
Девушка, – а так, учитывая некоторые весомые критерии, мысленно переиначил свою спутницу Сидмон, - при виде его вытянувшегося лица захохотала и неожиданно побежала прямо в сторону пруда, легко и беззаботно, словно и не было никакой метели, да и самого юноши тоже.
Сидмон среагировал далеко не сразу. Лишь в самый последний момент, закричав что-то нечленораздельное, он попытался её остановить. Девушка оттолкнулась от бережка и вытянула перед собой руки. Стройное белое тело умело рассекло воздух и по протяжной дуге плавно вошло в ледяную воду.
- Куда? – лишь выдохнул юноша, неловко упав на колени и едва не сорвавшись с обрывистого берега.
Спокойно обойдя суетящегося парня, справа от него степенно и важно уселся Воган. Некоторое время он с заметным удовлетворением наблюдал, как юноша раздевается с намерением ринуться вслед за девушкой, а затем всё же с неохотой отрывисто мяукнул.
Обратив на кота свой безумный взгляд, Сидмон не сразу, но всё же начал приходить в себя. Янтарно-жёлтые глаза источали истинное спокойствие и непринуждённость. Всё было в порядке вещей, иначе бы Воган не знал себе места.
Эта мысль пришла уже позже, после того, как юноша несколько успокоился.
Возбуждённо всматриваясь в прозрачную воду, Сидмон наблюдал, как белый силуэт переплетается с другими, тёмными и стремительными фигурами.
- Что это было? – воскликнул юноша, явно обращаясь к Вогану, на что тот приблизился ближе и, подобное ему,склонился над самой поверхностью пруда.
Светлая полоса плавно скользила между тёмными лентами, а те многочисленными космами струились вокруг неё. Казалось невероятным, что девушка столь долгое время обходилась без воздуха, терялась в ледяной глубине пруда легко и безбоязно.
И вот свет начал подниматься, а вслед за ним, к бесконтрольному ужасу Сидмона, ринулась и тьма, куда более объёмная и внушительная, и, кроме того, обретающая определённые формы. Словно в полусне поднявшись на ноги и отступив от берега, юноша проследил чумным взглядом за последовавшим к нему котом, а затем воззрился на прудик.
Было неимоверно жутко и феерично наблюдать за тем, как, ухватившись за скованный холодом край бережка, девушка без особых усилий выбирается из воды, а вслед за ней, не тревожа спокойной водной глади, без единого звука появляются худые и неимоверно бледные существа.
Их было семеро.
Существа эти не проявляли никаких признаков враждебности, но и особого дружелюбия своим внешним обликом не выдавали. Призрачно-белая кожа, такие же бесцветные глаза и абсолютное отсутствие волос придавали им нечеловеческий, чуждый всякому живому, вид.
Так и тянуло убежать, скрыться среди частых деревьев от неведомых созданий, навсегда забыть их безжизненные лица и пустые взгляды, но Сидмона останавливало то, что девушка нисколько не выявляла своим видом беспокойства. Да и Воган хранил молчание, недвижимой статуей сидел подле юноши.
То, что случилось потом, навсегда врезалось в память Сидмона и оставило на ней свой незримый след.
Девушка танцевала.
Невесомым пёрышком она плыла вместе с таинственными обитателями пруда в причудливом танце, нежно прикасалась к влажным холодным телам и двигалась в такт неслышимым ритмам.
Впрочем, музыка всё же была. Юноша едва её различал. Она исходила словно бы сразу отовсюду, но более всего со стороны пруда. Тихая и печальная музыка просто существовала. Сидмон бы ни за что не взяться определить, что за музыкальные инструменты могли сотворить нечто подобное, соткать столь сложное переплетение звенящих и дрожащих звуков.
Ещё он слышал голоса. Тихие и высокие, они пели о чём-то неимоверно древнем, давно позабытом и наполненном беспросветной скорбью.
Существа плакали. Предельно выверенными, но в то же время и свободными движениями сливаясь с девушкой в единый плавный поток, что постоянно менялся и жил своей необъяснимой жизнью, они походили на застывшие во времени статуи. Лица сковывались единой трагичной маской, а прозрачные глаза не покидала безграничная светлая грусть.
Когда танец закончился, и песня резко оборвалась, Сидмон тоже плакал.
Существа медленно направились к прудику, а одно из них, перед тем, как скрылось в тёмной воде, вдруг слабо улыбнулось. Мотылёк так же улыбнулась.
Девушка всё ещё стояла обнажённая и прекрасная среди снегов, и холодные снежинки ударились об неё, когда юноша осторожно подошёл. Мотылёк вся дрожала, а её тело враз потеряло прежние свойства.
Бледная кожа покрылась мурашками и быстро покраснела. Загадочные существа ушли. Ушло и чудо.
Торопливо укрыв девушку в тёплые одежды, юноша закрыл глаза и крепко прижал вздрагивающий меховой комок к себе.
- Кто это были? – спросил Сидмон спустя время, когда костёр был разведён, а Мотылёк немного согрелась.
Воган лениво растянулся у девушки на коленях. Он мурлыкал. Сама же она, прислонившись спиной к массивной ели, сидела у самого огня, тянула ледяные руки к треплющимся языкам пламени и задумчиво посматривала на потрескавшиеся красноватые угли.
Юноша сидел подле и прижимал её к себе. Мокрые волосы пахли цветами и дождём. Этот запах сильно удивил Сидмона, но вместе с тем и заставил его прижать девушку к себе крепче.
- Я не знаю… - прошептала Мотылёк.
Сидмон помнил о прежнем своём намерении больше ничему не удивляться, но происходящее было выше всякого его понимания. Ошарашенно воззрившись на девушку, он в сердцах воскликнул:
- Как… не знаешь? Зачем же… что это было?
- Я просто поделилась с ними теплом, - последовали умиротворённая улыбка и странный взгляд.
- Поделилась теплом… - пробормотал Сидмон.
С каждым днём мир становился всё более безумным и необъяснимым, и юноша с запозданием ощущал, как сам он, оставаясь в привычных рамках восприятия, теряет с ним всякую связь. Старый друг изменился слишком сильно.
- Да, - отозвалась девочка, а затем, вдруг заинтересованно подобравшись, будто о чём-то вспомнив, посмотрела на Сидмона как-то особенно, с нескрываемым любопытством. – Спасибо, кстати, что тоже делишься… А ещё, почему у тебя лицо такое глупое стало, когда я разделась?
Юноша смутился, но смог себя пересилить и более или менее внятно ответить.
- Ну… ты голая была…
- И что? – искренне недоумевала девушка.
Теперь настала очередь юноши недоумевать.
- Как что?
- Да, что?
- У… - всё же покраснел Сидмон. - У тебя всё видно было…
Кажется, нелепостью ситуации заинтересовался даже Воган. Юноша заметил, как одно ухо-кисточка оттопырилось. Мотылёк, согреваясь, быстро растёрла ладони и пожала плечами.
- Всё?
- Ну да… грудь и… - юноша замялся.
Девушка нахмурилась, непонимающе так, задумчиво, и вдруг тепло улыбнулась. Медленно качая головой, она вновь посмотрела на костёр и вполголоса обронила:
- Странный ты.
И вместо того чтобы возмутиться, Сидмон вдруг почувствовал как его разбирает смех. И впрямь странный.
Глава 3 - Погоня в лесу
Снежная буря не утихала. Свежий, пронизывающий насквозь ветер, такой, что мочки ушей пощипывало, напоминал о сырых просторах пещер. Вдыхая его и каждый раз невольно улыбаясь, когда ноздри охватывало трескучей пеленой, Котёнок поглядывал по сторонам и старался не отставать от Зинервы.
Та шла на удивление бодро.
Целительница по-прежнему опиралась на импровизированный посох, однако будто вовсе не знала усталости. Резво перебирая ногами, она оставляла за собой заметный снег из разворошённого снега. По нему мальчик и шёл.
Котёнку не нравился снег.
Теперь не нравился. Плотные белые комочки противно цеплялись за меховые штаны и отягощали каждое движение.
А вот угасающий день радовал. Запахи становились всё отчётливее, и скованный холодами мир терялся в сумерках.
Пройдя путь в двенадцать зим, Котёнок впервые почувствовал, что его нос совсем никчёмен, ни на что не годен. Сколько он не внюхивался и не водил безобразно жалким отростком по ветру, перед его мысленным взором не предстало ни единой толковой картины. Ни животных, ни трав, ничего. Один лишь пуночек, беззвучно порхающий над головой.
Когда очередная лысая проплешина леса осталась позади, мальчик раздражённо фыркнул и поплотнее обернулся в накидку.
- То воля зверя… - внезапно донеслось со стороны Зинервы.
- Что? – не сразу отозвался Котёнок.
- Воля зверя… она засела в тебе и теперь недоумевает, почему мир вокруг так изменился…
Мальчик невольно заинтересовался и, высоко вскидывая ноги, чтобы быстрее преодолеть полуметровый слой снега, подбежал к целительнице.
Та же усмехнулась потешной нетерпеливости Котёнка и пробормотала:
- …вот только на самом деле мир тут не при чём… Изменился ты сам.
- То есть та тварь во мне… она ещё жива? - угольный взгляд сквозил по побелевшему от холода лицу.
- Конечно, жива, - проскрипела старуха. – Живее живых. Иначе бы как тобой так ловко управляла?!
Мальчик в мгновение оказался перед целительницей и, сверкая белками глаз, совсем по-звериному прошипел:
- Я прощу тебе эти слова… но в последний раз. Мной никто не управляет!
Голубые глаза старухи на короткое время показались из-под надвинутого на лоб капюшона.
Затем Зинерва спокойно обошла Котёнка и продолжила путь. Мальчик немного постоял, размышляя над тем, внушает ли он старухе прежний страх, а затем двинулся следом.
- Пришли! – вполголоса обронила целительница, остановившись на краю небольшого уступа и полоснув по ветру одеждами.
Котёнок осторожно подобрался ближе, встал на корточки и внимательно осмотрел окрестности.
Густые шматы бурелома, небрежно разбросанные вплоть до самой границы сосновой чащи, припорошило снегом. Перемежаясь с ними, повсюду высились изогнутые стволы самых разнообразных деревьев, начиная от круглоствола и заканчивая кочелгой.
Отличительной особенностью места служили нескончаемые ветра; Котёнок с самого начала приметил то яростное беспокойство, с которым вдоль снежных холмов проносились полупрозрачные белые буруны. В остальном же низина ничем не отличалась от всяких прочих, обнаруженных прежде. Ни единой души, ни единого запаха. Всё мертво и спокойно.
Пока мальчик вглядывался в тёмные проёмы зарослей, Зинерва преспокойно покрыла землю двухслойной меховой накидкой и с кряхтением на неё уселась.
Силы целительницы вновь уходили. Бесстрастно водя внимательным взглядом по раздражающему пейзажу, Котёнок тайком наблюдал за старухой, видел её слабости. Пока что Зинерва была нужна, а оттого её кончина могла повременить.
Рано или поздно она умрёт. Но не сейчас.
Следовало отдать дань памяти прошлому, спасти Брейдена, да и слишком уж много полезного целительница могла поведать. Вместе с тем от расправы мальчика удерживало необъяснимое желание, скрытый смысл, что пытался втянуть его в безумную пучину страха и сомнений. Котёнок явственно ощущал его в себе и старался подавить. Пока что получалось.
Зинерва, в свою очередь, так же поглядывала на мальчика, различала в его непоколебимой решительности и ярости проблески чувствительности; растерянности, если быть точнее.
В какой-то момент целительница, подобно своему спутнику, повернулась в сторону низины.
- Запомни, Котёнок, – твоим другом и родичем всегда будет один лишь Анион. Между вами связь, которую сложно разрушить. Она крепка и двулика, – Зинерва небрежно взмахнула рукой. - Взгляни на свой предмет силы!
Анион заметно потемнел и стал визуально больше, словно бы напитался влагой. Кроме того, появился запах. Как только мальчик выудил на свет деревяшку, в воздухе разнеслось тягучее и зловонное, наполненное гнилью амбре.
Котёнок недовольно поморщился и с видимым отвращением повертел Анион в руке. Грубая поверхность жёрдочки покрылась небольшими трещинками, из которых показывался тёмный сок, печать потускнела и стала едва видимой.
- Что с ним?
Целительница многозначительно посмотрела на Котёнка и холодно отозвалась:
- Анион впитал в себя часть твоей новой сути. Он гибнет, пытается отторгнуть ту тьму, что ты добровольно в себя вобрал… То, что происходит в тебе, отражается и на нём…
Последовало продолжительное и характерное молчание, подкрепленное пронзительным взглядом, которое мальчик поспешил оборвать.
- Я понял твой намёк, старуха! – взвизгнул он, оскалившись и яростно водя белками глаз. – Говори, что делать!
Целительница в ответ взмахнула рукой и осуждающе зашипела:
- Тихо ты, дурень! Горлань больше, и делать ничего не придётся!
Не успела старуха договорить, как почувствовала на кадыке острие жёрдочки. Удивительно, но ей показалось, будто бы Анион заметно удлинился, приобрёл некую схожесть с коротким кинжалом. Впрочем, причудливая деформация деревяшки не столько завладело её вниманием, сколько вспыхнувшее лицо Котёнка, оказавшееся к ней вплотную.
Звериные черты теперь проступили ещё явственнее, чем прежде. Зинерва с неподдельным ужасом наблюдала в склонившемся над ней лике не свойственные простому смертному черты – отчего то выделяющиеся на фоне остальных зубов резцы, перешедший всякие грани безумия взгляд – два бездонных округлых провала, что заполнили собой едва ли не весь глаз.
Котёнок ничего не говорил. Он просто наслаждался моментом и внезапно обострившимся слухом улавливал едва заметные вибрации, такие сладостно мучительные и трепещущие – то пульсировала венка на шее целительницы, в панике заходилось сердце, билась в ушах кровь, заставляя женщину на короткое время оглохнуть.
Мальчик дрожал и не отрывался от испуганных иссиня-лазуревых глаз. Его переполняли смех и жажда расправы, но вместе с тем и отвращение.
Может отвращение и охладило его внезапную вспышку. По крайней мере, когда Котёнок пришёл в себя, он уже стоял в некотором отдалении от старухи и тяжело дышал.
Зинерва и сама потом с трудом могла вспомнить те ужасающие мгновения. В памяти остались лишь некоторые детали, но прежде всего взгляд – не человеческий и даже не сумеречный… совсем иной, не свойственный никому из тех, кого она видела прежде. Тогда целительница осознала, что мальчик был не просто особенным. Он был исключительным и, скорее всего, единственным в своём роде. В нём жило что-то потустороннее, необъяснимое и неимоверно жуткое.
Впрочем, вскоре хладнокровие вновь взяло своё – Зинерва обрела прежнюю ясность мыслей.
- Спустись с уступа! - прошептала она, придавая лицу прежнюю маску невозмутимости. Котёнок не шевелился и молча слушал. – Когда-то давно я поклялась оберегать дикие жизни, поэтому не вправе умышленно вредить лесу и его обитателям… для тебя же то теперь потребность. Найди следы… Я не спрашиваю тебя, почему лес погрузился в тишину, но догадываюсь… И всё же наверняка что-то живое осталось... Особенно здесь. Найди следы, а затем выследи зверя, накорми себя и Аниона! И не забудь захватить кусочек для будущего огарка!
Мальчик ещё несколько секунд смотрел на целительницу, а затем неспешно подошёл к уступу.
Руки немного в сторону, голова обращена к земле, короткий прыжок – и худощавый силуэт Котёнка скрылся из вида. Пуночек тёмной полосой юркнул следом.
Зинерва с облегчением выдохнула и мрачно покачала головой. В чудесное прояснение рассудка мальчишки верилось с трудом, а оттого следовало подготовиться к худшему. Лишние крохи жизненной энергии, вытянутой из Котёнка во время ритуала, теперь были как нельзя кстати.
Зинерва осторожно стянула с головы накидку. Выхватив дрожащими руками из седых волос едва приметную булавку, она немного поколебалась, но всё же проткнула её острием кончик указательного пальца.
Крови не было. Ни единой капли. Вместо того чтобы отдать догорающим сумеркам рубиновую влагу, ранка вдруг мгновенно затянулась, а Зинерва с хрустом расправила плечи, в мгновения посвежев и лицом и телом. Вернулась прежняя часть былой красоты, а вместе с ней и часть сил. Целительница поспешила разломить булавку надвое и отбросить половинки в сторону – одноразовая вещица теперь была бесполезна; запасная часть позаимствованных у Котёнка сил наполняла живительной энергией конечности, медленно возвращала столь внезапно оборвавшиеся связи с Сумраком. Теперь Зинерва могла дать хоть какой-то отпор… пусть и недолгий.
Однако следовало быть осторожнее и предусмотрительнее - несколькими сложными движениями рук целительница вывела в воздухе причудливые очертания, а затем приложила ладони к груди.
Визуально ничего не произошло, однако женщина в несколько мгновений обрела прежний вид. С отвращением посмотрев на свои иссохшиеся ладони, испещрённые частой сетью морщин, Зинерва сдержанно вздохнула. Теперь сила переполняла её, давала мнимую уверенность в исключительной непобедимости и вседозволенности, но то, пусть и отчасти, было лишь иллюзией, – спину вновь нещадно ломило, а руки мелко дрожали, слабость торжественно обуяла собой конечности.
Мальчик, между тем, осторожно крался сквозь причудливое переплетение небольших оврагов и зарослей. Следуя указаниям целительницы, он время от времени посматривал себе под ноги и прислушивался.
Врала всё ведьма, не было вокруг жизни. Лишь дурацкий птенец не давал сосредоточиться, мельтешил над головой, торопливо перелетал с ветви на ветвь.
- Прочь! – раздражённо прошипел Котёнок, когда пуночек в очередной раз юркнул перед самым его носом. – Прочь! Если я никого не найду, моей добычей станешь ты!
Птенец, усевшийся на раскидистые ветви кругоствола, недоверчиво чирикнул и встопорщил пёрышки.
Мальчик ещё с десяток минут шёл куда-то вперёд, а нескончаемая метель терпеливо заметала за ним следы. Забытый лес окончательно погрузился в ночь, а вместе с ним и всякая надежда найти искомое. Снега под ногами больше видно не было, а значит и смысл продолжать путь окончательно исчез. Следовало возвращаться.
Вот только, задумчиво обернувшись назад, Котёнок осознал, что напрочь позабыл дорогу обратно. Да и не запоминал её, откровенно говоря.
Пуночек вздрогнул от нечеловеческих звуков, что вырвались изо рта нового хозяина и, без всякого труда различая его силуэт в полной темноте, интуитивно осознал причину яростной вспышки.
Тогда птенец расправил крылышки и, оттолкнувшись от ветви, зигзагами взмыл в мрачное небо. Он поднимался ввысь и наблюдал за тем, как деревья становятся совсем небольшими, даже меньше его самого, как лес раздаётся во все стороны единым буровато-синим пятном, отрезанным с одного лишь края пепельной пустошью, теперь белоснежной, а оттого спокойной, и как в просвете ровно под ним хозяин обращается в чёрную, едва приметную точку, брелущую в сторону далёкой реки. Земля всё более отдалялась, ветер усиливался и оборачивался плотными хлопьями снега, а небо отчего-то не торопилось впустить в свои мрачные просторы крохотную пташку. Едва справляясь с воющими ледяными порывами, пуночек отчаянно бил крыльями по воздуху и силился увидеть что-то внизу, там, среди нескончаемых рядов деревьев.
Когда силы уже были на исходе, совсем рядом с пустошью, пугливо прерываясь и вздрагивая, слабо замерцал мертвый грязно-бирюзовый свет. Свет исступленно брёл прочь от далёких болот, в сторону Смолвы, и казалось, становился всё слабее.
Пуночек возбуждённо воскликнул и, ещё мгновения поборовшись с неистовой стихией, юркнул вниз.
Котёнок брёл на ощупь сквозь тихие лощины и овражки, взбирался на стонущие холмы и небрежно отмахивался от раскидистых лап игловика.
В какой-то момент что-то незримо изменилось, словно бы раздалась далёкая и слабая вибрация, при этом вполне себе реальная, хоть и короткая.
Ни секунды не раздумывая, мальчик резко нырнул в сторону и полоснул перед собой рукой. В крепко сжатом кулаке оказалось дрожащее тёплое тельце.
Котёнок со всей тягостной ясностью осознал, насколько же сильно он проголодался. Тельце так иступлено билось в руке, кричало и вырывалось. Каким блаженством было ощущать в себе силу, ощущать ту видимую разницу, что отделяла и отдаляла жертву и охотника.
- Видимо, ты всё же решил мне помочь… - холодно ухмыльнулся мальчик, нежно поглаживая птенца по голове. – Не ужин, но хоть какая-то закуска…
Прежде чем Анион проткнул трепещущее сердечко, птенец вдруг отчаянно вскрикнул, совсем иначе, нежели прежде – на этот раз с какой-то непередаваемой решительностью и безысходностью – и глаза нестерпимо защипало.
Спустя мгновения, когда мальчик проморгался и вновь обрёл способность видеть, мир уже прогнал тьму и заиграл новыми красками, обратился в контрастирующие отчётливо видимые цвета.
Деревья наполнились светящимися субстанциями, а в морозном воздухе задвигались голубые облачка. Забавляясь друг с другом, переплетаясь в причудливые фигуры, полупрозрачные клочки подхватывали с собой острые снежинки и проносились между изрубленными непогодой стволами деревьев. Лес вновь ожил, заиграла уже подзабытая мелодия жизни, причудливая и странная, лишённая тех невидимых оков, что связывали видимый мир.
Котёнок настолько опешил, что невольно выпустил птенца из рук и сделал несколько шагов назад. С плотоядным блеском в заискрившихся глазах наблюдая за скрытыми прежде вещами, мальчик вспомнил своё странное путешествие с Ква, жабёнком, - по ощущениям такое далёкое и полузабытое. Тогда он впервые узрел мир таким, каким тот был на самом деле. Только на этот раз процедура обращения прошла куда проще и безболезненнее. Обошлось без зловонных плевков.
Обратив взор на зажатый в руке Анион, мальчик поднёс его совсем близко к глазам, чтобы получше рассмотреть замерцавшую зеленоватым светом печать. Он осторожно потрогав лоб, убедился в возникших предположениях. Печать, как и тогда, во время прогулки с Ква, дополнилось новой деталью – каплей.
- Молодец… - не отрывая взгляда от жёрдочки, бросил Котёнок в пространство. Пуночек заинтересованно подобрался и подпрыгнул к самому концу сучка, на котором расположился. – Ты вовремя напомнил мне о своих прежних выходках. Тебя я не убью… по крайней мере пока-что… Теперь я вижу, что ты связан со мной не меньше Аниона… А оттого можешь оказаться полезен.
Пуночек молча поводил головкой, словно обдумывая услышанное.
Мальчик же огляделся и, следуя неровной цепочке своих недавних следов, молча зашагал прочь.
Прошёл он совсем немного. Птенец вновь оказался перед самым лицом, возбуждённый и раздражающе шумный. С трудом подавав в себе порыв поймать наглеца и сжать его жалкую тушку в кулаке, Котёнок остановился и молча воззрился на нарушителя тишины. Когда пуночек осознал, что завладел вниманием хозяина, он юркнул над плечом и, непрерывно щебеча, скрылся в зарослях.
Котёнок медленно прикрыл глаза и поиграл желваками, но всё же неохотно двинулся следом. Резвящиеся души, что многочисленными стаями рассекали свободное пространство, старались держаться от мальчика подальше. Играючи взмывая вверх при его приближении, они зависали в тройке метров над землёй, а затем, по прошествии какого-то времени, плавно опускались. Древесные же души дрожали и тускнели, устремлялись ближе корням, а то и вовсе исчезали из вида, скрывались под землёй.
Когда между деревьями забрезжил прежде увиденный пуночком свет, позади Котёнка уже собралось приличное количество крохотных, странного вида человечков. У существ были руки и ноги, совсем как у обычных поверхностников, но на этом всякое сходство заканчивалось. Человечки были ростом не больше безымянного пальца, а их невероятно чёрная кожа придавала им сходство с кусочками угля, только ожившими. Кроме-то, существа, видимо, были абсолютно голыми. Сливаясь в разрозненные, едва видимые на фоне зарослей группки, загадочные существа с любопытством выглядывали из деревьев и беззвучно перебегали из укрытия в укрытие.
Котёнок давно приметил скрытных сопровождающих, но не придавал их присутствию практически никакого значения. Те же были этому предельно рады, потому что, судя по их неуверенным движениям и той дистанции, что они выбрали для наблюдения за чужаком, человечки не отличались излишней храбростью.
Между тем, свет оказался совсем близко. Выделяя корявый массив из всех прочей растительности, призрачные лучи плавно охватывали гигантский многовековой дуб и двигались в сторону охотника.
Охотник был наготове. Анион обрёл небывалую твёрдость и удлинился. Осторожно прильнув к грубой коре могучего древесного старца, сливаясь с ней в единой целое, Котёнок нетерпеливо подрагивал и, предвкушая скорую расправу, хищно приподнимал верхнюю губу. Пуночек скользнул следом и оказался над самой головой.
И вот, спустя затянувшиеся мучительные секунды лучи скользнули по звериному лицу. Сверкнули белые зубы, Анион грозно рассёк воздух, однако не нашёл своей добычи. Мерцающее нечто успело в последний момент отпрыгнуть в сторону.
Свет принадлежал псу. Огромный полуистлевший зверь низко пригибал к земле голову и странно поглядывал на мальчика. Розовая жижа, свисающая из приоткрытого безгубого рта, и болезненные, светящиеся жёлтым глаза, прижатые к затылку уши не оставляли мальчику сомнений в том, кто перед ним предстал.
Котёнок с мрачным интересом воззрился на предполагаемую добычу и удивился тем странным особенностям, коих не было в ку-ши, встреченным им прежде.
Это существо не источало того дикого безумия и голода, что наполняли собой каждого из его собратьев. Может, дело было в том, что ку-ши находился на грани смерти.
В данном факте не составляло труда убедиться, стоило лишь разглядеть облезлое тело пса получше. Многочисленные гнойные раны и плотные комья свернувшего розового вещества, что, по всей видимости, служили ку-ши кровью, хриплое дыхание и яркие огненные всполохи, выбивающиеся откуда-то изнутри, составляли в целом картину жалкую и уродливую.
- Надо же… - с издёвкой протянул Котёнок, переглядываясь с замершей тварью. - Старый гмур забрал себе жизни всех зверушек в лесу, а этот отчего-то остался… А хотя… надолго-ли. Видимо, сильный был, вот и не помер, как остальные, да?
Ку-ши отозвался приглушенным скулением. Причудливые жёлтые глаза словно бы подёрнулись пеленой. Мальчик был готов поклясться, что уродливая тварь прослезилась.
- Бедняжка… Видимо, ты столько всего натерпелся… Но я смогу тебе помочь. Ты умрёшь здесь, и при том не жалкой безликой смертью, а в бою.
Котёнок улыбнулся и, чуть пригнувшись, выставил перед собой Анион. Человечки в отдалении возбуждённо зашептали. Мальчик слышал их слабые шелестящие голоски.
Ку-ши перевёл испуганный взгляд на Анион и, прижав облезлое тело к земле, медленно попятился назад. Улыбка Котёнка несколько померкла, а затем и вовсе исчезла, сменилась грубой маской неудовлетворения.
- Нет! – невольно заставляя ку-ши ускорит шаг, раздался полный яда возглас.
Зверь стремительно развернулся и, споткнувшись о выступающий из земли корень, побежал прочь. Сопровождаемый возбуждённым щебетом пуночка, мальчик закричал и ринулся за беглецом следом.
Котёнок перехватил Анион острием книзу. Он неотрывно смотрел на полыхающую впереди фигуру и яростно мчался сквозь заснеженный лес. Души с ужасом отступали прочь, нескончаемая метель безжалостно хлестала по покрасневшему лицу, а густые заросли так и норовили зацепиться за ноги, остановить по беззвучному мановению леса стремительный бег незваного гостя.
Ку-ши был совсем близко. Котёнок различал его сладковато-пряный запах, слышал иступленное влажное дыхание.
Внезапно откуда-то сбоку выпорхнул пуночек и одном точным броском оказался в ладони мальчика. И тогда мир изменился вновь – на этот раз ещё более сильно и странно.
Котёнок бежал по душистому летнему лугу и ощущал даже сквозь промокшую от сырого снега одежду тёплые лучики солнца. Радостно щебетали птички, а над яркими цветами лениво кружили басовито жужжащие шмели и невесомые бабочки.
Мальчик изумлённо заозирался и на мгновение приостановился, но всё же быстро нашёл в себе силы смахнуть наваждение и продолжить погоню. Силуэт впереди, едва видимый из-за высокой сочной травы, иногда показывался над провисшими концами луговой поросли. Кроме прежней твари рядом с ней удивительным образом оказались и другие псы, десятка два, а то и больше. Стая бежала в сторону леса и яростно лаяла. Чистые оглушительные возгласы собак сливались в единую и тревожную какофонию, но даже так Котёнок почувствовал, что в вое преследуемой ку-ши случились значительные перемены.
Когда поляна закончилась, и метровая трава осталась позади, мальчик понял причину своих смутных подозрений. Ку-ши теперь представала в виде великолепной гончей собаки, черной, с короткой шерстью и длинными мускулистыми конечностями. Преследуемый пёс выглядел точно так же как и остальные его собратья, но отличался заметно большими размерами, да и стоял, помимо всего прочего, во главе стаи.
То был вожак.
Врываясь в пределы леса, рыча и брызгая слюной, пёс, казалось, бежал вовсе не от Котёнка, а по своим, одному ему ведомым делам.
Внезапно морок пропал столь же стремительно сколь и возник. Мальчик вновь бежал сквозь лесную чащобу, тяжёлую и серую, а впереди маячили близкие всполохи. Ку-ши всё так же поскуливал, а пуночек прижимался к ладони.
Котёнок недоумённо воззрился на птенца.
- Что ты…
Не успел он закончить фразу, как лес вспыхнул густой прохладной зеленью, на которой ещё сохранились капельки утренней росы, и наполнился новыми звуками. Гончие псы ловко перескакивали через кусты и овражки, зигзагами мчались вперёд и рычали.
Та же сила и скорость, задорный дух погони, - вот только на этот раз Котёнок отчего-то решил обернуться. Позади, бесцеремонно и молниеносно срубая небольшие деревца и обвисшие от влаги ветви, на огромных боевых конях скакали могучие воины, закованные в глухие доспехи из дублёной кожи. Как оказалось, мальчик обернулся вовремя. Реакции едва хватило, чтобы избежать подкованных копыт западного скакуна.
Чёрный зверь раздражённо фыркнул, словно видел мальчишку, и без всякой задержки продолжил путь дальше.
Котёнок же торопливо выбрался из овражка, в который спрыгнул, когда невольно отскочил от всадника, и вдохнул привычный морозный воздух. Хоть ку-ши и был ранен, но передвигался для умирающего довольно резво. Его сияющий силуэт уже почти затерялся среди деревьев.
Котёнок на секунду прикрыл глаза, а затем побежал вновь.
Холодные просторы Забытого леса периодически сменялись прекрасными летними пейзажами. Всадников отчего-то становилось всё меньше, да и псов значительно поубавилось. Котёнок же просто дышал, старался не сбавлять наращенный темп, смотрел под ноги и вовремя уклонялся от попадающихся на пути препятствий. Мальчик с мрачной задумчивостью разглядывал изменяющийся силуэт неуловимого ку-ши и слышал возбуждённые крики воинов, но не понимал ни единого их слова.
Кто-то сражался и плакал, а кто-то бежал. Лошади, впавшие в безумие, носились кругами среди лесных великанов, исступленно ржали и, вставая на дыбы, били в воздухе копытами.
Затем Котёнок увидел кровь и разодранные в клочья тела. Земля неистово содрогалась и плакала. А как ещё было объяснить тот стон, что вырывался прямо из-под ног?! Деревья вдалеке падали под чьими-то могучими ударами, и листья шумным ворохом ниспадали на голову.
Очередной вдох, вырвавшийся изо рта пар, - и вот ку-ши больше не бежит.
Вожак мёртвой стаи стоял в полном одиночестве среди подёрнутого рябью пустыря, окружённого в одной грани происходящего густыми высокими соснами, а с другой молоденькой, погибшей от нескончаемых холодов порослью.
Мальчик приостановился у самого края проплешины и, тяжело дыша, двинулся к псу. Тот шумно выдыхал облачка пара, да глухо всхрипывал, отдавая метели последние капли жизни, но всё же упрямо стоял на подрагивающих ногах, не давая себе упасть. Обтянутая вспученной плёнкой тело то обрастало шерстью, то вновь схватывалось гнилостными ранами, и всё же, несмотря на ужасающий внешний вид, ку-ши был жив, а вот гончая собака, могучий вожак, что гнался за кем-то столь яростно и целеустремлённо, испустил последнее дыхание. Мёртвая тёмная туша ничком лежала на земле и со страхом смотрела куда-то вдаль, в сторону надвигающегося гиганта, что с надрывным треском вырывал вековые деревья из земли вместе с корнями.
Котёнок подбирался к добыче всё ближе. Нарастающее безумие больше его не беспокоило. На самом ли деле видения врывались в реальный мир, переносили мальчика в неведомые земли, или всё это являлось лишь плодом его сознания и странных действий пуночка, было не столь важно.
Охотник настиг добычу, а значит пришло время оросить мокрый снег кровью. Как только Котёнок прочувствовал и осознал эту догму, всё встало на свои места. Пуночек выпорхнул из ладони и скрылся в неровном просвете над головой. Видения прекратились.
Теперь жёлтые глаза следили за подбирающейся смертью. Котёнок улыбался и отвечал твари решительным взглядом зверолова, загнавшего в свою ловушку жирного сладкого зайца. Шаг-другой – грудь пса быстро вздымается и опадает.
Когда до жертвы оставались считанные метры, ку-ши внезапно заговорил.
Несколько мгновений мальчик со смесью отвращения и удивления различал сквозь заунывный вой метели торопливое бормотание и сип, но слова сумеречного существа были ему незнакомы.
- Умри достойно, вожак… не так, как в прошлой своей жизни.
Короткий взмах.
Раздался влажный хруст.
Мальчик закрыл глаза и, чуть запрокинув голову, прочувствовал рукоятью плоть, а и затем черепную коробку, кою с непередаваемым упоением пронзил. Тело пса судорожно вздрогнуло, замерло на несколько секунд, словно раздумывая, окончательно оно умерло или ещё нет, и медленно опрокинулось наземь.
Из узкой раны ровно между глаз пса просочилась вязкая тёмная жижа, а вместе с ней и бирюзовый свет. Мерцающие частицы просто покинули безжизненное тело и растворились в кружащемся потоке безликих душ, что окаймили собой пустошь.
Котёнок долго стоял подле тела и всматривался в выцветшие глаза.
Наступила безлунная, поседевшая от снега ночь. Метель, наконец, стихла, поэтому мальчику удалось без проблем собрать хворост и разжечь костёр прямо здесь, в дремучем лесу, среди душ и крохотных чёрных существ.
Мёртвый ку-ши с неимоверной тоской и печалью в остановившемся взгляде наблюдал за тем, как Котёнок сооружает из прутьев, покрытых инеем, навес от метели и, отвязав с плеча свёрнутую в рулон шкуру, расстилает её наподобие лежака.
Пламя задумчиво потрескивало, освещало бледное лицо Котёнка, сидящего неподалёку, и голову его добычи. Пуночек примостился на навесе. Подобно своему хозяину, он посматривал на пахнущий мёдом и вереском труп.
Ку-ши всё больше покрывался снегом. Снежинки бездумно падали на остекленевшие глаза, забивались в глубокие раны и скрывал всякие следы недавних страданий.
- Всё не так… - глухо обронил Котёнок. – Ничего не изменилось. Ведьма или солгала, или ошиблась.
Пуночек понимающе чирикнул и перепорхнул на краешек лежака.
- Зачем ты показывал мне те картины? – не оборачиваясь на дрожащую от холода птаху, безэмоционально спросил мальчик. – Я видел прошлое?
Перемещение в Срединный мир произошло столь неожиданно и стремительно, что Котёнок невольно вздрогнул. Пуночек, как и прежде, без всякого предупреждение скользнул в ладонь и, вспыхнув единым светлым пятном, тут же перелетел на прежнее место.
Деревья заволновались и пригнулись к земле. Небо играло всеми оттенками чёрного. Приглядевшись, мальчик заметил, как в его глубине витает что-то неимоверно огромное, как титан взбивает плотные облака широкими крыльями и мрачно взирает в пространство под собой.
Мальчик грозно посмотрел на своего спутника, и недовольно хмурясь, поднялся. Холодный взгляд натолкнулся на труп ку-ши. Теперь то был обычный гончий пёс, целый и невредимый, но всё же мёртвый. Лоснящаяся шкура плотно охватывала тугие мышцы и кости, тщательно скрывала от посторонних драгоценную жидкость.
Страшная мысль посетила Котёнка и в короткое время им завладела.
Подбросив в искрящийся костёр извивающиеся, подобно змеям, прутья, он посмотрел на свою руку, слившуюся с Анионом в единое целое, и увидел, как конец деревяшки заостряется и становится длиннее, деформируется в подобие внушительно широкого лезвия.
- Рад, что ты не против, - с жестокой улыбкой произнёс мальчик и двинулся к добыче.
Птенец возбуждённо закричал и попытался в очередной раз юркнуть к мальчику, но тот всё предвидел. Быстрым движением отбросив птенца в сторону, он подошёл к ку-ши и опустился перед ним на колени. Деревянный клинок вонзился в холодное тело.
Было немного жаль, что добыча уже потеряла тепло, утратила ту дикую силу, что делала кровь ещё более особенной, наделённой своим неповторимым вкусом и запахом. Зато каким наслаждением оказалось быть частью Аниона, ощущать каждое его движение, смаковать то, как он рассекает плоть и впитывает в себя сок жизни, обагряется и раздаётся вширь.
Спустя время птенец, наконец, пришёл в себя.
Причиной его пробуждения оказался тот самый чёрный народец, что с пугливым любопытством наблюдал за лесными гостями прежде. Безликие человечки уже довольно долго перешёптывались и монотонно бубнели, осторожно дотрагивались до бездвижного тела пуночка, а когда он очнулся, торопливо скрылись за ближайшим деревом. Пуночек слабо пошевелился, открыл глаза и сразу же разглядел ссутулившуюся фигуру хозяина, сидящего возле догорающего костра.
Деревья успокоились и теперь мерно покачивались в такт ледяным дуновениям ветра. Пуночек с трудом поднялся и попытался взлететь. Только спустя несколько попыток ему удалось оторваться от земли и приземлиться напротив мальчика.
Теперь, оказавшись, ближе к огню, птенец с ужасом разглядел неподалёку растёрзанные кровавые шматы мяса и костей. Огромная лужа крови и окаймляющие её брызги уже успели насквозь пропитать собой слой снега и превратить его в уродливую рыхлую массу.
Больше же всего пуночка напугала не страшная картина недавней расправы, а сам мальчик. Не двигаясь и нисколько не реагируя на встревоженный щебет птенца, он сидел на коленях у костра и смотрел в его постоянно изменяющуюся глубину. Руки, лицо и грудь Котёнка были вымазаны в остатках мяса и крови – в трясущейся ладони и вовсе был всё еще зажат внушительный кусок сырой плоти, на котором виднелись следы зубов.
Бессмысленно водя пустым взглядом по потрескивающим уголькам, мальчик время от времени вздрагивал.
А ещё он беззвучно плакал. Слёзы оставляли светлые следы на окровавленном лице. Сходясь на подбородке в единую дорожку, они беззвучно капали на колени.
Головная повязка лежала неподалёку – на ней отчётливо отпечатался красный след от пятерни. Видимо в какой-то момент Котёнок сорвал её с себя и отшвырнул в сторону.
Пуночек постоял ещё несколько минут, пытаясь вырвать мальчика из жуткой прострации, а затем сделал то, что всего минуту назад показалось бы ему безумием.
Он взмахнул короткими крылышками, обогнул костёр и приземлился у Котёнка на коленях. Вскинув светящуюся головку, птенец несколько раз чирикнул.
- Прости, что я тебя обидел… - вдруг едва слышно прошептал мальчик.
Пуночек обрадованно встрепенулся и защебетал громче прежнего. Ладонь, наконец, ослабла – ещё тёплый кусок мяса со шлепком упал на бурый покров. Птенец торопливо скользнул в окровавленную руку.
И тут же деревья обрели прежние формы и остановились, а небо вернулось на своё привычное место. Поверхностный мир.
Останки пса удивительным образом исчезли. Ку-ши всё так же лежал подле углей, жалкий и, подобно мальчике, почти полностью занесённый снегом.
Котёнок неловко стряхнул с себя налипшую массу и с трудом поднялся. Пошатываясь, он добрёл до лежака. Мальчик без сил опустился на него и уставился в скошенный потолок навеса – снег и здесь успел хорошо поработать, укрыть собой всю верхнюю часть простенького укрытия.
Птенец выпорхнул из ладони и, удобно устроившись в небольшой ямке под шеей мальчика, прикрыл глаза, прижался к нему плотнее. Котёнок чувствовал кожей его живое, трепещущее тепло, мягкие крылышки и небольшие коготки на лапках.
- Спасибо, птенчик… - вновь заговорил мальчик, устало прикрыв глаза, и осторожно дотронулся до пуночка. – Мне… мне уже лучше. Благодаря тебе.
Птичка приглушённо заворковала и так же прикрыла глаза. Впервые за несколько последних дней ей было по-настоящему спокойно и тепло… Правда, еда бы совсем не помешала. Желудок ощутимо крутило, однако это не помешало птенцу расслабиться, а затем и задремать.
- Мне так жаль… - напоследок слабо прошептал мальчик и тут же, подобно своему крохотному компаньону, уснул, провалился в беспокойный, наполненный смертями и кровью сон.
Глава 4 - Предназначение
- Зачем ты это делаешь?
- Не знаю… просто… так я не забуду.
- Что не забудешь?
- То, что произошло во время обряда… Те испытания… Они изменили меня… Я не могу… объяснить, но чувствую что-то странное… Кажется, это делает меня лучше…
- А тебе идёт… - помолчав, улыбнулась Мотылёк.
Сидмон отвёл лезвие от головы и обернулся на девушку. Улыбка отозвалась в сердце приятным теплом.
Юноша сидел подле крохотного лесного прудика, что попался по обратной дороге к дому, и выбривал уже успевший подёрнуться приличной щетиной висок, тот, что во время ритуала был обрит наголо. Пшеничные пряди, похожие издалека на древесные стружки, легонько и медленно скользили по тёмной поверхности воды. Девушка терпеливо дожидалось неподалёку и, полуприкрыв глаза, согревалась в своей тяжёлой меховой шубе.
- Почему ты такая? – спросил Сидмон. Задумчивый светло-голубой взгляд был обращён на Мотылька.
Девушка вскинула брови и ожидаемо отозвалась:
- Какая?
Юноша легонько качнул головой и, возвращаясь к прерванному занятию, усмехнулся:
- Ну… необычная. Ты всегда говоришь то, что думаешь, а если я спрашиваю о чём-то, и ты не хочешь рассказывать, то просто отвечаешь отказом или молчишь… В тебе совсем нет той заискивающей доброты, зависти и злобы, что в каждом из увэйнцев… А ещё ты совсем меня не стесняешься…
Пока Сидмон говорил, осторожно соскабливая излишки волос, девушка внимательно на него смотрела. Он не мог видеть её лица, поэтому она не скрывала внезапно заставшей её растерянности. Однако дальнейшие её слова прозвучали ровным, тщательно подобранным тоном.
- А как ты думаешь?
Послышался приглушённый всплеск – Сидмон сполоснул лезвие с налипшими на нём волосами. Девушка так же не могла видеть лица юноши, однако она и без того уловила его настроение – он не ожидал подобного вопроса, поэтому смутился.
- Я… я думаю, что ты всю свою жизнь была практически одна... – наконец, печально изрёк Сидмон и, случайно проведя лезвием по коже не под тем углом, сделал короткий порез, из которой тут же показалась ярко-алая на фоне снежных холмов кровь. Юноша приглушённо зашипел и, небрежно отбросив клинок, приложил к виску край воротника.
Спустя мгновения к спине нежно прижалась Мотылёк. Она крепко охватила талию Сидмона и спокойно произнесла:
- Теперь не одна…
Метель становилась всё сильнее и свирепее. Крупные лоскуты снега срывались с деревьев и с гулким шлепком ударялись о воду, а верхушки высоких сосен, что отчего-то тянулись навстречу озлобившемуся небосводу, заходились в тревожной неровной пляске.
Тёмно-серый комок из нескольких укутанных в шкуры силуэтов ещё некоторое время подрагивал в такт ударяющим по нему порывам ветра, а затем разделился.
- Нужно спешить домой… - качая головой, прервал звенящую тишину Сидмон. – Я достаточно окреп, раны почти заросли. Впервые на моей памяти Месяц Смеющихся Деревьев выдался таким – без единой зелёной травинки и обуреваемый столь свирепой непогодой. Если мы не проведём Указывающий обряд…
- Не проведёте… - вздохнув, хмуро отозвалась Мотылёк.
Юноша быстро обернулся:
- Почему?
С неба вновь сорвались тяжелые серые хлопья. Втискиваясь в узкие просветы между деревьями, засвистел беспокойный пронизывающий насквозь ветер, не предвещающий в скором времени ничего хорошего. Воган недовольно поморщился и, ворча, забрался под всклоченные полы шубы девушки.
- Тебя давно считают мёртвым, поэтому вместо тебя Увэйном теперь правит Агро…
Юноша уставился на Мотылька и опустошённо улыбнулся:
- Так вот отчего всё-таки он на меня напал…
- Нет, Сидмон… Не думаю. Его, скорее, просто обманули… как и всех остальных жителей. Целительница настроила их против Диши, объяснила все последние странности его сумасшествием…
- Да что ей вообще от нас нужно? – возбужденно воскликнул юноша и, подобрав с земли клинок, стряхнул остатки волос в пруд, а затем спрятал его в ножны. - Чем всё закончится, если она осуществит задуманное? И откуда ты вообще всё это знаешь?
- Воган, - просто отозвалась девушка. Кот недовольно фыркнул из своего укрытия. - А насчёт второго не знаю. Целительница бесследно исчезла, но увэйнцы сами кое-что решили сделать…
- Что? – отчего-то внутренне холодея, спросил Сидмон.
- Сломать брох.
- Что?
Юноша торопливо приблизился вплотную к девушке и остановился подле неё. Мотылёк подняла на него взгляд и повторила прежним тоном:
- Сломать брох.
Сидмон нетерпеливо тряхнул головой:
- Нет, я понял… Но это же сумасшествие. Брох служил пристанищем для частицы души Диши с незапамятных времён… Станет только хуже... Как они не понимают!?
Девушка медленно поднялась и, глядя в глаза юноши, серьёзно согласилась:
- Станет. В этом сомнений нет.
- Тогда нам тем более нужно идти… Давай, собирайся…
Юноша одним движением подхватил вещевую суму на плечи и заторопился было в сторону Увэйна, как заметил, что Мотылёк осталась на месте.
- Нет, - спокойно сказала девушка, ещё более повергая юношу в смятение. – Ещё слишком рано…
- Что значит рано? – сделав в Мотылька несколько неуверенных шагов, спросил Сидмон.
- Ты ещё не готов… Мир ещё не готов… Всё случиться позже… намного позже.
- Я не понимаю…
- И не поймёшь, - лицо девушки вновь превратилось в цельную жёсткую маску, только на этот раз печальную, полную сожалений и едва удерживаемую. – Пройдёт много зим, прежде чем ты сможешь выполнить своё предназначение, а пока слушай во всём меня… Только так мы исправим ошибки прошлого… и будущего…
- Что? – юноша терял терпение. Со всё возрастающей злостью глядя на недвижимую фигуру спутницы, Сидмон подошёл к ней вплотную. - О чём речь? Какое предназначение и что за ошибки? Объясни мне, наконец!
- Прости…
Маска бесследно исчезла, и девушка сделала шаг навстречу. Даже сквозь плотную ткань и меха Сидмону показалось, что он чувствует судорожное биение её сердца. Горячее дыхание на шее обжигало и вызывало в растрёпанных мыслях ещё большую сумятицу.
– Не могу… Не хочу тебя вновь впутывать в это… Просто останься… Так нужно…
- Что знач… - окончательно потеряв нить происходящего, растерянно начал юноша, но девушка его перевала.
Она торопливо говорила и плакала – юноша чувствовал в её голосе горькие слёзы по чему-то далёкому.
- Нам будет трудно, но мы справимся… Всегда справлялись…
Сидмон больше не говорил. Он просто успокаивающе гладил девушку по её светлым, развевающимся на ветру волосам и смотрел в пространство перед собой, а ледяные потоки подхватывали с поверхности пруда невесомые остатки его волос и, взмыв вместе с ними и снегом над лесом, уносились куда-то вдаль.
Глава 5 - Новый друг
В размытой и толстой пелене ярости мир предстаёт совсем иначе, нежели в состоянии, приближенном к нормальному. Краски теряют свои непостоянные яркие соки, а вокруг появляются всё новые и новые вещи, явления, звуки.
А ещё холод – холод словно бы чувствует, что разгорячившееся сердце утрачивает былой пыл, отдаёт силу во всё остальное тело и усмиряется.
Под ногами скрипел слежавшийся снег, и деревья, подобно молчаливым лесным стражам, провожали одинокую фигуру невидимыми взглядами. Корявые и прямые, беспардонно разросшиеся во все стороны и как-то совсем по-грустному тянущиеся стрелой ввысь, высушенные веками и ещё живые, упрямо сопротивляющиеся стихии, - Котёнок рассеянно посматривал на них, стараясь хоть как-то отвлечься, не поддаваться всё более усиливающейся слабости.
Птенец спрятался за пазухой – хоть кому-то сейчас было тепло. Мальчик приостановился и развёл сведённые вместе рукава, затем осторожно оттянул ворот – пуночек спал. Пёстренькое тельце, свернувшееся в единый округлый комок, мерно поднималось и опускалось – почти незаметно и совсем редко.
Котёнок через силу улыбнулся и вновь вложил один рукав в другой. Помогало слабо, но, по крайней мере, так ветер не мог добраться до рук, безжалостно защипать их, подобно тому, как он проделал это с носом и ушами.
Тёмный народец с завидным любопытством почти незримо следовал за путником. И всё же Котёнок замечал крохотные силуэты, пугливо выглядывающие с верхушек деревьев и овражков, которые, заметив направление его взгляда, бесследно терялись в сумерках.
Благо, что перед сном птенец успел одарить мальчика чудесным видением. Как оказалось, символ на лбу держался не вечно. Каплевидная отметина медленно, но верно пропадала, а вместе с ней исчезали и души, что населяли собой всё обозримое пространство.
Вот и теперь голубоватые клочки тумана становились едва видимы, а предрассветные сумерки, пока ещё полные и непроглядные, с издевательской усмешкой обволакивали собой закутанный в шкуры силуэт. Ещё и ветер, будто чувствуя все слабости мальчика всё более усиливался, - яростно бил по скатному навесу, ударял в лицо колючими пригоршнями снега. В какой-то момент он стал настолько сильным, что навес пришлось снять и, многократно хватаясь за вырывающиеся из рук концы, сложить.
- Диши, где же ты… - прошептал мальчик и посмотрел на небо, что должно было пробиваться в круглом просвете между деревьями. Неба попросту не было – одна лишь мельтешащая серая пелена.
Вопрос потонул в нескончаемом вое ветра и угрожаемом скрипе раскачивающихся деревьев.
Котёнок совсем не помнил обратный путь. Да и как его возможно было разобрать среди того ледяного безумия, что столь внезапно нахлынуло на лес.
И всё же мальчик надеялся вернуться к ведьме – Зинерва показала себя вполне честной спутницей, даже в какой-то мере доброй. Помогла же она ему, когда он потерял над собой всякий контроль, хоть и нуждалась в его помощи. И всё же…
Исцеление было не полным. Чужеродная суть никуда не делась. Котёнок чувствовал её в себе – такую странную и клокочущую. То был даже не гнев и не злоба. Сущность принадлежала к совсем иного рода порядку – неизведанному, живущему по своим законам, которые простому человеку были чужды.
Но Котёнок их начал понимать… постепенно, крупица за крупицей, он вбирал в себя уцелевшие обрывки памяти, совсем ему незнакомые и малопонятные.
Тёмные сырые просторы и вдруг свет – совсем иной, не ослепляющий и приятный, слегка красноватый и мерцающий. А затем появлялось что-то огромное и тихое. Тогда видение рассеивалось.
Мальчик старался не думать, к чему подобный опыт мог принести в дальнейшем, да и какой в том был смысл. Ещё меньше он старался думать о ку-ши – израненном сумеречном жителе, что он безжалостно добил. Хотя, было ли то убийство убийством на самом деле? Пёс и так умирал… возможно его поступок оказался не столь уж и ужасен. По крайней мере, Котёнок мысленно себя в этом убеждал. Получалось не очень. В памяти была свежа последняя сцена - кровавые куски мяса, беспорядочно разбросанные вокруг, их тёплый солоноватый вкус, отдающий железом, хруст ломаемых костей и торопливое чавканье.
Котёнок на секунду остановился и прикрыл глаза. Кровь испарилась, а кости обратились в пыль. Блаженная пустота взяла своё и уступила место тьме – лучше так, ку-ши. Мальчик зашагал прочь; прочь от прошлого и тяжёлых зацикленных мыслей.
За последние десятки минут пути раненый пёс ещё не единожды врывался в сознание, беспрестанно шептал и плакал, требуя его спасти, но мальчик был неумолим – не без помощи новой стороны души всякий раз морок исчезал. Сущность летучей мыши молча разрывала всякую воображаемую связь и удалялась в свои покои - мрачные и незримые.
Когда символ на лбу окончательно разгладился, Котёнок различил на вершине невысокого уступа, представшего перед ним, чёрную фигуру. Хмурые небеса стали чуть посветлее – утро всё еще завладевало частью дневного света и хотя бы в малой степени освещало землю.
Последовал недолгий, но тяжёлый подъём наверх, и перед мальчиком предстала Зинерва. Позади неё, под навесом из нескольких склонившихся к земле цепунов и импровизированной крыши, сцепленной из тонких прутьев, приветливо теплился костёр.
Даже в темноте Котёнок различил, что Зинерва странным образом преобразилась, вернула себя часть утерянных лет.
Целительница, а вернее ведьма, как уже приличное время назад окрестил старуху про себя Котёнок, внимательно посмотрела на измученного мальчика, особенно долго уделяя внимание выражению его лица, и приподняла уголки губ.
- Ты справился… - спокойно произнесла она.
Мальчик стянул с плеча суму, вытащил из неё тканый комок, вымазанный в тёмной жиже, и передал его Зинерве.
Ведьма помедлила, но всё же брезгливо взяла свёрток двумя пальцами.
Торопливо опустив его подле самого костра, она развернула ткань и удивлённо воскликнула:
- Откуда ты это взял? Неужели…
Котёнок тем временем мрачно опустился с другой стороны костра на свёрнутый вдвое лежак и, продолжая монолог Зинервы, закончил:
- Да. Убил.
- Ты убил не просто ку-ши… - подняв голову, с непонятной радостью отозвалась старуха. В то же время в голубых глазах сквозила скрытая опаска. – А самого вожака…
- Я знаю… Как ты это поняла?
- Мясо… Оно совсем другое, не как у простых отводков*. Эта тёмная жидкость… - указывая на иссиня-чёрный кусок, поясняла ведьма, – самое важное, что есть в этих проклятых созданиях. Вожак наполнен ею в большей степени, нежели прочие ку-ши.
- Что это?
- Энергия.
Котёнок воззрился на вязкую массу и с сомнением покачал головой:
- Не очень-то похоже на энергию…
- Это энергия, пусть и видимая. Тёмная энергия.
Усталый взгляд опустился на костёр.
- Ясно.
Зинерва спешила и торопилась.
Непривычно возбуждённо она спрятала кусок в свёрток, завернула его в ещё один слой ткани и убрала в свою вещевую суму. Затем опустилась подле костра и вытащила из головного конца своего лежака пласты вяленого мяса. С сомнением посмотрев на жёсткие волокна, старуха не без труда разорвала их на мелкие кусочки.
- Мы не зря потеряли столько времени… - закидывая в рот один из многочисленных клочков, задумчиво заговорила она. - Плоть вожака ку-ши сослужит добрую службу. Этот огарок станет послушнее того, что был прежде. Будешь?
Зинерва протянула горстью мяса, на что мальчик отрицательно качнул головой. С отвращением глянув на буроватые кусочки, почувствовав, словно наяву, вкус плоти, Котёнок подавил в себе внезааный приступ тошноты и торопливо произнёс:
- Нет… Почему послушнее?
Ведьма заметила его изменившееся выражение лица и улыбнулась, а затем понимающе спрятала мясо на прежнее место.
- Энергия поглотит волю, но не рассудок. Я, в свою очередь, подчиню себе именно его.
- Тебе не кажется, что это неправильно?
Зинерва ненадолго задумалась и спросила в свою очередь:
- А тебе есть до этого дело?
Котёнок нахмурился, попытался вызволить из своего изменчивого существа хоть какие-то чувства – сострадание, жалость - но не смог. Тогда он покачал головой и, прикрыв глаза, глухо отозвался:
- Честно говоря, нет.
- И тебя это беспокоит, - закивала старуха, указывая на почти догоревший костёр. Пока мальчик подбрасывал дрова, что лежали у края хлипкой крыши, Зинерва продолжала говорить. – Это хорошо. Запомни, - каким бы могущественным ты не был, - никогда не пересекай черту дозволенного! Прежде всего, ты человек, и только после дитя Сумеречного мира. В тебе борются несколько противоположностей… Твоя задача – не дать какой-либо из них победить.
- Я чувствую в себе такую силу… - прошептал Котёнок. – И это… не совсем тьма… что-то совсем другое… но и не добро.
- На то, чтобы разобраться в себе, у тебя будет целая жизнь… - старуха мрачно усмехнулась. – Или не будет. Тут уж как повезёт. А теперь расскажи мне о том, как убил ку-ши!
Короткий взмах и жизнь в мгновения ока стала лишь малой частью чей-то памяти, да и то не навсегда.
Котёнок смотрел на полусырые ветви, что лениво подхватывали огонь и, вызывая быстрые каскады искр, подбрасывали его вверх, и делился с недвижимой фигурой напротив пережитым. За всё время рассказа старуха практически не менялась в лице. Лишь узнав о том, что убийство свершилось в Срединном мире, она несколько удивилась.
- Надо же… а твой птенец ещё более не так прост, чем мне казалось.
- Почему?
- Вовремя отправил тебя в Срединный мир. Думаю, что только там ты мог насытиться.
Мальчик поднял на старуху взгляд.
- Почему ты не предупредила меня об этом перед охотой?
Зинерва так же посмотрела на Котёнка и спокойно ответила:
- Потому что забыла…
Зинерва теперь была неимоверно стара, а, значит, её слова могли оказать правдой. Мальчик почувствовал лёгкое раздражение и припомнил свои недавние размышления.
Кровь и страх, морщинистая шея и желание убить. Все эти мысли остались с ним, только более им не владели. Пока что не владели.
Сдержанно выдохнув, мальчик благоразумно перевёл разговор в другое русло:
- Почему я мог насытиться только в Срединном мире?
- Тёмная сторона в тебе лишена тела… ты, по сути, лишь её новый носитель. Она косвенно может на тебя влиять, но твоя связь с Сумеречным миром для неё недоступна. Поэтому ей нужно иногда подпитываться…
- Поэтому я и чувствовал в себе ту непреодолимую бесконтрольную жажду… а ещё злобу, - задумчиво прошептал Котёнок.
Зинерва утвердительно кивнула:
- Да. Она постоянна подгоняла тебя, питала своей яростью.
Последовала короткая пауза, в течение которой мальчик с горечью осмысливал слова ведьмы. А они могли значить лишь одно.
- Теперь я должен буду постоянно её так кормить, убивать невинных?
Зинерва поджала губу:
- Отчего же невинных… всё зависит лишь от тебя…
Котёнок долго молчал. Языки пламени, похожие на извивающихся змей, жадно пожирали дерево, с наслаждением впивались в него своим обжигающим нутром и обращали в прах. Огню были ни по чём жалостливый треск и та молчаливая агония, с которой ветви выгибались во все стороны.
- Когда всё закончится… - наконец, заговорил мальчик. Зинерва посмотрела на его бледное осунувшееся лицо. – Я покину Увэйн.
Ведьма прошлась оценивающим взглядом по тощей фигуре Котёнка и медленно кивнула:
- Это мудрое решение.
Тут из-за пазухи радостно выскочил птенец, но, заметив ещё более разыгравшуюся непогоду, страшную и тёмную, спрятался обратно, в своё тёплое и безопасное убежище.
- Он тебе сильно помог… - заметила Зинерва.
И ведьма впервые различила на лице мальчика улыбку.
Точнее такую улыбку.
Раньше то был широкий безобразный оскал впавшего в безумие зверя, а теперь именно улыбка, светлая и тёплая, пусть и недолгая.
- Я знаю, - спокойно произнёс Котёнок и покосился на пуночка. – Если бы не он, возможно, ты бы была сейчас уже мертва.
Зинерва молча воззрилась на мальчика странным немигающим взглядом и такой же полуулыбкой.
- Только благодаря ему я смог выследить того ку-ши и вернуться, – пояснил Котёнок, заметив её выражение лица. – Прежде я часто подумывал расправиться с тобой и… попробовать кровь на вкус. Когда Галвин обнаружил вожака, я уже шёл обратно, чтобы со всем покончить…
Ведьма на несколько секунд прикрыла глаза и поджала губы, а затем, холодно улыбнувшись, произнесла:
- Не будь столь самонадеян, Котёнок! И ещё… Галвин?
Мальчик осторожно вытащил руку из одного рукава и на ощупь нашёл прижавшегося к груди птенца, провёл по его нежным пёрышкам, дотронулся кончиками пальцев и до крохотной головы.
- Да… он мой друг, а значит, достоин имени.
Зинерва качнула головой и, неторопливо разложив ложе, улеглась на него. Мальчик молча наблюдал за тем, как она укрывается тяжёлой меховой накидкой и часто ворочается, пытаясь отыскать своим хрупким костям удачное положение.
Наконец, старуха замерла. Бледное морщинистое лицо оказалось обращено к костру.
- Почему Галвин? – вновь заговорила ведьма. – Это ведь не воробей, а пуно…
- Знаю… - нетерпеливо отрезал мальчик, обрывая Зинерву на полуслове, но тут же выпрямился, прикрыл глаза, придавая всколыхнувшейся душе равновесие. – Но это имя ему подходит.
Старуха насмешливо усмехнулась, на что мальчик мрачно отвесил:
- Лучше скажи, когда и что мы будем делать дальше?
Зинерва бесцеремонно повернулась на другой бок и глухо буркнула:
- К пещере пойдём после рассвета, огарка подчинять…
Произнеся последнее слово, ведьма тут же захрапела.
Котёнок последовал её примеру. Следующий день обещал быть не легче прочих, а потому нужны были силы. Есть не хотелось, – мальчик до сих пор ощущал в животе приятную, но в то же время утомительную тяжесть, - а вот спать хотелось неимоверно.
Мальчик посмотрел на пуночка. Галвин прижимался к груди и сладко причмокивал клювом. Судорожно встрепенувшись, когда единственный просвет у воротника исчез под шкурой, птенец строился в полюбившейся ему ложбине на шее хозяина и, подобно тому, тут же уснул.
1. Отводок - член стаи ку-ши, в некоторых случаях подчиняющийся вожаку.
ЗА ОДИН ДЕНЬ ДО ОТСЕЧЕНИЯ ВЕРИГИ
«- Свет и тьма нераздельны, - сухо проскрипел догорающий голос.
- Отец, не надо, не разговаривай…
Но голос продолжил, оставив просьбу без особого внимания.
- Я понял энто совсем недавно… уже перед закатом.
Стеклянный взгляд прошёлся по бледному лицу. Не было в нём ни боли, ни сожалений. И всё же губы растянулись в слабой улыбке.
- Когда ты была совсем ещё крохой, ты пыталась до меня достучаться… Но я был глух. И теперь пожинаю с того плоды. А ведь думал, что когда буду тебя покидать, ты заплачешь, растрогаешься.
- Я помню, отец…
- Ты ничего не говоришь, но я старый дурак. Чем бы я не уверялся, добра от меня мало было. Прости, милая…
Лицо обратилось прочь. Лунный свет выхватил горькую слезинку из мрака».
(с). Калдер Спейский на пороге.
Надежда
В пещере было неимоверно холодно. Котёнок вышагивал в сопровождении старухи и Галвина в мрачные глубины земных недр, вслушивался в посторонние звуки, такие тихие и настороженные, а вместе с тем никак не мог избавиться от навязчивого чувства дежавю. Он не видел смыкающихся над головой стен, но явственно их чувствовал, видел совсем другим, неведомым ему способом.
Всё было на своих местах, и он это точно знал. Огромный сталактит со сколотой верхушкой впереди появился ещё до того, как пугливый свет факела в руках выхватил из тьмы его бугристые контуры. Мальчик чувствовал на себе посторонние взгляды и отчего-то знал, что невидимые простому взгляду существа только и ждут удобного случая, чтобы напасть.
И всё же тьма нисколько его не пугала. Он купался в ней, словно ребёнок в прохладном ручье, и невольно улыбался. Его несколько тревожила новая тяга к абсолютной тишине и сырости, однако в то же время и помогала лучше понять новую сущность, что обрелась в его теле.
Стоит отметить, что обратный путь до пещеры Молчаливого зайца оказался на удивление простым и даже приятным.
Ледяной мост по-прежнему надёжно соединял два берега и даже более того, стал обрастать новыми слоями, становиться массивнее и шире. Полупрозрачная переправа с горделивым добродушием позволила путникам по себе пройти.
Путь наверх, к вершине холма, так же обозначился удивительным спокойствием. Сильные ветра, что безжалостно проносились по Забытому лесу, бывали здесь удивительно и непривычно редко. Метель пришла с севера, а потому сквозила над открытыми просторами, что служили подступью к вершине холма, неимоверно высоко.
Пещера встретила путников безобразным провалом оскалившегося входа и внушительными сугробами, что образовались возле него. Ветер здесь свирепствовал в полную силу, бил по суровым серым камням и со свистом проскальзывал между ними. Он буквально сбивал с ног и всячески старался не дать мальчику с ведьмой войти в ледяное царство мрака и смерти.
Однако как только выщербленный потолок подземелья оказался над головами, метель вновь стихла, осталась наедине со своим бесконечным плачем позади.
Изначально мальчик намеревался пройти пещеру, вновь обретя способность видеть Срединный мир, но как оказалось, Галвин сильно устал. Он более не мог дать ему необходимую для подобного трюка энергию. Своими же силами Котёнок больше туда проникнуть не мог. Для перехода во внутреннее состояние полного равновесия и недвижимости мыслей была необходима какая-то особая уверенность в реальности происходящего, а прежде всего, в самом себе. Мальчик ясно понимал, что прежнее самообладание ему теперь было недоступно. Пришлось зажечь факелы.
Котёнок выбирал правильный путь без малейших сомнений и раздумий. Интуитивно следуя неясным указаниям, что возникали в голове словно бы сами собой, он обходил глубокие расселины и каменные глыбы, миновал безобразные, но в то же время величественные колонны, что образовались здесь за долгие тысячелетия своего непрерывного одиночества и безразличия ко всякому проявлению жизни.
Зинерва украдкой посматривала на своего проводника и молча дивилась тем переменам, что произошли в нём на её глазах, в течение тех нескольких дней, что они провели вместе. Ведьма ничего не говорила мальчику, но замечала, что на его не по детски суровом лице остались отголоски той звериной сути, что теперь, по-видимому, прижилась в нём хоть и не столь явственно, как раньше, но куда крепче. И всё же, несмотря ни на что, были в произошедшем и свои плюсы. Взять хотя бы его новую способность ориентироваться в полной темноте…
- Мне вновь нужно будет войти в Срединный мир? – уже находясь у самого входа в лаз, что являлся преддверием того самого логова, в котором они бывали ранее, обернулся на старуху Котёнок.
- Да, - важно кивнула она. – Тебе нужно будет скормить добытое мясо мыши, а затем схватить её суть, не дать зверю меня поранить, пока буду вершить над ним ритуал обращения.
- На ней… - задумчиво поправил Зинерву мальчик. – Осталась самка.
Ведьма задумчиво посмотрела на Котёнка, а затем, уже после нескольких минут движения по тоннелю, вдруг приглушённо расхохоталась.
- Ты чего? – обернулся Котёнок.
- Да так… забавно будет посмотреть на реакцию моего нового огарка, когда он поймёт, в чьём теле находится…
Мальчик нахмурился:
- То есть… вместо самой мыши в теле будет кто-то другой? Ты раньше не упоминала об этом…
Зинерва грустно улыбнулась и, обходя мальчика, проскрипела:
- Конечно, другой. Разум мыши слишком отличается от человеческого, чтобы между мной и ней возникла необходимая связь… А вот тело подходит. Я помещу в него жизненную суть человека и дам ему цель, мотивацию, стремясь к которой, он будет мне помогать.
Мальчик последовал за сгорбленной фигурой и со смутным подозрением бросил ей вслед:
- И кому же так повезло?
- Агро… - не сразу отозвалась Зинерва.
Котёнок на мгновение остановился и, глядя перед собой, пошевелил губами, словно пробуя имя на вкус, стараясь припомнить смутно знакомое лицо.
- Это тот воин, что стоит во главе семьи Каменной кожи? – спокойно спросил он.
- Да.
- Чем он провинился, что ты выбрала его?
Зинерва хмыкнула:
- Ничем. Не так давно у меня появилась часть плоти опоры Увэйна… Но в своё время плоть мне не пригодилась… До вчерашнего утра я намеревалась использовать её для ритуала, вырвать пропавшую душу из Срединного мира. Но Агро нашёл и забрал себе одну мою вещь, которую не должен был находить и забирать. И всё же это произошло, а значит всё идёт своим чередом. Он станет моим новым огарком.
Повисла недолгая задумчивая тишина, в течение которой Котёнок мысленно переваривал услышанное.
- Опоры Увэйна? – запоздало спросил он.
- Да…
Мальчик брезгливо стряхнул с отяжелевших ног сгустки отвратительной чёрной слизи и поморщился, когда в ноздри ударил стойкий запах гнили. Логово было близко.
- Опоры… - задумчиво прошептал он. – Ты имеешь в виду вождя?
- Верно, - удовлетворившись его сообразительности и приподняв краешки губ, кивнула Зинерва. – Вождь – опора города. Остальные же люди – лишь его голос. Сидмон должен был стать в будущем опорой Увэйна… Но он умер.
- Что? – удивлённо обернулся Котёнок. – Ты ничего не путаешь? Не так давно умер его отец…
Ведьма отвернулась к белёсой бугристой стене тоннеля.
- Умер… и отец, и сын. Сидмон погиб, пытаясь пройти Преклонный ритуал. Ты был слишком частым гостем Забытого леса. Ничего не знаешь, не видишь. Увэйн умирает, а вместе с ним и его обитатели.
- Но я пытался помочь брату… Всё что я делал и делаю - ради него и матери.
- Благородно, - наконец, повернулась к мальчику устало ковыляющая подле него старуха. Котёнок заметил, что её холодные глаза отчего-то смягчились и заблестели. Хрипловатый голос дрогнул и стал тише. – Но мир живёт своей жизнью, ничего не ждёт и не чувствует…
- Расскажи мне, что происходит!
- Позже, - глухо отозвалась Зинерва и вступила в ледяные просторы дома.
Именно, дома… Поначалу мальчик даже почувствовал смущение и растерянность, когда от вида полупереваренных зверюшек и тяжёлых навесов из клейкого вещества, которое одним своим видом с лёгкостью могло вызвать тошноту, в его груди возникло стойкое отрадное чувство, подобное которому он в последний раз испытал, когда вернулся в родную землянку.
Только там его ждал родной уголок с коричнево-буроватым лежаком, отличавшийся от прочих лежаков в землянке тем, что правый верхний его край был по чьей-то нелепой ошибке срезан ещё во время выделки, угольными рисунками зверей, что он рисовал годами в честь особых памятных событий, добавляя всё новые и новые детали, и плетёные кувшинчики у изголовья, доверху заполненные сладкими палочками с кунжутом – частым и популярным среди увэйнцев угощением.
Тут же, в безобразных просторах звериного убежища, его встретили лишь мрак и запах разложения. И всё же Котёнок был рад вновь здесь оказаться, различить в мёртвой тишине слабые отголоски тяжёлых капель, что веками источал огромный приплюснутый валун у дальнего конца помещения, и прочувствовать всем своим естеством атмосферу постоянной борьбы за выживание, превосходства над прочими слабыми тварями, что незаметно здесь обитали.
Пройдя сквозь спутанные, бликующие в свете факела тенёта и завёрнутые в коконы куски плоти, мальчик с ведьмой оказались у входа в ложе.
Огромный кокон из пористого вещества на этот раз оказался едва ли не полностью уничтожен. Внушительные лоскуты и куски убежища сохранили на себе глубокие отметины от трёх больших острых когтей.
Зинерва положила факел на пол, а затем многозначительно посмотрела на Котёнка и коротко кивнула. Мальчик понял поданный ей сигнал и выудил из-за пазухи птенца.
Оказавшись на холоде, в столь мрачном и страшном окружении, Галвин испуганно заозирался и хотел было юркнуть обратно, в своё тесное уютное убежище, однако Котёнок торопливо преградил ему путь отступления рукой. Пуночек недоуменно посмотрел на хозяина, но разглядев в его глазах молчаливую просьбу, несколько раз подпрыгнул и юркнул в выставленную перед ним ладонь.
Всё осталось таким же, каким мальчик запомнил ещё при прошлом своём визите.
Изменился лишь он сам. Только сейчас, находясь в относительно здравом рассудке, он догадался опустить взгляд на своё тело.
До встречи с мышью из его груди, рук, ног и даже головы исходил девственно чистый, прозрачный свет. Теперь же несколько потускнувшую, но всё ещё белёсую кожу оплетали смолянистые, напоминающие корни разросшегося сорняка, нити. Нити исходили из самого сердца и распространялись по всему тело. Каждая жилка едва заметно пульсировала, выдавала в себе некое подобие жизни и терпеливой размеренности. Галвин возбуждённо летал вокруг – от него так же не ускользнула очередная деформация срединной сути хозяина.
Претерпело некоторые изменения и мироощущение. Котёнок слышал и видел, а скорее предчувствовал то, что должно было оставаться за порогом восприятия даже здесь, в мире внутренних состояний и истинности сущего.
Настало время действовать. Едва мальчик приблизился к кокону, теперь целому и невредимому, из его мрачного нутра вырвалась уже знакомая чёрная тень, стремительная и смертоносная, словно загнанный в угол зверь.
Впрочем, так оно и было.
Тёмная суть была загнана в угол. Её безликой душе была уготована судьба, уготована не самим миром, а несколькими его обитателями. Они решили, каким будет будущее пещерного жителя, и ожидаемая развязка оставалась лишь вопросом времени.
Котёнок не без труда увернулся от полоснувшей по воздуху твари и одним движением вызволил кровоточащий кусок мяса из сумы. По ладони робко пробежала красноватая струйка, и, растянувшейся россыпью капель ударилась о неровный пол.
Уцелевшая мышь стремительно развернулась и вдруг отчего-то замерла.
Тень медленно раздалась в стороны и, причудливо дрожа, поплыла к мальчику. На червлёной поверхности существа стали появляться красноватые руны. Коротко вспыхивая и прорезая её оболочку, символы выводились в различные фигуры, перекрывая и дополняя друг друга в единый рисунок. Рука с зажатой в ней плотью ку-ши едва-ли не сама собой вытянулась вперёд.
Котёнок оторопело наблюдал за тем, как самка подходит к нему вплотную. Когда однотонный силуэт оказался подле него, он заметил, что то место, в котором должна была находиться голова, медленно поворачивается, устремляясь то в его сторону, то в сторону приманки.
Самка всё понимала.
Мальчик смотрел в её несуществующие глаза, такие крохотные и чёрные в поверхностном мире, похожие на волчьи ягоды, чувствовал каждую её мысль. Мышь боялась, злилась, но больше всего она сожалела. Котёнок не знал, способна ли была подземная тварь на столь редкое и сложное чувство, но тогда ему показалось, что он видит в ней тёплые отголоски былых воспоминаний о возможном потомстве и совместной охоте… а затем приятной трапезе, в которой каждый оказывался сыт и доволен.
И вдруг искрящуюся символами тень прорезало несколько сияющих проёмов – глаз. Абсолютно круглые пустые глаза мгновение пронзали Котёнка насквозь, проходили прямо сквозь грудь, в сердце, туда, где обреталась его тёмная сторона. Сущность ответно всколыхнулась, заставила мальчика пошатнуться, но то было лишь секундой горького и молчаливого прощания.
Мясо бесследно исчезло, а сама тень обратилась в скованный рунами ком.
Время проходило свой размеренный и неуловимый ход, и существо перед мальчиком, уже не совсем мышь, но ещё и не что-то иное, конечное, неуловимо менялось – вытягивались крылья, тело с влажными шлепками и стонами расширялось и вспыхивало различными цветами, а голова приобретала отчасти привычные видимые формы.
- Кхра-а-а-а… - внезапно прохрипела тварь, вторя монотонным ритмам неспешного шёпота, что раздавался как будто отовсюду сразу.
Костлявые руки, обрамлённые перепончатыми крыльями, в несколько неловких рывков скинули с себя невидимые оковы. Уродливая голова со скошенным носом пятачком и огромным ртом судорожно вскинулась на мальчишку. Блуждающий взгляд ярко-жёлтых раскосых глаз остановился на его бледном лице и приобрёл почти осмысленный вид.
- Ш-шхаи… - просипело нечто, тщетно пытаясь подняться на ноги.
Новоиспечённый огарок не отрывал от Котёнка горящего взора и ежесекундно сменял в своих неуловимых выражениях самые разные, зачастую противоположные чувства.
Котёнок с жестоким смирением смотрел на жалкое существо и сдерживал вырывающиеся наружу эмоции, невольно поджимал губы. Ему вновь приходилось становиться причастным к чему-то неправильному и жестокому, требующему разрешения той массы противоречий, что в нём самом накопилось. Раньше в мальчике постоянно бились сожаления, не давали ему в полной степени быть собой.
Теперь же Котёнок просто не знал, что он собой представлял, кем являлся. В любом случае, сожалений больше не осталось. И это тревожило.
На этот раз Котёнок даже не заметил, как Галвин юркнул в ладонь. Вот он с долей презрения смотрел на жалкого, корчащегося в муках выродка, а теперь уже наблюдает за тем, как Зинерва осторожно втирает в безвольное тело летучей мыши пахучие масла и смеси, что предусмотрительно прихватила из своей хижины.
На левом крыле виднелся рваная рана от их прошлой стычки. Старуха обработала её особенно тщательно, не жалея сероватой маслянистой массы, покрыла ей успевшие зарубцеваться края.
- Ты всё правильно сделал, Котёнок… - не оборачивая и не прерывая своего занятия, спокойно сказала ведьма. – Видел его?
Мальчик устало опустился на землю, прямо на шероховатые тёмные камни и устало закрыл глаза. Галвин сделал над его головой круг и опустился на плечо.
- Видел. Он был ужасен.
- Верно, ужасен. Но такова суть огарка. Теперь следует дать ему время, чтобы он привык к новому телу.
Котёнок несколько минут задумчиво посматривал на то, как ведьма суетится вокруг распростёртой мыши.
- Не стоило мне тебе помогать…
Зинерва усмехнулась и медленно покачала головой:
- Может и не стоило. Но то был твой выбор. Я тебе его предложила, и ты согласился. В твоём случае подобный путь имеет два конца, и это хорошо. Ты сделал жертву, обрёк Агро на долгие зимы раздумий и страданий, но вместе с тем обрёл шанс спасти брата.
Мальчик вновь задумался. Скосив взгляд на Галвина, он видел, как тот с завидной тщательностью чистит пёрышки. Заметив на себе внимание, пуночек встрепенулся и выжидательно уставился на хозяина.
Тогда Котёнок посмотрел на Зинерву, на мгновение прищурился, а затем примирительно сказал:
- Возможно, ты права…
- Права я или нет, - незамедлительно отозвалась ведьма, - решать только тебе и мне… и тем счастливчикам, что попадутся на нашем жизненном пути. В любом случае, не делай вид, что тебе есть до этого дело. Чуждая суть не даст тебе чувствовать подобные глупости.
- Я не чувствую жалости… - помолчав, прошептал Котёнок.
Зинерва замерла и опустила голову к груди. Неловко поднявшись с места, она бережно подобрала мышь, перехватив его так, как держат грудного ребёнка, и уселась напротив мальчика.
- Тебе и не обязательно её чувствовать… - глядя в его тёмные глаза, без тени эмоций на сухом лице произнесла старуха. – Ты прожил достаточно, чтобы познать суть вещей и то, как они между собой взаимодействуют. Пользуйся памятью, и в случае, когда возникнут сомнения, что ты делаешь что-то не так, подумай, как бы поступил тот маленький мальчик, что без всякого страха пошёл на всё, только чтобы спасти жизнь родного брата.
Котёнок выдержал её взгляд, но отчего-то не смог пробиться сквозь их видимое безразличие. Казалось, будто сказанное Зинервой нисколько не отражалось на ней самой. Её вера в свою правду была абсолютно нерушима, из неё она черпала силы для того чтобы делать то, что она делала.
Мальчик глубоко вдохнул тяжёлый запах логова.
Таким ли он хотел стать? Твердым и навек одиноким…
- Дуфф умер… - столь же холодно отозвался Котёнок. – Он в прошлом. Может то, что со мной происходит важно… Может так всё и должно быть.
Старуха вдруг улыбнулась, отчего её глаза наполнились столь редким для них светом.
- Дуфф и впрямь умер… но он был частью тебя, большей твоей частью. Прошлое совсем не так бесполезно, как ты думаешь. Лишь благодаря нему ты тот, кто теперь есть. И всё же многое позабыто, а оттого ошибки в течение прожитых тобой зим будут всё чаще повторяться. Сожалеешь ли ты о чём-либо?
Котёнок отрицательно качнул головой:
- Теперь нет.
- Так и должно быть. Однако, кроме того, ты должен помнить свою прошлую жизнь.
- Я понимаю.
Внезапно внешний покой логова прорезал высокий надрывный визг. Это летучая мышь встрепенулась и, беспорядочно засучив конечностями, попыталась вырваться из мгновенной хватки, коей её сковала старуха. Но не тут-то было. Несмотря на внешнюю беспомощность, Зинерва вдруг проявила недюжую силу.
Прошла минута-другая, в течение которой огарок постепенно обретал способность мыслить и воспринимать окружающее его пространство.
Когда Агро, щурясь от нестерпимо яркого света факела, наконец, смог немного различить своё новое тело и прочувствовать каждую его частицу, его невольно затрясло. Разражаясь оглушительными испуганными вскриками, он беспорядочно вертел головой и выхватывал из размытого окружения чьи-то человеческие фигуры, что крепко его держали.
И вдруг он различил среди всего этого неясного беспорядочного безумия звуки. Неуловимые, практически несуществующие, они медленно ввели его в некое неконтролируемое состояние транса, в котором он различал тяжёлый скрип наседающих друг на друга камней, далёкие голоса неведомых существ и внезапно понравившийся ему стук капель.
Что-то такое далёкое и знакомое…
- Успокоился пока что… - прошептала Зинерва, поглаживая уродливого зверя по обтянутой жёсткой кожей голове.
- Ему будет плохо, когда очнётся… - нахмурился Котёнок, настороженно ослабевая хватку.
- Будет, - легко согласилась ведьма. – Но я дам ему надежду, а она есть далеко не у каждого.
ОТСЕЧЕНИЕ ВЕРИГИ
«- Да окстись, неверя! Любит он нас всех!
- Ага… как пастух стадо коров. Гладит и лелеет, травкой отборной откармливает, а как поплохеет кто, иль раздастся вширь, так на пироги мясные пустит…»
(с). Отрывок случайного разговора зевак в гоуринском торговом ряду.
ОТСЕЧЕНИЕ ВЕРИГИ
«- Да окстись, неверя! Любит он нас всех!
- Ага… как пастух стадо коров. Гладит и лелеет, травкой отборной откармливает, а как поплохеет кто, иль раздастся вширь, так на пироги мясные пустит…»
(с). Отрывок случайного разговора зевак в гоуринском торговом ряду.
Глава 1 - Крик
Должно быть, со стороны вид необычной парочки казался неимоверно забавным. По крайней мере, деревья шумели столь громко и раскатисто, словно их разбирал хохот. Но нет, то был лишь ветер.
Гахарит знал этот ветер и очень его боялся. То, что творилось в лесу, могло означать лишь одно – равновесие было кем-то намеренно нарушено, а значит и мир волновался, отзывался всем своим существом противоестественной и болезненной реакцией. Его крохотный островок защищал сдерживающий барьер, что он загодя установил, но даже с ним оставшийся клочок болота умирал. Беспощадная стихия медленно, но верно пробиралась сквозь невидимую защиту, обращало всё, что попадалось на его пути в бесчувственные куски льда. Да и сам гмур чувствовал, что ему так же осталось недолго. Тяжёлое сердце, скрытое от глаз и всякой напасти, всё больше ослабляло свой долгий ход.
Гахарит невольно бросил взгляд на дрожащую руку, коей он придерживался за загривок пса, а затем с грустью покосился на свою поседевшую бороду.
Путники пробирались вперёд едва ли не на ощупь. Далёкие снежинки, что причудливым хороводом витали в небесах, обращались на полпути в заострённые осколки и безжалостно обрушивались на всё живое и неживое.
Ти вовсе прикрыл глаза и опустил морду. Только благодаря движениям ног гмура, что восседал на его лохматой спине, он не оказался в какой-нибудь канаве или не натолкнулся на дерево.
Сам Гахарит беспрестанно бранился и, не доверяя толстой бечёвке, что удерживала его серую шляпу на голове, придерживал её свободной рукой.
- Да будут прокляты ваши безумные игры, и вы вместе с ними… - ворчал гмур. – Какому же такому умнику взбрело в его дымящуюся кочерыжку противостоять богам… Давай, дружок, ещё немного, потерпи…
Гахарит подбадривающе потрепал старого пса по холке. Тот лишний раз вспоминил свою чудесную будку и лишь удручающе вздохнул.
Гмур нахмурился и опустил голову. Ему и самому слабо верилось в удачный исход своей авантюры – уж слишком хорошо он помнил о прошлом своём визите в эти места. Да в чём, собственно, был смысл этой его авантюры?
Родная Седая опушка, что теперь стала напрочь чёрной, не считая уцелевшего клочка зелени, осталась далеко позади. Забытый лес встретил низкорослого седока не доброжелательно, но и не с обидой. Все его силы сейчас уходили на борьбу с разыгравшейся стихией, с её беспрестанными нападками и бесконтрольным желанием уничтожить всякое проявление жизни.
- Как думаешь, Ти… - произнёс Гахарит, задумчиво разглядывая покосившие лесные массивы, напрочь забитые с северной их стороны плотным снежным покровом, - что она скажет… когда меня увидит?
Пёс приоткрыл глаза и, полуобернувшись, ответил гмуру своим обычным неимоверно усталым взглядом.
- Знаю… Я ведь с ней после того ни разу не виделся… Теперь она одна лишь сущность…
Полощущие на ветру одежды и длинная седоватая борода с дрожащей шляпой, слипшиеся от льда клоки волос, покрывающие мерно вышагивающее тело, создавали впечатление, что всё окружающее гмура и пса пространство на самом деле движется, а сами они стоят и лишь тщетно пытаются бороться, идти наперекор могущественным божественным силам.
Озеро Плачущей девы оказалось на удивление спокойным и нетронутым, таким, каким его запомнил Гахарит. Завороженно глядя на то, как снежинки проносятся над водной гладью, сторонятся её и боятся к ней прикоснуться, он размышлял над тем, какой станет их встреча, какими словами встретит его Та, кою он обрёк на вечную жизнь, полную боли.
Пустынный берег, частично покрытый белоснежными снежными бугорками, медленной и терпеливой змеёй извивался вдоль тихого водоёма, пока, наконец, очередной поворот не обозначился рядом верхушек древних мрачных дубов, что возвышались над остальным молодняком и обозначали личные владения лесной владычицы.
Пёс, наконец, несколько оживился и открыл глаза. Стоило ему увидеть знакомый пейзаж, как его тело охватила невольная дрожь, а сам он приглушённо заскулел.
- Ну-у, здоровяк… - пригнувшись к тяжёлой голове кобеля, приглушённо бросил гмур. – Не бойся, тебе ничто здесь не грозит… По крайней мере, я на это надеюсь.
Ти словно бы понял смысл сказанного, потому что, глухо заворчав, ответил на слабое утешение своего престарелого компаньона долгим красноречивым взглядом. Пёс ещё несколько мгновений стоял перед лесной чертой, заглядывал в её светлые просторы, но всё же сделал над собой усилие и зашагал внутрь.
В лесной чаще звучала песня. Далёкий женский голос размеренно и печально напевал одному ему ведомые мотивы, разносил по окрестностям давно утраченные слова и ритмы.
Последние чертоги Разума закрыты и забыты,
Они покрылись тайной вечной пыли, были.
Кудесник боли - Явь и Навь – богов, и их грешные свиты.
Мы дружною тесьмою в нём все вместе жили…
Гмур всё более приближался к источнику музыки и с невольным содроганием узнавал в звенящем отзвуке знакомые черты. Это была Она.
Густая дубрава, как и поверхностный мир, осталась позади. Едва Ти ступил в пределы небольшого лужка, подёрнутого свежей ароматной зеленью, низкие тучи провалились ввысь и обозначили оказавшуюся за ними бесконечность, а песня оборвалась. Абсолютно чёрный провал над головой попросту не мог держать в себе хотя бы самой жалкой частицы света, однако тёплые лучи всё же проливались откуда-то сверху и озаряли обнажённую бледно-зеленоватую фигуру, расположившуюся точно в центре зеленой проплешины.
Владычица, обращённая к гмуру спиной, непринуждённо, но в тоже время и горделиво сидела на внушительном, причудливо выгнутом пне, и, расслабленно прильнув к оставшейся от ствола отщепине, возносила свой бесстрастный лик к пустоте.
Гмур медленно, словно в полусне, слез с остановившегося пса и растерянно стянул с головы шляпу. Она молчала, а оттого первым пришлось говорить Гахариту.
Впрочем, что он мог сказать. Прощальный взгляд, полыхающий всеми оттенками страданий, ненависти и пережитого недавно горя, вновь ворвался в и без того развороченное сознание и напрочь выбил из лысоватой головы всякое подобие осознанных мыслей.
Память не знала жалости.
Однако чувства всё же следовало держать в узде. Нужны были правильные слова. Уж кому, как не Гахариту было известно, на что была способна женщина.
- Агрона… - едва слышно обронил гмур.
Владычица обернулась. Спутанная копна длинных тёмно-изумрудных волос чуть колыхнулась – из неё выпорхнуло и опустилось на траву несколько крохотных листочков. Светлый лик с неимоверно большими глазами, в которых живо двигались причудливые переливающиеся всеми оттенками янтарного зрачки, небольшим аккуратным носом и нежной чертой беловатых губ выказывал собой странную красоту и какую-то пугающую чуждость всему остальному миру, присущая его обладательнице.
Гмур запомнил прощальный взгляд женщины, тогда еще обычный, человеческий, как нечто действительно страшное, поразившее его до глубины души. Но теперь в тёплых оранжевых зрачках, заполнявших собой едва ли не всё свободное пространство глаз, читалось лишь благодушие.
От этого взгляда Гахарит растерялся ещё больше.
Ти приглушённо зарычал и оскалил желтоватые клыки. Гмур удивился, но затем, вспомнив истинную природу пса, отголоски далёких предков, что хоть и не в полную силу, но всё же точили его рассудок, понимающе погладил зверя по лохматой голове. Ти чуть успокоился и даже соблаговолил опуститься на землю.
- Не бойся, Гахарит… - вдруг зазвенел чистый голос владычицы, а сама она несколько подалась вперёд и распахнула глаза шире. – Я рада тебе. А вот твоему другу не очень.
Гмур глухо отозвался:
- Понимаю, Агрона… Но он со мной.
- Хорошо.
Гахарит быстро кивнул, и неловко выступив вперёд на пару шагов, смущённо пробормотал:
- Агрона, я…
- Зачем ты пришёл, гмур? – без агрессии, но и без особого расположения спокойно оборвала несвязную речь Гахарита владычица.
По звериному лицу гмура прошлась быстрая неясная тень бурлящих в груди эмоций, однако он нашёл в себе силы несколько успокоиться и размеренно ответить:
- Я пришёл, чтобы предупредить тебя…
- Мне всё ведомо, - убаюкивающим эхом отозвалась Агрона.
Гмур нахмурился и опустошённо промолвил:
- Я знаю…
- Знаешь… И всё же ты здесь, - владычица сделала неуловимое движение рукой, словно подводя короткий разговор к какому-то определённому выводу.
- Я беспокоюсь за лес…
- Не только, Гахарит… - Агрона не отрывала от старого гмура своего пронзительного немигающего взгляда, от которого тому становилось не по себе. – Ты беспокоишься обо мне. Надеюсь, ты помнишь, чем обернулась твоя забота в прошлый раз.
- Да, Агрона… - мрачно произнёс низкорослик, но, внезапно почувствовав в своих беспорядочных мыслях ощутимую долю правды, добавил. – Но тогда я сделал то, что посчитал правильным. Ты умирала, а я мог тебя спасти…
- Спасти… Только какой ценой…
- Большой… - с жёсткой маской на осунувшемся лице согласился старый гмур. - Но такова правда жизни. Каждое принятое нами решение имеет свои последствия… Мне тоже тяжело…
Вдруг Агрона резко встала и, едва касаясь ногами земли, подпорхнула к Гахариту. Опустившись перед ним на коленях, она таким образом поравнялась с ним. От неожиданности гмур отшатнулся, однако не успел он ничего сказать, как владычица нежно к нему прижалась. Пёс вздыбил шерсть и предостерегающе зарычал.
- Я не виню тебя, гмур… - сказала Агрона. – Ты сделал то, что считал тогда правильным. В том, что тогда случилось, виноват каждый…
Зеленоватая кожа была удивительно гладкой и тёплой на ощупь, но лишь местами. Некоторые её участки покрывала податливая мягкая кора, перемещающаяся с молодыми побегами, что пробивались прямо сквозь кожу. А ещё владычица леса пахла весенними цветами.
Отвечая на её проникновенные объятья, Гахарит неожиданно для самого себя почувствовал, как по щеке скользнула слезинка. То был миг прощения и понимания, которого он неосознанно, но так долго ждал.
…
Анант тяжело дышал и, грузно оперевшись обеими ладонями на свой крепкий посох, глядел исподлобья на расстелившийся перед ним островок – такой необъяснимо свежий и свободный от всякого намёка на снег. Волнами взмывающие к небесам вихри всякий раз проносились мимо единственного зелёного участка и уносились вдаль, навстречу нескончаемому холоду и пустоте.
Путь оказался неимоверно сложным и, чего уж не ожидал хромоногий пекарь, опасным. Ледяные осколки, перемежающиеся с усиливающимися порывами ветра так и норовили заставить Ананта остановиться, передохнуть, а может и вовсе обречь его на медленную смерть от переохлаждения. Снежные кручи и сугробы были обманчивы и коварны. Они с лёгкостью могли скрывать под собой глубокие земляные пролежни и канавы. Пекарь даже несколько раз чуть не вывихнул ноги, когда проходил сквозь некоторые из них. Спасла лишь его скрюченная трость, которой он выбирал место, куда без лишних опасений можно было ступить. Но даже с ней пекарь продвигался медленно.
Что же заставило доброго увэйнца покинуть родные пределы и вновь отправиться в дальнее странствие, туда, где он впервые за долгое время засомневался в своих костяных убеждениях? Причин было много, и пока массивный пекарь брёл сквозь пустынный пейзаж, он размышлял над каждой из них, медленно прокручивал образы в своей крупной голове.
Ему вспоминался свой повторный визит к Тристе и слёзы, измождённое лицо и недвижимое тело её сына. Он мысленно видел горящие взгляды односельчан, обращённые на хижину новоиспечённого вождя, который отчего-то решил не присоединяться к общему труду. Люди работали не покладая рук, готовясь к грядущему обрушению, с фанатичным рвением выбивали неподатливые обледеневшие куски тёмного камня из древнего броха и охватывали мрачный массив крепкими верёвками.
Все эти картины прошлого вряд ли бы смутили пекаря по отдельности, но их невидимая связь, кою, казалось, было невозможно проследить, выдавали в происходящем необъяснимую атмосферу тревоги. Поначалу Анант объяснял точившее его чувство общей растерянностью и страхом, да той пугающей метелью, которая ежесекундно напоминала о себе, с воем и хохотом проносясь между бедными опустевшими жилищами.
Но прошло время, и чувство лишь усилилось, обрело смутные формы.
Пекарь вновь сомневался в верном истолковании увиденного прежде. Да, потусторонняя сила, чуждая простому калеке, существовала на самом деле – как иначе можно было объяснить чудесное спасение Дуффа от пожара, да и тот факт, что остров до сих пор стоял целым и невредимым?
Но существовали ли на самом деле боги? А если и существовали, то разве можно было их судить по тем несвязным событиям, что свершились в последние несколько дней?
Анант был растерян, сбит с толку. Настолько растерян, что он проснулся рано утром и, осторожно прикрыв шкурами свою внезапную и такую нежную любовь, отправился к отсчётной точке своих внутренних перемен. Незаметно минуя наиболее ретивых селян, что уже возились возле броха, твёрдо решив вернуть свои прежние размеренные жизни, он оставил Увэйн вместе со всеми его горестями и радостями позади.
Он стоял под ледяными порывами ветра на том самом месте, где они с Оло наблюдали за мальчишкой. Вся опушка обратилась в снежную пустошь, но это место сохранилось. Это ли не было знаком свыше.
Мальчишки видно не было, но Анант и так знал, что он был там, прятался среди высоких деревьев и проводил одному ему ведомые ритуалы. Пекарь будто наяву видел свободные одеяния и выделяющуюся на их фоне обритую голову, слышал едва различимые отголоски жутких заклинаний. Частичка болота была обязана жизнью лишь мальчишке. Анант в этом был уверен. Но что могло твориться на острове теперь, оставалось за пределами понимания.
Не имея на то никакого желания, громила, тем не менее, вдруг сделал шаг в сторону островка, затем другой. Его тёмная на фоне снега фигура медленно спустилась с уступа и побрела неровной тяжёлой походкой по чернильной глади, успевшей затянуться приличным слоем льда.
Расстояние между берегами казалось на вид не очень большим, но Ананту от того было не легче. Даже сквозь толстую тёмную корку он различал, как в далёких глубинах пруда ворочается что-то ещё более мрачное.
Но пекарь, стиснув зубы, лишь благоразумно сбавлял шаг. Не для того он тащился в такую даль, чтобы повернуться назад или быть съеденным подводным чудовищем.
Страх и переживания остались за чертой островка. Вместо них пришло удивление и любопытство. Анант почувствовал, что воздух в новом месте куда теплее и спокойнее, чем в остальном мире. Бредя сквозь густые заросли по едва видимой тропе, он даже немного вспотел.
Но теперь пекарю было плевать на усталость и жар. Впереди ждала разгадка его помутившегося рассудка, впереди мерцал голубоватый свет. Значит, мальчик и впрямь вершил свои тайные деяния.
Но пекарю было суждено глубоко разочароваться. Оказавшаяся в центре острова полянка оказалась абсолютно пустой.
Место было странным – проплешину окружали мрачные ели, а свет брался словно бы из ниоткуда, - однако на этом загадки исчерпывались.
- Всё не так… - опустошённо пророкотал Анант, осматриваясь вокруг, и почувствовал, как его большое сердце отозвалось на произнесённые слова непередаваемой горечью.
И тут пространство вдалеке прорезал тяжёлый надрывный грохот, который всё более усиливался и нарастал вплоть до того момента, пока не оборвался ужасным треском, сопровождающимся столь же пугающими вспышками. Треск этот был столь оглушителен и необъясним, что пекарь вздрогнул и, округлив глаза, судорожно завертелся на месте.
Более того, звук нисколько не желал заканчиваться. Казалось, будто кто-то несоразмеримо огромный и могущественный раздирает в клочья само полотно всего сущего.
А спустя какое-то время небольшой просвет над головой перекрыла абсолютно чёрная тень.
Треск резко стих, и мир обратился в Крик.
Тогда Анант потерял рассудок.
…
- Он придёт в себя, - уверенно отозвалась Зинерва, поглядывая на приоткрытый мешок, закреплённый на спине Котёнка. – Время всё лечит… хоть и не полностью.
Парочка уже долгое время осторожно спускалась с холма. Далеко внизу виднелся Увэйн с его хижинами и куда менее приметными землянками. И всё же главным в распростёршемся перед путниками пейзаже был брох – мрачный страж и источник чистой веры, возвышающийся в значительном отдалении от округлой площади селения, а оттого ещё более одинокий.
Хоть мальчик чувствовал голод и усталость, он намеренно не просил ведьму сделать привал – ему не терпелось скорее со всем покончить и вернуться к Гахариту. Старый гмур был куда ближе к запретным знаниям и Сумеркам, нежели старуха, а значит, мог помочь излечиться, вызволить тёмную суть из тела или попросту её уничтожить.
Но то были лишь надежды, которые вполне могли не оправдаться. Котёнок понимал это в полной мере, а оттого лишь ускорял шаг.
- И что будет дальше? – спросил он, прикрывая слезящиеся глаза от встречного ветра рукавом. – Как ты поступишь, когда огарок осознает кто он?
- Я наложила на Агро… Печать… - обрывисто ответила старуха, хрипловато вдыхая морозный воздух. – Он будет всё понимать… но лишь в малой степени….
- Тогда почему он так визжал, когда очнулся в первый раз?
- Это нормальная реакция… Первые эмоции всегда… самые сильные. Прошлый мой огарок так же поначалу… пробил силу Печати… но позже она оплела его крепко и надолго…
Тело в мешке слабо зашевелилось, но тут же затихло.
- Он сейчас понимает, что мы говорим?
- Скорее всего… - задыхаясь, подтвердила ведьма и знаком руки попросила мальчика остановиться.
Котёнок с невольным раздражением наблюдал за измученной старухой, за тем как она небрежно бросает на землю сложенный вчетверо лежак и усаживается на него. Её бесформенная сгорбленная фигура навевала удручающие мысли о внезапной старости и единственно возможном окончании всякого жизненного пути.
Не без труда подавив в себе злость, мальчик последовал примеру Зинервы и выудил из вещмешка остатки вяленого мяса. Былое отвращение прошло. Теперь он ел с видимым удовольствием, тщательно пережёвывал грубые куски животной плоти и глядел на Увэйн. Зинерва так же задумчиво посматривала на селение.
- Пройдёт время, и огарок всё поймёт… - заговорила старуха. – Затем я обучу его некоторым основам и сниму Печать Смирения. Тогда всё вернётся на круги своя, и я навсегда покину эти земли.
Мальчик нахмурился, немного помолчал, а затем обернулся к ведьме:
- Зинерва… Скажи, зачем ты поселилась здесь?
Ведьма ответила весьма расплывчато, не отрывая взгляда от раскинувшегося перед ней простора и не меняясь в лице.
- Поверхностный мир прост в сравнении с Сумеречным и даже Срединным. Но даже здесь всякое событие происходит не случайно и заключено вместе с прочими в единый цикл… - Зинерва внимательно посмотрела мальчика. – Когда придёт нужное время, ты узнаешь то, что тебе будет нужно знать…
Котёнок хотел уточнить, распутать клубок тех неясностей, коими поделилась старуха, но не успел.
Вой ветра в секунды исчез. Мальчик сразу же это заметил.
Интуитивно повернувшись к селению, он с всё нарастающей тревогой ощущал, как земля под ним начала мелко сотрясаться, а далёкий и такой тёмный брох издал свой первый и последний звук, напоминающий раскат грома.
Башня медленно падала.
Ни ведьма, ни Котёнок более не владели своими телом и душой.
И всё же из глаз Зинервы, что прикрылись морщинистыми веками, показались прозрачные слезинки и, повторяя витиеватую текстуру сухой кожи, слились в единые влажные полосы. Дойдя до поджатого подбородка, дорожки вновь обратились в капли и, нерешительно подрагивая, всё же сорвались вниз в тот самый момент, когда брох соприкоснулся с землёй. Перед тем как слиться вместе со снегом в одно целое, слезинки успели отразить невероятно огромную сиреневую молнию, что, вырвавшись над Увэйном, ударила в самый его центр.
Ломаясь и треща, обрастая сетью мелких ветвей, молния всё более увеличивалась в размерах, пока, наконец, не обрела воистину колоссальные размеры. В самом пике силы ослепительная линия взорвалась и, обратившись угасающей армадой пепла, стала неторопливо оседать на селение.
Тогда наступила тишина.
И в её оглушающих пределах появилось Нечто.
Оно появилось в небе, над Увэйном. Нечто закрывало собой едва ли не всё обозримое пространство. Нечто разогнало облака одним взмахом, а затем, раскинув могучие крылья в стороны, охватило ими селение и закричало.
Это был не простой крик, а Крик – действие, включающее в себя не только звук, но и вообще всё то мыслимое и немыслимое, что могло иметь место в реальном мире.
Когда Котёнок смог видеть и слышать, он обнаружил себя на прежнем месте.
Ничего не изменилось. Метель всё так же нещадно секла ледяными осколками по лицу, а мороз назойливо ударял по носу и ушам, так и норовил проникнуть к спрятанным за утеплёнными одеждами рукам и ногам.
Галвин, выглядывающий из-за пазухи, отрешённо посматривал на посеревшее селение.
Зинерва же всё еще сидела подле. Ошарашенно повернувшись к ней, мальчик невольно отметил, что лицо старухи приобрело столь непривычный горестный эмоциональный оттенок, а сама она ещё более сгорбилась, чем прежде, визуально уменьшилась едва ли не вдвое.
А ещё Зинерва беззвучно плакала.
- Свершилось… - почти неслышно прошептала она.
Глава 2 - Точка во льду
Котёнок совсем не разбирал дороги. Он даже не осознавал, что бежит. Ноги сами несли его к селению; неимоверно быстро, перескакивая овражки и лощины, мальчик взметал в воздух снопы искристого снега, которые тут же уносились порывами ветра. Галвин молча поглядывал на подбородок хозяина, что мог различать сквозь прореху, и вслушивался в учащённый стук сердца.
Зинерва осталась далеко позади. Она с отупляющей обречённостью наблюдала за тем, как мельтешащий силуэт мальчишки становится всё меньше и меньше, как он то появляется, то вновь исчезает за пригорками. Ведьма просто сидела и пыталась понять, отчего её план свершился столь неожиданно для неё самой.
Молнии и грохот, а затем тишина – как же часто Зинерва становилась их свидетельницей. Всё повторялось из раза в раз, и всё же женщина так и не привыкла к осознанию того, что она становится причиной чужих страданий, страшных мук, что длятся веками. Но таково было бремя, которое она взвалила на саму себя. Никто кроме неё не смог бы свершить подобного.
Вот только отчего же всё произошло столь скоро?
До сих Зинерва считала, что всё её прежнее везение было совокупностью случайностей, но теперь ей казалось, что некто незримый и скрытный помог ей. Вот только кто… Уж не ОН ли…
Следовало уходить. Мальчик рано или поздно должен был вернуться, разоблачить и покарать женщину за смерть родных. Только можно ли было назвать нынешнее состояние увэйнцев смертью...
Ведьма поднялась. Судорожно осматривая место недолгой стоянки, она чувствовала, как всё её трепещущее естество заполняется ещё более плотной смесью из страха и предрешённости грядущего.
Мальчишка убежал вместе с её новым огарком. Сам того не осознавая, он крепко держал конец объёмистого мешка и, сипло дыша, приближался к Уэйну.
Вот, неподалёку, на верхушке низины, что отделяла Увэйн и Смолву, уже показались развороченные насыпи, перемежавшиеся со слежавшимся снегом, и полуразрушенные останки броха. Тяжёлые прямоугольные камни мрачно выступали из снега. Их безобразные скопления теперь образовывали нечто вроде вытянутого полукруга, который образовался, когда верхушка башни ударилась о землю.
Оказавшись подле основания броха, мальчик приметил, что от удара повредилось не менее десятка хижин; все они теперь представляли собой безжизненные груды брёвен и соломы. Метель торопливо прикрывала выступавшие обломки невесомым слоем снега, обдувала бугристые валуны и, подгоняя мальчишку, устремлялась в центр селения.
Площадь теперь представляла собой единое крошево из взметнувшейся ввысь пыли, в которую обратился лисканнорский камень, а центр и вовсе обозначался неровной метровой дырой, из которой вырывались клочья чёрного как смоль дыма.
Котёнок бежал и бездумно оглядывался на опустевшие улочки и пустыри, холодные обрезки печных труб над землянками и распахнутые настежь двери. Навстречу, переплетаясь в разрозненное скопление потоков и завихрений, клубились облачка какой-то невесомой, забивающей глаза и нос, пыли.
Увэйн был мёртв. Теперь его единственными обитателями был снег и стонущий вой ветра.
Котёнок резким движением отворил дверь в землянку и вбежал внутрь.
На столе теплились ещё не успевшие остыть скрутки с тыквенной начинкой, а рядом источал ароматные струйки дыма большой чан с каким-то варевом.
Это казалось странным, ведь печь была открыта настежь – в ней лежало несколько прогоревших полешек, уже давно освободивших из своего нутра всякое подобие жара.
Тристы с Брейденом в помещении не было – это Котёнок осознал сразу… ещё тогда, когда подбегал к двери.
- Мама! Брейден!
Опустевшая хижина ответила свистом в печной трубе. Котёнок медленно прошёл в спальную комнату и остановил свой безжизненный взгляд на лежаках.
Затем он посмотрел на свой уголок – нарисованные звери ответили ему одинаковым однобоким взглядом, в котором явственно сквозил страх.
Мёртвые глаза лисицы распахнулись и, со скрипом вращаясь в глазницах, обратились на мальчика. Они всё помнили. Помнил и Котёнок.
Он брёл сквозь высокие белые кручи, зачерпывал выступившими из штанин краями сапог снег и жевал кусок чёрствого пирога – возможно, последней маминой стряпни, что он ел в жизни.
Мальчик не удивлялся тому, что пирог столь быстро стал чёрствым. Не удивила его и загадочная сгорбленная фигура, что вышагивала в такт с ним в некотором отдалении; но только поначалу.
С трудом приходя в себя, ощущая на горящих щеках слёзы и перемежающиеся с ними снежинки, Котёнок бесстрастно наблюдал за неизвестным и тем, как странно он преодолевает попадающиеся на его пути препятствия.
Тело насквозь промокло, нестерпимо хотелось пить, но в какой-то момент внутри всколыхнулась яростная волна и заставила мальчика отбросить пелену прочь – теперь, следуя голосу рассудка, он бежал в сторону человека.
Возвратившееся хладнокровие вскоре вновь отступило.
Человек оказался высок, хоть и не особо, рыжеволос, а ещё необычайно худ. Полуобнажённый силуэт, обрамлённый одними лишь лоскутными обносками на бёдрах и обращённый к Котёнку спиной, медленно, но неустанно продвигался в сторону Забытого леса.
Котёнок приостановился и, судорожно вдохнув морозного воздуха, полным отчаяния голосом окликнул идущего:
- Брейден!
Юноша остановился не сразу. Покачиваясь и дрожа, он полуобернулся. Почти не двигая посиневшими губами, Брейден глухо проговорил:
- Мне надобно идти…
Котёнок неловко оббежал брата. Тот послушно остановился перед ним.
- Брейден… это ты… - просипел мальчик. – Ты жив…
Юноша ответил абсолютно пустым, проходящим насквозь взглядом, а затем, молча минуя младшего брата, продолжил свой загадочный путь. Котёнок недоумённо качнул головой и последовал за ним.
- Что с тобой? Где мама?
Брейден бесстрастно пресекал всякие попытки его остановить и упорно не отвечал, а вскоре и вовсе перестал обращать на Котёнка внимание.
В конце концов, мальчик смирился. Всё, чем он мог помочь юноше, так это набросить на его костлявые плечи свой полушубок. Он уже наблюдал подобное состояние, когда мать и брат встретились ему на их с гмуром пути. Всякая попытка достучаться до стеснённого в чьи-то непробиваемые тиски разума была бесполезна, а значит оставалось одно – найти Зинерву.
При одной мысли о ней мальчик почувствовал, как ладони сами собой стискиваются в кулаки, а выражение лица приобретает уже привычный звериный оскал.
Кровь и тьма вновь взяли вверх, прогнали по в раз напрягшемуся телу силу и разлились во все стороны.
Зинерва была виновата в случившемся. Обрушение броха было противоестественно, необъяснимо, и она не могла не оказаться к нему причастной. Теперь Котёнок был готов убить ведьму без всякого зазрения совести – свидетелем уж слишком многих странностей он становился, пока был с ней – следовало лишь сначала узнать, отчего весь Увэйн обратился в пустынное пепелище… и отчего он так и не смог сдержать обещание, данное матери, и рассказать ей обо всём том, что с ним приключилось.
А ещё ведьма обещала помочь ему спасти Брейдена.
Котёнок готовился к продолжительным преследованиям и поискам, однако ведьма никуда не делась. Она всё так же сидела на прежнем месте и терпеливо дожидалась мальчика. Удивлённо взирая на небольшую тёмную точку в том месте, где он и Зинерва стали свидетелями могущества небесной стихии, Котёнок прибавил шаг.
Брейден остался позади, но мальчик был уверен, что он продолжит свой путь несмотря ни на что, а значит, скоро его настигнет.
Приближаясь к Зинерве, Котёнок стал невольно ускоряться. Ему были нипочём ни снег, ни ветер.
И вот он, подобно молчаливому судье, стоял рядом со сгорбившейся старухой и, превозмогая в себе желание выхватить Анион, взирал на неё. Свистящие снежные буруны безжалостно трепали одежды мальчишки, но отчего-то не притрагивались к ведьме. Тогда Котёнок подошёл ближе.
Жалкая фигура Зинервы вздрогнула. На мальчишку медленно поднялся безжизненный остекленевший взгляд.
- Теперь тебе будет проще, - без тени эмоции прошелестел тихий голос. – Не легче, но проще.
А затем ведьма улыбнулась. Жуткая скованная улыбка растянула и без того безобразные морщины в широкую вязь складок. Обнажились почерневшие зубы. Мальчик опешил. Однако ненадолго.
Анион вылетел из ножен и, безропотно повинуясь плавному, но молниеносному движению руки, рассёк удлинившимся лезвием старушонку наискось. Деревянный клинок без малейшего сопротивления прошёл сквозь тело ведьмы не оставив на нём ни малейших следов.
Котёнок так и замер, вытянувшись, с отставленной в сторону рукой и изумлённо глядя на то, как Зинерва торжественно встаёт.
- Не гневайся, чадо, - спокойно заговорила она своим уже привычно бесстрастным голосом. – Мне было лишь нужно, чтобы ты дотронулся до морока.
- Морок… - пробормотал мальчик, медленно выпрямляясь.
Проверяя слова ведьмы, он несколько раз махнул рукой прямо сквозь её голову, на что последовали терпеливые слова:
- Это морок, но связанный со мной. Я всё вижу и слышу, хоть и нахожусь в другом, надёжном месте.
Лицо Котёнка вновь обратилось в жёсткую маску. Рукоять Аниона была по-прежнему стиснута в ладони.
- Что ты наделала? Ты убила мать… убила всех… – яростно прошипел он.
Ведьма устало полуприкрыла глаза и перевела взгляд в сторону Брейдена. Она нисколько не удивлялась тому, что практически голый юноша бредёт сквозь полуметровый слой снега, и его внешнему виду, напоминающему давно почившего мертвеца.
- Я сделала то, что было необходимо... И не я их убила, Котёнок… Теперь же более не спрашивай меня ни о чём. Я слишком устала…
- Я тебя убью… - с трудом проглотив тяжёлый ком, засевший в горле, приглушённо пообещал мальчик и обратил пылающие глаза вплотную к глазам Зинервы.
Та лишь грустно усмехнулась.
- Возможно. Но всему своё время. Твой брат ещё жив, а значит, я ему помогу, как и обещала. Идём… Не будем терять времени, иначе он попросту умрёт от холода. Ему не даёт окоченеть лишь заклятье, но оно не вечно. И смотри не забывай про моего огарка. Он может очнуться в любой момент.
И ведьма, более не обращая на Котёнка внимания, двинулась в сторону Забытого леса. Поравнявшись с Брейденом, она легонько скользила над затвердевшей ледяной коркой и задумчиво смотрела прямо перед собой.
Невольно замерев при виде странной картины – бессознательного оголённого тела юноши, нелепо вышагивающего по снегу, и пожилой ведьмы, витающей, подобно призраку, поблизости – мальчик поспешил за ними.
- Это ты наложила на него заклятье? – Котёнок прикрыл глаза и тут же почувствовал кожей сырость, шероховатость камней, услышал далёкий стук капель.
Он оказался в своём мрачном зловонном логове… но стоило ему моргнуть – видение рассеялось
- Нет… - немного помолчав, ответила ведьма. - Дриада. Вряд ли столь своевременное спасение твоего брата оказалось случайностью. Она знала, чем всё обернётся… поэтому послала его к себе. Не хочет быть одинокой…
- Ты говорила, что она отчего-то прогневалась на Брейдена… - исступленно прошептал мальчик... и вновь ворвался в холодные пределы.
Как же приятно и отрадно было кружить над ничего не подозревающими тварями, вычерченными углём, чувствовать их спокойное дыхание и биения сердец.
- Ты недооцениваешь силу одиночества… - не оборачиваясь, глухо отозвалась ведьма.
- Мне надобно идти… - вдруг бессвязно пробормотал Брейден и бросил короткий взгляд на Котёнка.
То могло быть лишь игрой воображения, но мальчику показалось, что в глазах брата отразилось какое-то подобие осмысленности. Брейден что-то пытался сказать. Вот только что…
Котёнок подошёл к юноше ближе и поправил съехавшую с плеч шубу.
- Что, Брейден? – спросил мальчик, заглядывая в голубые глаза. – Что ты хочешь сказать?
Юноша молчал. Больше его ничто не тревожило и не волновало. Существовал лишь пути и место, куда он должен был прийти. Остальной мир не имел значения.
- Не трать силы, Котёнок… - как будто даже не замечая бесполезных попыток мальчика, воскликнула ведьма в пространство перед собой. – Дриада могущественна. Заклятие забвения не разрушить.
- Замолчи! – разъярённо рявкнул, оборачиваясь, Котёнок.
Камнем устремляясь на свою очередную жертву, он вонзил когти в податливую плоть и под сдавленные крики скрылся во тьме. Ещё один клочок прошлого мёртв.
- Не подпитывай его лишний раз… - не унималась старуха. – Эта сторона в тебе слишком сильна, чтобы лишний раз давать ей повод себя показать.
Мальчик лишь оскалился и расправил крылья. Их много там, в непроглядной тиши. Беззащитных душонок становилось меньше, а он рос, обрастал всё новыми слоями и шипами.
- Скажи мне, что с моей матерью… - прошептал Котёнок сквозь слёзы.
Тишина и холод усилились, достигли своего пика, и вдруг лопнули, вызволяя на свет слова Зинервы – тихие, печальные и малопонятные. Мальчик даже не понял, услышал ли он их на самом деле или они были лишь порождением его болезненного рассудка и воспоминаний.
- Всякое событие происходит не случайно и заключено вместе с прочими в единый цикл. Когда придёт нужное время, ты узнаешь то, что тебе будет нужно знать…
Кровь была такой сладкой, приятно тягучей и вязкой, наполненной скрытыми запахами и воспоминаниями, чувствами.
Впрочем, была ли это кровь. Да, наверное, кровь.
Жадно глотая, впиваясь в охладевающую плоть своими острыми клыками, зверь наслаждался каждым моментом. То было время его триумфа и великой радости.
Котёнок рассеянно оглядывал тёмные просторы лесной чащобы и слышал, как шум деревьев ловко перемежается с вихрем и выстраивается в одно единственное слово.
- Борись!
Глупое слово и неподходящее. Зачем было бороться, когда каждая из тварей, будь то хоть медведь, легко погибала от одного удара или укуса. Во тьму взмыла очередная белёсая тушка то ли енота, то ли лисицы, и прерывисто запищала, однако её клёкот быстро оборвался. Там, в чертогах вечного мрака и тихой ярости, она нашла свою смерть.
Он выхватывал из мечущейся стайки жертву за жертвой, пока внезапно одна из них не вспыхнула пронзающим все ужасы и страдания светом. Крохотная звериная фигурка всё разрасталась и, дрожа, поднимала свой вытянутый лик к хозяину тьмы.
И тогда он почувствовал страх.
Яростно зашипев, зверь стремительно развернулся и унёсся прочь, в свои безызвестные и ещё более мрачные владения.
Зверёк же остался. Он ещё был слишком слаб, чтобы преследовать беглеца, но чувствовал, что в нём есть какая-то особая сила, недоступная его непохожим друг на друга собратьям.
Гибкая фигура выпрямилась. Приплюснутая голова медленно поводила невидимым носом по бескрайнему вместилищу.
Запах сомнений и противоречий.
Зверёк, наконец, замер и открыл свои большие жёлтые глаза с вертикальными зрачками. Поначалу узкие, едва приметные, зрачки двигались из стороны в сторону, пока не замели ЕГО. Полоски медленно обратились в идеальные чёрные круги, абсолютно непроницаемые и глубокие.
Что-то незримо изменилось.
Вернулся холод, а вместе с ним и ветер. Он врывался в треплющиеся одеяния и дотрагивался своим ледяным дыханием до покрасневшей кожи, заставлял и мальчишку и пуночка вздрагивать, а затем, вырвавшись обратно, с диким своеволием устремлялся прочь. Вроде бы всё было по-прежнему, но всё же что-то стало другим.
Котёнок смахнул слезящуюся пелену с глаз и спокойно воззрился на столь же невозмутимую водную гладь. Небольшие седоватые островки, что робко наблюдали за пришельцами издалека, феерично вырисовывались на фоне белёсой мешанины, витающей всего в нескольких метрах над ними, и невольно захватывали своими противоестественными красками всё внимание.
Мальчик впервые видел озеро, но оно ему показалось знакомым. Почти каждое деревце было на своём месте, однако некоторые, совсем ещё молоденькие, он не узнавал.
- В тебе говорит память матери… - всё так же не глядя на Котёнка, задумчиво проговорила Зинерва.
Как оказалось, ведьма стояла подле мальчишки, у самой черты берега. Опомнившись, Котёнок оглянулся и успел заметить, как Брейден неспешно бредёт прочь, удаляется по изогнутой кромке воды вдоль скрипучего леса и скрывается за ближайшим поворотом, обозначающим небольшой мысок.
- Триста… - отстранённо прошептал мальчик.
- Нет, - покачала та головой. – Память дриады. Озеро - её дом и темница. Она обретается здесь уже не первый век. Каждый клочок земли, каждая травинка и каждый самый уродливый пень здесь ей дорог и знаком. Они - её тело и душа.
Котёнок ещё несколько мгновений смотрел на ведьму, а затем зашагал вслед за Брейденом. Спина нестерпимо болела, ноги сводило от постоянной ходьбы, но мальчику было всё равно.
Всё закончится здесь…
Всем своим естеством он чувствовал дуновение какой-то особой задумчивой предрешённости и инстинктивно её ждал. Чем обернётся их с ведьмой затея, можно было лишь гадать, но каким бы ни оказался исход, Котёнок был готов его принять.
- Ты помнишь слова? – спросила мальчика ведьма, плывущая по воздуху в некотором от него отдалении.
- Да.
- И что делать нужно, тоже помнишь?
- Помню.
- Хорошо, - заключила Зинерва и оказалась у раскидистого остролиста, что расположился неподалёку от воды. - А теперь повесь на сук мешок с огарком… я заберу его.
Мальчик молча выполнил просьбу.
После ведьма задала вопрос, который Котёнок запомнил на всю жизнь. Запомнил он и свой короткий ответ. Старуха спросила:
- Всё ещё хочешь меня убить? - в глазах-льдинках не было злости или мольбы – лишь мрачная решимость.
Котёнок ответил, не останавливаясь и не оборачиваясь.
- Хочу.
Ведьма серьёзно кивнула.
- Тогда мы ещё встретимся… Теперь же слушай, что нужно сделать в последнюю очередь, когда встретишься с дриадой…
И Котёнок слушал.
Брейден по-прежнему оставался впереди. Мальчик ускорил шаг.
Расстояние между Котёнком и юношей становилось всё меньше, однако, когда показался вход в личные угодья дриады, бледный силуэт Брейдена уже исчезал в черте молоденьких кругостволов.
Тогда Котёнок перешёл на бег. Не обращая внимания на хлёсткие удары разросшихся кустиков и деревцев, попадавшихся на пути, и отставшую ведьму, мальчик бездумно нёсся среди извивающихся в возбуждённом танце дубов и перескакивал через притаившиеся в низинах коряги, которые так и норовили схватить его своими изломанными сучьями. Не заметил он, и как Галвин выпорхнул из-за пазухи и скрылся из виду.
Оказавшись на светлой полянке, Котёнок приостановился.
Лесная жительница была полностью обнажена, но то было так естественно и правильно, что всякий её увидевший в первую очередь поразился бы необыкновенной красоте и грации, что сквозили в каждом взгляде и движении.
Дриада пела.
Обращённая к мальчику спиной, она сидела на своём излюбленном месте, в центре изуродованного пня и нежно обнимала приникшего к ней юношу. Незнакомые слова, что лесная владычица напевала, были столь невесомы и прекрасны, что в какой-то момент Котёнок почувствовал, как по его щеке скатывается одинокая слезинка.
Спустя несколько десятков секунд после появления мальчика дриада вдруг вздрогнула, выпрямила точёную спину и мягко отстранила Брейдена в сторону. А затем она обернулась – лихорадочно и столь стремительно, что Котёнок сразу же понял, что дриада всё осознала. Она почувствовала, кто он на самом деле.
- Ты… - широко распахнутые звериные глаза изучающе осматривали мальчика, пока не остановились на его исхудавшем лице.
Дриада мягко встала и подошла ближе.
- Я твой истинный сын… - сделав над собой усилие, произнёс Котёнок.
- Ну конечно же… - возбуждённо прошептала владычица и робко, словно боясь причинить мальчику вред, дотронулась кончиками пальцев до его щеки. – Я знала, что ты жив, но боялась в это поверить… Знала, что всё обман…
- Теперь я здесь, с тобой.
- Да… - на прекрасном лике дрогнула улыбка. – Только почему?
- Ты моя настоящая мать, поэтому я…
- Не ври мне… – внезапно обращаясь в холод, приглушённо бросила дриада, и, отвернувшись, скользнула взглядом по притихшей траве. – Она была с тобой и любила тебя всю жизнь… А ты любил её в ответ.
- Это так… - помолчав, отозвался Котёнок и сделал к владычице пару осторожных шагов. – Но теперь её больше нет… Я… знаю, что тебе было одиноко. Прости меня.
Дриада вновь посветлела и, грустно улыбаясь, прозвенела:
- Ты ни в чём не виноват. Мне ведомо, что ты узнал обо всём слишком поздно. Но лучше так…
Женщина взяла мальчика за руку с вросшим в неё Анионом и подвела его к центру полянки. Брейден отрешённо отстранился и, пошатываясь, подошёл к самой лесной черте. Котёнок незаметно покосился на него.
Всё тот же пустой взгляд.
- Теперь… - произнесла дриада, вложив и вторую ладонь мальчика в свою. – Теперь мы всегда будем вместе… Ты сможешь остаться… Сдержать своё обещание… Мне было без тебя так плохо…
Котёнок качнул головой и недоумённо переспросил:
- Обещание?
Дриада чуть отстранилась, а затем, напротив, склонилась к мальчику. Огромные янтарные глаза оказались перед самым лицом. Дрожа и меняясь, они с живым блеском судорожно двигались, останавливаясь то на глазах, то на губах.
- Ты не помнишь, Виллем?
Имя отца прорезало тишину столь резко и неожиданно, что мальчик на короткое время потерял над собой всякий контроль.
Владычица перепутала его с отцом. Но как?
Изумлённо округлив глаза и растерянно глядя на замершую дриаду, Котёнок отчего-то почувствовал в происходящем странную двоякость и неправильность. Всё это уже было, случалось ранее, но как подобное могло быть возможным?
- Тише-тише-тише, моя любовь, - нежно запричитала дриада и, стремительно подпорхнув к мальчику, усадила его на пень. – Сейчас ты в смятении, но всё станет на свои места…
Мальчик лишь молча уставился на такое странное и в то же время прекрасное лицо, а затем перевёл очумелый взгляд на Брейдена – он всё ещё стоял подле просвета, что вёл к выходу у озера.
Дриада перехватила взгляд Котёнка и, проследив за ним, плавно встала.
- Я столь долго ошибалась… - глядя на Брейдена и странно понижая высокий голос, проговорила она. – Когда ты пришёл, в тебе была частица плоти Виллема, но не более того… Я росла, и в то же время погибала. Когда эти земли погасли... всё изменилось. Из оборота в оборот я ощущала в тебе лишь чуждые соки и запахи, наблюдала приземлённые мысли и стремления, которые были недостойны моего Виллема, но теперь я обрела счастье… Всё встало на свои места.
Лесная владычица стремительно приблизилась к Брейдену и замерла на несколько мгновений. Дриада одарила юношу прощальный взгляд своих причудливых глаз, а затем вытянулась вперёд, и чуть отставив руки назад, поцеловала его в губы.
И тут Котёнок впервые за последние дни увидел в глазах брата самую настоящую осознанность, не такую, что ему показалась во время недавнего пути, а живую и изменчивую.
Прежде чем скрыться в лесной чаще, Брейден задержал взгляд на мальчике. В его голубых глазах не было злости и обиды за прошлые склоки. Не было в них и боли. В них сквозило нечто другое, что-то неуловимо знакомое и едва читаемое.
Когда деревья окончательно скрыли белую фигуру брата, всё ещё облачённую в полушубок, Котёнок ещё долгое время видел странную полуулыбку, что напоследок дрогнула на осунувшемся лице и красноречивый, пронзающий насквозь взгляд.
Что-то сильно встревожило мальчика в этом взгляде, заставило его засомневаться в произошедшем, поэтому он спросил:
- Куда ушёл Брейден?
- Я его отпустила… - с чарующей улыбкой отозвалась дриада.
А затем последовал ритуал – долгий и загадочный.
Дриада окутала собой Котёнка, но не в той форме, которую он привык воспринимать, а иной, похожей больше на игру света и тени, только осязаемую, облечённую в тягучие и расплывчатые формы.
Ещё были запахи.
Мальчик ощущал на коже дуновение тёплого ветерка. Вместе с ним приносились ароматы. Молодая липа, ещё не успевшая отдать в свои многочисленные побеги все силы, луговые цветы, что пробивались по весне наравне с молоденькой травкой, но вскоре, стремясь к Дею, её обгоняли, тяжёлый мускусный запах пота, что сопровождал небольшую семью оленей, гуляющих в прохладной лесной тиши, - всякий запах оказывался услышан и воспринят в куда большей мере, чем Котёнок испытывал на протяжении всей своей жизни.
В сладковатом воздухе раздавались и звуки. Витая в их безызвестных ритмах, мальчик наблюдал, как его тело само собой обрекается с дриадой в странное подобие танца, в котором он делал невероятные пасы и взмахи руками, кружился в такт движению прекрасных губ, а сама владычица несколькими мановениями рук забирает из деревьев и всякой прочей зелени часть их силы. А что для растения было не жизнью, как сок – живительная влага, что питала его из лета в лето?!
Когда вокруг Котёнка замерли невесомые капельки воды, схожие внешне с обычным туманом, но куда более прозрачные, наступила череда дриады отдать частичку себя.
Одним небрежным взмахом вызволив из кончиков пальцев тёмные изогнутые когти, она коротко ударила ими по вытянутой вперёд руке. Из глубокой раны, вопреки всяким ожиданиям, брызнула не кровь, а самая обычная вода – такая же, что возносилась от глубоких корней и к верхушке у всякого прочего дерева.
Но не только дриаде было суждено сделать жертву. Повинуясь полуосознанному приказу, что Котёнок, памятуя наставления Зинервы, отдал себе сам, его тело скинуло часть одежд, оголив таким образом грудь, и высоко вскинув Анион, ударило по ней острием. На этот раз массивный пень обагрился кровью. В том месте, куда ударялись тяжёлые капли, тут же прорастали побеги и, свиваясь, подобно змеям, в кольца, увивали собой всё обозримое пространство. Их ярко-зелёные кончики тянулись ввысь, вбирали в себя накопившуюся в воздухе влагу, и продолжали свой бесконтрольный рост.
Мальчик и владычица не обращали на творящееся вокруг безумие никакого внимания. Они одновременно оказались на пне. Мальчик и владычица продолжали свой причудливый пляс, а на их сплетающихся вместе телах появлялись новые отметины и символы - от каждой частички их тела начали вырастать и сливаться уже знакомые Котёнку светлые нити.
Мальчик безропотно следовал ходу ритуала, старательно делал вид абсолютной причастности к таинству, но с каждым мгновением всё явственнее ощущал, как момент окончания действа становится ближе.
И он был столь вожделен.
Слова Зинервы казались всё более отдалёнными и бесполезными, далёкими от реальности. Имела значение лишь дриада и её нежные прикосновения. Теперь Котёнок был готов отдать ей свои бесполезные остатки жизни, и осознание этого делало его по-настоящему счастливым. В его мечущейся из крайности в крайность судьбе наконец-то появилась какая-то конечная и понятная цель.
Внезапно в памяти начали всплывать разрозненные отголоски сражений и пейзажей, что Котёнок никогда прежде не видел. Он чувствовал, как с мрачным упоением пронзает вражескую грудь, а затем, пригибаясь и одновременно делая разворот, вспарывает чьё-то оголённое брюхо. Вокруг яростно кричали люди, но воину не было до их крика никакого дела – в руках был проверенный временем клинок, а за спиной – вверенные ему души.
Вернее то был один человек.
Глупцы один за другим нападали, но всякий раз оказывались без рук и голов. Их страшные кровожадные рожи могли вселить ужас в любого…
Любого, кроме него.
Топот ног и звон скрещиваемой стали. Будут ещё трупы.
Тут до гладко выбритой щеки дотронулась чья-то нежная ладонь. Воин обернулся и, прикрыв глаза, ответил на страстный поцелуй.
- Я вернулся… - улыбнулся он.
- Знаю, - прошептала Агрона и вновь приникла к его губам.
И наступила Тьма.
Она оборвала ощущения и чувства, возвела все желания Котёнка в единый абсолют, а затем безжалостно обрушила их в обычное русло. В несколько взмахов крыла вернувшись к реальности, мальчик вспомнил, зачем на самом деле пришёл к лесной владычице.
Дриада вздрогнула и ошеломлённо отстранилась. Со всё нарастающей тревогой она наблюдала за тем, как мальчишка в несколько уверенных движений Анионом обрывает с ней все взращённые связи.
Едва деревянное лезвие рассекло первую нить, прекрасное тело стремительно взвилось к небу и начало корчиться в неконтролируемых судорогах. Распадаясь на невесомые, утрачивающие былой цвет куски, дриада причитала и умоляла мальчика остановиться.
- Виллем, что ты делаешь?! – заполонял сознание оглушительный, полный боли крик. – Виллем…
Но Котёнок был непреклонен.
Когда оставалось разделить всего несколько нитей, дриада внезапно оказалась подле мальчишки. Непередаваемая маска скорби и страданий на девственно чистом лице на мгновение ввергла Котёнка в оцепенение. Его вполне хватило, чтобы, плача и в то же время яростно крича, дриада коротко размахнулась и резко ударила в грудь мальчика ладонью.
Двигаясь словно бы в воде, столь же медленно и растянуто, Котёнок отрешённо наблюдал, как дриада, горестно отворачиваясь от него, окончательно обращается в пыль, обрушается на землю иссушенными кусками плоти, а из его рассечённой груди, оставляя в воздухе протяжный изогнутый след, выбивается тонкая струйка крови.
А затем последовал удар.
К счастью, Котёнок упал в канаву, под самый верх заполненную валежником.
И всё же падение вышло не из приятных. С трудом перевернувшись и неловко оперевшись локтями о взрыхлённую массу, мальчик запоздало застонал и поднялся.
Тело неимоверно болело и саднило. Кожу сплошь покрывали неглубокие царапины и синяки. Более того, приземлившись полубоком, Котёнок неудачно подвернул левую руку и теперь совсем её не чувствовал. Осталась лишь отупляющая боль в плече.
Хромая и выводя за собой небольшие кровоподтёки, мальчик заковылял прочь от странного места и его ещё более странной обитательницы.
В ушах нещадно звенело. Метель, что прежде боялась пробираться в цветущие земли дриады, завыла теперь с удвоенной силой. Плотная ледяная завеса быстро заключила дрожащую полуобнажённую фигуру в свои холодные объятья. Уже уходя, Котёнок приостановился и обернулся. Стуча зубами и с трудом контролируя непроизвольные движения онемевших губ, он вглядывался в плотную снежную завесу и, казалось, различал за ней, в узком просвете деревьев, колышущееся под порывами ветра деревце.
Мальчик отвернулся.
Впереди его ждал долгий страшный путь, который он вряд ли мог преодолеть. Но попытаться стоило. Иначе, к чему были все его старания.
Котёнок вспомнил своё первое одинокое приключение. Тогда он так же оказался наедине с природой и самим собой. Многое с тех пор изменилось, но мальчик по-прежнему не хотел умирать… несмотря ни на что. Брейден ждал его где-то там, за глухими дубравами, и хотел сказать нечто важное.
Мальчик был в этом уверен. Он ещё видел этот взгляд. Но следовало спешить. Погода не знала жалости, а заклятье было снято. Теперь Брейден был с холодом и подступающей смертью наедине.
Спустя несколько минут пути мальчик различил какой-то далёкий посторонний звук. Звон и метель упорно пытались его одурачить, сбить с толку, но Котёнок, следуя отчаянному звуку, всё же набрёл на его источник.
Исступленно щебеча и цепляясь из последних сил за основание короткого надломленного сучка, птенчик отчаянно пытался выжить. Мальчик нашёл его вовремя – ещё бы немного, и продрогший насквозь пуночек отдал бы оставшиеся крохи жизни стихии.
- Г-галв-вин… - едва ли не плача, прошептал Котёнок. Он бы и заплакал, но сил совсем не оставалось… даже на это.
Пуночек слабо отозвался и, как только мальчик подобрал его дрожащими руками, провалился в беспамятство. Трепетно охватывая недвижимое тельце ладонями, Котёнок брёл сквозь воющий лес и, склонив голову, вдыхал между сцепленными пальцами тёплый воздух.
Идти становилось всё труднее. Оголённые участки кожи больше не чувствовали холода; прошло и то время, когда вместо него ощущался жар – теперь тело обратилось в единый комок непередаваемой режущей боли.
Жёлтые глаза с вертикальными зрачками наблюдали внимательно и даже настороженно. В них отражалась одна лишь решимость, но не такая, кою Котёнок часто видел в Зинерве. Эта походила скорее на горячую и могучую реку, что могла пробить себе путь сквозь любую преграду.
Наконец, лес остался позади. Озеро Скорбящей девы неузнаваемо менялось и обращалось в однотонную, схожую с прочими пейзажами картину. Котёнок пробыл с дриадой всего несколько часов, но за это время водоём успел преобразиться столь явственно и странно, что мальчик невольно приостановился.
Ветра здесь были куда сильнее и грубее, чем в лесу, да и холод пробирал глубже, уходил корнями прямо в голову и тело, сжимал внутренности в тиски.
Водную гладь теперь сплошь покрывал лёд. Полупрозрачная корка была ещё слишком тонкой, чтобы по ней можно было безопасно ходить, но снегу было всё нипочём. С сипловатым уханьем обрушаясь на озеро, он скользил по его бликующей поверхности и уже скапливался в некоторых особенно крепких местах.
Котёнок бездумно водил по застывшим в единую бездушную маску окрестностям рассеянным взглядом, как вдруг всем его вниманием завладел выступающий из ближайшего сугроба серый клочок. Котёнок, дёргаясь в поражавших его истерзанное тело конвульсиях, медленно подошёл к странному предмету ближе. Им оказался край полушубка, наполовину скрытый под снегом.
И тут мальчику в голову пришла неимоверно простая, но в то же облекающая душу в липкую мглу мысль. Страшно тараща глаза в пустоту, и всё так же осторожно сковывая тельце пуночка в ладонях, Котёнок медленно обернулся к озеру.
Тусклый взгляд неторопливо прошёлся по берегу, а затем и закованной во льды поверхности.
Там, вдалеке, в наиболее тонком месте темнела небольшая, такая крохотная на фоне всего остального озера дыра.
Мальчик долго стоял и бездумно смотрел на тёмный провал. Котёнок умирал, а вместе с ним умирали и останки родного мира. Дыра во льду стала последней точкой в его странной жизни, завершающей главой, что предзнаменовывала рождение нового начала, уже совсем другого, чуждого прежнему порядку вещей и самой жизни.
И всё-таки кое-что Котёнок мог попытаться сделать. С трудом переставляя ноги и прикладывая все оставшиеся силы, чтобы не упасть, мальчик двинулся в обратную сторону, туда, где росло деревце.
Все прошлые переживания теперь казались таким пустяком, мимолётным отсветом на безликой реальности.
К чему были все усилия, если история заканчивалась вот так…
- Стой, дубина мороженая! – вдруг раздался хрипловатый оклик откуда-то сбоку.
Мальчик не обратил на звук никакого внимания. Всё его естество теперь было заключено в крохотные и всё более сужающиеся рамки одного лишь внутреннего восприятия.
- Обглодай меня сумеречный заяц… Всё не так…
Желтоватые глаза вспыхнули в последний раз, а затем закрылись. Зверёк отвернулся.
Последним, что увидел Котёнок, была вздыбившаяся навстречу земля, а затем глухой удар и боль.
Эпилог - Странная
Тёплый ветерок приятно обдувал лицо. Ветерок был настолько лёгким и добрым, что почти даже не саднило обмороженное лицо и руки с ногами. Сквозь напоминающий огромную волну уступ в верхней его части пробивалась молоденькая травка – было неимоверно приятно до неё дотрагиваться и осознавать, что холода уничтожили ещё не всё живое. Пусть ощущение и было отчасти мнимым, оно всё же давало хоть какую-то надежду на будущее.
В терпком воздухе порхали крохотные жёлтые бабочки. Совсем не боязливые, чем и пользовался Галвин, и очумевшие после слишком долго сна, они садились на кожу и то складывали, то вновь расправляли свои треугольные крылышки.
А ещё в сравнении со всей этой идиллией, восстановленной при помощи неимоверных усилий Гахарита, казалось странным наблюдать то, как всего в нескольких метрах от округлого оазиса весь остальной мир вокруг надрывается и трещит от терзающих его метелей.
- Это было лишним… - просипел мальчик, тщетно пытаясь придать своему голосу былую силу.
Гахарит покачал головой и возразил:
- Нет, Котёнок, не лишним. Ты должен увидеть мир таким, каким он должен быть на самом деле, вспомнить, ради чего тебе стоит жить.
Мальчик помолчал и ещё раз осмотрелся. Было странно и спокойно сидеть вот так вдвоём на уступе, свесив ноги вниз, ощущать вокруг себя благостное дыхание пробуждающейся жизни.
И всё же существовал другой мир, куда больший и, что важнее, настоящий. А в нём, среди всего бесчисленного многообразия судеб где-то неимоверно далеко блуждала одна, кою он дал клятву оборвать. Рано или поздно.
Вдалеке, за несколькими километрами холмов и закованной во льды реки, виднелся Увэйн. Плотные хлопья снега, бьющие наискось с небес, практически полностью закрывали собой всё обозримое пространство, но даже сквозь них можно было различить, что поселение выглядело абсолютно пустым и безжизненным. Чёрные провалы окон и дверей угрожающе посматривали на всякого, кто оказывался в пределах их остекленевших взглядов, а постройки, прибитые к земле метровыми сугробами, напоминали разбросанные по сторонам позвонки какого-то гигантского чудища.
- Я помню… - прошептал Котёнок.
Гахарит вдруг вскочил и, тряхнув лысой головой, в сердцах сплюнул наземь, да так звучно, что даже бабочки тут же пришли в себя и поспешили убраться от раздражённого низкорослика подальше.
- Нет, уж, скелетина. Не знаю, чего ты там вбил в свою дырявую черепушку, да вот только месть эта лишь сожрёт тебя вместе с потрохами и не подавится!
- Дело не в мести…
Гахарит немного растерялся, потерял нить своих глубокомысленных рассуждений, и приглушённо обронил:
- А в чём же?
- Зинерва каким-то образом нарушила естественный порядок вещей, ввергла весь мир в хаос. Нужно её остановить.
Напряжённый взгляд старого Гахарита останавливался то на тощей фигуре мальчишки, то на сером пейзаже за возведённым им самим барьером.
В конце концов, не придя ни к какому определённому и единственно верному выводу, гмур раздул свои и без того широкие ноздри и мрачно уселся на прежнее место.
- Не знаю я, хорошо или плохо твоё решение, да вот только не нужно тебе никого убивать… А иначе совсем с тобой тьма совладает.
- Не совладает, - спокойно отозвался мальчик, задумчиво поглядывая в мерцающую даль.
- Совладает, дурень, - привычно завёлся гмур, наклонившись к Котёнку ближе, но тут же успокоился и отстранился. – Не должно было с тобой такого случиться. Это каким же дурнем надо быть, чтобы впихнуть в себя это гумно беспросветное…
Мальчик ничего не ответил.
Что тут можно было сказать. Всё произошло слишком быстро и инстинктивно. Гмур сам говорил, что прошлое должно было оставаться прошлым. Следовало лишь его принять и жить дальше.
- Вообще-то, это гумно мне даже несколько раз помогло… - минуты спустя припомнил Котёнок.
Гмур недоверчиво сморщился.
- Это как же?
- Оно вырывало меня из беспамятства, когда было нужно.
- Галвин тебе помог, отыскал меня ко времени. Вот уж кто действительно пригодился. А тьма всего лишь не хотела концы отдавать вместе с тобой… - проворчал Гахарит и отвернулся. – Многому тебе следует научиться, чтобы держать эту заразу в узде… Но с этим я тебе не помощник. Разбираться придётся в одиночку. Я научу лишь тому, что знаю сам… А то натворишь опять чего… или станешь как ведьма эта дурная.
Галвин щебетнул и приземлился прямиком на плечо. Котёнок зашипел и болезненно зажмурился.
- Мне некогда учиться, – отрезал он. - Я пойду за ней.
Гмур медленно повернулся к мальчишке и вдруг оглушительно захохотал. Бабочки в очередной раз брызнули от него в разные стороны. Котёнок недовольно поморщился и покосился на чудаковатого хозяина опушки.
На самом пике своего бесконтрольного веселья Гахарит вдруг резко умолк и стал серьёзнее, чем когда либо.
- Ты ещё наивнее и дурнее, чем я думал, росток. При следующей встрече проклятая старуха уделает тебя в пару секунд и сожрёт вместе с твоей пустой головешкой, - низкорослик склонился над обрывом и не без сомнений глядя на покатый склон, прохрипел. – Если уж ты так твёрдо решился преследоваться ведьму, тебе следует многому научиться…
- Если я останусь, то за то время, пока я обучаюсь, погибнут многие, - холодно возразил Котёнок.
- А если не останешься, то умрёшь ты, а после сдохнут и прочие, но в разы больше тех, скольких ты представил! - тут же откликнулся изрядно покрасневший гмур.
Мальчик выдержал его яростный и в то же время добрый взгляд, а затем отвернулся к родной землянке, такой далёкой и мёртвой.
- Я так и не успел рассказать обо всём маме…
Гахарит тут же остыл и внимательно посмотрел на Котёнка.
В широко открытых глазах мальчика не было слёз и боли, но тихие слова, что из него вырвались, говорили сами за себя.
- И Брейден так и не узнал, что я не хотел… всего этого…
- Мне жаль, Котёнок.
Внезапно снежные просторы прорезал слабый мерцающий свет. Он был совсем крохотным, едва приметным, постоянно исчезал за плотным снегопадом, что совсем не желал утихать, однако постепенно его начали окружать всё новые каскады призрачных огоньков.
- Что это? – срывая и без того надломленный голос, просипел мальчик, приподнимаясь.
Гахарит поднялся следом и удивлённо округлил глаза. Подслеповато щурясь, он пытался проникнуть к дрожащим ореолам своей срединной сутью, но, сколько он не рыскал в постоянно изменяющихся просторах, впереди господствовал один лишь только холод. Хижины всё так же были пусты, а землянки источали запах сырой земли.
- Пристукни меня хмельная сова, не знаю, - находясь в полной растерянности, наконец, отозвался гмур. – Там не должно ничего быть…
- Это Увэйн, Гахарит, - Котёнок возбуждённо обернулся, а затем вновь посмотрел на голубоватые огоньки.
Загадочные светлячки отражались в его тёмных глазах и выделялись на фоне всего остального однотонного серого пейзажа. Там, за холмами и рекой, за всё усиливающимися порывами северного ветра и смутной тесьмой просыпающегося рассвета, разгоралась новая и в тоже время старая, едва объяснимая и странная жизнь. Или всё же не жизнь…
Эпилог - Жизнь
Селяне готовились к предстоящему празднику. Подле входа в старый брох собралось немало людей, но в их числе были лишь те, кто удостоился великой чести. То была ещё прохладная глухая ночь, однако впереди дожидался своего часа важный день, наполненный монотонными ритмами и словами, предвещавшими скорое тепло и недели беспечного веселья.
Мужчины будут пить сладкие вина и схватываться в шутливых – а порой и не совсем – драках столько, сколько того захотят, а женщины безропотно отдаваться в их разгорячённые объятья.
Но время веселья было устроено в честном мире неспроста – ведь вслед за Смеющимися деревьями и Хмельным зайцем шли прочие, куда более трудные и добрые на честный труд месяца. Каждая из семей работала не покладая рук – всё для того, чтобы пережить продолжительную зиму и вновь устроить грандиозный пир.
Но всё ещё было только впереди. Люди пока что ёжились в своих мешковатых балахонах и нетерпеливо посматривали на верхушку хижины вождя, что выглядывала из куда более приземлённых построек.
Агро с невольным презрением взирал на тяжёлые телеса какого-то тучного и в тоже время высокого парня. Воину было невдомёк, как такая внушительная орясина смогла удостоиться чести участвовать в Указывающем обряде. Чего только стоило одутловатое лицо с характерными чертами какой-то смутной боязливой отрешённости, а ещё задумчивости или попросту тупости.
Воин почувствовал, как его грубую кожу покрывает широкая россыпь мурашек. Предрассветный озноб раздражал ничуть не меньше.
И вот, наконец, мучениям Агро было суждено закончиться.
Кайден - старый, но всё ещё внушающий уважение одним видом, вождь показался из-за ближайшей улочки и теперь степенно шествовал в сопровождении своего рослого сына. Мышцы ссохлись, да и лицо овеялось сетчатой маской старости, но глаза были всё теми же. Воин и десятки зим ранее помнил их такими же – карими, с желтоватыми, словно у дикого зверя, белками, выдающие собой одну лишь холодную решимость.
- Сидмон, - мрачно бросил старик вздрогнувшему юноше и протянул ему тяжёлый ржавый ключ.
Внутри Святилища было темно и прохладно.
Увэйнцы скинули накидки, обнажая яркие рисунки, что должны были обозначить их из всего прочего люда, в полной тишине поднялись на третий этаж и только тогда почувствовали необходимый трепет.
Жирные восковые свечи возносили в воздух струйки сизого дыма и нещадно коптили, но в их дрожащем свете Диши выглядел ещё более внушительным и величественным. Растекаясь по обширному залу, люди с нескрываемым страхом взирали на его ястребиный профиль, разверзнутый в отчаянном крике, и широкие крылья, которые, казалось, могли в любой момент забиться.
Запалили подкопянку – священную траву – и тогда начался ритуал.
Старик стал подле бога и возвысил свой хриплый голос над собравшимися. Каждый вслушивался в древние слова и невольно ощущали в них какую-то потустороннюю, далёкую от простых смертных силу.
Сидмон стоял под самой статуей и отчуждённо повторялся, подобно всем прочим, за вождём. Люди медленно входили в подобие забытья, но юноша, отличавшийся заметной мнительностью, оставался в своём уме. Изредка он косился на оголённые тела, на трепещущие губы отца и, чтобы лишний раз не поддаваться сковывающему его смущению, пытался разобрать в тяжёлой молитве скрытый смысл, что, должно быть, был ведом одному лишь Диши.
Когда Кайден рассёк ритуальным кинжалом руку, Сидмон различил в дальнем конце помещения чей-то испуганный возглас и звонкую оплеуху, но не придал звукам особого значения, а лишь мысленно усмехнулся.
Ему и самому было не по себе от творящегося вокруг глазах безумства, а оттого было хоть в какой-то мере отрадно, что кто-то чувствовал себя ничуть не лучше.
Указывающий ритуал шёл своим чередом, складывался из долгих минут постоянных песнопений и характерных действий, и если не считать чьего-то раздражённого приглушённого баса, что едва не вывел Кайдена из душевного равновесия, все основные этапы прошли добротно и своевременно, как того требовал обычай.
Сидмон заметил птенца лишь тогда, когда посторонний голос вдалеке резко стих, и пуночек уже оказался на статуе, а сам он символично указывал рукой вверх, в ту высь, где Диши должен был пробить себе путь в реальный мир. Подняв головы на зачинщика беспорядка, жители принялись оживлённо перешёптываться; кто-то и вовсе приглушённо охнул. Сидмон же оторвал округлившийся взгляд от птенца и отчего-то посмотрел на вождя. Видимо, чтобы увидеть его живым в последний раз.
Отец обернулся.
Спасибо за чтение
Вернуться к книге