Зверь

Глава 1. Конец смены

Край крыши этого кирпичного недоразумения в девять этажей был единственным местом, где я чувствовал себя хозяином положения. Внизу раскинулся Ривер-Сити — город, который пережёвывал таких, как я, и выплёвывал обратно тысячами, если не миллионами. Один шаг — и я перестану быть «Джейкобом из отдела логистики», а стану просто статьёй на первой полосе местной газеты, которую всё равно никто не читает.

Я стоял на самом краю парапета, глядя на парковку. Ветер доносил запах бензина и дыма, который постоянно витает в этом месте, словно в аду. Я закрыл глаза, готовясь к финальному прыжку в пустоту. Я ждал, пока моя боль перерастёт в уверенность и адреналин наконец-то ударит мне в голову, чтобы завершить то, что планировалось уже очень давно.

Звук.

Он был тяжёлым и мокрым — так звучит спелый арбуз, который с размаху бросили на асфальт. Влажный хлопок, за которым последовал отчётливый звук разрываемой ткани и плоти.

Я открыл глаза и посмотрел вниз. Старушка Гейбл, которая жила в 4-Б и вечно жаловалась на шум, сейчас вцепилась в горло молодому парню из службы доставки. Она не просто кусала его — она рвала его с такой яростью, будто мстила всему миру за свою одинокую старость. Парень кричал, его подружка, Нана, застыла в немом ужасе, а старая Гейбл... она выглядела счастливой. В её движениях была пугающая, животная сила.

Я отступил от края на шаг. А потом ещё на один. Внутри что-то щёлкнуло. Если мир решил сойти с ума именно сегодня, то я просто обязан это увидеть. Моя смерть подождёт. У меня наконец-то появилось чертовски интересное шоу.

Глава 1

Но всё начиналось совсем как обычно... Это был такой же день, каких были тысячи в моей бездарной жизни.

БИП. БИП. БИП.

Электронный писк дешёвого будильника вонзился в мой мозг ровно в 6:45 утра. Я протянул руку и смахнул его на пол, даже не открывая глаз. Паршивое утро в типовой квартире-студии. За окном завыла сирена скорой — в этом районе они не смолкали никогда. Я поднялся, чувствуя привычную тяжесть в груди. Депрессия не была острой болью, она была как липкая серая пыль, которая покрывала всё: мои мысли, мою помятую рабочую рубашку и даже мою душу.

В 7:40, зажав в кулаке бейдж сотрудника логистического центра «Global-Logix», я вышел из квартиры и столкнулся с миссис Гейбл. Она стояла у лифта, сжимая в руках полупустой мусорный пакет. — Доброе утро, мистер Эванс, — проскрипела она, глядя куда-то сквозь меня своими выцветшими глазами. — Доброе, — соврал я, даже не заметив, как её пальцы судорожно впились в пакет, разрывая один из его краёв.

Логистический центр «Global-Logix» на окраине Ривер-Сити был воплощением ада на Земле, только без огня и серы. Вместо них здесь царили бетон, сталь и бесконечный, сводящий с ума гул. Это было здание размером с четыре футбольных поля, до потолка забитое бесконечными рядами высотных стеллажей. Здесь никогда не гас свет. Огромные промышленные лампы заливали всё мертвенно-белым сиянием, от которого к концу смены глаза начинали болеть так, словно в них насыпали песка.

Моя работа была вершиной бессмысленности. Я сидел в «аквариуме» — стеклянной кабинке на втором ярусе, прямо над конвейерной лентой. Передо мной стояли три монитора, на которых бесконечным потоком шли таблицы. Тысячи позиций. Артикулы. Количество. Пункты назначения.

«Вентилятор потолочный, модель B-45 — 120 шт. Склад А2, пролёт 14». «Крепёж анкерный, 10 мм — 5000 шт. Склад С1, пролёт 3».

Я был не человеком. Я был биологическим расширением системы Excel. Я должен был сверять данные со сканеров с данными в базе. Если цифры не сходились, я нажимал красную кнопку, конвейер останавливался с визгом, который, казалось, выдирал кусок из моей души, и бригада погрузчиков мчалась пересчитывать коробки.

«Зачем? — этот вопрос пульсировал у меня в висках в такт ритмичному стуку конвейера. — Зачем я это делаю? Зачем все эти люди таскают эти коробки? Чтобы другие люди купили эти вентиляторы, включили их, посидели под ними, а потом умерли? Чтобы я мог получить свои две тысячи долларов в месяц, заплатить за квартиру, которую ненавижу, и купить еду, чтобы завтра снова прийти сюда?»

Каждый день я смотрел вниз на моих коллег. Сверху они казались муравьями, суетящимися в лабиринте. Они двигались по строго определённым маршрутам. «Time Off Task» — время простоя — отслеживалось системой. Две минуты задержки — предупреждение. Пять минут — штраф. Пятнадцать минут — увольнение.

Иногда, глядя на то, как погрузчик медленно поднимает паллету на верхний ярус, я представлял, как эта паллета срывается. Как сотни коробок с «товаром народного потребления» обрушиваются на бетонный пол, давя одного из «муравьев». Будет ли это больно? Будет ли это быстрее, чем то медленное гниение, которому я подвергаюсь каждый день в этом стеклянном кубе?

Суицид в моём сознании давно перестал быть трагедией. Он стал логичным, математически верным выходом из уравнения, которое не имело смысла. Это был способ нажать на ту самую красную кнопку, но уже для самого себя. Остановить этот бесконечный, ревущий конвейер моей жизни.

В тот понедельник тревожные звоночки начали звучать, но я был слишком занят своей внутренней тьмой, чтобы придать им значение.

В обед я спустился в столовую. Это было такое же стерильное и безрадостное место, как и весь склад. Автоматы с сэндвичами в пластике, кофе, который на вкус напоминал жжёный пластик.

За столом напротив сидел Марк. Он работал на приёме грузовиков. Огромный, татуированный парень, который обычно ржал над похабными шутками. Сегодня он сидел сгорбившись, глядя в пластиковую тарелку с недоеденным сэндвичем.

Я заметил, что его правая нога мелко и часто подрагивает. Он не просто сидел, он вибрировал. А потом я увидел его руки. Пальцы Марка судорожно сжимали пластиковую вилку. Сжимали с такой силой, что костяшки побелели. Вилка не выдержала и с тихим хрустом сломалась.

Марк не шелохнулся. Он продолжал смотреть на сломанный пластик, а его дыхание становилось всё более тяжёлым, прерывистым. Словно внутри него раздувался какой-то невидимый шар ярости, которому не было выхода. — Эй, Марк, ты в порядке? — спросил кто-то из сидевших рядом. Марк медленно поднял голову. В его глазах не было привычного туповатого веселья. В них было... пусто. Абсолютная, ледяная пустота, за которой скрывалось что-то голодное. Он ничего не ответил, просто встал, швырнул поднос в мусорный бак так, что тот загрохотал на всю столовую, и вышел.

«У каждого бывает плохой день», — подумал я тогда. Если бы я знал.

Вернувшись в кабину, я по привычке открыл вкладку с местными новостями, чтобы хоть как-то убить время. «Global-Logix» был изолирован от мира, но даже сквозь бетонные стены прорывались странные сообщения. Одна статья мельком: «Вспышка неизвестной формы психоза в пригороде Огайо. Зафиксировано несколько случаев немотивированной агрессии со смертельным исходом. Полиция просит соблюдать осторожность».

Я переключил вкладку. Огайо далеко. У меня тут 120 вентиляторов, которые не сходятся в базе. Мир всегда был полон сумасшедших, просто сейчас о них пишут чаще.

Это произошло за два часа до конца смены. Я чувствовал себя особенно паршиво. Мысль о том, что придётся снова возвращаться в пустую квартиру и ждать пятницы, причиняла физическую боль. В кармане рубашки лежала начатая пачка «Ксанакса», которую я глотал как витаминки, но она больше не помогала.

Я смотрел вниз, в пролёт С. Там работала Лаура. Тихая женщина, которая занималась комплектацией заказов. Она всегда двигалась медленно, за что её постоянно песочили супервайзеры.

Сейчас Лаура стояла у стеллажа с бытовой химией. Я видел сверху, что она взяла канистру с отбеливателем. И застыла. Система тут же выдала предупреждение на моём мониторе: «Станция C-4. Простой 120 секунд». — Лаура, в чём проблема? Двигайся! — раздался в динамиках голос супервайзера, Рона. Рон был из тех парней, которые считают, что крик ускоряет работу.

Лаура не ответила. Канистра в её руке начала дрожать. Она медленно подняла канистру, словно та весила тонну, и... с силой швырнула её в стеллаж. Пластик лопнул, белая жидкость хлынула по полкам. Но Лаура не остановилась. Издав какой-то нечеловеческий, визгливый звук, она начала рвать коробки со стиральным порошком. Порошок разлетался облаком, Лаура кашляла, задыхалась, но продолжала рвать и метать. Это была не паника. Это был чистый, концентрированный Гнев, который вырвался наружу, сокрушая всё вокруг. — Станция C-4! Остановка! Безопасность! — заорал Рон в микрофон.

Я сидел в своём стеклянном «аквариуме» и смотрел на это, затаив дыхание. Я не чувствовал страха. Я чувствовал... восторг. Наконец-то! Наконец-то хоть кто-то в этом чёртовом месте сделал что-то настоящее. Кто-то сломался так же, как я, но сделал это громко. В этот момент, глядя на то, как Лаура рвёт на куски коробки, я впервые за много лет искренне улыбнулся.

Охрана в чёрных жилетах ворвалась в пролёт С через секунду после крика Рона. Они повалили Лауру на бетон, прямо в лужу из отбеливателя и рассыпанного порошка. Она не сопротивлялась — скорее извивалась, как пойманная змея, и продолжала выть, выплёвывая слова, которые невозможно было разобрать.

Я медленно поднялся со своего кресла. Мои руки не дрожали. Наоборот, я чувствовал странную, почти пугающую лёгкость. Я не стал ждать, пока ко мне придёт служба безопасности, чтобы взять свидетельские показания. Я просто снял наушники, аккуратно положил их на пустой стол, взял свою куртку и вышел из «аквариума». Я шёл мимо других сотрудников, которые застыли у своих станций, глядя на побоище внизу. Никто не обратил на меня внимания. Я был призраком, уходящим с тонущего корабля.

На парковке было непривычно шумно для этого времени. Где-то на окраине города гудели сирены, а небо над Ривер-Сити затянуло жирным, неестественно жёлтым смогом. — Эй, Эванс! Ты куда? Смена ещё не закончена! — крикнул мне вслед какой-то парень из погрузочного дока. Я даже не обернулся. Смена закончена, дружище. Моя личная смена в этой системе подошла к концу.

Дорога домой заняла вечность. Город словно задыхался. На перекрёстках стояли машины, люди спорили на повышенных тонах, а из окон какой-то закусочной доносился звон посуды. Я ехал на своём старом «Шевроле», чувствуя, как липкая серая пыль в моей душе превращается в бетон.

Когда я зашёл в свою квартиру на восьмом этаже, там было темно. Я не стал включать свет. Зачем? Чтобы увидеть неоплаченные счета на столе или грязную тарелку в раковине? Я сел на край кровати и уставился в стену. В голове было удивительно тихо.

«Вот и всё, Джейкоб, — сказал я сам себе. — Ты посмотрел финал. Ты увидел, как ломаются шестерёнки. Ты ждал сбоя в системе, и он произошёл. Что теперь?»

Внутренний диалог, который мучил меня годами, вдруг превратился в монотонный отчёт, как те таблицы на складе. Пункт 1: Друзей нет. Пункт 2: Семья — лишь пара звонков в год из вежливости. Пункт 3: Работа — ад, который ты сам же и обслуживал. Пункт 4: Будущее — те же таблицы, тот же гул, та же пыль.

«У тебя нет смысла, Эванс. У тебя нет даже боли, осталась только усталость. Ты — бракованный товар, который не сошёлся в базе данных. Ты ошибка. Бездарность. Ничтожество».

Я посмотрел на свои руки. Они казались чужими. Я вспомнил лицо Марка в столовой и Гнев Лауры. Весь мир вокруг начинал гореть, но внутри меня была только пустота. Если всё вокруг превратилось в бесконечный цикл, зачем мне оставаться и просто существовать в нем? Мне надоело плыть по течению. Я не хотел быть жертвой этого мира. Я хотел уйти на своих условиях. С достоинством, которого я был лишён столько, сколько себя помню.

Я встал, подошёл к зеркалу и в последний раз поправил воротник своей помятой рубашки. Потом вышел в коридор. Лифт не работал — из шахты доносились странные звуки, похожие на скрежет металла о металл. Я пошёл к лестнице.

Ступенька за ступенькой. Пролет восьмого этажа. Девятый. Тяжёлая железная дверь на крышу поддалась с трудом. Я вышел и сразу почувствовал пронизывающий ветер Ривер-Сити. Я всегда задавался вопросом: почему двери таких высоких домов всегда открыты, почему их никто не запирает? Разве это правильно, что любой человек может подняться на такую высоту и совершить непоправимое?

Город внизу был всё тем же скучным местом, которое я знал. Город, который не может испытывать доброты или сочувствия к тем, кто хочет что-то изменить. Город, который наказывает тебя за любую ошибку.

Я подошёл к самому парапету. Я чувствовал, что моё сердце начинает разгоняться, словно мотор старой машины, про которую все забыли в гараже. А потом я услышал его.

Звук.

Он был тяжёлым и мокрым — так звучит спелый арбуз, который с размаху бросили на асфальт. Влажный хлопок, за которым последовал отчётливый звук разрываемой ткани и плоти.

Я открыл глаза и посмотрел вниз. Старушка Гейбл, которая жила в 4-Б и вечно жаловалась на шум, сейчас вцепилась в горло молодому парню из службы доставки. Она не просто кусала его — она рвала его с такой яростью, будто мстила всему миру за свою одинокую старость. Парень кричал, его подружка, Нана, застыла в немом ужасе, а старая Гейбл... она выглядела счастливой. В её движениях была пугающая, животная сила.

Я отступил от края на шаг. А потом ещё на один. Внутри что-то щёлкнуло. Если мир решил сойти с ума именно сегодня, то я просто обязан это увидеть. Моя смерть может ещё немного подождать. У меня наконец-то появилось то, что я искал всю свою чёртову жизнь, — СМЫСЛ.

Глава 2. Шарлотта и консервы

После нескольких секунд оглушительного осмысления я понял, что мне нужно делать. Внутри, где-то между рёбрами, наконец-то встала на место последняя деталь.

Я вспомнил те бесконечные часы в пробках города. Я смотрел, как ребята из «скорой» лениво соскребают с асфальта остатки очередного самоуверенного мотоциклиста, решившего обмануть законы физики ради секундного триумфа. В те моменты, как и в долгие ночи после нудных смен в «Global-Logix», мной двигала только одна надежда. Надежда на Хаос. Я мечтал, чтобы огромное, ржавое колесо Системы, которое десятилетиями перемалывало нас в однородный фарш, наконец-то лопнуло.

И вот оно свершилось. Правила, предопределённые ещё до нашего рождения, сгорели за считанные минуты. Теперь выиграет не тот, у кого богаче родители, а тот, кто быстрее приспособится.

Вся моя жизнь была скучной таблицей, и теперь эта привычка классифицировать реальность сыграла мне на руку. План сформировался мгновенно, пока я перескакивал через три, а иногда и четыре ступеньки, спускаясь с девятого этажа. Лифт всё так же скрежетал металлом в шахте, но мне было плевать. Впервые я чувствовал не просто апатию, а желание. Не благородное желание жить, нет. Это было сухое, расчётливое желание не умирать прямо сейчас.

Ворвавшись в квартиру, я прильнул к окну. Улица скоро превратится в гигантскую мясорубку. С восьмого этажа люди казались всё теми же муравьями, но теперь они не везли паллеты — они будут рвать друг друга на части.

Я бросил быстрый взгляд на холодильник. Почти пуст. Логика подсказывала: если город сошёл с ума, поставки прекратятся навсегда. «Global-Logix» больше не пришлёт фуры с едой. Нужно идти в магазин, вернее, в то, что от него осталось, пока у меня ещё есть фора.

Я закрыл дверь своей квартиры на все замки. Механический щелчок прозвучал в пустом коридоре как выстрел. Лифт по-прежнему не подавал признаков жизни. Я пошёл к лестнице.

На пролёте седьмого этажа я услышал его. Кашель.

Этот звук преследовал меня годами через тонкие, как папиросная бумага, стены. Сухой, надрывный, он поднимался с шестого этажа и вгрызался в тишину моего утра. Раньше, когда я ещё пытался имитировать нормальность, я чувствовал к этому человеку уважение — ветеран войны на Ближнем востоке, выживший там, где другие превратились в пыль. Потом уважение сменилось брезгливой жалостью. Последние месяцы я не чувствовал ничего. Для меня он был просто раздражающим источником звука, не более.

Миллер стоял на лестничной клетке шестого этажа. Несмотря на возраст, он всё ещё выглядел крепким — старая закалка, которую не до конца вытравила выпивка и дешёвый табак. На нём была поношенная армейская куртка, а в руках он сжимал её. Шарлотту. Старая двустволка с потертым прикладом выглядела в этом мигающем, мертвенно-бледном свете подъезда единственной реальной вещью.

— Эванс? Ты куда это намылился? — Миллер снова зашелся в кашле, обнажая жёлтые, изъеденные никотином зубы.

Я смотрел на него и невольно прислушивался. Это был обычный кашель курильщика, хрип забитых смолой легких, или в этом ритме появилось что-то новое? Что-то более… острое? Я не знал, как именно проявляется заражение, но привычка искать сбои заставляла меня просчитывать дистанцию. Если он сейчас бросит ружьё и сделает рывок — успею ли я перемахнуть через перила?

— В магазин, — коротко ответил я. Мой голос звучал чуждо из-за долгого молчания.

— Дурак, — Миллер сплюнул на бетонный пол. — Ты новости видел? Там в пригородах чёртов ад. Психоз, говорят. Но ты не дрейфь, парень. Я только что поймал сигнал по радио. Национальная гвардия уже на подходе. Скоро они перекроют город, введут комендантский час и быстро прижмут этих уродов к ногтю. Армия штатов не бросает своих, я сам так спасал людей в своё время.

Он похлопал по стволам двустволки.

— А пока они не приехали, у меня есть Шарлотта. Она никогда не подводила меня на Востоке, не подведет и в Ривер-Сити. Сиди дома, Эванс. Забаррикадируйся и жди парней в форме.

Я посмотрел в его глаза — там была фанатичная, почти болезненная уверенность человека, который отказывается верить, что корабль уже ушёл на дно. Для него армия и всё правительство страны всё ещё существовали. Он не видел того, что видел я сверху. Он не понимал, что «муравьи» больше не соблюдают маршруты, а система контроля времени простоя больше не имеет значения.

— Удачи, Миллер, — сказал я, проходя мимо него. — Надеюсь, Шарлотта любит тебя так же сильно, как ты её.

— Мы их всех перещёлкаем, увидишь! — крикнул он мне в спину, и его голос снова утонул в приступе кашля.

Я спускался ниже, чувствуя, как внутри меня растёт холодное любопытство. Миллер ждал спасения от системы, которая сама себя пожирала. А я… я просто хотел увидеть, что произойдет, когда патроны у Шарлотты закончатся, а парни в форме так и не появятся.

Тяжёлая входная дверь подъезда захлопнулась за моей спиной, отсекая кашель Миллера и мертвенный свет ламп. Я оказался на улице. Ветер всё так же доносил запах бензина и гари, но теперь к ним примешивался странный, металлический привкус.

Парковка, которую я видел с крыши, теперь была совсем рядом. Здесь царило «тихое» начало конца: несколько брошенных машин с распахнутыми дверцами, разбросанный мусор и далёкое, заунывное эхо сирен. Я едва расслышал глухой хлопок, пока спускался — возможно, его заглушили сирены, — но когда я подошёл к небольшому круглосуточному магазину в тридцати шагах от дома, тишина внутри показалась мне слишком густой.

Стеклянная витрина была разбита. Осколки хрустели под моими ботинками, как сухой лёд. Внутри царил умеренный хаос — пара опрокинутых стеллажей с чипсами, разлитая газировка, липкие пятна на линолеуме.

— Стой… не подходи! — голос сорвался на высокой ноте.

Я замер. Из-за кассовой стойки медленно поднялся парень. Это был Тоби — молодой, вечно сонный малый, который работал здесь последние несколько месяцев. Обычно он лениво пробивал мой вечерний сэндвич, уткнувшись в телефон, но сейчас его глаза были расширены до предела, а в руках он судорожно сжимал обрез двустволки. Дуло дрожало, описывая в воздухе рваные восьмёрки.

Я поднял руки, стараясь выглядеть максимально безобидно в своей помятой рабочей рубашке.

— Это я, Тоби. Джейкоб Эванс из четвёртого корпуса. Опусти пушку.

Он часто задышал, переводя взгляд с меня на что-то, лежащее у его ног.

— Она… она набросилась на меня, мистер Эванс. Я не хотел, я просто… она как с ума сошла.

Я сделал осторожный шаг вперёд и заглянул за стойку. Там была старушка Гейбл из 4-Б. Тоби выстрелил почти в упор. У неё отсутствовала добрая четверть головы — месиво из кости и плоти должно было поставить точку в любой биологической жизни. Но она не была мертва.

Гейбл лежала на животе, её пальцы судорожно скребли по линолеуму, оставляя белесые борозды. Она медленно, почти методично извивалась, пытаясь подтянуть своё тело ближе к ногам Тоби. Её руки тянулись к нему без всякого смысла, просто подчиняясь какому-то новому, пугающему закону природы, который я ещё не мог осознать. Это не было похоже на подобие жизни — это была полноценная, дикая, опасная форма жизни.

— Ты её убил, Тоби, — тихо сказал я, глядя на её пальцы. — Посмотри на неё. То, что она делает — это просто… судороги.

— Она двигается! Она всё ещё хочет меня сожрать! — вскрикнул парень.

— Послушай меня внимательно, — я постарался придать голосу ту монотонную уверенность, с которой обычно объяснял бригаде погрузчиков на складе, почему их смена продлена еще на час. — Тебе нужно идти домой. Сейчас же. Брось обрез здесь. Если полиция или парни из нацгвардии приедут — это ружьё станет твоим приговором. Это орудие убийства. Оставь его мне, я разберусь. Иди к семье.

Тоби посмотрел на меня с надеждой, как на последнего взрослого в комнате. Его пальцы разжались, и обрез с глухим стуком упал на коробки с жвачкой.

— Да… да, вы правы. Орудие убийства. Я просто… я домой.

Он выскочил через разбитую витрину, даже не оглянувшись. Я остался один.

Я смотрел на миссис Гейбл. Она выглядела счастливой на парковке, а сейчас, лишившись части черепа, она казалась просто… занятой. Своим делом. Ползком в никуда.

В голове всплыл мой собственный план на крыше. Я хотел уйти на своих условиях, потому что жизнь была пуста. А эта женщина… она отказывалась уходить даже тогда, когда от неё почти ничего не осталось.

— Живи пока, — прошептал я.

Я развернулся к стеллажам. Мне по-прежнему нужны были продукты и не только. Хаос хаосом, а мой новый «смысл» требовал калорий.

Я наклонился и поднял обрез. Он был на удивление тяжёлым и всё ещё хранил тепло ладоней Тоби. Запах сгоревшего пороха — резкий, химический — на мгновение перебил вонь пролитой газировки и чипсов. Я не был профессиональным стрелком, но в мире, где старушки продолжают ползти без четверти головы, это железо было самым весомым аргументом.

Я перешагнул через миссис Гейбл. Её пальцы зацепились за край моего ботинка, но я просто стряхнул их. У неё не было цели, только бесконечный голод.

Взяв с кассы пластиковый пакет, я пошёл по рядам. Мой мозг, привыкший к бесконечным таблицам, автоматически фильтровал мусор.

Я игнорировал яркие пачки кукурузных хлопьев и шоколад. Мне нужны были калории и срок годности. Четыре банки тушёной говядины. Три банки фасоли. Две упаковки арахисового масла — высокая плотность энергии, минимум веса.

У стеллажа с электроникой я задержался. Дешёвый китайский фонарик и две пачки батареек «D». Свет в Ривер-Сити всегда был дерьмовым, а теперь он станет роскошью. Осмотрев полки под кассой и найдя шесть патронов в старой картонной пачке, я решил в последний раз обойти магазин и проверить, не забыл ли я чего-нибудь. Последней с полки возле кассы я взял бутылку дешёвого бурбона. Не для того, чтобы праздновать. В моей новой реальности алкоголь был универсальным инструментом: антисептик, валюта или, если станет совсем паршиво, единственное доступное болеутоляющее.

Когда я вышел из магазина, город уже звучал иначе.

«Тихое» начало закончилось. Где-то в паре кварталов отсюда завыли сирены, но не привычно-лениво, а надрывно, словно сами машины чувствовали панику. Послышались хлопки — сначала я принял их за петарды, но эхо, дробящееся о стены кирпичных многоэтажек, подсказало правду. Это была стрельба. Нестройная, хаотичная стрельба напуганных людей, которые столкнулись с чем-то, что не укладывалось в их инструкции.

Крики доносились со стороны центра, сливаясь в единый, гулкий шум, похожий на гул конвейера в час пик.

Я поудобнее перехватил обрез и мешок с продуктами. Внутри меня не было страха — только странная, холодная ясность. Система Ривер-Сити окончательно пошла вразнос. Колесо лопнуло, и теперь его осколки летели во все стороны, превращая «муравьев» в кровавое месиво.

Я пошёл обратно к своему подъезду. Моё шоу только начиналось, и я не собирался пропускать первый акт из-за того, что окажусь в ненужном месте в ненужное время.

Глава 3. Ошибочная доставка

Я вернулся в квартиру. Миллера на лестнице уже не было — только запах дешёвого табака и тлеющий окурок на полу шестого этажа. Старик, должно быть, уже забаррикадировал свою дверь и теперь полирует «Шарлотту», вслушиваясь в каждый шорох и ожидая спасительного рёва армейских грузовиков. Я же просто задвинул засов и подошёл к окну.

На улице наступило то самое затишье, которое бывает перед глобальной проверкой — когда все замирают, зная, что сейчас вскроется огромная недостача.

А потом они приехали.

Три тяжёлых армейских внедорожника с характерным дизельным рокотом вырулили на парковку и встали полукругом. Из машин посыпались люди в камуфляже. Пятнадцать человек. Они двигались чётко, профессионально — так, как учили в учебниках, которые Миллер, вероятно, знал наизусть. Стволы винтовок смотрели в разные стороны, берцы синхронно били по асфальту. Они были олицетворением старого режима, его последним вооружённым аргументом.

Наступила минута абсолютной, звенящей тишины. Она растянулась, словно вечность. Солдаты замерли, ожидая врага, которого можно классифицировать и подавить огнём. Но мир больше не играл по их правилам.

Первый «пустой» ударил сверху.

Он не просто выпал из окна пятого этажа — он прыгнул, словно дикий зверь, покрыв в длину добрых двадцать метров. С нечеловеческим рыком тело врезалось в крышу центральной машины, сминая металл. Прежде чем солдаты успели вскинуть оружие, ещё двое вылетели из тени подъезда, а со стороны улицы, разрывая пространство безумным спринтом, неслись остальные.

— Огонь! — рявкнул кто-то внизу.

Грохот выстрелов вонзился в сумеречную пустоту. Вспышки вырывали из сумерек искажённые лица нападавших. Пули рвали их одежду, входили в плоть, но «они» лишь слегка замедлялись. Система дала фатальный сбой: пули, которые должны были убивать, превратились в бесполезный свинец.

Бойня началась мгновенно.

Один из солдат не успел даже вскрикнуть, когда чудовище, прыгнувшее с крыши, вцепилось ему в плечо и одним рывком вырвало кусок плоти вместе с бронежилетом. Воздух наполнился звуками, от которых сводило челюсти: хруст ломающихся позвонков, влажное чавканье и частый, прерывистый клёкот существ, нашедших свою добычу. Я видел, как двоих парней в форме повалили на асфальт и начали буквально разбирать на части, вырывая внутренности прямо сквозь камуфляж. Струи крови веером разлетались по бортам машин, смешиваясь с грязью и пылью.

Они не просто убивали — они пожирали их с такой яростью, будто пытались насытиться за все годы своего бессмысленного существования. Пятнадцать вооружённых людей превратились в груду мяса меньше чем за две минуты.

В какой-то момент один из «пустых», обгладывающий чью-то руку, вдруг замер. Он медленно поднял голову и посмотрел вверх. Прямо на моё окно. Прямо на меня.

На мгновение наши взгляды встретились. В его глазах не было ничего человеческого — только ледяной голод и какая-то древняя, хищная осознанность.

Я резко отшатнулся и сполз по стене, прячась под подоконник. Сердце колотилось о рёбра, как неисправный поршень. Адреналин, которого я так ждал на крыше, наконец-то ударил в голову, но теперь он принёс не уверенность, а животный страх. Я прижал обрез к груди, вслушиваясь в звуки снаружи. Чавканье, крики, которые быстро затихали, и тихий хруст обгладываемых костей.

Прошло секунд двадцать. Моё дыхание было единственным звуком в тёмной комнате.

И тут раздался стук.

Настойчивый, опасный и пугающе ритмичный. Кто-то стоял прямо за моей дверью.

«Он не мог подняться так быстро на восьмой этаж, — пронеслось в голове. — И зачем этому зверю стучать? Они не стучат в двери, они их ломают».

Я поднялся. Ноги были ватными, но я заставил себя подойти к двери и посмотреть в глазок.

Я затаил дыхание, прильнув к глазку. Палец онемел на спусковом крючке обреза. В узком круге линзы Нана выглядела как обрывок старой газеты — бледная, смятая и насквозь пропитанная ужасом. Её лицо было перемазано грязью и чем-то тёмным, возможно, кровью того самого парня, которого старушка Гейбл превратила в свой обед на парковке.

Она не была похожа на тех тварей внизу. Её движения оставались человеческими — рваными, неловкими, продиктованными паникой, а не холодным хищным инстинктом. Она снова ударила в дверь, и этот звук отозвался в моей пустой квартире как похоронный звон по моей тишине.

— Джейкоб… мистер Эванс… пожалуйста… — её голос сорвался на шёпот, едва различимый за стальной преградой.

Я медленно опустил обрез, но не убрал палец со скобы. Мой мозг автоматически начал сводить дебет с кредитом. Откуда она здесь? Как нашла восьмой этаж? А потом я вспомнил её парня. Тот вечно улыбающийся малый из службы доставки, который пару раз привозил мне остывшую пиццу. И вот теперь она стоит у моей двери. Ответ напрашивался сам собой: она видела меня у магазина. Видела, как я, нагруженный продуктами, входил в подъезд, и бесшумной тенью скользила за мной по неосвещенной лестнице. Я слишком громко топал ботинками и был слишком поглощен своими мыслями, чтобы заметить её на пролёт ниже. Она пошла за мной, как побитая собака за случайным прохожим.

Я медленно повернул засов. Звук открывающегося замка в тишине коридора прозвучал предательски громко. Я приоткрыл дверь на несколько дюймов, выставив вперёд ствол «подарка» от Тоби.

— Внутрь. Быстро, — скомандовал я.

Нана буквально ввалилась в квартиру, принося с собой запах холодного пота и того самого металлического привкуса, который теперь витал в воздухе Ривер-Сити. Я тут же захлопнул дверь и запер её на все обороты.

Она сползла по стене, обхватив колени руками, и задрожала всем телом. В полумраке прихожей она казалась лишним элементом, лишней переменной в моей идеально выверенной таблице выживания.

— Он… он ее не убил… — выдавила она сквозь рыдания. — Тот парень в магазине… он выстрелил ей в голову, а она… она всё равно ползла…

Я промолчал. Я видел это сам. Я видел, как рушится биология, как старые правила жизни отправляются в сортир.

Снаружи, за окном, нарастающий гул пожираемого города сменился какой-то новой, более глубокой тишиной, прерываемой лишь редкими вскриками. Гвардейцев больше не было. Остались только «пустые» и их бесконечный, ничем не утолимый голод.

Я посмотрел на Нану. Она была живой свидетельницей того, что мир рушится. И теперь она была моей проблемой.

— Слушай меня, — я подошёл к ней и присел на корточки, сохраняя дистанцию. — Больше никаких рыданий. Тишина — это единственный ресурс, который у нас остался. Если ты хочешь дожить до рассвета в этом бетонном склепе, ты будешь делать то, что я скажу. Поняла?

Она подняла на меня глаза. В них всё ещё плескался тот первобытный страх и ужас, но где-то на дне затеплилась искра подчинения.

— Хорошо, — прошептала она.

Я встал. Шоу на улице уже закончилось, и теперь у меня появился ещё один невольный зритель этого хаоса. Я не был уверен, что это входило в мои планы, но кто я такой, чтобы отменять доставку, которую сама Судьба ошибочно отправила на мой адрес в этот вечер.

— Сними куртку, — бросил я, направляясь в сторону кухни.

— Что? — Нана подняла на меня зарёванное лицо.

— Сними. Куртку. Живо. Мне нужно убедиться, что ты не принесла сюда чьи-то зубы в своём предплечье.

Она подчинилась с какой-то механической покорностью. Под слоем дешёвого нейлона оказалась тонкая рука в пятнах копоти, но кожа была цела. Никаких следов борьбы, только мелкая дрожь. Я кивнул и жестом указал на ванную.

Пока она смывала с себя остатки прошлого, я вернулся к окну и осторожно отодвинул край шторы. Внизу, на парковке, больше не было криков. Пятнадцать гвардейцев превратились в бесформенные тёмные пятна на сером асфальте. «Пустые» двигались лениво, почти сыто, перекликаясь в темноте короткими, сухими звуками. Система логистического центра учила нас, что любой простой — это убытки. Но здесь, внизу, простой означал лишь одно: они ждут новой поставки.

Я зашторил окно максимально плотно. В квартире стало темно и душно. Запах бензина, который всегда витал в этом месте, теперь казался родным и безопасным по сравнению с тем, что пахло кровью там, внизу.

— Мы будем здесь сидеть? — Нана стояла в дверях ванной, вытирая лицо моим единственным чистым полотенцем.

— Мы будем здесь выживать, — поправил я её, усаживаясь на кровать и кладя обрез на колени. — Это разное.

Я закрыл глаза, но перед ними всё ещё стоял тот «пустой», смотрящий мне в душу. Где-то на шестом этаже Миллер, вероятно, тоже не спал, сжимая свою «Шарлотту». Весь наш кирпичный дом в девять этажей превратился в консервную банку, которую рано или поздно вскроют. Я знал, что смогу спасти свою жизнь. Вопрос был только в том, хватит ли у меня сил, чтобы спасти жизнь Наны, и нужно ли мне это вообще. Повышается ли цена жизни сейчас или она больше ничего не стоит?

Глава 4. Секрет долголетия старушки

Прошло еще два часа в этой густой, вязкой тишине, которую лишь изредка прорезал хриплый, надрывный кашель Миллера двумя этажами ниже. Рассвет в городе наступил незаметно — небо просто сменило угольно-чёрный цвет на грязно-серый, словно кто-то высыпал в атмосферу мешок цемента. Город за окном был пугающе тихим. Исчезли вечно надоедливые машины, стоящие в пробках, и больше не выли сирены скорой помощи, которые каждое утро мешали мне доспать те самые драгоценные пять минут после звонка будильника в 6:45. Система наконец-то замолчала, и эта тишина была громче любого взрыва.

Я стоял у окна, осторожно отодвинув край шторы. На парковке, среди изуродованных внедорожников, еще копошились тени. Но как только первый робкий луч света скользнул по верхушкам кирпичных многоэтажек, я увидел нечто странное. Трое «пустых», обгладывавших остатки гвардейца у входа, вдруг замерли. Они не закричали, не вспыхнули, но в их движениях появилось что-то порывистое, нервное. Они начали пятиться, неуклюже переставляя конечности, пока не скрылись под бетонным козырьком подъезда. Свет им явно не нравился — он заставлял их искать убежища в сумерках подворотен и лестничных пролетов. Значит, у нас появилось небольшое преимущество, пока солнце висит над горизонтом.

Я отвернулся от окна, чувствуя, как тело наливается свинцовой тяжестью. В голове начинала зарождаться неприятная, колющая пульсация — потихоньку давала о себе знать первая стадия отказа от таблеток. Я решил, что больше не буду глотать «Ксанакс»; в этом новом мире мне нужна была острота восприятия, даже если платой за неё станет дрожь в руках и спутанные мысли. Моя депрессия, эта липкая серая пыль, никуда не делась, но теперь она смешивалась с каким-то холодным, почти химическим возбуждением.

Подойдя к шкафу, я достал старый спортивный костюм, который не надевал уже несколько лет. Ткань пахла залежалой пылью и чем-то из прошлой жизни, когда я ещё пытался имитировать нормальность. Переодеваясь, я мельком посмотрел на Нану. Она тоже начала собираться. Она была невысокой, почти хрупкой на вид. Темные волосы, подстриженные под каре, теперь свисали сальными прядями, обрамляя бледное лицо с небольшим аккуратным носом. Но больше всего выделялись глаза — огромные, темные, в которых застыло то же выражение надломленности, что я видел когда-то в запертой ванной своего прошлого. На мгновение, когда она наклонилась, чтобы завязать шнурки, в моей памяти всплыл образ той, кого я не смог защитить. Я тут же отогнал эту мысль. Сейчас было не время для призраков. Она методично укладывала в свой небольшой рюкзак тяжелый пауэрбанк, металлическую зажигалку и пару банок тушёнки, которые я выдал ей из своих запасов.

— Нана, послушай меня внимательно, — сказал я, проверяя затвор обреза. — Мы идём в «Global-Logix», потому что радио говорит, что там безопасно. Но мы не вместе. Мы не команда. Мы просто идем в одну сторону.

Я говорил это спокойно, без лишней жесткости, но по факту. Внутри шевельнулось странное чувство, похожее на укол совести, но я быстро подавил его.

— Я не собираюсь быть твоим героем. Мы идем вместе, пока это выгодно обоим. Но если на кону будет моя жизнь или твоя — я выберу свою. Каждый сам за себя. Это единственный честный закон, который сейчас работает.

Она замерла, затягивая лямку рюкзака, и посмотрела на меня своими огромными глазами.

— Я понимаю, Джейкоб. Но ты ошибаешься. Если мы перестанем думать о других, то жизни совсем обесценятся. Что отличит нас от этих монстров? Нужно оставаться человеком. Я могу быть полезной — я занималась спортом в колледже, быстро бегаю и могу нести тяжелые вещи. Я не буду обузой.

Я лишь хмыкнул, перехватывая мешок с едой. Скорость — это хорошо, но нам нужен Миллер. У него есть «Шарлотта» и понимание того, как с ней обращаться. Я понимал, что втроем шансов прорваться к фургону на парковке куда больше.

Мы вышли в пустой коридор. В подъезде не было ни души, только мертвенный свет ламп и запах бензина, тянущийся снизу. Мы начали спускаться по лестнице. Я старался ступать бесшумно, чувствуя, как адреналин начинает пощипывать кожу. На шестом этаже я остановился перед дверью Миллера. Три чётких удара. Дверь приоткрылась, сначала в проёме показалось суровое лицо старика, а после он пустил нас внутрь.

Квартира Миллера была образцом порядка, который казался безумием на фоне рушащегося города. Здесь не было мусора или пустых бутылок; ветеран был не алкашом, а человеком старой закалки, готовым к отправке. На столе лежала разобранная, идеально вычищенная двустволка, а рядом — аккуратный ряд патронов.

— Решил все-таки прогуляться, Эванс? — прохрипел он, переводя взгляд на Нану. — Слышал радио? Сбор в секторе С-1, — сказал я, присаживаясь на край стула. — Слышал, — Миллер кивнул, продолжая полировать приклад «Шарлотты» тряпкой. — Нацгвардия и армия собирают людей. Я же говорил тебе, парень, они нас не бросят. Это их работа — наводить порядок, когда всё идет к чертям. — Миллер, мы пойдем туда не потому, что я верю в спасение, — сказал я, чувствуя, как мысли начинают слегка путаться от нарастающей ломки. — Мы пойдем, потому что там безопаснее, чем здесь. И нам нужно объединиться. Твой опыт и твое ружье — это то, что поможет нам дойти до фургона. — Втроем, значит. Группа — это правильно. Патрулировать в одиночку — самоубийство. Но запомните: в полевых условиях приказы не обсуждаются.

Я не стал спорить. Пусть тешит себя иллюзией командования, если это придаст ему сил. Я коснулся шрама на ладони. Что-то в этих «пустых» пугало меня больше, чем их зубы. Это не был просто вирус. Казалось, какая-то внутренняя ярость, копившаяся в людях годами под гнетом счетов и нудных смен, внезапно вырвалась наружу, сожрав всё человеческое.

Я посмотрел на старика и почувствовал странную жалость. Его вера в систему была непоколебима, несмотря на то, что вчера на парковке пятнадцать гвардейцев превратились в фарш за пару минут.

Через десять минут мы вышли к лестнице. Спуск проходил в полном молчании. В подъезде по-прежнему было пусто, тишина давила на уши, прерываемая лишь нашим дыханием. Когда мы достигли первого этажа, я почувствовал, как воздух стал тяжелым.

Тяжёлая входная дверь подъезда со скрежетом поддалась, и мы вышли на улицу. Солнце слепило, отражаясь от разбитых витрин и луж крови на асфальте. Рассвет был тихим и спокойным, без привычного гула Ривер-Сити. Мы сделали всего несколько шагов по направлению к парковке, когда это случилось.

Миллер внезапно замер. Его лицо покраснело, жилы на шее вздулись. Он попытался сдержаться, прикрыв рот ладонью, но застарелый кашель курильщика, хрип забитых смолой легких, прорвался наружу. Сухой, надрывный звук эхом отразился от стен кирпичных многоэтажек, разрывая утреннюю тишину.

Эффект был мгновенным. Из глубоких теней под козырьками соседних подъездов и из темных проемов окон первого этажа начали лениво выходить фигуры. Они двигались рвано, жмурясь от непривычного света, но звук кашля подействовал на них как сигнал к охоте.

— К машине! — крикнул я, перехватывая обрез.

В этот момент из разбитой витрины круглосуточного магазина, что был в тридцати шагах, выскочила фигура. Это была старушка Гейбл из 4-Б. Я остолбенел: вчера в магазине Тоби снес ей добрую четверть головы, превратив её в месиво из костей и плоти. Но сейчас она выглядела целой. Кости срослись, кожа натянулась, словно какая-то дикая форма жизни внутри неё генерировала ткани с безумной скоростью. В её движениях была пугающая, животная сила.

— Бегом! — Миллер вскинул «Шарлотту» и выстрелил в ближайшую тень, выходящую из подворотни. Грохот выстрела на мгновение оглушил нас.

Мы неслись к фургону службы доставки, чьи запасные ключи Нана судорожно сжимала в руке. «Пустые» за спиной перешли на безумный спринт, разрывая пространство. Мы отстреливались на ходу. Я выстрелил из обреза, чувствуя, как отдача бьет в плечо. Один из преследователей рухнул с развороченным корпусом, но остальные даже не замедлились.

Нана первой долетела до фургона и рванула водительскую дверь. Я запрыгнул назад, Миллер, тяжело дыша и продолжая кашлять, рванулся к пассажирскому сиденью. Двигатель фургона завыл, пробуждаясь к жизни.

В тот момент, когда машина дернулась вперед, старушка Гейбл совершила невероятный прыжок. Она прыгнула прямо на капот и, перемахнув через лобовое стекло, вцепилась в открытую дверь Миллера. Её пальцы, обладающие нечеловеческой силой, пробили бы бронежилет гвардейца вчера без особых усилий, а сегодня они с легкостью вошли в мягкую плоть старика. Одним рывком она вырвала ему кадык вместе с частью гортани.

Миллер не закричал — он просто не мог. Кровь фонтаном ударила в лобовое стекло. Умирая, он сделал то, к чему готовился всю свою жизнь: приставил стволы «Шарлотты» к голове старухи и нажал на спуск. Дуплетом ей полностью снесло голову, превратив её в облако костной крошки. Но её мертвая хватка была слишком крепкой. Падая назад под силой выстрела, старуха Гейбл утянула за собой безжизненное тело Миллера через открытую дверь фургона.

Они оба выпали на асфальт и скрылись в пыли под колесами фургона. Дверь захлопнулась от порыва ветра при повороте.

В кабине остались только мы с Наной. Она судорожно сжимала руль, её лицо было белее мела, а по щекам текли слезы. Я сидел в тишине, глядя на пустое пассажирское сиденье, залитое кровью старика.

Смысл жизни Миллера закончился вместе с его патронами и верой в армию. А мой… мой только начинал обретать форму в этом кровавом месиве. Теперь «муравьев» стало на одного меньше, а дорога к «Global-Logix» наконец-то была открыта.

Глава 5. Добро пожаловать обратно

Фургон нёсся по пустым улицам этого подобия города. За окном мелькали брошенные машины и разбитые витрины, но я почти не видел их. Мир сузился до размеров кабины, а потом и вовсе схлопнулся до пульсирующей точки где-то внутри моего черепа.

Звон в ушах нарастал, превращаясь в невыносимый, высоковольтный гул. Меня пробил липкий холодный пот. Сначала я списал это на отмену «Ксанакса», но быстро понял, что ломка ощущается иначе. Это было что-то чужеродное. Что-то скользкое и тёмное ворочалось на задворках сознания, нашёптывая первобытные, дикие мысли.

Я покосился на Нану. Она вела машину, вцепившись побелевшими пальцами в руль, её взгляд был прикован к дороге.

«Она может быть заражена, — проскользнула в голове холодная мысль. — Посмотри на неё. Она молчит. Ее взгляд напряжен. Ждёт момента, чтобы броситься».

Мои пальцы мёртвой хваткой впились в цевьё обреза. Один выстрел в голову — и проблема решена. Я буду в безопасности. В упор, чтобы наверняка. Нет, патронов не так много. Как только мы доедем и она потянет ручник, я брошусь на неё. Я убью её. Я буду в безопасности, я выживу. Я почти физически почувствовал, как мои руки смыкаются на её тонкой шее, как под пальцами хрустит трахея, как ломается верхняя часть её хрупкого позвоночника. Никаких шансов. Я должен убить её первым. Я должен убить её сейчас, как можно быстрее. Быстрее. Быстрее.

Моё дыхание участилось. Рука сама потянулась к дверной ручке, готовясь к рывку. И тут я поймал своё отражение в боковом зеркале. Мои зрачки были расширены до предела, а лицо исказила гримаса чистой, неконтролируемой злобы.

Это был не я. Вернее, это была та часть меня, которую люди всю жизнь прячут за вежливыми улыбками и экранами мониторов.

Меня словно окатило ледяной водой. Я резко отдёрнул руку от ручки и зажмурился, подавляя эту волну. Вот оно что. Вот как это работает. Вирус, патоген — или что бы это ни было — не просто убивал мозг. Он питался страхами. Он питался темными желаниями, ненавистью, лицемерием, эгоизмом. Вытаскивал наружу наши самые грязные Грехи и давал им абсолютную свободу. Поддайся паранойе, позволь жестокости взять верх — и ты перейдёшь черту. Станешь «пустым».

Я открыл глаза и медленно выдохнул. Наваждение отступило, оставив после себя лишь мерзкий осадок. Я перевёл взгляд на дверную ручку, за которую только что держался, и внутри всё похолодело. Толстый пластик и металлическая основа были смяты, как теплый пластилин. Мои пальцы оставили в них глубокие вмятины. Я обладал той же физической мощью, что и те твари, разорвавшие гвардейцев. Эта сила пульсировала в моих венах, предлагая себя. Ей можно было управлять, я чувствовал это, но грань была тонкой, как лезвие бритвы. Стоит дать слабину, стоит слишком сильно опереться на эту ярость — и я сорвусь. Мне нужно было время, чтобы всё это обдумать.

Фургон сбросил скорость.

— Мы почти приехали, — голос Наны дрожал. Она наконец-то оторвала взгляд от дороги и посмотрела на меня. В её глазах стояли слёзы, которые она даже не пыталась стирать. — Джейкоб... это всё... это бессмысленно. Миллер. Он ведь был таким уверенным. Он верил им.

Я убрал обрез с колен. Смятую ручку двери она не заметила.

— Уверенность убивает быстрее пули, Нана. Миллер жил в мире, которого больше нет. Он ждал, что кто-то придёт и спасёт его, он ждал, что все произойдет по инструкции.

— А мы? — она всхлипнула, съезжая на обочину в паре кварталов от логистического центра, чтобы перевести дух. Мотор тихо урчал. — Мы просто бежим от одной смерти к другой? Я закрываю глаза и вижу ту блядскую старуху. Я вижу, как она вырывает ему горло... Я до сих пор чувствую запах его крови в этой кабине.

Я посмотрел на неё. Раньше я бы промолчал или отмахнулся. Но сейчас, после того как я едва не убил её в своих мыслях, во мне шевельнулось что-то похожее на человечность.

— Я тоже вижу это, — тихо ответил я. Мой голос звучал глухо. — Я всю жизнь думал, что внутри меня ничего нет, кроме серой пыли. Что мне плевать, умру я сегодня или через сорок лет. Но когда мир начал тонуть... оказалось, что я хочу жить. Не ради великой цели. А просто чтобы назло этой Системе и всем этим уродам, которые разрушили миллионы жизней, остаться на ногах. Ты боишься, Нана. И это хорошо. Твой страх делает тебя человеком. Главное — не дай этому страху начать принимать решения за тебя. Иначе ты станешь такой же, как те, снаружи.

Она судорожно выдохнула и кивнула, вытирая лицо рукавом куртки.

— Спасибо, Джейкоб. Я... я постараюсь справиться.

— Трогай, — бросил я. — Посмотрим, как выглядит рай, обещанный по радио.

Сектор С-1 встретил нас удручающей картиной. Въезд на территорию «Global-Logix» был перекрыт баррикадами из списанных фур и деревянных паллет. Огромный ангар-гараж, где раньше обслуживались грузовики, теперь служил контрольно-пропускным пунктом. Мы оставили фургон неподалеку и пошли пешком. Внутри ангара гудело эхо десятков голосов. Люди стояли в трёх длинных очередях, которые разделяли натянутые ленты и вооруженные солдаты нацгвардии.

Я быстро оценил обстановку. Это не был лагерь спасения. Это была сортировка.

— Эй, давай проходи, не задерживай! — рявкнул один из военных, отталкивая в сторону пожилого мужчину. Тот умоляюще тянул к нему руки, но солдат лишь проверил его пустой рюкзак и указал на выход. — Без припасов и навыков не берём. У нас тут не богадельня!

В соседней очереди я увидел то, от чего мои зубы скрипнули от злости. Тучный мужчина в дорогом, но испачканном костюме протянул гвардейцу золотые часы и плотную пачку купюр, незаметно вложив её в банку с консервами. Солдат огляделся, хмыкнул, сунул часы в карман разгрузки и кивнул. Мужчину пропустили внутрь. Гниль. Даже когда мир перевернулся вверх дном, эти ублюдки продолжали брать взятки и наживаться на тех, кому нужна помощь. Та же самая гнилая система, только валюта стала другой.

Мы с Наной продвигались вперёд. Мой обрез был спрятан под спортивной курткой. Я прислушивался к разговорам охраны.

— ...командир сказал, до заката пускаем только полезных, остальных гнать, — лениво переговаривались два гвардейца у нашего прохода. — Да плевать мне на его заскоки, я уже на ногах стоять не могу... О, смотрите-ка, кто идёт. Наш складской генерал.

Я поднял глаза. К блокпосту, заложив руки за спину, шёл Рон. Тот самый Рон, мой бывший супервайзер. На нём была всё та же офисная рубашка, но поверх неё красовался армейский бронежилет, который сидел на нём откровенно криво. Его длинные белые волосы были зачёсаны назад. На лице блуждала расслабленная, снисходительная улыбка.

— Проблемы, сержанты? — спросил он бархатным голосом, останавливаясь рядом с охраной. — Никак нет, Ронни, — усмехнулся один из гвардейцев. — Смотри не надорвись от тяжести своей власти.

Лицо Рона мгновенно перекосило. Расслабленность испарилась, и он почти завизжал, срываясь на тот самый дикий крик, которым гонял нас по складу:

— Моё имя Рон! И я подчиняюсь лично командиру Блейку! Выполняйте свою работу, пока я не доложил ему о вашей халатности!

Солдаты лишь закатили глаза, но спорить не стали. И тут Рон увидел меня. Его глаза расширились, а на лицо мгновенно вернулась доброжелательная маска.

— Джейкоб? Джейкоб Эванс! Мой друг! Глазам не верю! — он театрально развёл руками и повернулся к охране. — Пропустите их. Это мои люди. Я за них ручаюсь.

Солдаты неохотно подняли ленту. Как только мы оказались на «безопасной» стороне, Рон подошёл ближе, понизив голос.

— Рад видеть знакомые лица, Эванс. Послушай, мы с тобой, корпоративные братья, должны держаться вместе, — он похлопал меня по плечу, от чего мне захотелось сломать ему пальцы. — Иерархия и подчинение сейчас важны как никогда. Без уважения к руководству мы превратимся в животных. У меня уже есть группа... около десяти наших ребят со склада. Я организовал их. Я знаю, как руководить людьми. Присоединяйся к моей команде, Эванс. Со мной вы будете в безопасности.

Я подавил желание скривить губы. Иерархия. Мир рухнул, люди жрали друг друга на улицах, а этот клоун всё ещё пытался играть в менеджера.

— Я согласен, Рон, — спокойно ответил я, пряча расчёт за маской усталости. — Но мы идём вместе. Нана со мной.

Рон перевёл взгляд на мою спутницу. Его глаза медленно, оценивающе скользнули по её фигуре, задержавшись чуть дольше, чем позволяли приличия. В этом взгляде не было ничего от рабочей этики — только липкий, первобытный интерес человека, внезапно получившего власть над теми, кто слабее.

— Конечно, Джейкоб, — его губы растянулись в широкой, приторной улыбке. — Девушка выглядит крепкой. Очень, очень ценный кадр в наших рядах.

Он сделал шаг к Нане, вторгнувшись в её личное пространство, и мягко, почти интимно произнёс:

— Если возникнут какие-то вопросы, трудности или... проблемы, смело обращайся ко мне. Я здесь для того, чтобы помогать. Решу любую твою проблему, милая.

Нана напряглась, но промолчала, лишь плотнее сжав лямки своего рюкзака.

— Отлично! — Рон хлопнул в ладоши, словно закрыл удачную сделку. — Идём, покажу ваши апартаменты.

Он повёл нас вглубь сектора С-1. Знакомый до тошноты логистический центр «Global-Logix» изменился до неузнаваемости. Огромные промышленные лампы больше не заливали всё мертвенно-белым светом. Бесконечные ряды высотных стеллажей, где раньше хранились тысячи позиций в строгом порядке, теперь тонули в полумраке.

Рон остановился возле обыкновенной двухместной туристической палатки, нелепо втиснутой между двумя стеллажами с бытовой химией — где-то здесь Лаура вчера сошла с ума и разбила канистру с отбеливателем.

— Вот ваш временный дом, — торжественно объявил наш новый «лидер». — Правил у нас немного. Кормят один раз в день, в обед. Сегодня раздача будет часа через три-четыре, так что у вас ещё есть время отдохнуть и обустроиться.

Он сделал короткую паузу, многозначительно посмотрев на наши вещи.

— Ах да. Каждую неделю вы должны сдавать часть своих личных припасов в общую казну. Мы же цивилизованные люди, мы должны помогать друг другу и тем, кому повезло меньше. В остальном — полная свобода действий. Главное... — он снова растянул губы в этой жутковатой, искусственной улыбке, — оставайтесь людьми.

Его взгляд в последний раз липко проскользил по телу Наны, сверху вниз, словно он оценивал товар перед погрузкой в фуру. Затем Рон развернулся и зашагал прочь, растворяясь в сером полумраке склада.

Я смотрел ему вслед, чувствуя, как внутри, под рёбрами, медленно сжимается ледяная пружина. Рон думал, что построил здесь свою маленькую империю. Он ещё не знал, с чем на самом деле заперт в этом бетонном склепе. И он не знал, что его имя уже занесено в мою новую внутреннюю таблицу.

В графу «списание».

Глава 6. Секретарь апокалипсиса

Палатка оказалась удушающе тесной. Двум взрослым людям приходилось сидеть, поджав ноги, чтобы не соприкасаться коленями. Воздух здесь был спертым, пропитанным запахом дешевого нейлона и отчетливым, едким ароматом отбеливателя — эхом вчерашнего срыва Лауры.

Я сидел, прислонившись спиной к прохладной металлической стойке стеллажа, выпирающей сквозь ткань, и механически протирал стволы обреза куском какой-то ветоши. Головная боль пульсировала где-то за глазами, напоминая о себе тупыми, ритмичными уколами. Без «Ксанакса» реальность казалась слишком резкой, царапающей.

Нана сидела напротив. Она смотрела на свои руки, с которых мы недавно смывали чужую кровь под холодной водой из технической раковины.

— Мы даже не встречались, — её голос прозвучал тихо, надломленно, разрывая повисшую тишину. — Я имею в виду… того парня. Курьера. Его звали Марио.

Я перестал водить тряпкой по металлу, но глаз не поднял.

— Мы были просто хорошими друзьями, — продолжила она, и я услышал, как она сглотнула подступивший ком. — Он мне нравился. Он всегда улыбался, привозил мне кофе по утрам… Но я не могла. Понимаешь? Я смотрела на него и видела хорошего, доброго мальчика. А мне… мне нужен был кто-то другой.

Она подняла на меня свои большие, покрасневшие от слез глаза.

— Я не хочу быть сильной, Джейкоб. Я не хочу тащить на себе двоих, принимать решения, защищать. Мне нужен был кто-то, кто станет моей опорой. Стержнем. И вот мир закончился, а я сижу здесь и думаю о том, что он умер, только поняв, почему я держала его на расстоянии.

Я медленно положил обрез на колени. Её искренность была неожиданной, но в этой проклятой палатке, среди конца света, скрывать правду не было смысла.

— Доброта сейчас — это просто мишень на спине, Нана, — сухо произнес я. — Так что, возможно, ты была права.

Я откинул голову назад, чувствуя, как холодный металл стеллажа немного остужает затылок. В памяти всплыл образ из прошлой жизни. Образ, который я старательно топил в серой пыли своей депрессии.

— У меня тоже была девушка, — слова давались тяжело, словно я вытягивал их из себя клещами. — Несколько лет назад. Она верила в то, что мир справедлив, что если все делать правильно, то все будет хорошо. А я… я просто плыл по течению. Когда начались настоящие проблемы, когда ей нужна была защита от… — я запнулся, не желая вдаваться в грязные подробности прошлого, — от людей, которые превратили ее жизнь в ад, я ничего не сделал. Я оказался слабаком. Я не смог её защитить.

Я посмотрел прямо в глаза Нане.

— С тех пор я считал себя бракованным. Ошибкой системы. Но сегодня в фургоне я кое-что понял.

Я подался вперед, понизив голос до шепота, чтобы никто снаружи не мог нас услышать.

— Когда мы ехали, я почувствовал это. То, что меняет людей на улице. Это не просто вирус, Нана. Он не передается воздушно-капельным путем. Эта дрянь внутри нас. Она всегда была внутри нас. Она питается нашими эмоциями. Страхом, подавленной агрессией, паникой. Стоит тебе поддаться, стоит позволить животному ужасу или злобе взять верх — и оно сожрет твой разум. Ты станешь одной из них.

Она побледнела еще сильнее, инстинктивно вжавшись в стенку палатки.

— Ты хочешь, чтобы я был твоей опорой? — я криво усмехнулся. — Хорошо. Я буду стоять между тобой и тем дерьмом, что бродит снаружи. Но ты должна контролировать свой страх. Если ты сорвешься в истерику, если позволишь панике сломать тебя — я не смогу тебе помочь. Уже никто не сможет... Ты поняла меня?

Она смотрела на меня несколько долгих секунд. По её щекам текли слезы, а в глазах плескался страх, но теперь к нему примешивалось и понимание. Она медленно, но твердо кивнула.

В этот момент снаружи раздался пронзительный, резкий свист, а затем усиленный мегафоном голос:

— Внимание всем выжившим! Сектор С-1. Сбор в центральной зоне для распределения пайков и инструктажа! Повторяю, сбор в центральной зоне!

Я спрятал обрез под спортивную куртку и застегнул молнию до середины груди.

— Пойдем, — сказал я, поднимаясь. — Посмотрим на тех, кто теперь решает, сколько нам жить.

Мы вышли из нашего укрытия и влились в поредевший поток выживших, тянущийся к центральной зоне. Раньше здесь находился главный распределительный узел, где день и ночь визжали погрузчики. Теперь это место больше напоминало загон для скота. Стерильность склада окончательно уступила место запаху немытых тел, застоявшегося страха и разогретых мясных консервов.

Я скользил взглядом по толпе. То тут, то там мелькали знакомые лица — бывшие логисты, сортировщики, операторы сканеров. Мои старые коллеги, «муравьи», которых система раньше гоняла по расписанию. Теперь они сидели на поддонах, сгорбившись, глядя в пустоту потухшими глазами. В их позах читалась абсолютная капитуляция. Колесо сломалось, и они не знали, как жить без его вращения.

Мы с Наной получили свои порции — обычные пластиковые миски с разваренной серой кашей и волокнами тушенки. Едва мы успели сесть на свободный край деревянной паллеты, как гул голосов начал стихать.

На возвышение из составленных друг на друга ящиков поднялся мужчина. Это был Блейк.

Ему было около сорока. Высокий, с широким разворотом плеч и тяжелым, суровым лицом, на котором, казалось, отпечаталась вся усталость этого рухнувшего мира. На нем не было нелепой брони, как у Рона, только армейская куртка и кобура на бедре. Он не суетился. Он стоял и смотрел на толпу так, как хозяин смотрит на свою свору — без ненависти, но с абсолютным пониманием своей власти.

И, конечно же, прямо за его правым плечом маячил Рон. Мой бывший супервайзер сжимал в руках какую-то замызганную папку с бумагами и с максимально важным видом обводил толпу взглядом, словно это он здесь всё организовал.

— Слушайте меня внимательно, — голос Блейка оказался глубоким, раскатистым и заполнил всё пространство ангара без всякого мегафона. — Я приветствую всех, кому удалось добраться до сектора С-1. Здесь безопасно, но эта безопасность держится на правилах. Главное из них: вы должны оставаться людьми.

Рон позади него активно, почти подобострастно закивал, прижимая папку к груди.

— Мы ждем дальнейших инструкций от правительства и армейского командования, — продолжил Блейк. — План прост: как только периметр будет зачищен, мы начнем организованный перевод всех выживших в укрепленные бункеры на юге. Там есть генераторы, вода и выстроена полная экосистема для длительного проживания. Но до тех пор мы находимся здесь. Уважайте друг друга. Живите, не мешая остальным.

Блейк выдержал паузу. Его взгляд стал еще тяжелее, словно придавив нас всех к бетонному полу.

— У меня нет ни лишних людей, ни ресурсов, ни времени, чтобы вершить над вами суд, строить камеры или кормить заключенных. Поэтому предупреждаю один раз: любой, кто нарушит законы штата или попытается внести хаос в лагерь, будет немедленно изгнан за периметр. Либо к нему будут применены законы военного времени. На месте. Вопросы есть?

Вопросов не было. Толпа ответила ему лишь тихим, покорным молчанием. Рон снова закивал, что-то быстро чиркнув ручкой на полях своего бесполезного отчета.

Блейк спрыгнул с ящиков, и напряжение в ангаре немного спало. Люди вернулись к еде.

Я зачерпнул пластиковой ложкой безвкусную кашу и отправил в рот. Она была теплой и вязкой. Съев половину порции, я внезапно поймал себя на странном ощущении.

Высоковольтный гул в ушах, который сводил меня с ума последние несколько часов, начал стихать. Ледяная пружина, сжавшаяся где-то между ребрами на фоне отмены «Ксанакса», медленно расслаблялась. Дыхание стало ровнее. Я прислушался к себе, ожидая возвращения колющей боли в затылке, но её не было. На смену агрессивной паранойе приходило странное, тяжелое спокойствие.

«Отпускает, — подумал я, глядя на пустую миску. — Мое тело просто адаптируется. Мозг принимает новые правила игры, и ломка уходит. Я становлюсь сильнее».

Я посмотрел на Нану. Она тоже доела и выглядела не такой дерганой, как час назад.

— Нам нужно уходить, — тихо сказал я, придвинувшись к ней ближе. — Временно.

Она непонимающе моргнула.

— Блейк держит всё железной хваткой, но Рон — это проблема, — я говорил быстро и по делу. — Он уже пересчитал наши припасы у себя в голове. Нам нужно собственное снаряжение, чтобы не зависеть от их пайков. Мы идем в город. — Куда? Там же эти... — В паре кварталов отсюда есть продуктовый и отличный туристический магазин, — перебил я её. — Нам нужны крепкие походные рюкзаки, спальники, нормальные ножи и топорики. Обрез хорош, но на шум сбежится весь район. Нам нужно тихое оружие и скрытые запасы. — Как мы выйдем? Нас не пустят со своими вещами, или отберут всё на обратном пути. — Мы выйдем официально, через главный КПП, — я усмехнулся, чувствуя, как внутри рождается холодный азарт. — Скажем гвардейцам, что идем на поиски припасов для общака. Это покажет нашу лояльность Блейку. А вот вернемся мы не через главные ворота. В восточном крыле есть старая пожарная дверь. Внешние замки давно срезали, там висит только магнитный якорь. Как бывший логист, я знаю код от сервисного щитка. Занесем всё через черный ход и спрячем среди химии. Никто ничего не узнает. Собирайся. Выходим через двадцать минут.

Глава 7. Иллюзия человечности

Мы прошли через главный КПП без особых проблем. Гвардейцы Блейка, больше похожие на уставших тюремных надзирателей, чем на солдат, лишь лениво обыскали нас взглядом. Услышав про «поиск припасов для общака», один из них криво усмехнулся, но створку ворот приоткрыл. Такие люди всегда любили тех, кто готов был выполнять грязную работу за них.

Улицы встретили нас мёртвой, гулкой тишиной. Город словно затаил дыхание, переваривая то, что произошло с ним за последние дни. Мы двигались быстро, стараясь держаться в тени зданий, подальше от открытых пространств. Солнце висело высоко, и это было нашим главным щитом от тех, кто теперь прятался в темных подворотнях.

Первой целью был туристический магазин на углу Шестой авеню. Нам повезло — мародёров больше интересовали электроника и ювелирные лавки, поэтому витрины здесь были почти целы. Внутри пахло резиной, новой тканью и той стерильной искусственностью, которая всегда присуща местам, продающим иллюзию дикой природы.

Мы действовали молча и методично, как на инвентаризации. Я выбрал два крепких рейдовых рюкзака на шестьдесят литров — матово-чёрный и тёмно-оливковый. Никаких ярких цветов.

— Возьми это, — я протянул Нане тактический нож в пластиковых ножнах. Лезвие из углеродистой стали тускло блеснуло в полумраке. — Закрепи на лямке рюкзака. На уровне груди.

Она молча взяла нож, её пальцы на мгновение коснулись моих. Они были теплыми и нежными.

— Мы берём только то, что спасёт нам жизнь, — тихо сказал я, забрасывая в свой рюкзак моток веревки, огниво и лёгкий туристический топорик. — Спальники, фильтры для воды, термобелье. Никакого хлама.

— Думаешь, нам придётся спать на улице? — спросила она, заталкивая в свой рюкзак компактную газовую горелку.

— Я надеюсь, что нет, но всегда лучше иметь план Б.

Закончив с экипировкой, мы вышли через заднюю дверь и пересекли переулок, направляясь к огромному продуктовому супермаркету. Здесь картина была иной. Стеклянные автоматические двери были выбиты, на асфальте валялись раздавленные упаковки и битое стекло. Запах гниющих овощей и разлитого алкоголя ударил в нос еще на подходе.

Внутри царил полумрак, разрываемый лишь лучами света, падающими через разбитые окна под потолком. И там были люди.

Их было четверо. Они расположились прямо в центре торгового зала, среди островков с элитным алкоголем и сырами. Трое парней, одетых в грязные спортивные костюмы и кожаные куртки, и девушка.

Она сидела на перевернутой тележке, закинув ногу на ногу, и это было сюрреалистичное зрелище. В мире, который только что захлебнулся в крови, она выглядела как глянцевая картинка, случайно выпавшая из мужского журнала. Тёмные, слегка растрёпанные волосы падали на плечи, фарфоровая кожа контрастировала с грязью вокруг. На ней был тесный топ, едва сдерживающий тяжелую, красивую грудь, и короткие шорты. Парни вокруг неё гоготали, поочередно отпуская сальные шутки и откровенно лапая её за бедра и талию. А она… она просто смеялась. Её смех был звонким, пустым и таким беззаботным, словно она находилась на студенческой вечеринке, а не в эпицентре конца света.

Один из ублюдков открывал пачки с дорогими чипсами, съедал пару штук и с гоготом высыпал остатки на кафельный пол. Другой откупоривал бутылки с водой, делал глоток и выливал остальное под ноги, просто ради того, чтобы услышать звук льющейся воды. Они уничтожали то, ради чего другие сейчас готовы были убить.

Я стиснул челюсти. Мир всегда плодил паразитов, но эти были просто плесенью на его трупе.

— Не смотри на них, — одними губами произнес я Нане. — Идём в отдел консервов. Быстро и тихо.

Мы скользнули вдоль стеллажей, стараясь не привлекать внимания. Банки с тушенкой, сгущенка, протеиновые батончики — всё летело в наши новые рюкзаки. Мы были почти у цели, когда позади раздался хруст стекла.

Один из них нас заметил.

— Эй, крысята! — раздался развязный голос. Шаги приближались. — А ну тормозните.

Я не обернулся, продолжая методично складывать банки, но правая рука уже скользнула под куртку, нащупывая шершавую рукоять обреза.

Парень обошел нас сбоку. Высокий, с редкой бородкой и бегающим взглядом. Он проигнорировал меня и уставился на Нану.

— Чего такие хмурые? — он ухмыльнулся, обнажив желтые зубы. — Детка, не хочешь присоединиться к нам? У нас тут весело. Жратвы навалом, выпивка есть. Чего ты с этим унылым трешься?

Нана молчала. Она даже не посмотрела на него, продолжая держать в руках банку фасоли. Её лицо превратилось в каменную маску.

— Эй, я с тобой разговариваю, сучка глухая! — парень шагнул вперед и нагло, с силой схватил её за запястье.

Нана вскрикнула — коротко и испуганно.

Этот звук стал триггером. Все рациональные мысли, вся моя хваленая логика рухнули в бездну. Я даже не осознал, как выхватил обрез.

Грохот выстрела разорвал барабанные перепонки, отразившись от стен супермаркета многократным эхом.

Голова урода просто исчезла. На её месте расцвело влажное, красное облако, окропившее стеллажи, тело и лицо Наны. Тело парня, лишенное управления, с мерзким хлюпаньем осело на пол.

Двое оставшихся заорали то ли от ужаса, то ли от ярости и бросились на меня. Я передернул руку, пытаясь навести второй ствол на ближайшего, но адреналин сыграл злую шутку. Я дернул спуск слишком рано. Дробь вырвала кусок пластика из полки над их головами, осыпав нас градом осколков.

В следующую секунду мне в живот прилетел тяжелый удар ботинком. Воздух со свистом вырвался из легких. Я согнулся пополам, и тут же чей-то кулак с хрустом врезался мне в челюсть. Мир перед глазами крутнулся, пол стремительно бросился навстречу. Я упал на спину, прямо в лужу крови рядом с обезглавленным трупом.

И тут что-то щелкнуло.

Боль начала медленно уходить. Вместо нее по венам разлился раскаленный свинец, превращаясь в чистый, незамутненный экстаз. Я смотрел на кровь, на куски плоти, прилипшие к кафелю, и мои губы сами собой растянулись в широкой, безумной улыбке.

Я почувствовал, как мышцы наливаются гудящей, нечеловеческой силой. Мне казалось, что если я сейчас встану, я разорву их голыми руками. Да, именно так. Я не буду стрелять. Я вцеплюсь в их глотки. Я буду медленно отрывать им пальцы, один за другим, слушая их крики. Потом вырву руки из суставов. Я перегрызу им уши и выплюну на пол. Это было не просто желание выжить — это была жажда. Сладкая, липкая потребность причинять страдания.

А потом я заберу ту девушку. Ту красивую, темноволосую куклу. Она станет моим трофеем. Моей наградой за это представление. Я буду…

Мои фантазии оборвались так же резко, как и начались. Жесткий, точный удар ребром кроссовка пришелся прямо мне в висок. Вспышка белого света ослепила меня, а затем мир провалился в густую, уютную темноту.

Я очнулся от едкого запаха химии и плесени. Голова раскалывалась так, словно в черепную коробку забили ржавый гвоздь. Открыв глаза, я понял, что нахожусь в кромешной тьме.

— Тихо, — чьи-то ледяные пальцы легли мне на губы. Голос Наны дрожал. — Мы в подсобке.

Я попытался сесть, опираясь на холодный бетонный пол.

— Что произошло? — мой голос походил на наждачную бумагу.

— Твой выстрел… на его звук сбежались эти чудовища. Их было много. Те парни бросили тебя и побежали к выходу. Я еле успела затащить тебя сюда и запереть дверь.

Где-то снаружи, за тяжелой металлической дверью, раздавались звуки, от которых стыла кровь. Глухие удары, хруст ломающихся костей и истошные, булькающие мужские крики. Те подонки умирали. Долго и страшно.

Я прикрыл глаза, проклиная себя. Идиот. Нарушил свое же главное правило. Поддался эмоциям из-за какого-то ушлепка, подставил нас обоих под удар и едва не стал кормом. Тот монстр внутри меня, который жаждал крови минуту назад, снова спрятался в глубины подсознания, оставив после себя лишь горькое похмелье.

— Нам нужно выбираться, — сухо констатировал я, ощупывая карманы. Зажигалка была на месте.

— С ума сошел? — зашипела Нана, её пальцы впились в рукав моей куртки с такой силой, что я почувствовал её дрожь. — Там их десятки! Ты слышишь это? Слышишь?!

Снаружи, за тонкой металлической дверью, звуки пиршества становились всё более отчетливыми.

— Мы пересидим здесь, — продолжала она, её голос сорвался на громкий шепот. — Дождемся темноты… нет, рассвета. Или когда они уйдут. Плевать на рюкзаки, Джейкоб. Жизнь важнее этой гребаной тушенки!

Я осторожно высвободил руку и чиркнул зажигалкой. Маленький язычок пламени выхватил из темноты её лицо — бледное, перепачканное кровью того парня, с расширенными от ужаса зрачками.

— Жизнь без ресурсов — это то же самое, что медленная смерть, Нана, — мой голос прозвучал пугающе ровно даже для меня самого. — Посмотри правде в глаза. Если мы вернемся на склад с пустыми руками, ради чего мы все это прошли? Вспомни Рона, мы будем жрать объедки и ждать, пока он решит, что ты достаточно «отдохнула», чтобы навестить его палатку.

— Мы что-нибудь придумаем! Найдем другое место… — она почти умоляла.

— Нет никакого «другого места». Есть только то, что ты держишь в руках, — я обвел пламенем подсобку. Стеллажи с бытовой химией, коробки, железные тележки. — В тех рюкзаках не просто еда. Там ножи. Там спальники. Там наше право сказать «нет», когда нам прикажут сдохнуть. Мы рискнули всем, когда нажали на спуск. Я не собираюсь дарить этот риск тварям или оставлять его гнить на полу. Это наши вещи. Мы заплатили за них той кровью, что сейчас у тебя на лице.

Я видел, как в её глазах страх борется с осознанием моей правоты. Она хотела остаться человеком, который ценит жизнь превыше всего. Я же уже превращался в расчетливого аналитика, для которого ценность имела только чистая эффективность.

— Ты видел себя там? — вдруг тихо спросила она, и в её голосе проскользнула нотка чего-то более страшного, чем страх перед «пустыми». — Когда ты упал… ты улыбался. У тебя был взгляд, как у них.

Я замер. Экстаз, который я чувствовал, всё еще тлел где-то глубоко под ребрами, как угли после пожара.

— Это помогло мне выжить. Уже все в порядке, — отрезал я, гася зажигалку. Темнота снова сомкнулась над нами, пахнущая хлоркой и смертью. — А теперь помоги мне с тележкой.

Я начал действовать быстро, не давая ей времени на новые возражения.

— Хватай те коробки с бумажными полотенцами. Высыпай их в тележку. Быстрее!

Я нашел на нижней полке литровые бутылки со средством для розжига. Тяжелая, маслянистая жидкость с резким запахом керосина щедро полилась на бумагу и картон. Сверху я набросал аэрозольные баллончики — лак для волос, дезодоранты, освежители воздуха. Десятки маленьких бомб, запертых в жестяных оболочках.

— Когда я скажу «сейчас», ты рывком открываешь дверь и сразу заскакиваешь за стеллаж, — я взял зажигалку и поднес её к пропитанной бумаге. — У нас будет секунд десять, пока они не поймут, что происходит.

— Джейкоб… — она хотела сказать что-то еще, возможно, снова напомнить мне о моей человечности, но я просто кивнул ей.

— Сейчас.

Пламя мгновенно охватило тележку. В замкнутом пространстве подсобки стало жарко и невыносимо светло. Нана рванула на себя ручку двери.

Я уперся ногами в бетон и со всей силы толкнул пылающий снаряд в полумрак торгового зала. Тележка с грохотом вылетела наружу, рассыпая искры и ревя огнем.

Эффект был мгновенным. «Пустые», только что пировавшие над телами мародеров, вскинули головы. Для них, существ сумерек и тишины, этот огненный хаос был подобен взрыву сверхновой. Они взвыли — хором, пронзительно, и бросились к источнику шума.

Первый баллончик дезодоранта лопнул с оглушительным хлопком, за ним второй. Тележка врезалась в пирамиду из банок с содой, опрокидывая её и создавая еще больше шума.

— Бегом! — рявкнул я.

Мы выскочили из подсобки, пригибаясь к полу. Запах паленой плоти и пороха смешался в один удушливый коктейль. Наши рюкзаки лежали там же, где я их выронил, — в пяти метрах от трупа с развороченной головой.

Я подхватил с пола разряженный обрез, схватил свой рюкзак, чувствуя его благословенную тяжесть, и дернул Нану за лямку её рюкзака, помогая подняться. Твари были в десяти шагах, они рвали когтями раскаленный металл тележки, обжигаясь и воя от ярости, не замечая двух теней, ускользающих в сторону служебных коридоров.

Мы не оборачивались. Мы бежали сквозь лабиринт полок, мимо касс, все дальше удаляясь от места событий.

Только когда за спиной лязгнула тяжелая дверь черного выхода и в лицо ударил прохладный вечерний воздух города, я позволил себе остановиться. Сердце колотилось о ребра, как пойманная птица. Нана прислонилась к кирпичной стене, её трясло, но она крепко сжимала лямки рюкзака. Припасы были у нас. Мы победили.

— Ты была права, — тяжело дыша, произнес я, глядя на свои окровавленные руки. — Жизнь стоит дороже припасов. Но сегодня мы купили себе еще немного времени. Теперь это единственное, что имеет значение.

Обратный путь на склад мы проделали в абсолютном молчании. Я не собирался идти через главный КПП и светить нашими полными рюкзаками перед людьми Блейка.

Мы обогнули территорию и подошли к старому пожарному выходу с восточной стороны здания. Раньше я часто бегал сюда курить в обход камер, чтобы сэкономить время перерыва. Старая, облезлая дверь с механическим кодовым замком.

Пальцы по привычке быстро отбили нужную комбинацию кнопок. Щелчок. Дверь со скрипом поддалась, впуская нас в прохладный полумрак технических коридоров.

Добравшись до нашей палатки, мы рухнули на пол, задыхаясь от усталости и пережитого адреналина.

Я начал молча распаковывать вещи, распихивая консервы и газовые баллоны по углам нашей маленькой крепости. В какой-то момент моя рука нащупала в кармане рюкзака то, что я машинально сунул туда еще в супермаркете, пока Нана не видела. Я аккуратно переложил предмет в карман своих джинсов.

— Отдыхай, — сказал я, задвигая пустой рюкзак под стеллаж.

— Спасибо, — тихо произнесла Нана, забираясь в спальник. В её голосе не было осуждения за убитого парня. Только констатация факта. — Спасибо, что заступился за меня.

— Мы должны оставаться людьми, так ведь ты говорила? Спи, Нана.

Я дождался, пока её дыхание станет ровным, вышел из палатки и направился к пожарной лестнице. Металлические ступени холодили руки.

Выбравшись на крышу склада, я сел на нагретый за день гудрон, прислонившись спиной к вентиляционной трубе. Ривер-Сити тонул в сумерках. Где-то вдалеке снова послышались звуки выстрелов.

Я засунул руку в карман и достал то, что забрал из магазина. На раскрытой ладони тускло блеснула серебряная подвеска в виде маленького паука. В самом центре на металлическом брюшке была изящно выгравирована одна буква.

«L».

Я смотрел на эту букву, и ледяная пустота внутри меня начала заполняться фантомной болью. Паук. Лиз.

Моя Элизабет.

Я сжал подвеску в кулаке так сильно, что острые края впились в кожу. Жизнь забрала у меня многое, но она давала шанс вернуть хотя бы воспоминания. Я закрыл глаза, вслушиваясь в звуки умирающего города. Завтра будет новый день. И теперь у меня появилась еще одна причина не сдохнуть.

Глава 8. Правосудие

Утро началось с запаха. К привычной смеси застоявшегося пота, сырости и хлорки примешался кислый, тошнотворный аромат перепревшей крупы. Очередь за пайками выстроилась еще до того, как гвардейцы вынесли алюминиевые коробы. Люди напоминали серых призраков, привязанных к единственному источнику энергии в этом бетонном чистилище.

Я стоял неподалеку, прислонившись плечом к холодной стойке стеллажа, и просто наблюдал. Наша с Наной еда была надежно спрятана в рюкзаках, поэтому унижаться ради пластиковой миски водянистой каши не было нужды.

Конфликт вспыхнул так же предсказуемо, как искра в газовой камере. Это не были бывшие складские рабочие, привыкшие к хоть какой-то минимальной дисциплине. Это были обычные люди, вырванные из своих уютных офисов и пригородов.

— Эй, какого хера?! — хриплый, надрывный голос разорвал гул очереди.

Высокий, жилистый мужчина с бегающим взглядом вцепился в плечо стоящего перед ним темнокожего парня в испачканной толстовке.

— Твоим навалили с горкой, а мне одну жижу плеснули! Ты что-то сунул этому черту на раздаче?!

— Убери руки, придурок, — огрызнулся темнокожий, стряхивая чужую ладонь. — Я взял то, что дали. Завидуй молча, урод.

Секунда — и логика испарилась, уступив место животным инстинктам. Жилистый толкнул оппонента в грудь. Пластиковая миска выскользнула из рук темнокожего, серая каша шлепнулась на бетонный пол, разлетаясь грязными брызгами. В следующий миг они уже катались по полу, осыпая друг друга неловкими, но тяжелыми ударами. К ним тут же подключились их компаньоны — несколько человек с обеих сторон сцепились в хаотичный, рычащий клубок.

Я смотрел на это, чувствуя, как где-то на дне сознания лениво шевелится тот самый темный гул. Вирус внутри меня отзывался на их агрессию, словно сонный хищник, почуявший запах крови. Но они были жалкими. Они убивали друг друга за ложку дерьма, забыв, что настоящие монстры ждут за воротами.

Трое гвардейцев Блейка вмешались почти сразу. Раздался сухой щелчок передернутых затворов, а затем тяжелые армейские ботинки начали методично втаптывать конфликтующих в пол.

— А ну пасти закрыли! — рявкнул сержант, наводя ствол штурмовой винтовки на тяжело дышащего темнокожего парня. Тот сидел на бетоне, утирая разбитую губу. — Выбор простой. Либо вы сейчас же жмете друг другу руки и забываете о проблеме, либо обе группы летят за периметр прямо сейчас.

Угроза подействовала безотказно. Гордость в этом мире больше ничего не стоила, если платой за нее была жизнь. Обе стороны пробормотали согласия, злобно зыркая друг на друга. Конфликт был улажен. Надолго ли? Моя внутренняя чуйка подсказывала, что таймер уже запущен.

Когда я вернулся в нашу тесную палатку, Нана сидела на спальнике, обхватив колени руками. Шум потасовки долетел и сюда.

— Этот лагерь превращается в ловушку, Джейкоб, — тихо сказала она, как только я задернул молнию входа. — Это просто скороварка. Если мы останемся, нас либо растопчут в такой вот драке, либо мы сами сойдем с ума от паранойи. Нам нужно планировать, куда идти дальше.

Я сел напротив, скрестив ноги, и внимательно посмотрел на нее.

— И куда ты предлагаешь идти? За воротами нет спасательных вертолетов. Там только улицы, полные «пустых», и мародеры, похожие на тех, которых мы встретили вчера.

— Нам нужно найти других людей, — в ее глазах горела упрямая надежда. — Нормальных людей. Тех, кто еще не потерял человечность. Мы не сможем выживать вдвоем вечно. Человеку нужно общество, племя, чтобы спать с закрытыми глазами, чтобы делить дежурства. Если мы найдем правильную группу, мы сможем построить что-то заново. С людьми выжить легче, Джейкоб. Так всегда было в истории.

Я криво усмехнулся, чувствуя, как моя циничная натура берет верх.

— История? Всё, к чему привела история, закончилось три дня назад, Нана. Ты видела этих «нормальных людей» сегодня у раздачи? Они готовы были перегрызть друг другу глотки за лишнюю ложку вареной каши. Люди — это не твоя безопасность, это нестабильные элементы. Чем больше людей в твоей группе, тем выше шанс критической ошибки. Один запаникует в темноте — и выдаст всех. Другой решит, что ты взяла слишком много еды, и задушит тебя подушкой, пока ты спишь.

Она покачала головой, отказываясь принимать мою логику.

— Не все такие! Ты меряешь всех по себе, по своей холодной логике. Но без доверия мы просто превратимся в диких зверей. Мы станем такими же, как те твари на улице, только в человеческом обличии.

— Я предпочитаю зверей, которых я понимаю, — отрезал я. — Моя логика работает. Двое — это идеальная группа. Мы мобильны. Мы можем двигаться тихо, не привлекая внимания. Нам нужно меньше ресурсов, чтобы не умереть с голоду. Я знаю, как реагируешь ты, а ты знаешь, чего ждать от меня. Любой третий человек в нашем уравнении — это бомба замедленного действия. Мы уйдем отсюда, но пойдем вдвоем. Точка.

Она поджала губы, обдумывая мои слова. Страх боролся в ней с инстинктом стадности, но спорить она больше не стала.

Утро следующего дня доказало мою правоту быстрее, чем я ожидал.

Гулкий, тревожный ропот разбудил нас около семи часов. Выбравшись из палатки, я увидел толпу, стягивающуюся к дальнему ряду стеллажей в секторе В. Я протолкнулся сквозь зевак.

На холодном бетоне лежал тот самый темнокожий парень из вчерашней потасовки. В тусклом свете промышленных ламп кровь казалась почти черной. Она натекла огромной, липкой лужей из глубокого, неровного разреза на его горле. Его убили во сне — жестоко и безжалостно.

Люди вокруг начали испуганно перешептываться. Взгляды метались в поисках второй группы, с которой он вчера сцепился. Паранойя начала распространяться по ангару быстрее любого вируса.

Блейк появился через пять минут. Он не стал наклоняться к телу, не стал искать улики или допрашивать свидетелей. Его суровое лицо оставалось непроницаемым. Он смотрел на толпу, как на бракованную партию товара.

— Я предупреждал, — его голос, усиленный эхом ангара, заставил всех замолчать. — Никаких расследований. Никаких судов. Вчера здесь была драка. Сегодня здесь труп. Обе группы, все до единого, кто вчера открывал рот и махал кулаками у раздачи — на выход.

В толпе поднялся возмущенный вой. Друзья убитого кричали о несправедливости, вторая группа клялась, что они ни при чём и это совпадение, но гвардейцы уже сняли оружие с предохранителей. Блейк просто очистил систему от потенциального заражения. Заражения хаосом. Около десяти человек под дулами автоматов погнали к главным воротам. Это был смертный приговор, и Блейк вынес его, даже не моргнув.

Я стоял в стороне, переваривая эту ледяную эффективность, когда услышал за спиной знакомый, вкрадчивый голос.

— Какая трагедия, не правда ли, Джейкоб?

Я медленно обернулся. Рон стоял совсем близко, заложив руки за спину. На нем всё так же нелепо висел бронежилет, но его глаза лучились самодовольством.

— Дикость — это ужасно, — он фальшиво вздохнул. — Хорошо, что мы с тобой люди цивилизованные. Кстати, о цивилизации. Я видел, как вы с Наной выходили на днях через главный КПП. Вы ведь ходили за припасами для общака, верно? Думаю, пришло время внести вашу долю в наш общий фонд. Пора платить налоги, Джейкоб.

Я молча смотрел в его сузившиеся, расчетливые глаза, прикидывая, сколько времени мне еще потребуется смотреть в его мерзкое лицо.

— Я зайду за припасами позже. — Рон сделал шаг вперед и понизил голос до шепота, так, чтобы Нана не услышала: — А с тобой, Эванс, я хочу поговорить лично. Сегодня вечером. Приходи в мой блок, когда стемнеет. У нас есть... серьезные корпоративные вопросы, которые касаются твоего дальнейшего пребывания здесь. И пребывания твоей спутницы. Не опаздывай.

Я вернулся в палатку, стараясь, чтобы мои шаги не выдавали того липкого напряжения, что осело в мышцах после разговора с Роном. Нана продолжала сидеть на спальнике, перебирая какие-то мелочи в рюкзаке. Она сразу подняла голову, и по её взгляду я понял: она всё видела. Ну, или слышала. В этом бетонном склепе чувства обострились до предела, как у крыс перед затоплением.

— Чего он хотел? — спросила она, понизив голос. — Я видела его лицо. Он выглядел... довольным.

Я сел рядом, чувствуя, как холодный пол вытягивает остатки тепла.

— Рон хочет поговорить. Лично. Вечером, когда стемнеет, — я выделил последнее слово. — Говорит, есть «корпоративные вопросы». Видимо, старые привычки менеджера среднего звена не выветриваются даже после конца света.

Нана напряглась, её пальцы судорожно сжались на лямке рюкзака.

— Ты же не пойдешь? Джейкоб, это ловушка. После того, что случилось утром... Блейк только что вышвырнул десять человек на смерть. Рон просто ищет повод сделать то же самое с нами. Или что-то похуже.

— У меня нет выбора, — отрезал я, проверяя, легко ли выходит нож из ножен, спрятанных под курткой. — Если я не приду, он может прислать гвардейцев. А Блейк не станет разбираться, он просто заберет припасы и вышвырнет нас отсюда. Но вот в чём странность...

Я замолчал, прокручивая в голове вкрадчивый тон Рона. В его голосе была не только угроза. Там было что-то ещё. Жажда.

— Я не знаю, что ему нужно на самом деле. Может, он хочет, чтобы я помог ему влезть в закрытые базы данных логистики — он всегда был туп как пробка во всем, что касалось систем. Или, возможно, он затеял свою игру против Блейка и ему нужен кто-то, кто знает склад как свои пять пальцев, но при этом не носит форму. А может...

Я посмотрел на Нану. Рон смотрел на неё так, словно оценивал свежесть товара.

— Может, он просто хочет потешить своё самолюбие, — закончил я. — Показать, что здесь, в этом аду, он всё ещё тот, кто раздает указания, а я — тот, кто их выполняет. В любом случае, я пойду. Но не с пустыми руками.

— Будь осторожен, — прошептала она, и в её глазах я снова увидел ту самую надломленность, которую так старался игнорировать.

— Осторожность — это моя работа, Нана, — ответил я, чувствуя, как внутри снова начинает ворочаться холодный, расчетливый гул. — Сиди тихо. Если я не вернусь через час после того, как в ангаре погасят основной свет... уходи через пожарную дверь. Код ты знаешь. Не жди меня.

Я откинулся на спину и закрыл глаза, вслушиваясь в далекие крики тех, кого Блейк еще не выгнал за ворота. Рон думал, что пригласил меня на деловую встречу. Он забыл, что в новой системе логистики «списание» происходит мгновенно.

Глава 9. Бог мертв, а налог остался

Когда в огромном ангаре окончательно погасили основное освещение, погрузив бесконечные, уходящие в бесконечность ряды высотных стеллажей в густую, почти осязаемую тень, я замер на мгновение. Рука привычным жестом скользнула под куртку — проверить, как сидит в ножнах новый тактический нож. Холод стали через рукоять слегка отрезвлял. Убедившись, что оружие выйдет гладко, я покинул пределы своей палатки.

Я шел сквозь серый, промозглый полумрак склада, и каждый мой шаг отзывался едва слышным эхом под высокими сводами. В голове, словно тяжелые каменные жернова, непрерывно перемалывались мысли. Мой мозг, за долгие годы аналитической работы привыкший классифицировать реальность и раскладывать хаос по папкам, тщетно искал логику в этом новом, кровавом безумии.

Мне вспомнился Ницше. Он писал, что человек — это лишь канат, натянутый над бездной, опасный переход между животным и Сверхчеловеком. Система, которая десятилетиями пережевывала нас, превращая в однородный, послушный корпоративный фарш, наконец рухнула. Бог мертв — это стало очевидным в первый же день. Но кто занял пустующий престол?

Я вновь вызвал в памяти пугающую, абсолютно животную мощь в движениях старушки Гейбл и тот ледяной, потусторонний голод, что горел в глазах «пустого». Вирус не просто выжигал нейронные связи; он действовал тоньше — он питался нашими подавленными страхами, извлекал на свет самые грязные, потаенные грехи и даровал им абсолютную свободу от совести. Возможно, именно они и есть те самые Сверхлюди? Идеальные хищники, окончательно сбросившие оковы лицемерной морали, не ведающие сомнений и не страдающие от экзистенциальной пустоты. Или же Сверхчеловек — это тот единственный, кто сумеет остаться стоять на ногах, когда осядет копоть и пепел от всей этой мировой бойни? Тот, кто найдет в себе силы обуздать зверя внутри, скрестив первобытную ярость выживания с холодной, хирургической эффективностью.

А может быть, этот новый, глубоко больной мир когда-нибудь породит истинного гибрида? Ребенка человека и «пустого», который станет истинным венцом творения, объединив в себе обе пугающие крайности нашего вида.

Блок Рона располагался в самой глубине сектора С-1, забаррикадированный так, словно он ждал осады не от монстров, а от собственных людей. На входе, за импровизированным столом, сколоченным из грубых деревянных поддонов, сидела она. Та самая девушка из супермаркета. Я помню, как она звонко и совершенно беззаботно смеялась там, в прошлой жизни, пока те ублюдки откровенно лапали ее за бедра.

В этом гнилом месте ее присутствие казалось сюрреалистичным, словно яркая глянцевая картинка, вырванная из эротического журнала и приклеенная к грязной стене общественного туалета. Ее кожа, казавшаяся неестественно нежной и бархатистой, резко контрастировала с окружающей ветошью, а темные волосы все так же аккуратно, волосок к волоску, падали на плечи.

Я замер перед ней. В ее глазах не было ни тени узнавания. Ни малейшего эмоционального отклика на появление человека, который всего сутки назад находился в десяти метрах от нее — в тот момент, когда я выстрелом из обреза превратил голову ее тогдашнего приятеля во влажное красное облако.

— Рон вас ждет, мистер Эванс, — ее голос был ровным, патологически гладким и профессиональным. Казалось, мы не в вонючем ангаре, а в приемной совета директоров крупного холдинга. — Могу я предложить вам чай? Или, возможно, кофе?

— Обойдусь, — сухо отрезал я, проходя мимо нее. Ощущение фальши в этом месте было сильнее запаха плесени.

Хозяин оазиса

Рон восседал на дешевом офисном кресле, которое под его весом жалобно скрипело. На нем все так же криво и нелепо топорщился армейский бронежилет, надетый прямо поверх чистой рубашки — нелепая попытка совместить статус и безопасность. Как только я переступил порог, на его лице мгновенно заиграла та самая расслабленная, снисходительная улыбка, которую он обычно приберегал для подчиненных.

— Джейкоб! Мой корпоративный брат, проходи, присаживайся, — его тон был до тошноты вкрадчивым, патока так и текла из каждого слова. — Как вы устроились на новом месте? Все ли вас устраивает в нашем скромном оазисе цивилизации? Может, вам чего-то не хватает для комфорта?

Я молча стоял напротив, глядя ему прямо в зрачки. Мой внутренний аналитик, привыкший просчитывать риски, понимал: вся эта словесная прелюдия — лишь дешевый менеджерский трюк, попытка сохранить иллюзию власти там, где она давно испарилась.

— И как там наша дорогая Нана? — продолжил Рон, и его глаза маслянисто, неприятно блеснули. — Очень, очень ценный кадр в наших рядах. Девушке не нужна дополнительная помощь? Ты же помнишь, Джейкоб, я говорил: если возникнут любые трудности, я здесь именно для того, чтобы помогать. Я могу решить любую ее проблему. Одним словом.

— Она справляется, — мой голос прозвучал как удар хлыста, ровно и безэмоционально. — Ты звал меня по конкретным корпоративным вопросам. Давай ближе к делу.

Рон театрально, напоказ вздохнул и сцепил пальцы в замок, положив их на стол.

— Иерархия и порядок требуют определенных жертв, Джейкоб. Мы все, как единый механизм, должны вносить свой вклад в наше общее благо. Как я уже упоминал, вы с Наной совсем недавно совершили удачную вылазку за припасами. Так вот, я считаю, что пришло время пополнить наш общий страховой фонд. Отдай половину. Нет, пожалуй, трети будет достаточно. Отдай треть того, что вы принесли, моей секретарше. Изабелла все тщательно пересчитает и занесет в ведомость. Мы ведь цивилизованные люди, Джейкоб, нужно продолжать ими оставаться даже в такие времена.

Я не сводил с него глаз. Этот человек всерьез рассуждал о «ведомостях» и «налогах», восседая на краденом стуле посреди руин мира. Но я видел, что за словами о банках консервов скрывается нечто более мерзкое. Рон сделал паузу и выразительно, почти плотоядно посмотрел в сторону двери, за которой осталась Изабелла. В этом взгляде не осталось и капли приличия — только холодная оценка ликвидного актива. Он использовал ее как универсальную валюту, прозрачно намекая: в его новой системе ценностей доступ к подобным «ресурсам» — это лишь вопрос лояльности и правильной службы.

— Если ты вызвал меня в этот сектор только ради банок с тушенкой, то ты зря тратишь наше общее время, Рон, — ответил я, не моргнув и глазом.

Улыбка Рона стала еще шире, приобретая отчетливый хищный оттенок. Он подался вперед, сокращая дистанцию, и понизил голос до заговорщицкого шепота.

— Есть одна задача. Крайне деликатная. И за ее выполнение я готов заплатить... очень щедро. Едой, медикаментами, гарантированной безопасностью или, — он снова едва заметно повел глазами в сторону приемной, — любой другой ценой, которую тебе только захочется получить. Ты понимаешь, о чем я.

Я на мгновение сделал вид, что всерьез задумался, хотя внутри меня лишь туже сжималась пружина холодного отвращения.

— Говори конкретно, без метафор.

— Мне нужно, чтобы ты выследил и достал сюда одного «пустого». Но не обычного взрослого. Мне нужен ребенок.

Рон замолк, впившись взглядом в мое лицо, ожидая хоть какой-то вспышки эмоций.

— Нам жизненно необходимо понять, существуют ли они вообще как биологический вид, сохраняются ли у них базовые когнитивные признаки в столь малом возрасте. Есть проверенная информация, что в бывшем детском саду «Остров веселья», это всего в пару миль отсюда, зафиксировано движение. Я не могу отправить туда своих солдат — они подчиняются Блейку, и никто из этих твердолобых олухов не захочет лишний раз рисковать своей шкурой ради «высокой науки». Мне нужен кто-то доверенный. Профессионал, который умеет ходить тихо, видеть в темноте и не задает лишних, дурацких вопросов.

Он медленно вытащил из ящика стола небольшую пластиковую коробочку. Внутри, на черном поролоновом ложе, лежал массивный медицинский шприц, заправленный какой-то мутной, желтоватой жидкостью.

— Это из моих личных, довоенных запасов. Сильнейшее успокоительное, практически лошадиная доза. Вколешь это мелкому ублюдку и положишь его в металлический короб. Короб уже в багажнике машины. Подготовленный фургон будет ждать тебя у северного выхода завтра ровно в двенадцать дня. В это время солнце будет в зените, и эти твари попрячутся по самым темным и глубоким углам.

Я смотрел на шприц. Рон предлагал мне стать ловцом монстров, прикрываясь высокими интересами «исследования». Контраст между его накрахмаленной белой рубашкой и предложением похитить из самого сердца ада существо, которое когда-то было человеческим ребенком, казался почти физически осязаемым. Цивилизация в понимании Рона — это была просто возможность творить запредельное варварство, не пачкая при этом собственных холеных рук.

— Я подумаю над этим до утра, — сказал я, так и не притронувшись к коробочке со шприцем. — Ответ дам завтра, за завтраком.

— Разумный подход, Джейкоб. Настоящая корпоративная выдержка, — Рон с явным облегчением откинулся на спинку кресла, довольный собой. — Не забудь про обязательный взнос. Изабелла ждет.

Я вышел из кабинета. Девушка сидела в той же самой, застывшей позе, глядя в пустоту перед собой. Она явно не слышала деталей нашего разговора за тяжелой дверью, но в этой ее неподвижности было нечто более пугающее, чем крики «пустых».

Я подошел к столу и, не произнося ни слова, выложил из глубоких карманов куртки свой «налог»: две банки тушеной говядины и пару смятых пачек галет. Это была лишь ничтожная часть того, что мы с Наной добыли, рискуя жизнями, и я не собирался отдавать этому стервятнику ни граммом больше.

Изабелла медленно, словно во сне, перевела взгляд на еду, а затем — на меня. Ее лицо вдруг озарила широкая, неестественно яркая улыбка. Она не поблагодарила и не возмутилась скудости подношения — просто одним небрежным движением смахнула банки со стола в открытый ящик, словно это был обычный офисный мусор.

Я развернулся и зашагал прочь по погруженному в сон ангару. Мысли о Ницше вернулись с новой силой. Если Сверхчеловек — это тот, кто имеет смелость устанавливать свои собственные ценности в мире без правил, то Рон пытался выстроить убогую систему, где единственной валютой были плоть, страх и лояльность.

Моя же собственная система ценностей пока была предельно упрощена и сводилась к одному: дожить до следующего рассвета и окончательно понять, какую именно игру ведет этот «менеджер среднего звена» на самом деле.

Завтра мне придется дать ему окончательный ответ. И где-то в глубине души я уже знал, какова моя истинная цена и каким будет этот ответ.

Глава 10. Билет в первый класс

Возвращение в палатку после разговора с Роном напоминало спуск в колодец, полный ледяной воды. Каждый шаг по бетонному полу ангара отдавался в висках, а взгляды «муравьев» — этих несчастных, сломленных людей, забившихся в свои щели, — теперь скользили по мне, не задевая. Мой внутренний сканер, отточенный годами корпоративных интриг и доведенный до совершенства хаосом последних недель, теперь окончательно классифицировал их как фоновый шум, лишенный смысла.

Внутри нашего тесного нейлонового убежища Нана ждала в полном оцепенении. В полумраке она была похожа на натянутую струну, вибрирующую от невидимого напряжения, готовую лопнуть от малейшего неосторожного прикосновения.

Я рассказал ей всё. Каждое слово Рона, каждую деталь его безумного плана. Я не стал смягчать углы или искать оправданий, выложив правду о мерзкой секретарше с ее застывшей, манекенной улыбкой, о массивном шприце, заправленном мутной химией, и о нашей цели — детском садике с издевательским названием «Остров веселья».

— Ребенок? — Нана выдохнула это слово так, словно оно было наполнено битым стеклом, режущим гортань. Она резко отшатнулась, с глухим стуком ударившись спиной о тонкую стенку палатки. — Джейкоб, ты вообще слышишь себя? Он хочет, чтобы ты отправился в детский сад и… что? Упаковал чье-то дитя в холодный железный ящик, словно забитое животное на скотобойне?

Я молча изучал свои ладони. В скудном свете фонаря они казались неестественно бледными, почти восковыми.

— Там больше нет детей, Нана. Там остались только «пустые» определенного размера и веса. Мы оба видели, на что была способна старушка Гейбл, в которой не осталось ничего человеческого. Неужели ты всерьез думаешь, что вирус делает скидку на возраст или чистоту души? Для него мы все — лишь биологическое топливо.

— Это всё равно ребенок! — ее голос сорвался на крик, но она мгновенно прижала ладонь к губам, вспомнив о гвардейцах Блейка, патрулирующих сектора. Ее протест превратился в ядовитый, обжигающий шепот. — Садик «Остров веселья»… Господи, Джейкоб, ты хоть осознаешь степень этого падения? Ты становишься таким же, как Рон. Нет, ты становишься хуже. Рон — трус, он боится запачкать свои холеные руки, а ты добровольно соглашаешься войти в этот ад и забрать то единственное, что там еще могло уцелеть.

— Я не просто иду за трофеем, я иду покупать наше будущее, — отрезал я, и мой голос прозвучал на удивление твердо. — Рон — обычный паразит, слизняк, сумевший присосаться к ошметкам старой системы. Но у этого слизняка есть доступ к архивам. Если я вытрясу из него информацию о том, что за дрянь течет в наших венах и почему города превратились в морги, мы перестанем быть муравьями. Мы станем теми, кто диктует правила этой чертовой игры.

— Это не работа, Джейкоб, — она покачала головой, и в ее глазах застыл первобытный, древний ужас. — Это охота на монстров в обертке из-под конфет. Ты понимаешь, к какому краю мы подошли? Это... это за гранью добра и зла. Даже для мира, который сошел с ума и захлебнулся в собственной крови.

— Я всё прекрасно понимаю, но это наш единственный билет в первый класс, — я методично, с почти механическим спокойствием проверил остроту лезвия тактического ножа. — Рон заигрался в бога, возомнил себя великим исследователем на пепелище. Что ж, я подыграю ему.

— Ты не пойдешь туда один, — Нана резко поднялась на ноги, едва не опрокинув палатку своим порывистым движением.

— Нет, ты останешься здесь, — я поднял на нее тяжелый взгляд, стараясь вложить в него всю оставшуюся стальную уверенность. — Здесь, под присмотром людей Блейка, ты в относительной безопасности. Город сейчас — это гигантская мясорубка, и я не собираюсь тащить тебя в самый ее эпицентр ради чьих-то амбиций.

— Я сказала «нет», — Нана упрямо сжала кулаки, и я увидел в ее взгляде ту самую искру, которая когда-то заставляла людей строить цивилизации на руинах. — Ты сам учил меня: двое — это группа, это выживание. Если ты уйдешь и не вернешься, я здесь не продержусь и суток. Рон придет за своим очередным «налогом», и защитить меня будет некому. Я иду с тобой, Джейкоб. Либо мы выберемся из этого вместе, либо... — она осеклась, — либо я просто не хочу видеть, во что превратится этот лагерь без тебя.

Она не просила — она настаивала. Я хмыкнул, чувствуя, как моя сухая, выверенная логика дает трещину перед этой иррациональной, чисто человеческой потребностью не оставаться в одиночестве перед лицом бездны.

— Хорошо. Будь готова к самому худшему. Но запомни: если я крикну «беги» — ты срываешься с места и бежишь к машине, не оглядываясь, что бы ты ни услышала за спиной.

Нана ничего не ответила. Она лишь отвернулась к стене и закрыла лицо руками. Ее плечи мелко, едва заметно дрожали. В этот момент я поймал себя на мысли, что чувствую не жалость, а странное, холодное раздражение, смешанное с фатализмом.

Позже, когда она наконец забылась в беспокойном, рваном сне, я долго сидел у самого входа в палатку. Тьма ангара казалась мне теперь живым существом. Она дышала в унисон с сотнями несчастных, запертых в этом огромном бетонном склепе.

В моей голове снова всплыл Ницше. Его яростная ненависть к «морали рабов», к состраданию, которое он считал ядом для сильных духом. «Сострадание стоит в противоречии с тоническими аффектами, которые повышают энергию чувства жизни: оно действует угнетающе. Через сострадание теряется сила».

Я кожей чувствовал, как это сострадание Наны, ее отчаянное цепляние за призрачные ценности прошлого тянет нас обоих на дно. Она оплакивала старый мир, который, по сути, сам привел себя к гибели. Если Бог мертв, то вместе с ним исчезли и понятия о грехе. Похищение монстра в теле ребенка — это не преступление. В реальности, где единственной мерой вещей стала воля к выживанию, это был просто наиболее эффективный ход на шахматной доске.

Ницше проповедовал «переоценку всех ценностей». Возможно, этот вирус и стал тем великим темным алхимиком, который прямо сейчас превращал свинец человеческой слабости в золото первобытной, неоспоримой мощи? Я вспомнил шприц в руках Рона. Лошадиная доза транквилизатора. Рон жаждал получить объект для препарации, но я видел в этом нечто большее — инициацию.

Глядя на спящую Нану, я думал об «антиподе» Сверхчеловека — о «последнем человеке», который больше всего на свете ценит тепло, уют и иллюзию того, что всё можно вернуть «как было». Нана была этим последним человеком. Она была моим балластом. И всё же, какая-то часть моей деформированной логики шептала, что без этого балласта я слишком быстро сорвусь в крутое пике, в ту самую бездну, которая уже давно и пристально всматривается в меня.

«Кто сражается с чудовищами, тому следует остерегаться, чтобы самому при этом не стать чудовищем», — предупреждал Фридрих. Но что делать, если мир отныне принадлежит исключительно им? Тогда единственный способ сохранить подобие человечности — это стать самым страшным, самым расчетливым и самым холодным хищником из всех.

Я закрыл глаза, пытаясь унять гул в голове. До рассвета оставалось несколько часов — время для короткого, тяжелого отдыха. Там, за бетонными стенами, в серой мгле «Острова веселья», маленькие твари уже ждали своей очереди. Они не знали сострадания, у них не было морали. Они были воплощением чистой воли к жизни в ее самом гротескном, уродливом проявлении.

Чтобы победить их, я должен был стать их абсолютным зеркалом.

Утро встретило нас привычным, липким запахом дешевой каши и застарелого страха. Завтрак в секторе С-1 был временем гнетущей, вязкой тишины, которую нарушал лишь тихий лязг пластиковых ложек о тарелки. Рон восседал за своим отдельным столом, как и подобает лидеру, сохранившему лоск корпоративного управленца. Он выглядел бодрым, почти сияющим в своем нелепом бронежилете, словно этот день сулил ему долгожданное повышение.

Я подошел к нему именно в тот момент, когда он неспешно допивал свой утренний кофе.

— Я согласен, — произнес я, отодвигая стул и садясь напротив него. — Я доставлю тебе твой «объект».

Рон удовлетворенно прищурился, уже собираясь расплыться в своей фирменной снисходительной улыбке, но я жестко перебил его, не дав вставить ни слова:

— Но моя цена тоже окончательно сформирована, Рон. Мне не нужны твои пайки, подачки или временный доступ к твоей секретарше. Я хочу всё. Всю информацию о вирусе, которой ты располагаешь. Сводки, правительственные отчеты, любые слухи из штаба Блейка. Всё, что система знает о том, почему этот мир сдох.

Улыбка мгновенно исчезла с лица Рона. Он поставил кружку на стол с тяжелым, многозначительным стуком.

— Ты слишком много на себя берешь, Эванс. Это закрытые данные. Секретная информация особого периода. Я не имею права просто взять и передать её гражданскому...

— Ты передашь её мне, Рон, — я подался вперед, понизив голос до ледяного, режущего шепота, от которого у него заметно дернулась щека. — Потому что я готов поспорить, что Генерал Блейк абсолютно ничего не знает об этой твоей маленькой частной экспедиции. Солдаты верны ему. Если я случайно, вскользь упомяну в разговоре с патрулем на КПП, что ты заказываешь доставку «пустых» детей прямо сюда, в лагерь... Как думаешь, через сколько секунд твой бронежилет превратится в бесполезный кусок пластика? Блейк ненавидит хаос. А ты сейчас — его главный источник.

Рон оцепенел. В его глазах вспыхнула чистая, концентрированная ярость, которая тут же сменилась холодным расчетом загнанной в угол крысы. Он осознал, что время игр кончилось. Перед ним сидел человек, который не просто нашел уязвимость в его схеме, а приставил к ней нож.

— В двенадцать дня, — процедил он сквозь плотно сжатые зубы. — Фургон будет ждать у северного выхода. Все данные получишь только тогда, когда короб с объектом будет стоять в моем кабинете.

— Договорились, — я поднялся и вышел, даже не удостоив его прощальным взглядом.

В полдень старый фургон службы доставки — помятый, покрытый слоем серой пыли и ржавчины — замер у северного выхода. Солнце достигло зенита, заливая улицы Ривер-Сити беспощадным, мертвенно-ярким светом. Это было время «белой тишины» — «пустые» органически не переносили ультрафиолет, стараясь забиться в самые глубокие и мрачные норы.

Город, проплывающий за окнами, казался декорацией к фильму, съемки которого были прерваны катастрофой. Брошенные посреди дорог машины, распахнутые настежь двери разграбленных бутиков, звенящая тишина, от которой закладывало уши. Нана сидела рядом, до белизны в суставах сжимая рукоять тактического ножа. Ее дыхание было прерывистым, но руки оставались неподвижными. Она училась выживать быстрее, чем я ожидал.

Детский сад «Остров веселья» выплыл из-за поворота минут через десять. Невысокое двухэтажное здание, когда-то выкрашенное в жизнерадостный лимонный цвет, теперь выглядело серым и облупившимся скелетом. Забор, украшенный картинками смеющихся мультяшных героев, смотрелся как изощренное издевательство. На игровой площадке замерли ржавые, скрипучие качели, а в пустой, заросшей сорняком песочнице сиротливо валялся ярко-красный пластмассовый самосвал — памятник прерванному детству.

Я заглушил мотор. Тишина мгновенно навалилась на нас тяжелым, удушливым пластом.

— Выглядит... подозрительно спокойно, — прошептала Нана, не отрывая взгляда от темных, зияющих провалов окон первого этажа.

— Спокойствие здесь — лишь опасная иллюзия, — я проверил перезаряженный обрез и осторожно достал из сумки шприц. — Снаружи солнце, но внутри него нет. Там — их территория. Их правила.

Я внимательно изучал здание. Мой разум автоматически, слой за слоем, набрасывал тактическую схему: групповые комнаты, общие спальни, пищеблок с его лабиринтом коридоров. Идеальное место для засады, где маленькие, молниеносные тени ждали своего часа.

— Слушай план, — я повернулся к Нане, поймав ее взгляд. — Мы входим через правое крыло. Там больше разбитых окон, а значит — больше естественного света и меньше густых теней. Двигаемся максимально быстро, проверяем только игровые зоны и спальни. Если найдем то, что нужно Рону, — колем дозу, упаковываем и немедленно уходим. Никакого лишнего риска. Если увидим группу больше трех особей — отступаем к машине без разговоров. Поняла?

Нана молча кивнула. Ее взгляд был прикован к перекошенной входной двери, на которой всё еще висел клочок плаката с гостеприимной надписью «Добро пожаловать в сказку».

Глава 11. Детский кошмар

Мы стояли перед входом в «Остров веселья». Пластиковая дверь, выкрашенная в жизнерадостный желтый цвет, за эти несколько дней успела покрыться слоем серой пыли, сквозь которую проступали свежие бурые потеки. Я толкнул ее плечом. Она поддалась с тихим, почти извиняющимся скрипом. Воздух внутри оказался спертым, тяжелым, пропитанным запахами линолеума, прокисшего молока и еще чего-то неуловимо металлического, от чего волоски на затылке встали дыбом.

Я шел впереди, держа обрез наготове, Нана двигалась следом, стараясь ступать след в след. Ее дыхание за моей спиной было частым и прерывистым. События развивались так стремительно, что мозг отказывался верить календарю. Прошло всего около недели с момента начала хаоса, но заброшенное здание уже выглядело так, будто жизнь покинула его вечность назад. Тишина и слой пыли, осевший на глянцевых поверхностях, создавали иллюзию долгого запустения.

Коридор, в который мы попали, был спроектирован так, чтобы успокаивать. Под потолком на лесках висели картонные облака, на которых уже начали скапливаться серые хлопья, а на стенах красовались крупные, все еще яркие указатели, призванные помочь вечно спешащим родителям сориентироваться в этом лабиринте детства: стрелка прямо — «Общий зал», стрелка направо — «Дошкольная зона», стрелка налево — «Ясли».

— Начнем с яслей, — одними губами произнес я, кивнув влево.

Мы вошли в просторное помещение. Это была типичная американская комната для самых маленьких. Сквозь полузакрытые жалюзи пробивались узкие полоски полуденного света, рассекая витающую в воздухе пыль. Вдоль стен выстроились ряды крошечных кроваток с бортиками. В центре располагалась игровая зона с мягкими разноцветными матами, несколькими низкими пластиковыми столами и перевернутыми корзинами. Ничего интересного. Просто застывший слепок прерванной рутины. Я проверил углы, заглянул в прилегающую ванную комнату с крошечными раковинами. Пусто. Ни следов борьбы, ни крови. Очевидно, когда мир начал рушиться, самых маленьких забрали первыми, или же они просто не представляли интереса для того безумия, что поглотило город.

— Здесь чисто, — прошептал я, разворачиваясь. — Идем в дошкольную зону. Держись рядом и смотри под ноги.

Мы вернулись в главный коридор и двинулись по направлению к правому крылу. Чем дальше мы уходили от главного входа, тем гуще становились тени. Окна здесь были заклеены плотной черной пленкой — видимо, кто-то пытался превратить это место в убежище.

Свет фонарика, примотанного к цевью моего обреза, выхватил из темноты первые признаки того, что система здесь дала критический сбой. На светло-зеленой штукатурке отчетливо виднелись смазанные кровавые отпечатки. Не детские ладошки, оставленные ради забавы пальчиковыми красками, а широкие, взрослые мазки, тянущиеся вдоль плинтуса.

Мы остановились перед распахнутыми двустворчатыми дверями дошкольной зоны. Запах металла здесь стал почти невыносимым, смешиваясь с вонью экскрементов и гниющей плоти.

Я шагнул внутрь, и луч фонаря очертил картину абсолютного, первобытного хаоса. Комната была разгромлена. Детские столы и стульчики перевернуты или сломаны пополам, образуя баррикады, которые не смогли никого остановить. Игровая зона превратилась в свалку разорванных в клочья книг и методических пособий. Обои свисали лохмотьями, а на стенах я отчетливо различил глубокие выбоины — следы от пуль. Кто-то отстреливался здесь, паникуя, поливая свинцом темноту.

И тут мы услышали звук.

Ритмичный. Сухой. Пластик, бьющийся о твердый пол.

Я медленно перевел луч фонаря в центр комнаты, туда, где сгустилась самая плотная тень от опрокинутого стеллажа.

Там сидел ребенок. Мальчик, на вид лет пяти или шести. Одетый в испачканный комбинезончик и футболку с принтом Человека-паука. Он сидел на коленях спиной к нам и играл. В его руке была зажата желтая пластиковая машинка. Он методично, с пугающей, механической силой бил ею о бетонный пол.

Удар. Пластик треснул.

Удар. Отлетело колесо.

Удар. Машинка превратилась в бесформенную груду острых осколков.

Только тогда я заметил, что вокруг него образовалось целое кладбище вещей. Десятки уже сломанных, раздавленных в крошку машинок. Разорванные пополам плюшевые медведи, из которых торчал белый синтепон, похожий на внутренности. Разломанные, как спички, толстые карандаши и изодранные в мелкие конфетти тетради. Он не просто играл. Он уничтожал материю с какой-то извращенной, бесконечной ненавистью.

Стоящая за моей спиной Нана не выдержала. Инстинкт, вшитый в ее подкорку эволюцией, сработал быстрее разума. Вид одинокого ребенка в эпицентре бойни пересилил страх. Она судорожно вдохнула и издала тихий, жалобный всхлип.

Стук прекратился.

Мальчик замер. Затем он медленно повернул голову.

Нана, поддавшись своему проклятому состраданию, шагнула из-за моей спины.

— Эй... малыш, — ее голос дрожал, она выставила вперед пустые руки, демонстрируя миролюбие. — Все хорошо. Мы тебя не обидим. Иди сюда, мы заберем тебя...

Ребенок поднялся на ноги. Его движения были плавными, почти текучими. Он начал медленно, неуверенно шагать к ней, слегка склонив голову набок, словно прислушиваясь к ее голосу. На секунду показалось, что это просто напуганный мальчик, чудом переживший этот ад. Но мой мозг уже зафиксировал аномалию: он двигался исключительно по тем участкам пола, куда не попадали отблески света из коридора. Он скользил в тенях.

А потом он улыбнулся.

Губы мальчика растянулись, обнажая зубы, которые больше не имели ничего общего с человеческой биологией. Десны были воспалены и порваны. Мелкие молочные зубы казались неестественно острыми, неровными, напоминающими пасть глубоководной рыбы. Они были покрыты темной, засохшей кровью, а между клыками застряли сероватые кусочки кожи и плоти.

Глаза ребенка вспыхнули ледяной, животной злобой.

С нечеловеческим, гортанным шипением он сорвался с места. В один прыжок, покрыв немыслимое для его роста расстояние, он обрушился прямо на Нану. Сила удара была такова, что девушку отбросило назад. Она с криком рухнула на спину, а тварь навалилась на нее сверху, разинув окровавленную пасть и целясь прямо в сонную артерию.

Моя реакция была лишена каких-либо моральных терзаний. Это был не ребенок. Это был кусок зараженного мяса.

Я шагнул вперед и впечатал тяжелый ботинок ему в живот. Я вложил в это движение всю свою массу, пробив так, как бьют по футбольному мячу, желая выбить его за пределы поля.

Раздался влажный, мерзкий хруст ломающихся детских ребер. Мальчика оторвало от Наны, он пролетел несколько метров и с глухим стуком врезался в перевернутый стол.

Я перевел дыхание, готовясь навести обрез, но логика рухнула. Ребенок, грудная клетка которого должна была превратиться во вмятину, вскочил на ноги в ту же секунду. Никакой боли. Никакого шока. Только чистая, концентрированная ярость.

Он зарычал и кинулся прямо на меня.

Я отбросил обрез — в ближнем бою от него не было толка, а выстрел мог разнести объект Рона на куски. Я попытался перехватить его, выставив руки вперед. Тварь вцепилась мне в предплечье, ее когти прорвали ткань спортивной куртки. Я сжал кулак и наотмашь ударил его по маленькой голове, метя в глаза и висок. Раз, второй. Ощущение было таким, словно я бью по мешку с цементом.

В суматохе борьбы я сделал неловкий шаг назад, споткнувшись о разбросанные кубики. Моя рука скользнула по карману, и я с ужасом увидел, как пластиковый футляр со шприцем — нашим единственным билетом отсюда — вылетает на пол и откатывается в сторону.

Я отвлекся ровно на долю секунды, провожая его взглядом. Этого оказалось достаточно.

Мальчик рванул вперед, сбивая меня с ног. Я рухнул на спину, выбив воздух из легких. Тварь мгновенно оседлала меня. Его руки, обладающие силой гидравлического пресса, прижали мои плечи к полу. Он оскалился, с его челюстей на мое лицо капнула густая, теплая слюна, смешанная с чужой кровью. А затем он вонзил зубы мне в район ключицы.

Он прокусил плотную ткань куртки, прошел сквозь слои одежды, и я почувствовал обжигающую, ослепительную боль, когда острые, как бритвы, зубы вошли в мою плоть.

И тогда это случилось снова.

Боль не парализовала меня. Она стала катализатором. Где-то в затылке щелкнул невидимый тумблер, и серая пыль моей депрессии мгновенно выгорела, уступив место раскаленному свинцу. Моя кровь закипела. Тот самый темный гул, который я почувствовал в супермаркете, затопил сознание.

Страх исчез. Осталась только дикая, жадная потребность убивать.

Я не стал отталкивать его. Я перестал быть жертвой. Моя правая рука вырвалась из захвата и мертвой хваткой сомкнулась на его тонкой шее. Я сжал пальцы. Ярость, копившаяся во мне годами, струилась по венам, превращая мои мышцы в стальные тросы. Я смотрел в его дикие глаза и видел, как там начинает зарождаться паника. Он пытался кусать сильнее, рвал мою кожу, но я даже не морщился. Я улыбался.

Я хотел раздавить его гортань. Я хотел услышать, как хрустнут шейные позвонки. Я давил все сильнее, чувствуя под пальцами пульсацию его зараженной крови. Еще немного. Еще усилие, и я оторву ему голову.

Внезапно сбоку мелькнула тень.

Нана рухнула на колени рядом со мной. В ее руке был зажат тот самый массивный шприц. Не раздумывая ни секунды, она с силой вогнала толстую иглу прямо в дергающуюся шею мальчика, буквально на несколько сантиметров выше моих пальцев, и вдавила поршень до упора.

Мутная жидкость ушла под кожу. Лошадиная доза препарата подействовала почти мгновенно.

Челюсти твари, сжимавшие мою ключицу, дрогнули и начали медленно ослабевать. Глаза мальчика закатились, тело обмякло, превращаясь в тяжелый, безжизненный куль.

Но я не отпускал.

Мои пальцы продолжали сжимать его горло с чудовищной силой. Зверь внутри меня ревел, требуя завершить начатое, требуя крови. Я тяжело дышал, глядя на посиневшее лицо ребенка, и не мог остановиться.

— Джейкоб! — голос Наны пробился сквозь кровавую пелену в моих ушах. — Джейкоб, хватит!

Она вцепилась обеими руками в мое запястье, пытаясь разжать мои пальцы. Ее ногти впивались в мою кожу.

— Отпусти его! — она кричала срывающимся шепотом, по ее грязным щекам текли слезы животного ужаса. Ужаса не перед «пустым», а передо мной. — Ты убьешь его! Джейкоб, умоляю тебя, остановись! Ты убьешь его прямо сейчас!

Ее слезы упали мне на руку. И это подействовало.

Раскаленный свинец в венах внезапно остыл, сменившись ледяной, отрезвляющей волной. Наваждение лопнуло, как мыльный пузырь. Я моргнул, тяжело сглотнул и медленно, палец за пальцем, разжал хватку.

Тело мальчика с тихим стуком повалилось на линолеум. Он дышал — тяжело, со свистом, но препарат надежно отключил его сознание.

Я сел, прижимая ладонь к кровоточащему плечу. Сердце колотилось так, словно хотело пробить ребра изнутри. Я посмотрел на Нану. Она забилась в угол, прижимая руки к груди, и смотрела на меня широко раскрытыми глазами. Она видела то, что я пытался скрыть даже от себя. Она видела монстра, который готов был разорвать ребенка голыми руками и получить от этого удовольствие.

— Бери его, — мой голос прозвучал сухо и хрипло. Я заставил себя подняться на ноги, игнорируя пульсирующую боль. Я перехватил обмякшее тело ребенка и, не обращая внимания на его пугающе малый вес, закинул на плечо. — Нужно убираться отсюда, пока сюда не стянулись остальные.

Нана, всхлипывая и дрожа, поднялась вслед за мной. Я подобрал обрез и фонарик.

Когда мы двигались к выходу из дошкольной зоны, мой взгляд зацепился за те самые кровавые мазки на стене, которые мы заметили при входе. Мой внутренний аналитик, вернувший контроль над разумом, потребовал ответов. Мазки не были случайными брызгами. Это был след от волочения.

— Иди к выходу, жди меня у дверей, — скомандовал я Нане.

Я прошел чуть дальше по коридору, направляя луч фонаря в кромешную тьму, туда, куда уводил кровавый след. Луч скользнул по разбросанным пуговицам, стреляным гильзам калибра 5.56 и наконец уперся в дверной проем, ведущий в пищеблок.

Там, приваленные друг к другу в углу, лежали два тела.

Я подошел ближе, стараясь дышать через рот, чтобы не чувствовать смрада. Это были не гражданские и не воспитатели.

На них были надеты тяжелые кевларовые бронежилеты. Тактические шлемы валялись рядом, пробитые в нескольких местах. Их тела были буквально разорваны на куски — грудные клетки вскрыты, внутренности отсутствовали. Но форма... форму я узнал сразу.

Камуфляж с характерными шевронами. Это были гвардейцы. Люди генерала Блейка.

Я присел на корточки, подсветив нашивку на плече одного из мертвецов. Сомнений не было.

В голове мгновенно сложилась новая, пугающая схема. Рон обманул меня. Он уверял, что Блейк ничего не знает об этом месте, что солдаты не станут рисковать ради науки. Но военные были здесь. Они приехали в этот сад до нас, и они здесь сдохли.

Вопрос был в другом. Знал ли Рон, что Блейк уже отправлял сюда разведку? Пытается ли менеджер вести свою собственную игру за спиной генерала, собирая данные, чтобы потом скинуть его? Или Блейк и Рон работают вместе, и это место — просто мясорубка, куда они кидают расходный материал вроде меня, чтобы получить своего карманного монстра?

Я выключил фонарик. Темнота снова поглотила растерзанных солдат.

Система была куда сложнее, чем я предполагал. Рон думал, что держит меня на коротком поводке. Он еще не знал, что, отправив меня в этот ад, он сам дал мне в руки козырь, способный разрушить его маленькую корпоративную империю.

Я развернулся и быстро зашагал к выходу, где меня ждала Нана с нашим спящим билетом в первый класс. Моя кровь успокоилась, но боль в прокушенном плече пульсировала в такт мыслям. Мысли были холодными, ясными и очень, очень злыми.

Глава 12. Зверь

Гул двигателя фургона казался неестественно громким в вакууме застывших улиц. Я сжимал руль до белизны в костяшках, чувствуя, как под кожей предплечий всё ещё вибрирует тот самый тёмный гул. Плечо, прокушенное «объектом», пульсировало в такт моему сердцебиению, выбрасывая в кровь порции обжигающего адреналина. Что удивительно, я совсем не чувствовал от этого боли.

Сзади, в багажном отсеке, периодически раздавался едва слышный металлический скрежет. Тяжелый короб, который выдал Рон, надежно хранил в себе наш спящий «билет в первый класс», но само присутствие этого груза за спиной отравляло воздух в кабине эффективнее выхлопных газов.

Нана сидела, вжавшись в пассажирскую дверь, словно пыталась слиться с обшивкой. Между нами висела тишина, такая плотная, что её, казалось, можно было потрогать руками.

— Нам нужно обсудить план, — мой голос прозвучал отчужденно, словно был сказан в пустоту. — Мы сейчас въедем через КПП. Я сразу иду к Рону. Ты... — Нет.

Это слово было произнесено так, будто резало воздух. Я мельком взглянул на Нану. Она не плакала. Её лицо было серым, застывшим, а глаза — огромными и полными такого глубокого отчуждения, что я невольно сбросил газ.

— Что «нет»? — я нахмурился. — Нана, у нас договор. — Нет никакого «нас», Джейкоб. Больше нет.

Она наконец повернула голову, и я увидел в её взгляде не просто страх перед миром снаружи. Она смотрела на меня так, будто я был частью того самого пепелища, по которому мы ехали.

— Я не пойду с тобой в палатку, — она говорила тихо, но каждое слово было отчётливым. — Когда мы вернёмся на склад... я найду другое место. В секторе «В» или в какой-то компании девчонок. Мне нужно... мне нужно быть отдельно.

Я почувствовал, как внутри снова шевельнулось холодное, ядовитое раздражение. Логика аналитика мгновенно выстроила схему: «Разделение — это риск. Уязвимость. Потеря контроля».

— Это глупо, — отрезал я, глядя на дорогу. — Один на один Рон раздавит тебя. На складе сейчас безопаснее всего рядом со мной. Ты сама это говорила. Ты — мой балласт, который держит меня... — Ты сам себя слышишь? — перебила она, и в её голосе прорезалась истерическая нотка. — «Балласт»? «Безопасность»? Джейкоб, ты... ты больше не человек.

Я хотел возразить, привести аргументы о выживании и эффективности, но она не дала мне вставить ни слова.

— Там, в той комнате... когда ты сжимал его горло... — её голос сорвался на шёпот. — Я видела твоё лицо. Я видела твой взгляд. В нём было то же самое, что я видела в глазах всех тех тварей, которых мы называем пустыми. Это не была ярость. Это был... голод. Дикий, безумный, настолько необъятный ГОЛОД, что в нём не осталось места ни для чего другого.

Она судорожно вдохнула, закрывая глаза, словно пытаясь стереть этот образ из памяти. — Ты больше не человек, Джейкоб Эванс. Я не хочу тебя обидеть... я благодарна тебе за всё... но ты... ты... — она перешла на едва слышный свистящий шёпот, — ты превратился в... чудовище...

Я молчал. Гул в ушах стал почти невыносимым. Я ощущал, как мои глаза начинают слезиться. Как все мои чувства, которые я скрывал от всего мира все это время, вырываются из клетки. Все это время я обманывал всех вокруг и даже себя.

Фургон медленно катился к воротам сектора С-1, мимо расщелин домов, где в тенях прятались настоящие монстры. Но самое страшное сейчас сидело в полуметре от меня и дрожало от ужаса, вызванного не внешним миром, а тем, что пульсировало в моих венах.

— Я понял, — сказал я, останавливаясь перед шлагбаумом КПП. — Иди. Иди куда хочешь.

Нана ничего не ответила. Она лишь крепче прижала к себе свой рюкзак, дожидаясь, пока гвардейцы Блейка откроют ворота в наш личный бетонный ад. Мы расстались молча. Как только створки ворот сомкнулись за спиной, Нана выскользнула из кабины и растворилась в серой толпе выживших, унося с собой свой рюкзак и остатки моей связи с прошлым миром. Я не стал её останавливать.

Тяжелый металлический короб с «объектом» лязгнул об пол нашей — теперь уже только моей — тесной палатки. Я задвинул молнию входа, отсекая себя от приглушенного гула ангара, и тяжело осел на брошенный спальник.

Тишина. Впервые за все это время я остался абсолютно один.

Я смотрел на гладкий металл короба, и в голове медленно, как тяжелые шестеренки, проворачивались мысли. Я остался один. Рядом никого нет. Никакого балласта. Никакой ответственности за чужую хрупкую жизнь и чужую мораль. Прямо сейчас я получил то, чего бессознательно жаждал всю свою жизнь, к чему стремился, сидя в стеклянном аквариуме логистического центра. Свободу. Абсолютную, ничем не ограниченную пустоту, в которой больше не нужно было притворяться «нормальным».

Я мог отпустить всё. Расслабиться. Я мог прямо сейчас выпустить Зверя наружу. Встать, выйти из палатки и разорвать этот лагерь на куски. Пройтись кровавым ураганом по рядам стеллажей, сломать шею надменному Блейку, выдавить глаза Рону, растоптать каждого, кто посмеет встать на пути. Ни один человек здесь не смог бы меня остановить. Я чувствовал эту спящую под кожей мощь, которая только и ждала, чтобы ей дали волю.

«Зачем сдерживаться?»

Шёпот возник из ниоткуда. Тихий, вязкий, он прозвучал не снаружи, а прямо у меня в голове, заставляя волоски на затылке встать дыбом.

Я медленно поднял глаза. Напротив меня, в тесном пространстве палатки, сидел человек. Точнее, это был я. Но не тот Джейкоб Эванс, сутулый аналитик с потухшим взглядом и серой пылью депрессии на плечах. Это была моя лучшая версия. Сверхчеловек. Его торс был обнажен. В тусклом свете, пробивающемся сквозь нейлон, я видел идеальную анатомию хищника: широкая грудь, мощный торс, перекатывающиеся под кожей эластичные, тугие жгуты мышц. В каждом его расслабленном движении сквозила независимость и первобытная, сокрушительная сила.

Его глаза — мои глаза — смотрели на меня. Но в них не было ненависти. В них была жалость. Снисходительная, почти нежная жалость, с какой уставшая мать смотрит на своего плачущего, упавшего в грязь ребенка, прежде чем подойти, отряхнуть его и помочь подняться. Зверь терпеливо ждал, пока я перестану цепляться за свои иллюзии.

Мой взгляд скользнул по его плечу. Гладкая, безупречная кожа. Идеальная оболочка.

И тут меня прошибло холодным потом. Плечо. Моя рука судорожно метнулась к собственной ключице. Я ведь чувствовал, как пульсирует прокушенная плоть в фургоне. Я помнил обжигающую боль, когда острые зубы ребенка-пустого прорвали ткань куртки, свитера и вонзились в моё тело. Я помнил теплую кровь.

Дрожащими пальцами я расстегнул молнию спортивной куртки, оттянул ворот плотного свитера и оголил правое плечо. Там ничего не было. Совсем ничего. Ни разорванного мяса, ни запекшейся крови. Даже бледного шрама. На меня смотрела идеально ровная, чистая человеческая кожа.

Регенерация. Как у старухи Гейбл, которой снесло четверть головы. Как у тех тварей. Вирус не просто давал мне силу, он уже перестраивал мою биологию, латая повреждения с нечеловеческой скоростью.

Ужас, чистый и ледяной, затопил сознание. Нана была права. Каждое её слово было правдой. Я больше не был человеком. Я был чудовищем. Монстром, маскирующимся под остатки Джейкоба Эванса.

Реальность вокруг начала трескаться. В затылок словно вбили раскаленный гвоздь — головная боль вспыхнула так резко, что я тихо заскулил сквозь стиснутые зубы. Каждая попытка осмыслить происходящее отдавалась вспышками тошнотворного головокружения. Стены палатки поплыли. Сердце зашлось в диком, рваном ритме, колотясь о ребра и пронзая грудь острыми уколами боли. Я попытался вдохнуть, но воздух превратился в густую смолу. Одышка сдавила горло. Я хватал ртом пустоту, глядя, как идеальное отражение Зверя напротив меня начинает расплываться в темноте.

Последнее, что я почувствовал, прежде чем сознание окончательно провалилось в черную бездну, — это холодный металлический край короба, в который я уткнулся лбом, падая на пол.

Я пришел в себя от пронизывающего холода бетонного пола, который, казалось, вытянул из меня остатки человеческого тепла. Тяжело дыша, я приподнялся на локтях. В тесной палатке никого не было. Никакого идеального отражения, никакого Сверхчеловека с жалостливым взглядом. Только я, спертый воздух и металлический короб с дремлющим внутри монстром.

Я провел ладонью по лицу, стирая липкий пот. Что это было? Последний, самый жестокий аккорд синдрома отмены «Ксанакса»? Или вирус окончательно проложил нейронные мосты в моем мозгу, создав новую, автономную личность, которая ждала своего часа?

Я снова дотронулся до плеча. Гладкая кожа. Нет, это не галлюцинация. Биология рухнула. Я должен был получить ответы, пока мой рассудок еще принадлежал мне.

Я поднялся, подхватил тяжелый короб за ручки и вышел из палатки, направляясь в административный блок сектора С-1. Рон был на месте. Он стоял возле стола Изабеллы, вполголоса отдавая ей указания, но, заметив меня и мою ношу, мгновенно преобразился. Его лицо озарила та самая маслянистая, торжествующая улыбка человека, чей рискованный фьючерс только что принес колоссальную прибыль.

— Изабелла, — бросил он секретарше, даже не глядя на нее. — Никого не пускать. Задерни внешний полог. Я занят очень, очень важным делом.

Мы прошли в его кабинет. Рон едва дождался, пока я поставлю короб на пол, и тут же опустился перед ним на корточки. С нескрываемым трепетом он отщелкнул замки и приоткрыл крышку буквально на дюйм. Из темноты ящика донеслось тихое, хриплое дыхание.

— Потрясающе, — прошептал Рон, закрывая короб. Он выпрямился, поправляя свой нелепый бронежилет, и посмотрел на меня с искренним, почти фанатичным восхищением.

— Джейкоб, ты превзошел все мои ожидания. Отличный результат. Ты выполнил свою работу безукоризненно, и я тебе безмерно благодарен. Корпорация таких людей никогда не забывает.

— Оставь этот мусор для планерок, которых больше не будет, — холодно оборвал я его. — Моя оплата. Ты обещал информацию. Что это за дрянь?

Рон усмехнулся, медленно обходя стол и садясь в свое кресло.

— Справедливо. Я всегда плачу по счетам, Эванс. Начну с главного сюрприза. Этот вирус... его никто не распылял с самолетов. Он не сбежал из пробирки в Ухане или где-то еще.

Рон подался вперед, понизив голос: — Он всегда был в нас. В каждом из людей. С самого начала времен. Это как раковые клетки или спящий ген, понимаешь? Просто что-то послужило триггером, запустившим мутацию по всей планете одновременно. Я не ученый, я не знаю всех деталей механизма активации. Но я знаю, где эти данные есть.

Он постучал пальцем по столешнице. — На окраине Ривер-Сити есть подземная исследовательская лаборатория «Апекс». Военные стягивают туда таких вот «объектов». Там есть ответы на любые вопросы, какие ты только захочешь задать, Джейкоб. Вся картина мира...

Рон сделал театральную паузу. Его дружелюбная улыбка внезапно стала жесткой и ледяной. — Но, боюсь, изучать эти архивы ты будешь уже в другой жизни.

Я инстинктивно напрягся, понимая, что совершил фатальную ошибку, доверившись «менеджеру». Но среагировать я не успел. Плотный нейлоновый полог позади меня с треском отлетел в сторону. В кабинет ворвались трое гвардейцев Блейка.

Моя рука метнулась под куртку, к тактическому ножу, но их отточенные годами действия сработали быстрее. Раздался сухой, резкий хлопок. Два стальных гарпуна, волоча за собой тонкие провода, впились мне в грудь и живот.

Электрошокер.

В следующую секунду пятьдесят тысяч вольт прошили мое тело насквозь. Мышцы свело чудовищной, парализующей судорогой. Воздух со свистом выбило из легких. Я рухнул на колени, а затем завалился на бок, беспомощно дергаясь на полу под аккомпанемент сухого треска электрических разрядов.

Боль была ослепительной, она выжигала нервные окончания, превращая меня обратно в жалкий, уязвимый кусок мяса. Рон предал меня. Он получил объект, а меня сдал Блейку как нарушителя, повернув все в свою выгоду.

Гвардейцы шагнули ко мне, доставая пластиковые стяжки. Мое сознание начало стремительно утекать, растворяясь в серой, искрящейся пелене. И тут время замедлилось.

Шум ангара, голоса солдат, самодовольное лицо Рона — всё это отошло на задний план, померкло, словно кто-то выкрутил яркость мира на минимум. Прямо передо мной, сотканный из теней и моей собственной ярости, снова стоял Он. Зверь. Сверхчеловек.

Он больше не смотрел на меня с жалостью. В его глазах пылал тот самый необъятный, первобытный Голод, о котором говорила Нана. Он шагнул вперед, возвышаясь над моим бьющимся в конвульсиях телом, и медленно, властно протянул мне свою массивную руку. Жест, предлагающий не спасение, а покровительство.

«Вставай», — пророкотал голос в моей голове.

Человеческая логика была мертва. Джейкоб Эванс, сутулый аналитик, проиграл эту партию. Меня ждала пуля у стены или растерзание за воротами лагеря. У меня не было выхода. И мне больше нечего было терять. Моя последняя осознанная мысль была предельно ясной: я хочу жить. Любой ценой.

Превозмогая электрическую агонию, я мысленно, а может и физически, потянулся навстречу своему безумию и вложил свою дрожащую ладонь в его руку.

В ту же секунду разряды шокера перестали иметь значение. Меня подхватила, подняла и затопила раскаленная волна чистой, первобытной, почти божественной силы.

Джейкоб Эванс закрыл глаза, и на его месте глаза открыл уже Зверь.

Глава 13. Цена симбиоза

Пятьдесят тысяч вольт, которые должны были превратить мои нервы в обугленные нити, лишь разогнали кровь. Боль исчезла, сменившись гудящим, высоковольтным восторгом. Я не просто встал — я взмыл на ноги одним хищным, пружинистым рывком. События потекли рваными кадрами, как в неисправном проекторе. Хруст запястья первого гвардейца, который даже не успел осознать, что «объект» больше не парализован. Глухой удар моего кулака, вошедшего в лицо второго солдата с такой силой, что шлем лопнул, как яичная скорлупа. Третий успел вскинуть ствол, но я просто вырвал винтовку из его рук, сминая металл ствольной коробки, и обрушил приклад на его ключицу.

Я замер посреди кабинета, тяжело дыша. Во рту стоял отчетливый привкус крови. Трое гвардейцев Блейка лежали у моих ног — сломанные, неподвижные куклы. Я обернулся к столу. Рона и Изабеллы не было. Слизняк оказался быстрее, чем я думал: едва запахло настоящей смертью, его менеджерский инстинкт самосохранения сработал безупречно. Полог у входа все еще покачивался. Они бежали, и скоро здесь будет вся охрана сектора.

Я посмотрел на свои руки. Ожоги от стальных гарпунов шокера на груди затягивались на глазах, края плоти смыкались, оставляя лишь тонкую розовую полоску. Это был симбиоз. Я чувствовал Его — Зверя — где-то в основании черепа. Он не забрал мой разум, он просто дал мне инструменты. Но зачем? Какая выгода Ему от того, что я, ничтожный аналитик, все еще держу руки на штурвале? Этот вопрос остался без ответа, повиснув в пустоте моего сознания холодным эхом.

Голоса снаружи стали громче. Топот берцев по бетону приближался. Мне нужно было время. Мне нужно было выбираться из этой клетки. Я опустился к металлическому коробу и отщелкнул замки.

— Просыпайся, малый, — прошептал я.

Крышка откинулась. Ребенок-пустой лежал внутри, свернувшись калачиком. Препарат Рона все еще действовал, но метаболизм твари уже перемалывал химию. Мальчик открыл глаза — мутные, подернутые серой пеленой. Он выглядел сонным, почти беззащитным, если не считать острых, как бритвы, зубов. Я схватил короб и с силой швырнул его в сторону стеллажей, подальше от кабинета, так чтобы он с грохотом перевернулся.

— ТРЕВОГА! — заорал я, вкладывая в крик всю мощь своих новых легких. Голос ударился в своды ангара, заставляя людей в палатках вздрогнуть. — ПУСТОЙ! ОН ВЫРВАЛСЯ! В СЕКТОРЕ ПУСТОЙ!

Я нырнул в тень за ближайшую паллету, наблюдая. Ребенок медленно выбрался из короба. Он пошатывался, его движения были неловкими, будто пьяными. Он принюхивался, смешно морща маленький нос, на котором еще сохранились веснушки. И тут я почувствовал это. Мысль. Она не была моей, но она родилась внутри моей головы, путаясь с моими собственными инстинктами. Чужеродная, холодная, пахнущая сырым мясом.

«Покорми его».

Я замер. Мой взгляд упал на ближайшего гвардейца, который еще хрипел на полу кабинета Рона. Зверь внутри меня не хотел просто убивать. Он хотел взращивать. Он хотел, чтобы этот маленький хищник окреп.

«Плоть. Дай ему плоть».

Гвардейцы Блейка ворвались в пролет, ослепляя фонарями. Они увидели перевернутый короб и маленькую фигурку, стоящую посреди коридора.

— Огонь! — рявкнул кто-то за спинами.

Но ребенок, несмотря на сонливость, уже почувствовал угрозу. Он издал тонкий, ультразвуковой свист и исчез в тени под стеллажами с такой скоростью, что пули лишь выбили крошку из бетонного пола. Паника вспыхнула мгновенно. Люди начали выбегать из палаток, гвардейцы орали друг на друга, пытаясь взять периметр под контроль.

Хаос, который я заказал, был подан вовремя. Я скользил в тенях, чувствуя, как рана на плече больше не пульсирует. Теперь у меня была цель — лаборатория «Апекс».

Путь к черному выходу пролегал через оживший кошмар. Ангар превратился в гигантский муравейник, в который плеснули кипятком. Люди метались между стеллажами, их крики сливались в нестройный, давящий на уши гул. Паника была липкой, ощутимой почти физически. Я шел сквозь эту толпу, и каждый мой шаг отдавался в бетоне тяжелым, уверенным ритмом.

Я больше не чувствовал себя частью этой испуганной массы. Мои мышцы пульсировали, наливаясь тяжелой, горячей силой, словно под кожей перекатывались тугие стальные тросы. Мир вокруг стал пугающе четким. Я видел капли пота на лицах бегущих в десяти метрах от меня. Я слышал, как судорожно бьются сотни сердец — какофония, в которой я пытался уловить один знакомый ритм.

«Нана...»

Я вертел головой, вглядываясь в серые лица. Вспышки света от фонарей гвардейцев выхватывали из темноты куски реальности: опрокинутую палатку, брошенную миску с серой кашей, чьи-то перекошенные от ужаса губы. Ее здесь не было. Она исчезла в этом хаосе, и Зверь внутри меня лишь равнодушно рыкнул — лишний балласт сброшен, осталась только цель.

Выход был уже близко. Я почти чувствовал кожей прохладу технического коридора, когда мои чувства ударили в набат. Запах. Он ворвался в ноздри, перебивая вонь немытых тел. Резкий, химический аромат пороха, кислый запах застоявшегося пота и затаенного дыхания. За штабелями паллет, прямо у двери, меня ждали. Пятнадцать, может, двадцать человек. Я чувствовал их страх — он пах озоном и холодом, но их пальцы лежали на спусковых крючках.

Засада. Блейк оказался умнее, чем я думал.

Я не успел сделать и шага назад. Первый выстрел разорвал тишину сразу же, как только я замедлился. Я нырнул за металлический контейнер, но сталь не успела меня защитить. Ногу обожгло ледяным, а затем невыносимо жарким ударом. Я рухнул на бетон, и в глаза ударила вспышка боли — настоящей, человеческой боли.

Взглянув на голень, я едва не захлебнулся тошнотой. Это были не обычные пули. Разрывные. Там, где раньше была икроножная мышца, зияла рваная пустота размером почти с кулак. Кровь, слишком темная и густая, хлестала на пол, но куски плоти просто исчезли, разметенные свинцовым цветком.

«Я не бессмертен...»

Эта мысль врезалась в мозг холодным отрезвлением. Зверь внутри взвыл от беспомощности. Симбиоз давал силу, но он не делал меня богом.

Сзади загремели сапоги. Путь назад отрезан, выход впереди — верная смерть. Оставался только верх.

Я рванулся к пожарной лестнице, ведущей на крышу, волоча поврежденную ногу. Каждое движение отзывалось вспышкой яркой боли в разорванной голени. Мышцы пытались сокращаться, но им не за что было зацепиться. За спиной гремели очереди. Пули высекали искры из железных ступеней. Еще два удара — один вскользь по ребрам, другой прошил плечо. Я не остановился. Я лез, впиваясь пальцами в металл с такой силой, что он прогибался.

Когда я вывалился на крышу, в лицо ударил свет заходящего солнца.

— А-а-а! — резко вскрикнул я от неожиданной боли.

Это не был крик от раны. Моя кожа, на которую попали прямые лучи, отозвалась нарастающей, сверлящей болью. Казалось, каждый сантиметр моего тела превратился в один огромный оголенный нерв. Боль была глубокой, внутренней, как от безнадежно больного зуба, но она охватывала всё существо.

«Свет... он убивает нас...»

Я обернулся. Тяжелая дверь на крышу распахнулась. Солдаты Блейка вбегали один за другим, вскидывая винтовки. У них были шлемы, бронежилеты и разрывные пули. У меня был только край крыши и тридцать метров пустоты под ним. Выхода не было. Только прыжок.

Я разогнался, перенося вес на здоровую ногу и глуша протестующий хрип разорванной. Кровь брызгала на гудрон, оставляя за мной дорожку. Секунда — и я оттолкнулся от парапета уцелевшей ступней, вкладывая в этот единственный толчок всю свою животную мощь.

Полет показался вечностью. Ветер свистел в ушах, а солнце продолжало выжигать мою кожу своим холодным, безжалостным огнем.

Приземление на крышу соседнего двухэтажного магазина было жестким. Слишком жестким. Раздался отчетливый хруст — кости ступни не выдержали нагрузки, разлетаясь в крошево под весом моего нового, тяжелого тела. Я кубарем покатился по гравию, задыхаясь от боли. Ступня превратилась в бесформенный мешок с обломками.

— Бежать... надо бежать... — шептал я, пытаясь встать.

Я хромал, заваливаясь на бок, волоча изуродованную ногу по раскаленной крыше. Я скатился вниз по водосточной трубе, едва не потеряв сознание от удара о землю.

Город вокруг плыл. Ривер-Сити превратился в лабиринт из теней и боли. Я бежал, не разбирая дороги, движимый только инстинктом самосохранения, который теперь полностью принадлежал Зверю.

Впереди показался темный провал подвального окна. Я буквально ввалился внутрь, обдирая локти о битое стекло. Тьма подвала приняла меня, окутав спасительным холодом. Боль от солнца начала медленно утихать, сменяясь тупой, изматывающей пульсацией в раздробленных костях. Я забился в самый дальний угол, за кучи какого-то тряпья. Сознание начало гаснуть.

Последнее, что я увидел, прежде чем провалиться в забытье, — это свои руки. Кровь на них больше не была красной. Она чернела, становясь густой и вязкой, как деготь.

Я закрыл глаза. Я был загнанным зверем. Но я все еще дышал.

Глава 14. Шведский стол

Темнота подвала была абсолютной, тяжелой, как могильная плита. Я не знал, сколько времени пролежал на холодном бетоне, слушая влажный, чавкающий звук собственного дыхания. Боль в раздробленной ступне и вырванной икре больше не была острой — она превратилась в пульсирующее, густое марево, затапливающее разум. Моя дегтярная кровь медленно делала свою работу, но организму не хватало ресурсов.

Сознание мерцало, истончаясь, пока реальный мир окончательно не растворился, уступив место другой тьме. Внутренней.

Я снова оказался там. В тесном, лишенном стен пространстве, где не было ни запаха гари, ни боли. Только черная, бездонная пустота.

Напротив меня, скрестив ноги, сидел Он. Мое идеальное отражение. Сверхчеловек с безупречной анатомией хищника. В этот раз он не смотрел на меня с жалостью. Его взгляд был спокойным, скучающим, словно он ждал, пока я сам приду к неизбежным выводам.

— Что ты вообще такое? — мой голос в этой пустоте прозвучал жалко, надломленно. Я посмотрел на свои руки — здесь они были чистыми, без шрамов и черной крови. — Какая-то военная разработка? Лабораторный паразит, сбежавший из «Апекса», который теперь перестраивает мои клетки?

Зверь усмехнулся. Это была моя собственная усмешка, только лишенная привычной нервозности и цинизма.

— Лабораторный паразит? Военный вирус? — его голос, низкий и бархатный, эхом отразился от невидимых стен. — Вы, люди, так любите перекладывать ответственность на пробирки, вирусы и случайности. Нет, Джейкоб. Я не инородное тело. Я — это то, что заложено в каждом из вас с первого вздоха. Базовый код. Высший виток эволюции.

Он плавно поднялся на ноги, демонстрируя пугающую, животную грацию, к которой я лишь недавно прикоснулся в реальном мире.

— Проблема в том, Джейкоб, что ваши тела развиваются неправильно. Тысячелетиями вы загоняли себя в клетки морали, правил, социального воспитания и комфорта. Вы придумали эмпатию, чтобы защитить слабых, и тем самым остановили свой рост. По сравнению с тем, чем должен был стать человек по замыслу природы, каждый из вас — калека. Жалкая, дефектная пародия на хищника, чьи инстинкты кастрированы системой.

Я стиснул зубы. Мой аналитический мозг, привыкший во всем искать подвох, отчаянно сопротивлялся этой логике.

— Почему я должен тебе верить? — процедил я. — Ты просто галлюцинация. Побочный эффект ломки или химического заражения.

Зверь подошел ближе. В его глазах полыхнул тот самый первобытный, необъятный голод, но лицо оставалось бесстрастным.

— А мне плевать, веришь ты или нет, — равнодушно бросил он, нависая надо мной. — Может быть, ты уже окончательно сошел с ума. Может, ты прямо сейчас лежишь привязанный к койке в грязной психиатрической палате, пускаешь слюни на подушку, а всё это — лишь твои воспаленные бредни.

Он наклонился, и его шепот проник прямо мне в мозг, вскрывая старые, загноившиеся раны.

— Может, не существует никакой сумасшедшей старушки Гейбл. Никакого Ривер-Сити, сожранного хаосом. Никакой Наны с ее жалким состраданием, никакого старика Миллера с вырванным горлом. Может, твоя Лиз до сих пор жива, а ты — герой, который смог ее защитить.

Я отшатнулся, словно меня ударили под дых. Он бил в самые уязвимые точки, вытаскивая на свет то, что я годами хоронил под серой пылью своей депрессии.

— Может быть, ты не слабак, Джейкоб, — продолжал Зверь, и в его тоне прорезалась жестокая, издевательская насмешка. — Не ничтожество. Не кусок биомусора, который оказался настолько слаб и жалок, что пришел на край крыши девятиэтажки, желая сдохнуть, как раздавленный червь.

Я зажмурился, пытаясь заткнуть уши, но его голос звучал изнутри.

— Может быть, и так. Выбирай любую иллюзию, если она поможет тебе уснуть, — Зверь отступил на шаг, и его голос снова стал спокойным, почти будничным. — Я не знаю ничего сверх того, что знаешь ты. Я не читал секретных правительственных отчетов и не знаю, что скрыто в лаборатории «Апекс». Я был с тобой всю твою никчемную жизнь, с самого рождения. Просто ты, как и миллиарды других, старательно глушил меня.

Он развел руками, словно демонстрируя эту черную пустоту.

— Я знаю всё, что знаешь ты. Я чувствую всё, что чувствуешь ты. Я и есть Джейкоб. И прямо сейчас, Джейкоб, мы с тобой отчаянно хотим жрать.

Тьма вздрогнула и пошла рябью. Иллюзия ментальной клетки начала рушиться, и сквозь нее проступила реальность: пронизывающий холод подвала, вонь сырости и невыносимая, дикая, разрывающая внутренности потребность в калориях. Регенерация требовала строительного материала.

Реальность ворвалась в меня не через резкую боль, а через звук.

Омерзительный, высокий писк. Быстрый шорох множества крошечных когтей по бетону. И тихое, торопливое, влажное чавканье.

Я открыл глаза. Тьма подвала больше не была для меня слепой зоной. Мое зрение, обостренное мутацией, выхватывало из мрака копошащиеся серые силуэты. Я почувствовал, как по моей изуродованной, разорванной пулями ноге бегают десятки мелких тел.

Крысы и мыши. Они сбежались на запах моей черной, густой крови. Они жрали меня.

Первым инстинктом — человеческим, жалким — было закричать, задергаться, стряхнуть с себя этих паразитов. Моя рука уже дернулась, чтобы ударить по ним, но вдруг замерла на полпути.

Я почувствовал, как внутри меня разливается холодное, расчетливое спокойствие. Это было неправильно. Отгонять их — это ошибка. Мое тело было истощено, регенерация требовала огромного количества калорий, а я лежал прямо посреди шведского стола.

«Приманка».

Слово всплыло в моем сознании ясным, неоспоримым фактом. Мне не нужно было за ними бегать. Моя собственная плоть — идеальная наживка. Я понимал, что они откусывают от меня крошечные кусочки, и этот процесс будет долгим. Моей регенерации хватит с лихвой, чтобы восстановить эти потери, если взамен я получу их мясо.

На секунду я удивился: откуда во мне эта чудовищная, извращенная математика выживания? А потом понял. Зверь больше не сидел напротив меня в метафорической клетке. Границы между нами истончались, растворялись в черной крови. Нам больше не нужны были диалоги. Мы сливались воедино, и теперь его хищные мысли текли прямо по моим нейронам, воспринимаясь как мои собственные.

Я затаил дыхание. Медленно, плавно, не совершая резких движений, моя рука опустилась к раненой голени. Крысы были слишком увлечены пиршеством, одурманенные запахом моей мутировавшей плоти.

Мои пальцы сомкнулись на толстом, теплом тельце ближайшей крысы. Она истошно взвизгнула, извиваясь в стальной хватке, попыталась укусить меня за палец, но я уже подносил ее к своему лицу.

Человеческая часть меня вопила от отвращения. Желудок скрутило спазмом, разум умолял отбросить эту грязную, блохастую тварь. Но тело меня почти не слушалось. Инстинкт оказался сильнее отвращения.

Я поднес бьющуюся крысу ко рту. Мои челюсти раскрылись, и зубы, которые уже начали менять свою форму, с хрустом сомкнулись на ее шее.

Теплая, солоноватая кровь брызнула мне на язык. Я откусил крысе голову, почувствовав, как лопаются мелкие кости черепа, и начал жадно пережевывать. А затем впился зубами в еще дергающееся туловище.

Я отрывал куски сырой плоти, рвал мышцы и внутренности, почти не жуя, и жадно глотал. Мои новые челюсти с легкостью перемалывали мелкие кости, а желудок, казалось, был готов переварить даже жесткую шерсть. Мясо казалось обжигающе горячим. Едва я доел первую, моя рука уже тянулась за второй, которая слишком поздно поняла, что бесплатный пир обернулся бойней.

Так началась самая сюрреалистичная охота в моей жизни.

Это было похоже на транс. Полусознательный, первобытный ритуал. Я лежал неподвижно, позволяя грызунам карабкаться по моей ноге, вгрызаться в струпья и мясо. Я чувствовал укусы, но терпел, выжидая идеальный момент. Хватка. Хруст. Кровь на губах. Глоток.

Я не знаю, сколько их было. Время потеряло свой смысл в этом сыром подвале. Час, три, пять часов... Мой желудок наполнялся сырым мясом, и с каждой проглоченной жертвой я чувствовал, как внутри разгорается спасительная печь метаболизма. Разрушенные ткани на ноге начали пульсировать, медленно стягиваясь, требуя всё новых и новых порций "топлива".

Мое лицо, руки и одежда были перемазаны липкой смесью моей собственной черной крови и алой крови грызунов.

Когда поток крыс наконец иссяк — то ли они закончились, то ли до их крошечных мозгов дошло, что запах еды исходит от смерти, — навалилась невероятная, сытая тяжесть. Тело уходило в глубокую спячку, чтобы пустить полученные калории на строительство новых костей и мышц.

Глаза закрылись сами собой. Звуки подвала стихли, и меня снова затянуло в ту самую черную, лишенную стен комнату моего разума, где меня уже ждали.

Глава 15. Тень под солнцем

Тьма снова сомкнулась надо мной, но в этот раз она не давила. Она обволакивала, мягкая и густая, как теплые воды. Мой внутренний двойник сидел всё там же, но теперь между нами не было той ледяной пропасти. Мы были двумя полушариями одного мутировавшего мозга.

— Что ты вообще знаешь? — спросил я, разглядывая его черные, непроницаемые глаза. — У тебя есть цель? Какая-то конечная точка?

Зверь едва заметно качнул головой. Движение было плавным, лишенным человеческой суеты.

— Я не знаю планов, Джейкоб. Я их чувствую. Это как инстинкт. Как новорожденный ребенок, который еще не понимает, что такое мир, но уже на генетическом уровне знает, что ему нужно материнское молоко, чтобы выжить. Мое «молоко» — это эволюция. А цель — вершина пищевой цепи.

Я сглотнул вязкую слюну, чувствуя, как внутри ворочается холодок.

— И я превращусь в такого же? В безмозглую, визжащую тварь, как те «пустые» на улицах? Стану животным, которое бросается на всё, что движется?

— Нет, — голос Зверя прозвучал жестко, почти брезгливо. — Они — брак. Дефектный материал. В них нет баланса, который есть в нас. Сила сломала их старую оболочку, но не смогла построить новую, потому что их разум оказался слишком слаб. Они просто сломанные механизмы, идущие на поводу у своих самых примитивных позывов.

Он поднялся и подошел вплотную. От него не исходило угрозы — только абсолютная, подавляющая уверенность.

— Твоя кровь только начинает просыпаться. Новые ощущения, новая глубина восприятия... всё это придет совсем скоро. Я не знаю точного времени, но я чувствую, что мы стоим на пороге новой ступени. Осталось совсем чуть-чуть. Но чтобы шагнуть туда, нам нужно топливо. Особое топливо.

— Плоть? — скривился я, вспоминая тошнотворный хруст крысиных костей.

— Сила, — поправил Зверь. — Нам нужно будет пожирать других «пустых». Желательно — самых сильных из них. Их измененная плоть — это концентрат чистой, первобытной мощи, которая напитает нас. Но слушай меня внимательно: в этом и кроется ловушка. Если перегнуть, если упиваться этой силой без контроля, мы нарушим баланс. И тогда мы действительно станем такими же жалкими, как они.

Я открыл глаза. Тьма подвала посерела — наступило утро.

Резкий запах крови и крысиной шерсти ударил в нос, но я не обратил на него внимания. Я смотрел на свою ногу. Там, где вчера зияла вырванная пулями дыра, теперь бугрились новые, невероятно плотные мышцы. Кожа на голени приобрела болезненный, пепельно-серый оттенок, а под ней, словно толстые кабели, пульсировали черные вены. Я пошевелил пальцами сросшейся ступни. Никакой боли. Только абсолютная, пугающая монолитность.

Но сквозь узкое подвальное окошко падал луч света. И там, где он касался моей серой кожи, начиналось легкое покалывание, стремительно перерастающее в жгучую боль. Солнце стало моим личным палачом.

Чтобы выйти на улицу, мне нужна была броня.

Я выбил хлипкую деревянную дверь подвала одним коротким ударом — она разлетелась в щепки, словно была из трухи. Короткими, звериными перебежками, прячась в густых утренних тенях от зданий, я пересек узкий переулок. На другой стороне улицы зияла выбитыми витринами разграбленная барахолка — магазин одежды и туристического снаряжения.

Внутри пахло пылью и отсыревшей тканью. Я методично, как старый Джейкоб, собирающий квартальный отчет, подбирал экипировку. Плотная, черная спортивная кофта с глубоким капюшоном. Свободные темные штаны из плотной ткани, которые не пропустят ни единого луча. Кожаные тактические перчатки, скрывающие мои перепачканные дегтярной кровью руки. Финальным штрихом стали массивные черные очки с боковыми шторками — защита для глаз, которые теперь слишком жадно впитывали свет.

Я натянул капюшон на голову. В разбитом зеркале примерочной отразился не сутулый клерк, мечтающий шагнуть с крыши девятиэтажки. Оттуда на меня смотрела сама смерть, упакованная в черную синтетику.

Я шагнул за порог магазина, прямо на залитые солнцем улицы Ривер-Сити. Ткань мгновенно нагрелась, но боль отступила. Броня работала. Я был неуязвим для ультрафиолета, пока оставался в коконе этой синтетической скорлупы.

Ривер-Сити больше не был местом моего выживания. С этого момента он становился моими личными охотничьими угодьями.

Спустя час мой обостренный слух уловил их раньше, чем они свернули за угол. Тяжелые, размеренные шаги подкованных сапог, лязг амуниции и статическое шипение раций. Патруль гвардии Блейка. Трое солдат.

Зверь внутри зарычал, требуя разорвать их на части прямо здесь. Но мой холодный разум взял верх. Я вспомнил, кем был раньше. Жалким, напуганным куском мяса.

Я сгорбился, втянул голову в плечи и, спотыкаясь, вышел из тени прямо им навстречу, подняв дрожащие руки.

— Стоять! Руки, чтобы я их видел! — рявкнул первый гвардеец, мгновенно вскидывая ствол.

— Пожалуйста! Не стреляйте! Я сдаюсь! — мой голос дрожал — я даже не притворялся, я просто скопировал того Джейкоба, который был до этого. — У меня есть припасы... много припасов! Консервы, чистая вода, медикаменты! В соседнем магазине, здесь недалеко!

Солдаты переглянулись. Стволы не опустились, но в их глазах мелькнула жадность. В этом мертвом городе свежие консервы стоили дороже золота.

— Отдай всё, и, может, мы не пустим тебе пулю в лоб, гнида, — процедил второй, шагнув ближе.

— Отдам! Всё отдам! — зачастил я, пуская в голос слезу. — Только, умоляю, помогите моей жене! Она там, внутри, у нее серьезная рана, она истекает кровью! Пожалуйста, спасите ее, и забирайте всё!

Старая добрая наживка. Женщина в беде и горы лута. Я слышал, как изменился ритм их сердец. Они предвкушали легкую добычу и, возможно, развлечение.

— Иди вперед. Медленно, — скомандовал старший патруля, ткнув меня стволом в спину. — Без резких движений.

Я кивнул, покорно шаркая ногами по асфальту, и повел их к темным, выбитым дверям старого супермаркета. Мы вошли внутрь. Солнечный свет отрезало, уступив место густой, пыльной тени.

Маскировка больше была не нужна.

Я резко остановился. Гвардеец позади меня только открыл рот, чтобы рявкнуть приказ, но я уже развернулся. Движение было смазанным, нечеловечески быстрым. Внешней стороной ладони я наотмашь ударил ближайшего солдата в челюсть. Раздался тошнотворный, сухой треск — его голова неестественно дернулась вбок, шейные позвонки лопнули, и он осел на пол, мертвый еще до того, как его колени коснулись плитки.

Второй солдат охнул, пытаясь поднять винтовку. Я пригнулся, уходя под линию прицеливания, и сокрушительным ударом снизу вверх всадил кулак ему прямо в коленную чашечку. Сустав не просто хрустнул — колено выгнулось в обратную сторону, прорывая ткань штанов осколками костей. Солдат закричал тонким, бабьим голосом, заваливаясь набок.

Третий успел нажать на спуск. Оглушительно грохнул выстрел, но пуля ушла в потолок — я уже ударил по стволу его винтовки снизу, выбивая оружие из рук. Не давая ему опомниться, я вложил весь вес своего мутировавшего тела в прямой удар ногой ему в живот.

Его оторвало от земли. Гвардеец пролетел несколько метров и с влажным хрустом впечатался спиной в стеллаж, осыпая его градом тяжелых банок.

Бойня заняла три секунды. Ровно три секунды потребовалось мне, чтобы уложить людей, которые потратили часть своей жизни на подготовку и тренировки.

Я медленно подошел к третьему. Он хрипел, выплевывая кровь на грязный пол, судорожно пытаясь вдохнуть воздух в отбитые легкие. Я возвышался над ним в своем черном капюшоне и очках, словно жнец.

— Блейк и Рон, — мой голос был тихим, рокочущим, лишенным человеческих интонаций. Я начал медленно ходить вокруг него. — Что ты знаешь? Когда Блейк выходит в разведку? Где его можно поймать за пределами лагеря?

— П-пошел ты... — прохрипел он, но я просто наступил ботинком на его кисть, слегка надавив. Раздался хруст ломающихся пальцев.

— Где? — повторил я.

— Нигде! Ааа-а! — заорал он, заливаясь слезами. — Блейк не выходит! Он всё время сидит в главном ангаре! Он очень осторожен... его нельзя выманить, клянусь! Пожалуйста... отпусти меня! Мы же просто патрульные!

Я остановился. Зверь внутри недовольно заурчал — информации было мало, но она была исчерпывающей. Генерал окопался в своей крепости. Значит, придется идти к нему домой.

В этот момент мои уши уловили новый звук. Далеко, в глубине темных торговых рядов, послышался быстрый шлепок босых ног по кафелю. Затем еще один. Влажное, утробное рычание раскатилось по магазину.

Выстрел и крики раненых солдат сработали как обеденный гонг для «пустых», прятавшихся в темноте супермаркета.

— Пожалуйста... не оставляй меня здесь... — заскулил солдат, тоже услышав приближение стаи. Он потянулся ко мне сломанной рукой. — Они же сожрут меня живьем! Застрели меня!

Я развернулся и молча пошел к выходу на залитую спасительным светом улицу. Мне не было жаль. В новой иерархии Ривер-Сити он был даже не браком. Он был просто едой.

Выйдя на перекресток, я не прибавил шагу. Я шел прочь, слушая, как за спиной в темноте магазина раздаются первые, полные первобытного ужаса вопли военного. Вскоре к ним добавился влажный звук рвущейся плоти.

А затем наступила идеальная, мертвая тишина. Я поправил капюшон и двинулся дальше.

Глава 16. Первая ниточка

Одинокий темный силуэт застыл на крыше заброшенного офисного здания, растворившись в густой тени вентиляционной шахты. Со стороны этот неподвижный наблюдатель напоминал затаившегося хищника — крупного, терпеливого зверя, который слился с рельефом мертвого города и не сводит взгляда со своей жертвы. В его позе не осталось ничего человеческого: ни усталости, ни нервной суеты, лишь холодное, сжатое в пружину ожидание. За линзами тактических очков мир потерял все свои краски, став монохромно-серым, что абсолютно точно отражало состояние его собственного нутра.

Этим существом был я. Мои глаза были прикованы к сектору С-1. Отсюда ангар «Global-Logix» напоминал вскрытую консервную банку, вокруг которой суетились муравьи в камуфляже. Я фиксировал каждое движение: частоту смен патрулей, время выезда тяжелых внедорожников, количество гражданских, которых гвардейцы вышвыривали за периметр.

Прежде чем окончательно закрепиться на позиции для долгого ожидания, мое тело жаждало пищи. Мутация, при всей своей силе, сжигала энергию с пугающей скоростью, и пустой желудок отзывался резью. Я бесшумно спустился вниз и проскользнул в крохотный магазинчик на углу, притаившийся в тени соседнего здания. Внутри царил разгром, но мой обостренный нюх выхватил запах металла и консервантов. В подсобке, под грудой размокшего картона, я нашел то, что смогло временно утолить мой голод: пару запыленных банок говяжьей тушенки и несколько протеиновых батончиков, которые каким-то чудом не нашли мародеры. Я вскрыл жестяную банку своими пальцами, как тонкую фольгу — нож мне больше не требовался. Я проглотил холодное, соленое мясо почти не жуя, чувствуя, как калории мгновенно впитываются в кровь. Это была не та «плоть», которой жаждал Зверь, но этого было достаточно, чтобы унять голод. Напитав мышцы, я вернулся на свою точку обзора.

«Тебе нужна сила, Джейкоб», — я вспомнил шёпот Зверя. — «Тебе нужна их плоть. Сильных. Тех, кто изменился так же, как мы».

От одной мысли об этом желудок скрутило спазмом. Пожирать «пустых». Насколько низко я должен пасть, чтобы принять это? Да, они были чудовищами, они руководствовались лишь инстинктами и голодом, но еще неделю назад они стояли в очередях за кофе, платили налоги и мечтали о выходных. Это не просто выживание. Это акт каннибализма, окончательный разрыв с человеческим видом.

Я зажмурился, пытаясь отогнать вязкие образы терзаемого сырого мяса, и внезапно провалился в воспоминание, которое раньше казалось слишком болезненным, чтобы к нему прикасаться.

Набережная Ривер-Сити. Вечерний бриз, пахнущий не гарью и гнилью, а свежестью реки и знакомым парфюмом любимого человека. Элизабет шла рядом, и её густые рыжие волосы развевались по ветру, как всполохи живого огня. Она смеялась над какой-то моей глупой шуткой — тогда я еще умел шутить, — и этот смех был самым чистым звуком, который я когда-либо слышал. Тогда я был по-настоящему свободен. Не потому, что у меня не было обязательств, а потому, что в моей жизни был смысл, воплощенный в этой девушке.

Теперь же всё закрутилось в бурном, грязном течении. Прошла какая-то неделя, а я уже не узнаю свои руки. Не узнаю свои мысли.

Вспомнилась Нана. Я называл её «балластом», лгал себе, что она — лишь обуза. Но там, в супермаркете, я защитил её, не раздумывая ни секунды. Не ради «эффективности», а потому, что какая-то часть Джейкоба-аналитика всё еще цеплялась за роль защитника.

Интересно, где она сейчас? В этом бетонном аду легко исчезнуть навсегда. Может, она в опасности? Может, ей нужна помощь? Или, что хуже, она сама начинает понимать, что в этом новом мире доброта — это кратчайший путь в могилу.

Прошло около четырех часов. Солнце начало медленно клониться к горизонту, удлиняя тени — мои личные коридоры безопасности. За это время через КПП проехало пять грузовиков, и пара десятков выживших были изгнаны наружу, в пасть наступающим сумеркам.

И вот, когда я уже собирался сменить позицию, я зафиксировал явную аномалию.

С КПП вышла Изабелла.

Секретарша Рона выглядела всё так же сюрреалистично: чистая одежда, аккуратная прическа, маска беззаботности на лице. Но в её движениях появилась новая деталь. Она не скрывалась, но постоянно оглядывалась, оценивая обстановку с холодным расчетом, который я раньше замечал только у хищников. Она не была похожа на испуганную женщину, ищущую убежища. Она шла целеустремленно, в неизвестном для обычного обитателя лагеря направлении.

Куда может направляться «личная помощница» Рона в пустеющем городе, когда солнце вот-вот скроется?

«За ней нужно проследить», — подумал я, Зверь все так же молчал, не споря со мной.

Я плавно поднялся, чувствуя, как новые мышцы голени отзываются готовностью к рывку. Изабелла была первой ниточкой, ведущей в глубину системы Блейка и Рона. И я собирался размотать этот клубок до самого конца.

Я скользнул вниз по пожарной лестнице, растворяясь в серых сумерках. Охота началась.

Город в сумерках не просто затихал — он перерождался. Тени становились густыми, почти осязаемыми, и для моего нового зрения они были не препятствием, а родной стихией. Я скользил по переулкам, стараясь держаться на расстоянии полутора-двух кварталов от Изабеллы. Мои новые чувства работали на пределе: я улавливал ритм её шагов, сухой шорох её одежды и даже едва уловимый шлейф её парфюма — этот запах казался в гниющем мире чем-то кощунственным, как живой цветок на куче трупов.

Она шла уверенно. Это не была походка жертвы. Изабелла двигалась так, словно город, а может и весь мир принадлежал ей, словно хаос за стенами склада был лишь декорацией для её личного променада. Она не выбирала самые безопасные маршруты, не пригибалась у разбитых витрин. В её осанке читалось ледяное высокомерие, которое пугало больше, чем рычание «пустых» в подворотнях.

Я перепрыгнул через гору мусора, приземлившись абсолютно бесшумно. Мышцы голени, восстановленные симбиозом, работали как идеальные амортизаторы. Зверь внутри меня зашевелился, его внимание было приковано к Изабелле. Он чувствовал в ней что-то родственное. Эту холодную, хищную энергию, которую я зафиксировал еще в кабинете Рона.

Мы миновали старую площадь. Корпус сожженного автобуса напоминал скелет доисторического животного. Изабелла даже не повернула головы в его сторону. Она направлялась к старому району, где когда-то кипела ночная жизнь, а теперь господствовала тишина, прерываемая лишь редкими шумами.

Впереди показался массивный фасад кинотеатра «Гранд-Ривер». Когда-то это было сердце культурной жизни города, место, куда влюбленные пары приходили за порцией экранных иллюзий. Теперь же неоновая вывеска, наполовину разбитая, висела под углом, а афиши последних премьер, пожелтевшие и оборванные, шелестели на ветру, как мертвые листья.

Изабелла остановилась у центрального входа. Её фигура, освещенная последними лучами заходящего солнца, казалась величественной. Она огляделась — не с испугом, а с каким-то деловым расчетом — и толкнула тяжелую дубовую дверь. Скрип металла о дерево разнесся по пустой улице, заставив меня замереть в тени колонны.

Я подождал несколько минут. Сердце билось ровно. Я больше не был тем Джейкобом, которого душила паника при каждом шорохе. Я был аналитиком и Зверем одновременно. Тем, кто начал эту охоту.

Внутри кинотеатра царил полумрак, пропитанный запахом пыли, сгнившего попкорна и крови. Свет, пробивающийся сквозь щели в заколоченных окнах, рисовал на полу причудливые узоры. Я вошел, стараясь не задеть осколки стекла своими тяжелыми ботинками.

Тишина была такой густой, что её можно было почувствовать кожей. Я двинулся дальше, в сторону главного зрительного зала. Мое зрение адаптировалось мгновенно, выхватывая детали: брошенные билеты на полу, перевернутые стойки с напитками.

Я прошел сквозь двойные двери в сам зал. Огромное пространство дышало холодом и забвением. Экран, некогда даривший людям мечты, теперь был разорван посередине, напоминая открытую рану в теле реальности.

В центре зала, прямо посреди сцены, стоял одинокий стул.

Она сидела на нем, закинув ногу на ногу, прямая и неподвижная, как статуя. Свет, падающий откуда-то сверху, создавал подобие театрального прожектора, выхватывая её из тьмы. Она смотрела не в сторону, не на экран — её взгляд был направлен прямо на дверной проем. Прямо на меня.

Я медленно вышел из тени, не снимая капюшона и тактических очков. Мои пальцы непроизвольно сжались, готовые к мгновенному рывку. Зверь внутри замер, напряженный как пружина, ожидая первого хода противника.

Она не шелохнулась. На её лице всё так же блуждала та самая маска беззаботности, которая в этих руинах казалась верхом безумия.

— Я знала, что ты придешь, Джейкоб, — её голос прозвучал удивительно чисто, без единой нотки дрожи или удивления. Он заполнил весь пустой зал, отражаясь от стен, как в соборе.

Глава 17. Что было в «Гранд-Ривер», там и останется

Воздух в зрительном зале изменился. Он больше не пах пылью и старым попкорном. Теперь он стал тяжелым, почти осязаемым, пропитанным тем самым ароматом, который я почувствовал еще в кабинете Рона — приторно-сладким, вязким, напоминающим запах прекрасных экзотических цветов, расцветающих на куче гнили. Я сделал шаг вперед, и мои сапоги бесшумно погрузились в ворс ковровой дорожки.

В центре зала, залитая искусственным, холодным светом софитов, сидела она. Изабелла не просто ждала — она позировала. Каждое её движение было выверено, как в замедленной съемке. Она медленно, с каким-то кошачьим изяществом поправила подол своего шелкового платья, и ткань отозвалась едва слышным, дразнящим шорохом. Она слегка наклонила голову вбок, позволяя тяжелой волне волос соскользнуть на плечо, и в этом жесте было столько осознанной власти, что мой шаг невольно замедлился. Она не смотрела на меня — она смотрела сквозь меня, словно я был лишь частью декораций в её личном спектакле. Её пальцы медленно, почти лениво барабанили по подлокотнику старого кресла, и этот ритм странным образом резонировал с моим пульсом.

Зверь внутри меня, обычно требующий немедленного рывка и крови, вдруг затих. Он не испугался — он... прислушался. Это было пугающее, почти забытое чувство: ярость, которая всегда клокотала в моей груди густым черным дегтем, начала медленно остывать, превращаясь в обволакивающий, теплый покой. Мое измученное тело, привыкшее к постоянному напряжению и боли, вдруг обмякло. Каждая клетка, каждый мутировавший мускул словно получили сигнал: «Всё кончено. Ты в безопасности. Отдыхай». Боже, как мне этого не хватало. И той сухой, аналитической части моего мозга, которая годами выстраивала логические цепочки в Global-Logix, и новому, жаждущему разрушения Зверю — нам обоим нужен был этот оазис покоя среди всего этого пепла.

Изабелла медленно перекинула ногу на ногу. Шелк платья натянулся, очерчивая линию её бедра, и в этом движении не было вульгарности — только ледяной расчет хищника, знающего силу своего оружия. Она наконец подняла на меня взгляд, и её глаза блеснули в полумраке, как два черных зеркала.

— Ты немного опоздал на сеанс, Джейкоб, — голос Изабеллы прозвучал не со сцены, а словно изнутри моей собственной головы. Мягкий, глубокий, он вибрировал прямо в моих костях. Она сидела на стуле, лениво перекинув ногу на ногу. В этом странном свете её кожа казалась фарфоровой, а измятое шелковое платье — изысканным нарядом. — Но не волнуйся. Самое интересное я приберегла для тебя.

Она медленно поднялась. Её движения были тягучими, почти гипнотическими, словно она плыла сквозь плотный, невидимый кисель. Она пошла ко мне, и каждый её шаг был танцем, а воздух вокруг неё, казалось, искрился. Когда она подошла вплотную, я почувствовал, как этот цветочный аромат забивает легкие, туманя разум. Она протянула руку и кончиками пальцев коснулась моей щеки. Её кожа была прохладной и невероятно нежной.

— Ты так устал, Джейкоб... Вся эта борьба, этот вечный голод... Ты ведь не этого хотел, верно? Ты просто хотел быть значимым. Чтобы тебя заметили.

Её ладонь медленно скользнула ниже, очерчивая линию челюсти, и остановилась на шее, прямо там, где под слоем измененных мышц тяжело и неритмично толкала черную кровь сонная артерия. Я почувствовал её тепло. Оно было пугающим, почти забытым — живое, человеческое тепло, лишенное лихорадочного жара мутации. Мои пальцы, всё еще сжатые в кулаки, дрожали. Зверь внутри больше не скалился. Он замер, завороженный этим прикосновением, как дикое животное, которое впервые в жизни не ударили, а погладили.

— Сними это, Джейкоб, — прошептала она, и её дыхание, пахнущее медом и дурманом, коснулось моих губ. — Тебе больше не нужно прятаться. Здесь нет солнца, которое выжигает твою суть. Здесь только мы.

Её пальцы уверенно легли на край моего глубокого капюшона. Я инстинктивно напрягся, готовый перехватить её кисть и сломать кости, но тяжелый аромат цветов, казалось, парализовал мою волю. Она медленно стянула капюшон назад. Прохладный воздух кинозала коснулся моей головы, и я почувствовал себя обнаженным, лишенным своей брони. Затем её руки поднялись к моим тактическим очкам. Это был предел. Мой аналитический мозг взвыл: «Слепота — это смерть. Не давай ей снять фильтры!». Но Зверь, одурманенный покоем, лишь удовлетворенно выдохнул. Когда она сняла очки, мир на мгновение расплылся, а затем обрел пугающую, сверхъестественную четкость. В этом мягком, искусственном свете Изабелла выглядела не просто красиво — она казалась единственным живым объектом в мертвой вселенной.

Она шагнула еще ближе, так что между нами не осталось даже миллиметра пространства. Её тонкие руки легли мне на грудь, поверх жесткой, пахнущей порохом и пылью синтетики. Я чувствовал контраст: мои мышцы, твердые как мореный дуб, и её пальцы — хрупкие, податливые, почти прозрачные.

— Какое тяжелое сердце... — её ладонь скользнула к замку моей куртки. — Оно бьется так, будто хочет проломить ребра. Расслабься. Отпусти его.

С тихим шелестом молния поползла вниз. Она медленно развела края куртки, и её пальцы коснулись моей кожи над ключицей. Я вздрогнул. Контакт тонкого шелка её платья с моей грубой экипировкой рождал странный, почти болезненный зуд. Изабелла вела руками по моим плечам, постепенно освобождая меня от тяжелой верхней одежды, пока куртка не упала к моим ногам бесформенным черным пятном. Я стоял перед ней в одной тонкой футболке, чувствуя себя так, словно с меня содрали кожу. Мой Зверь теперь полностью контролировал дыхание — оно стало глубоким, хриплым, в такт её движениям. Изабелла прижалась ко мне всем телом, и я ощутил мягкость её груди сквозь тонкую ткань платья. Это было кощунственно. Я — монстр, перемазанный в крысиной крови и дегте, и она — чистое, благоухающее воспоминание о мире, которого больше нет. Её руки скользнули мне на затылок, пальцы запутались в моих волосах, слегка оттягивая голову назад. Она смотрела на меня снизу вверх, и в её глазах мерцало торжество. Она видела, как хищник превращается в податливую глину. Её губы, влажные и манящие, замерли в нескольких сантиметрах от моих.

— Этот дар не просто убивает, Джейкоб, — нежно шептала она, наклоняясь к самому моему лицу. Её дыхание обжигало губы. — Он лишь берет то, что мы годами заталкивали поглубже в подвал своей души. Наши Грехи стали нашей плотью.

Она потянулась ко мне, и я почувствовал, как она прижимается налитой и мягкой грудью к моей руке. Сквозь тонкую ткань её платья я отчетливо ощутил обжигающую наготу её кожи. Это было слишком откровенно для этого мира трупов и крови. Её пальцы, тонкие и нежные, накрыли мои ладони. Она медленно взяла мои руки и, не сводя с меня глаз, положила их себе на бедра, заставляя меня почувствовать изгиб своего тела.

— Посмотри на меня... — её шепот пробирал до костей. — Я ведь тоже была другой. Я училась здесь, в этом кинотеатре. Мечтала о мировой славе. Хотела стоять на сцене под ослепительным светом прожекторов, чтобы тысячи глаз смотрели на меня с обожанием... Но реальность этого мира — бетонная дробилка. Всё уперлось в судей. Они не видели моей натуры, Джейкоб. Они видели только мясо. Оболочку.

Экран передо мной вспыхнул. Я видел идеально четкую, яркую проекцию её воспоминаний. Гримерка. Запах дешевой пудры. И он — тучный мужчина, похожий на кабана. Жирные пальцы, мерзкие лоснящиеся усы. Он сидел в кресле, глядя на неё как на товар.

— У меня был выбор: жить в страхе или вывернуть эту суть в свою сторону. Он был моим первым, Джейкоб. Тот, под кого я легла, чтобы получить роль. Чтобы стать лучше. А знаешь, что случилось с ним позже? — Она уже сидела на мне сверху, обхватив мои бедра своими ногами. Она медленно двигалась, втираясь в меня, заставляя мой пульс колотиться в висках. — Он выпал из окна. Наверное, случайно оступился... после того как ломал жизнь очередной девочке своими вонючими, сальными пальцами.

Её губы почти коснулись моих. Она была воплощением всего, чего я когда-либо хотел в свои самые темные ночи. Идеалом, которого я никогда не заслуживал. А теперь я могу взять всё, чего только хочу.

— У нас всё получится, Джейкоб, — её шепот сорвался на влажный, лихорадочный выдох, полный предвкушения. — Мы — пик этой эволюции. Мы возглавим этот город, а потом и весь этот сгоревший мир. Все эти людишки, прячущиеся за заборами, Рон с его жалкими амбициями, Блейк с его армией перепуганных кукол — они станут просто нашим ресурсом. Нашим стадом. Мы построим новый Эдем прямо на их костях.

Она подалась еще ближе. Её движения стали ритмичнее, откровеннее, заставляя мою кровь пульсировать в висках.

— Каждый выживший будет поклоняться нам, — продолжала она, задыхаясь от собственной проекции. — Они будут умолять нас о боли или о наслаждении, и мы будем решать, кому что дать. Мы станем их новыми богами. И мы не будем править в одиночестве, Джейкоб... В нас течет совершенная кровь. Мой абсолютный контроль над разумом и плотью, помноженный на твою первобытную, несокрушимую мощь. Мы сольемся воедино, и у нас родятся идеальные биологические де...

В этот момент я схватил её за шею.

Мир замер. Розовый туман в моей голове не просто рассеялся — он вымерз. Пальцы сомкнулись с такой силой, что я услышал, как протестующе хрустнули хрящи гортани. Лицо Изабеллы начало краснеть, а затем стремительно наливаться багровым. Она захрипела, задыхаясь, её руки судорожно вцепились в мои запястья, стараясь разомкнуть тиски. В её глазах, где секунду назад плескалось обещание вечного рая, теперь застыл дикий, животный ужас. Она осознала: её чары, её нейронный яд не смогли растворить мою суть до конца.

— Вначале я даже тебе поверил, — произнес я. Мой голос звучал сухо и холодно, как смертный приговор. — Но твоя милая история сломалась на моменте самоубийства.

Я наклонился еще ближе, чувствуя, как её сердце под моими пальцами колотится в безумном ритме.

— Мой слух теперь фиксирует всё, Изабелла. Каждый твой вздох. Каждое сокращение сосудов. И когда ты говорила о том, что он «выпал из окна»... твое сердце пропустило удар. Едва заметная аритмия. Ты не просто смотрела, как он падает. Ты убила его. Ты подставила его, выдав всё за суицид. Ты — не жертва обстоятельств. Ты — хищник, который просто выбрал другой способ охоты.

Я продолжал душить её, наблюдая, как из её глаз катятся слезы — настоящие или вызванные удушьем, мне было плевать. Мой Зверь внутри довольно заурчал: эта правда была слаще любого её феромона.

Одним резким движением я швырнул её обратно на диван. Изабелла упала мешком, судорожно хватая ртом воздух, прижимая ладони к багровым следам на шее. Морок исчез. Зал снова пах пылью и смертью.

— А теперь, — холодно отрезал я, возвышаясь над ней темной, неминуемой тенью, — говорить буду я. А ты будешь слушать. И надейся, что твоя информация окажется ценнее твоей лжи.

Глава 18. За спиной Зверя

Изабелла жадно глотала воздух, и каждый её вдох сопровождался свистящим, болезненным хрипом. В полумраке зала «Гранд-Ривер» она больше не выглядела богиней. Теперь это была просто красивая девушка в измятом шелковом платье, чья идеальная кожа в свете пробивающихся лучей казалась серой, как пыль на заброшенных креслах. Магия её феромонов окончательно выветрилась, оставив после себя лишь горький привкус былых ощущений.

— Говори, — повторил я, и мой голос, лишенный всякой человеческой теплоты, ударился о пустой экран, как стальной молот.

Она подняла на меня взгляд. В нем больше не было похоти — только расчетливое понимание того, что её жизнь теперь висит на тонкой нити моей воли.

— Рон… он никогда не собирался просто «исследовать» этих тварей, Джейкоб, — она с трудом сглотнула, прижимая ладонь к багровым следам на шее. — Ему плевать на «Апекс» и на спасение человечества. Он готовит переворот.

Я не шелохнулся. Я замер, впитывая информацию с особой жадностью.

— Блейк — солдат, он видит мир как периметр, который нужно защищать. Но Рон… Рон видит в этом хаосе возможность построить свою собственную корпорацию. Тот ребенок из «Острова веселья»… он был ему нужен как инструмент. Я не знаю, как именно он собирался его использовать — возможно, как биологическое оружие против гвардейцев или как ключ к управлению остальными «пустыми», но этот малый — сердце его плана.

Она замолчала на мгновение, и в её глазах промелькнула искра чего-то похожего на злорадство.

— И есть еще кое-что, о чем тебе стоит знать. Рон не спускает глаз с твоей подружки. Нана… она под плотным наблюдением. Он знает, что ты вернулся другим. И он готов в любую секунду схватить её и использовать как приманку, чтобы выманить тебя из теней и заставить служить ему. Для него она — просто ликвидный актив, который можно обменять на твою покорность.

Я почувствовал, как в груди снова начинает ворочаться тот самый раскаленный свинец. Нана. Мой «временный балласт», который я так старательно пытался сбросить. Оказалось, что в этой шахматной партии Рон уже сделал ход, о котором я не подозревал.

Мой мозг начал быстро выстраивать план следующего хода в этой игре. Я медленно подошел к дивану и встал прямо напротив неё, глядя сквозь темные линзы тактических очков.

— У тебя есть выбор, Изабелла, — произнес я, и мой голос стал тихим, почти вкрадчивым. — Первый вариант: ты начинаешь играть по моим правилам. Ты станешь моими глазами и ушами внутри блока Рона. Ты будешь делать всё, что я скажу, и тогда я дам тебе то, чего ты так жаждешь — безопасность и власть в том мире, который я построю. Я сохраню тебе жизнь, и она будет стоить гораздо больше, чем это дешевое шоу в пустом кинотеатре.

Изабелла затаила дыхание.

— Второй вариант: ты можешь уйти прямо сейчас. Я не стану тебя убивать. Ты вернешься к Рону, будешь и дальше улыбаться его сальным шуткам и надеяться, что он не скормит тебя «пустым», когда ты ему надоешь. Ты проживешь остаток своей жалкой жизни, убеждая себя в том, что ты сама этого хочешь, что ты свободна и не играешь по чужим правилам. Но мы оба знаем, что это ложь. Ты будешь просто оболочкой, ждущей воли более сильного.

Я наклонился к ней, и запах её страха стал для меня отчетливее любого парфюма.

— Решай. Либо ты — инструмент в моих руках, либо — мусор под ногами Рона. Время на размышление истекло еще до того, как ты вошла в этот зал.

Сектор С-1 тонул в тревожной ночной тишине, прерываемой лишь далеким, монотонным гулом дизельных генераторов. В административном блоке, надежно отгороженном от остального лагеря плотным нейлоном, тускло мерцала лампа. Рон сидел за своим столом, педантично перебирая какие-то ведомости — въевшаяся привычка менеджера, от которой он не мог отказаться даже на руинах цивилизации.

Полог резко откинулся. Вошла Изабелла.

Ее шелковое платье было измято, идеальная прическа растрепалась, а на бледной фарфоровой шее отчетливо проступали наливающиеся чернотой синяки — следы чудовищной, безжалостной хватки. Она тяжело дышала, словно загнанный зверь.

Рон медленно поднял взгляд. Его брови едва заметно дрогнули, но лицо сохранило маску снисходительного спокойствия.

— Я так понимаю, переговоры прошли не по плану? — сухо поинтересовался он, откладывая ручку в сторону.

Изабелла тяжело опустилась на стул напротив. Она выглядела напуганной и сломленной.

— Я сделала всё, как вы просили, — ее голос срывался. — Я применила всё... весь свой контроль. Но это не сработало. Он другой. Он просто не подчинился.

Она прикоснулась к синякам на шее, слабо поморщившись от боли.

— Он чуть не убил меня. Его ярость... она нечеловеческая.

Рон откинулся на спинку кресла, сцепив пальцы в замок. В его глазах не было ни капли сочувствия к своей помощнице, только холодный, циничный расчет.

— И почему же ты тогда жива?

— Он отпустил меня, чтобы передать послание, — Изабелла подняла на него покрасневшие глаза. — Сделку. Завтра вечером, как только зайдет солнце, вы должны привести Нану на пустую стоянку за третьим складом. Там не должно быть никого из ваших.

Рон прищурился, ожидая продолжения.

— Это его цена, — торопливо добавила она, нервно сглотнув. — За то, что он сохранил мне жизнь. И еще... он пообещал, что оставит лагерь в покое. Не станет убивать военных и не будет организовывать нападение на периметр, если получит девчонку.

В кабинете повисла густая тишина. Рон смотрел на Изабеллу, переваривая услышанное. Его мозг оценивал риски и выгоды. А затем его губы медленно растянулись в широкой, хищной улыбке. Изабелла, поймав этот взгляд, тоже слабо улыбнулась. Страх на ее лице постепенно сменился выражением покорного восхищения.

— Как и всегда, мой гениальный господин всё продумал наперед, — промурлыкала она. — Всё вышло в точности так, как вы и говорили. Он клюнул.

— Разумеется, — самодовольно хмыкнул Рон, поднимаясь из-за стола. Он обошел его и по-хозяйски положил руку на ее дрожащее плечо. — Эванс предсказуем в своей примитивной привязанности. Он думает, что диктует условия, но на самом деле сам шагает прямо в наши сети. На этой стоянке мы устроим ему ловушку, из которой он уже не выберется.

Рон посмотрел в темноту за пределами палатки. В его взгляде теперь читалась не просто жажда власти, а нечто куда более первобытное, голодное и темное. Симбиот пустил глубокие корни в его разуме.

— Мы убьем его, — голос Рона понизился до зловещего шепота. — А после... я поглочу его плоть. Тот концентрат силы, который пульсирует в его мутировавших венах, сделает меня еще сильнее.

День тянулся мучительно долго, словно густая, вязкая смола. Я прятался в глухих тенях заброшенного здания, пережидая, пока враждебное солнце не скатится за горизонт. Это время не было потрачено впустую. Мое тело, перестроенное вирусом, требовало калибровки. Я методично проверял пределы новой мышечной плотности: сжимал куски арматуры, пока металл не начинал гнуться под пальцами, и прыгал по обрушенным перекрытиям, оттачивая бесшумность приземления.

Еда окончательно превратилась в сухой, математический процесс поглощения калорий. Я пожирал найденные консервы, проглатывая жесткое, холодное мясо почти не жуя, чувствуя, как печь моего метаболизма мгновенно переплавляет это топливо в чистую, пульсирующую энергию для регенерации. Зверь внутри ворочался, раздраженный долгим ожиданием, требуя настоящей охоты, но мой внутренний аналитик держал его на строгом поводке. План был смертельно рискованным. Любая ошибка в расчетах привела бы к гибели, но на кону стояла слишком высокая цена — контроль над этой игрой.

Как только солнце начало садиться, окрашивая изломанный горизонт Ривер-Сити в цвет ржавчины, я уже был на месте. Пустая парковка за третьим складом утопала в длинных вечерних тенях. Я замер, слившись с темнотой, как хищник перед броском.

Звук тяжелого мотора разорвал тишину. На парковку медленно выкатился массивный внедорожник, поднимая пыль. Двери хлопнули. Рон вышел первым, облаченный в свой нелепый бронежилет, излучая самодовольство и уверенность хозяина положения. Следом за ним, словно покорная тень, выскользнула Изабелла.

А затем появилась она. Нана.

Как только девушка увидела меня, стоящего посреди пустой площадки, её глаза расширились, а брови удивленно взлетели вверх. В её взгляде читался шок. Возможно, от того, что я вообще пришел, или от той тяжелой, ледяной уверенности, которую теперь источала каждая моя клетка.

— Джейкоб? — выдохнула она, сделав робкое движение вперед.

— Вы сможете поболтать об этом позже, — резко бросил Рон, брезгливо поморщившись. — Сейчас у нас нет на это времени.

Но Нана его не послушала. Она сделала еще один неуверенный шаг, затем другой. Аккуратно и робко, словно боясь спугнуть дикое животное, она подошла ближе. Под её бледной кожей залегли глубокие тени — под её глазами виднелись синяки, было отчетливо видно, что те дни, которые она провела одна в лагере, стали для неё настоящим адом. Одиночество и паранойя едва не сломали её.

Она остановилась в полуметре от меня, не зная, чего ожидать.

— Прости, — тихо произнес я.

Одно короткое слово, в котором смешалось всё: и то, что я позволил ей уйти тогда, и то, кем я стал, и то безумие, которое должно было разразиться здесь через несколько секунд.

Её плечи дрогнули. Она шагнула мне навстречу и крепко, отчаянно обняла меня, уткнувшись лицом в мою черную куртку. Я почувствовал тепло её хрупкого, дрожащего человеческого тела — такой резкий контраст с моей собственной холодной, мутировавшей плотью.

— Давай поговорим об этом «позже», — прошептала она мне в грудь, и в её голосе прозвучала надежда на то, что это «позже» вообще наступит.

Я аккуратно отстранил её, задвигая себе за спину, и перевел взгляд на Рона.

Менеджер криво усмехнулся, нацепив на лицо маску корпоративного лидера, который собирается закрыть самую важную сделку в своей жизни.

— Джейкоб Эванс, — его голос разнесся по парковке. — Я умею ценить полезные ресурсы. Ты можешь получить всё, что хочешь. Ты можешь жить счастливой, тихой и сытой жизнью в новой империи, которую я здесь построю. У тебя будет статус, эта девчонка... Всё. Это твой последний шанс сделать правильный выбор.

Мой внутренний аналитик мгновенно оценил эту дешевую тираду, а Зверь лишь презрительно зарычал.

— Я отказываюсь служить такому червяку, как ты, Рон, — мой голос был ровным, лишенным эмоций, но он резал сгущающийся воздух, как стальное лезвие. — Твоя империя — это куча дерьма. А ты в ней — лишь жирный червь.

Лицо Рона мгновенно потемнело. Снисходительная улыбка исчезла, уступив место гримасе неприкрытой, уродливой ярости. Его маска спала окончательно.

— Тогда это твой выбор, Эванс, — процедил он сквозь зубы.

Он сделал шаг назад, вскидывая руку, и во все горло закричал:

— ОГОНЬ!

Глава 19. Объятия Жнеца

Эхо сорванного визга ударилось о бетон:

— ОГОНЬ!

Тень Джейкоба даже не дрогнула. Он лишь сместился на полшага назад, наглухо отрезав Нану от линии прицеливания. Мутировавшие мышцы под черной синтетикой сжались в спрессованный камень в ожидании свинцового шторма. Секунда. Вторая. Третья. Выстрелов не последовало. Оглушительная, мертвая тишина парковки нарушалась лишь далеким, утробным гулом дизельных генераторов.

Рон нервно дернул головой, озираясь по сторонам.

— ОГОНЬ! Какого хера вы ждете?! ОГОНЬ! — снова заорал он, и в его голосе теперь отчетливо звенела неподдельная, нарастающая паника.

Он вглядывался в длинные тени за складами, где должна была сидеть его засада, но оттуда не доносилось ни звука. И тогда воздух на парковке неуловимо изменился. Тот самый приторно-сладкий, тяжелый аромат экзотических цветов затопил пространство, мгновенно перебивая запах пыли и бензина.

Изабелла сделала плавный шаг вперед. В лучах уходящего, ржавого солнца ее измятое шелковое платье казалось отлитым из свежей крови.

— Мальчики, — промурлыкала она. Ее голос был нежным, обволакивающим, проникающим прямо в подкорку. Чистый нейронный яд. — Пожалуйста, опустите оружие. И подойдите сюда.

Из густых теней за третьим складом начали выходить люди. Один, пятеро, десять... Ровно восемнадцать вооруженных до зубов военных медленно шагнули на площадку, залитую закатным светом. Металлический лязг заполнил пространство: они бросали свои штурмовые винтовки на асфальт так, словно это были тяжелые, совершенно ненужные игрушки.

Их лица являли собой пугающее зрелище. На них не осталось ни армейской выдержки, ни жестокости, ни страха. Только блаженные, почти слюнявые улыбки и тупой, животный экстаз. Восемнадцать тренированных убийц смотрели на Изабеллу с таким абсолютным, парализующим вожделением, что их командир перестал для них существовать.

Она сделала свой выбор. Наша сделка в кинотеатре принесла свои плоды — Изабелла предпочла стать кукловодом в новом мире, а не мусором под ногами Рона.

Корпоративная империя менеджера рухнула за одну секунду. Он смотрел на своих солдат, переводил безумный взгляд на секретаршу, и до его мозга наконец дошло, что он всегда был лишь пешкой. Жалким слизняком на доске, где играли настоящие монстры. Лицо Рона приобрело землисто-серый оттенок. Он попятился, тяжело и часто задышав. Развернувшись, он попытался броситься наутек, перебирая ватными ногами в направлении спасительного внедорожника.

Зверю даже не нужно было команды. Он просто взял управление на себя. Для человеческого глаза, для застывшей в ужасе Наны, это выглядело так, словно черная тень просто оторвалась от асфальта, размазалась в пространстве и материализовалась прямо на пути беглеца. Джейкоб вырос перед ним монолитной стеной. В своем темном капюшоне и тактических очках он был для Рона ожившим кошмаром. Жнецом, пришедшим совершить окончательный акт правосудия.

— Стой... стой, стой! — Рон затормозил так резко, что едва не упал, взмахнув руками. Он выставил перед собой дрожащие ладони, словно они могли защитить его. — Пожалуйста... Джейкоб, пожалуйста, не надо! Нет! Мы всё обсудим...

Джейкоб не произнес ни слова. Разговаривать с едой не имело смысла. Прямо сейчас для него жизнь менеджера по имени Рон не имела никакой ценности. Черный силуэт шагнул к менеджеру вплотную и плавно, почти бережно, обнял его за плечи. Со стороны, в лучах угасающего солнца, это могло показаться жестом утешения. Прощальным объятием старых коллег.

Правая рука Джейкоба в тактической перчатке легла Рону на грудь. С глухим, влажным треском, прорвавшимся сквозь жалкий скулеж, пальцы пробили кевларовый бронежилет, с легкостью разломали грудину и вошли глубоко внутрь. Рон дернулся в этих объятиях, издав глухой, булькающий звук. Джейкоб нащупал горячий, бешено колотящийся комок мышц, сжал его и безжалостно рванул на себя.

Тень медленно отстранилась, делая шаг назад. Рон еще несколько секунд стоял на ногах, покачиваясь. Он смотрел на своего убийцу широко распахнутыми, быстро стекленеющими глазами, в которых застыло абсолютное непонимание. Затем его взгляд опустился вниз. Там, где только что билось его сердце, зияла рваная сквозная дыра. Кровь толчками выплескивалась наружу, заливая белую офисную рубашку. Колени менеджера подогнулись, и он тяжелым мешком рухнул на пыльный асфальт.

Джейкоб возвышался над ним. Медленным, почти ритуальным движением Жнец поднес сжатую в кулак руку к лицу, скрытому в тенях глубокого капюшона. На несколько секунд на парковке наступила полная тишина. А затем Джейкоб медленно, небрежным жестом вытер рот черным рукавом своей куртки.

Охота была официально завершена.

Вкус крови Рона на языке был плотным, почти осязаемым — это была не просто жидкость, а концентрат его амбиций и той едва зародившейся мутации, которую он так и не успел обуздать. Зверь внутри меня довольно заурчал, переваривая этот дар. Я чувствовал себя триумфатором, победителем, который только что перешагнул через очередной барьер. Но вместе с этой мощью пришла и тяжесть. Тело гудело, каждая клетка вибрировала, требуя тишины и покоя. Я понимал: это не просто усталость. Это подготовка к следующему прыжку, к новой ступени эволюции, которую я заслужил.

Я медленно повернулся к Изабелле. Она стояла среди своих восемнадцати слуг, и в её взгляде не было ни тени страха — только мягкое, почти кошачье одобрение.

— Ты устранил лишь помеху, Джейкоб, — её голос скользнул по парковке, прохладный и вкрадчивый. — Рон был всего лишь переходной точкой, гнилой шестерёнкой, которая возомнила себя механизмом. Ты сделал то, что должно было случиться. Ты вырос.

Она подошла ближе, и я почувствовал её ладонь на своём плече. Её жест был почти нежным, союзническим.

— Ты прекрасен в своей силе, — промурлыкала она, и в её тоне прозвучала льстивая нотка — едва уловимая, ставшая частью её натуры. — Но не обольщайся слишком сильно. Рон был лишь пешкой. Настоящий король — это Блейк. У него армия, дисциплина и ярость солдата. Он не оставит тебя в покое, Джейкоб. И тебе стоит помнить об этом каждую секунду, когда ты решишь закрыть глаза.

Я посмотрел на свои руки, скрытые перчатками. Мозг аналитика начал обдумывать наш дальнейший план действий.

— Нам нужно уйти отсюда, — мой голос был задумчивым. — Когда они найдут своего локального лидера мертвым, они поймут, кто это сделал.

— И куда же? — Изабелла приподняла бровь, не убирая руки. — Ты знаешь безопасное место?

— Нет. Мы возвращаемся в кинотеатр, — я перевёл взгляд на Нану, которая всё ещё стояла в стороне, бледная, переводя бессмысленный взгляд между нами. — Нам нужно несколько дней. Мне нужно время, чтобы… осознать всё это. И мне нужно поговорить с ней.

Я чувствовал, как внутри меня перестраиваются мышечные волокна, поглощая энергию усвоенной плоти. Мне нужен был этот отдых, чтобы не сломаться под весом собственного могущества.

— Кинотеатр — это временный пункт, — продолжил я, обращаясь уже к обоим. — Буквально на пару дней. Нам нужно найти место, которое станет настоящей крепостью. Безопасное место не только от людей Блейка, но и от «пустых». Те, что бродят в тени, теперь представляют для нас даже большую угрозу, чем гвардейцы. Мы стали для них слишком заметными. Слишком… аппетитными.

Изабелла лишь понимающе кивнула, бросив короткий взгляд на своих восемнадцать верных псов.

— Кинотеатр так кинотеатр. Там хотя бы мягкие диваны, пусть даже пропитанные запахом заплесневелого попкорна.

Я не ответил. Я подошёл к Нане и молча взял её за руку. Её пальцы были ледяными, но она не отпрянула. Прежде чем планировать войну с Блейком или искать спасения в «Апексе», я должен был понять, остался ли во мне хоть кто-то, кому Нана сможет довериться.

Солнце окончательно скрылось, оставив город во власти долгой, голодной ночи. Мы уходили в темноту, унося с собой запах крови и новую, пугающую надежду.

Глава 20. Занавес

Я открыл глаза. В VIP-зале «Гранд-Ривер» стояла тяжелая, почти осязаемая тишина, какая бывает только в склепах, где время решило остановиться навсегда. Здесь не было ни разорванного экрана, ни сквозняков огромного общего зала — только глубокие кожаные кресла, чей бордовый бархат теперь казался почти черным, поглощая скудный свет. Запах старой дорогой отделки, лака и полированного дерева перемешался с удушливым ароматом осевшей пыли и едва уловимым, металлическим привкусом смерти, который я принес на своей одежде.

Слабая лампа у проектора мелко дрожала, бросая на стены дерганые тени. В этом неверном свете я увидел Нану. Она сидела на полу, прислонившись спиной к массивному подлокотнику дивана. Маленькая, бледная, затерянная среди этой неуместной роскоши, она казалась почти прозрачной, словно призрак из прошлой жизни, случайно оказавшийся в моем личном чистилище.

— Ты долго спал, — её голос был едва слышным, лишенным красок, как старая кинопленка. — Я уже начала думать, что ты... больше не проснешься. Что ты останешься там, внутри себя.

Я сел, и каждое движение отозвалось в теле низким гулом, словно внутри меня заработал тяжелый промышленный двигатель. Тело вибрировало от переизбытка силы, которой было тесно в человеческой оболочке. Зверь внутри затих, лениво переваривая плоть Рона, но я всё еще ощущал его присутствие в основании черепа — холодное, расчетливое, абсолютно чужое. Мои новые чувства сканировали зал: я слышал, как пылинки ударяются о поверхности, слышал замедленный, рваный ритм сердца Наны. Я видел её вены под тонкой кожей и невольно вычислял траекторию рывка. От этой мысли меня передернуло.

— Сколько я был в отключке? — мой собственный голос показался мне чужим, вибрирующим на низких частотах.

— Наверное, часа четыре, может, больше. Здесь нет часов, Джейкоб. Время здесь просто... остановилось.

Я посмотрел на свои руки. Пальцы подрагивали, эмоции, которые я едва сдерживал, просились наружу.

— Рон... — я запнулся, горло саднило, словно я глотал битое стекло. — Что он делал с тобой в лагере? Пока меня не было? Изабелла говорила, что он держал тебя взаперти. Она не лгала?

Нана горько усмехнулась, глядя в пустоту перед собой, туда, где когда-то крутили комедии для богатых бездельников.

— Он не бил меня, Джейкоб. Если ты об этом. Физическая боль — это слишком просто для таких, как он. Он предпочитал работать тоньше. Он... отравлял. Несколько раз в день он заходил в палатку, садился на край моей койки, слишком близко, так, что я чувствовала его дыхание, и начинал рассказывать. О том, что ты — уже не человек. Что ты — ошибка мутации, случайный сбой в коде вируса. Что ты ничем не отличаешься от тех тварей, которые грызут кости в подворотнях. Он смаковал подробности, Джейкоб. Говорил, что даже если ты чудом вернешься, то первым делом сожрешь меня, потому что твой голод сильнее твоей памяти.

Она судорожно вздохнула, сминая пальцами подол своей куртки.

— Он хотел, чтобы я сама приползла к нему. Чтобы я умоляла о «защите». Чтобы я боялась твоего возвращения больше, чем гвардейцев Блейка или «пустых» за забором. Он каждый день повторял, что я «особенная», что я важна для его нового мира, что я могу заниматься чем захочу под его крылом... И я... я начала ему верить. В этой темноте и одиночестве ложь становится единственной реальностью. Я и правда начала думать, что ты не вернешься. А если и придешь, то только для того, чтобы закончить то, что начал вирус. Мне снились кошмары: тот ребенок в садике и то, как ты рвешь его на части. Мне снилось, что ты ходишь кругами вокруг моей палатки, царапая брезент когтями и выжидая, пока я выйду.

Нана подняла на меня глаза, и в них было столько выжженной, пепельной усталости, что мне стало физически больно — старая, человеческая боль пробилась сквозь ледяную корку Зверя.

— А когда ты убил его на парковке... я увидела в твоих глазах именно то, о чем он говорил. Тот самый голод. Бездонный. Черный.

Я опустился на пол рядом с ней, сохраняя дистанцию в пару метров, чтобы не напугать её своей аурой хищника. Достал из нагрудного кармана серебряного паука. Буква «L» тускло блеснула, поймав последний умирающий фотон лампы.

— Посмотри на это, — я положил кулон на раскрытую ладонь. Металл казался неестественно холодным. — Я никогда не рассказывал тебе про Лиз. Не мог. Этот кулон... он слишком дорого мне обошелся. Пять лет назад у меня была жизнь. Настоящая, скучная, прекрасная жизнь. Любовь всей моей жизни, Элизабет. Мы жили в крошечной квартире на окраине, где из свежей грязью и дождем. Наши отношения были чистыми, открытыми... мы строили планы на десятилетия вперед. Я помню запах её волос — лаванда и весеннее небо.

Я сглотнул вязкую, горькую слюну, вспоминая детали, которые годами пытался стереть.

— Но однажды, пока я был на работе, пересчитывая свои бесполезные накладные, произошло то, чего я бы не пожелал и самому дьяволу. Трое ублюдков с богатыми фамилиями и влиятельными родителями приметили её, когда она шла из библиотеки. Начали приставать прямо на улице, а потом... потом просто заволокли в переулок за мусорными баками. Когда я вернулся домой, я увидел её. Она сидела на полу, как ты сейчас. Лицо в кровоподтеках, одежда разорвана, а взгляд... взгляд был мертвым. В нем больше никогда не было того света. Я пытался бороться. Пытался сделать всё по закону, верил в правосудие. Но я был слаб — просто бесполезная пылинка в огромном механизме. Полиция улыбалась мне в лицо, получая конверты от адвокатов тех мразей. Дело замяли. Они остались безнаказанными, продолжали смеяться в тех же барах.

Я замолчал, чувствуя, как внутри закипает черная желчь.

— Прошли месяцы. Я убеждал себя, что мы справимся, что время лечит. Но я ошибался. Она просто уходила в себя, слой за слоем. В один вечер я вернулся и обнаружил, что она дома, но заперлась в ванной. И знаешь, что самое страшное? Я ведь даже не пытался вскрыть ту дверь. Я просто сидел в коридоре, прислонившись спиной к косяку, и слушал, как бесконечно льется вода в раковине. Я... я просто сломался. Я знал, что она там делает, я слышал тишину за шумом воды. Но мне было так страшно увидеть её лицо, так страшно признать свое окончательное поражение, что я просто сидел и ждал. Ждал, пока наступит тишина. Тот Джейкоб был трусом. Тенью человека без стержня.

Я сжал кулак, и серебряный паук впился в ладонь, впиваясь в кожу. Черная капля крови упала на пыльный ковер.

— Я ненавидел себя за каждый вдох, который делал в мире, где её больше нет. И когда я защитил тебя в супермаркете... когда я выстрелил тому уроду в голову, не думая о последствиях... я делал это не потому, что я герой. Я просто не хотел снова сидеть под дверью и ждать, когда умрет надежда. Я просто хотел хотя бы раз в жизни не быть трусом.

Нана осторожно, почти невесомо коснулась моей дрожащей руки. Её пальцы были теплыми, живыми, и этот контакт обжег меня сильнее, чем пули гвардейцев.

— Ты больше не тот парень из квартиры, Джейкоб. Тот парень не прошел бы сквозь ад лагеря Блейка ради меня. Тот парень не рискнул бы всем, ради меня на парковке.

Я глубоко вздохнул, глядя на чистый белый экран VIP-зала, который теперь казался мне огромным саваном.

— Я изменился, Нана. Окончательно. В моих венах течет черная дрянь, и я только что голыми руками убил человека, не почувствовав ничего, кроме сытости. Я не знаю, сколько во мне осталось от того человека, который когда-то улыбался курьеру Марио. Но я знаю одно: Блейк не простит нам Рона. Город будет сжиматься вокруг нас, превращаясь в огромные тиски.

Я повернулся к ней, заставляя себя смотреть прямо в её глаза, не прячась за тенями.

— Я буду твоим щитом. Твоим мечом. Но мои руки теперь всегда будут в крови, и этот запах никогда не отмоется. Это цена нашей свободы. Это цена того, что мы всё еще дышим. Ты готова идти рядом? Зная, что я больше не человек в привычном смысле? Зная, что каждый мой шаг — это прогулка по самому краю бездны?

В зале снова повисла тяжелая, густая тишина. Нана смотрела на меня долго, очень долго, и в её взгляде больше не было того парализующего ужаса. Там было что-то новое — осознанное принятие неизбежного. Она слабо, почти незаметно улыбнулась сквозь пелену слез.

— Наверное, в этом новом мире выживают только такие... такие как ты — странные, сломанные, пересобранные заново. Я пойду. У меня больше нет никого в этом пепле, кроме тебя. И причина не в том, что я слабая и умру через час, стоит мне выйти на улицу в одиночку. Причина в том, что я готова меняться. Готова становиться сильнее вместе с тобой, Джейкоб. Какими бы мы ни стали.

Я закрыл глаза, чувствуя, как Зверь внутри согласно урчит. Первая часть нашей истории — истории бегства и страха — подошла к концу. Мы нашли друг друга в этом радиоактивном пепле, среди руин цивилизации. Но впереди был Блейк, секреты лабораторий, новые монстры и правда о вирусе, которая могла окончательно стереть последние остатки человечности. Занавес опустился, оставляя нас в тени старого кинотеатра, готовых к началу новой, куда более масштабной и кровавой сцены.

«Продолжение истории уже завтра! Ищите книгу «Зверь: Право сильного» на моей странице»