Зубная фея

Глава 1

Стоя посреди пустой квартиры, я смотрела, как хлопнула и закрылась навсегда входная дверь. Всё. Он ушёл.

Мой бывший муж, с которым мы прожили восемь лет, наконец выдавил из себя признание, которое я, честно говоря, давно читала по его глазам. Он влюбился, представляете? В свои сорок с хвостиком, влюбился «как мальчишка» - его собственные слова. И вот теперь переезжает с новой пассией на Кипр, будет там открывать свой маленький бизнес, загорать и, видимо, радоваться жизни без меня.

Я поплакала, конечно. Пару недель.

Погоревала, перебирая в голове наши общие годы - не то чтобы бурные и полные любви, но вполне себе ровные, комфортные. Делить нам, в сущности, было нечего. Детей мы не нажили, и это, наверное, к лучшему. Не пришлось теперь объяснять ребёнку, почему папа уходит к другой тёте. А квартира была моей собственностью - досталась от умершей матери, так что размен и судебные тяжбы мне не грозили.

— Ты ещё молодая, Лидок, — сказал он на прощание, уже стоя в прихожей с чемоданом. В его голосе звучало снисходительное утешение, от которого у меня внутри всё переворачивалось. — Найдёшь себе кого-нибудь. Может, и родишь даже, если не будешь слишком много о работе думать.

Я тогда промолчала, только усмехнулась про себя. Оценила намек.

«Слишком много о работе» - это он про мои вечные дежурства в сетевой стоматологической клинике, про бесконечные курсы повышения квалификации, про диссертацию, которую я так и не дописала из-за того, что, как выяснилось, пыталась спасти наш брак, взвалив на себя всё бытовое и финансовое бремя.

Но развод подействовал на меня отрезвляюще. Как холодный душ в разгар летней жары. И я вдруг поняла: если не сейчас, то никогда. Пора брать жизнь в свои руки и менять ее кардинально.

Всю свою сознательную жизнь я проработала на кого-то - сначала набиралась опыта в государственной поликлинике, потом в дорогой сетевой клинике с дурацким дресс-кодом и бесконечными отчётами. Я лечила зубы чужим людям, делала это на совесть, профессионально, но всегда чувствовала себя винтиком в чужой машине. А хотелось мне всегда быть сама себе хозяйкой, своего дела хотелось. И собственной клиники, ну или на худой конец, хотя бы своего кабинета.

И вот, когда дверь за бывшим захлопнулась, в голове словно щёлкнуло. Я подошла к столу, взяла телефон и набрала номер по объявлению, которое сохранила еще месяц назад. Тогда развода еще ничего не предвещало.

Это было помещение на первом этаже в центре, с отдельным входом, окнами на оживлённую улицу - идеальное место для частной стоматологической практики. И цена, на удивление, вполне разумная. Оформлю ИП, повешу вывеску, закуплю все необходимое – и вперед!

В трубке ответил бодрый женский голос, и мы договорились о просмотре на сегодня.

Стоя на пороге, я оглянулась на опустевшую квартиру. Только что отсюда ушёл человек, с которым я делила жизнь почти десять лет. Ушёл, оставив после себя только лёгкий запах пряного парфюма и стопку журналов об авто. На душе было пусто, но эта пустота казалась не траурной, а скорее похожей на чистый холст. Начало новой главы.

Зазвонил телефон, вот и такси подъехало. Быстро они сегодня.

Я заперла дверь и вышла из дома. Вдохнула холодный осенний воздух, подняла воротник пальто и улыбнулась прохожему, который случайно встретился со мной взглядом. Ему это, наверное, показалось странным: чужая женщина улыбается неизвестно чему. А я улыбалась потому, что впервые за долгие годы чувствовала: наконец-то я делаю правильный шаг. Не ради мужа, не ради начальства, не ради кого-то. А исключительно ради себя.

Вперёд, в новую жизнь! Начну всё с чистого листа.

Сев в такси, я уже вовсю прокручивала в голове план: где размещу кресло в новом кабинете, где поставлю стерилизатор, какую куплю мебель для зоны ожидания. И конечно, я даже не думала о том, что через несколько недель очнусь в теле девятнадцатилетней барышни, только что умершей от заражения крови.

Как можно в здравом уме предполагать такое?

Еще до развода

Каждый вечер, когда город за окном погружался в сумерки и уличные фонари зажигали свои жёлтые глаза, я забиралась на диван с планшетом и погружалась в мир идеальной стоматологии. Я листала сайты европейских клиник - немецких, швейцарских, где в каждом фото сквозила стерильная, выверенная до миллиметра красота. Американские блогеры-стоматологи выкладывали видео операций под микроскопом, где даже крошечный канал выглядел как произведение искусства. Китайские коллеги поражали скоростью и техничностью - их руки двигались с хирургической точностью, а зубы на послеоперационных снимках казались ненастоящими, настолько были безупречными.

Я смотрела, затаив дыхание, и вздыхала. Каждое такое видео отдавалось в груди сладкой, ноющей болью. Я тоже могла бы так, я знала, чувствовала это. Я ведь изучала до мельчайших подробностей все эти техники, читала статьи, проходила онлайн-курсы в перерывах между приёмами, заучивала названия новых материалов и систем имплантации. Но руки мои прижимались не к дорогим микроскопам, а к старенькому стоматологическому креслу в душном кабинете заштатной сетевой клиники…

Вместо того чтобы творить красоту, я торчала в духоте с дребезжащей бормашиной, получая небольшую, зато стабильную зарплату. Мой начальник, лысый мужик с вечно кислым лицом, экономил на стерилизации, на качественных материалах и на моём времени.

— Лидия Сергеевна, — отвечал он на мои вполне обоснованные претензии. — Не нужно пациенту объяснять нюансы, просто ставьте пломбу и идите дальше. У нас поток, очередь!

И да, я ставила, лечила, чистила каналы, вырывала зубы - но каждый раз чувствовала, что могла бы сделать лучше. Однако для этого нужны были инструменты, время, современное оборудование. А у меня был только жесткий график: сорок пациентов в день, пятнадцать минут на приём, вечно сломанный стерилизатор и фонтанчик, из которого текло чёрт знает что.

— Уволюсь, мать вашу, — шептала я сама себе каждый вечер, глядя на очередное видео идеально выполненной реставрации. — Уволюсь к чертям собачьим и открою свою клинику. Маленькую, но свою. Где будет микроскоп, где будет пахнуть не дешёвым антисептиком, а чистотой и лучшими материалами – пусть их в первое время будет немного.

Я смотрела на руки американского хирурга - тонкие, уверенные пальцы, белые перчатки, безупречный разрез, и представляла, что это мои руки. Что это я стою над пациентом, которому только что поставила имплантат, и он смотрит на меня с благодарностью, потому что я сделала его счастливым. Я вылечила его качественно, красиво, и что немаловажно – надолго, если не навсегда.

Но проходило утро, я просыпалась, рассеяно целовала спящего мужа – он был творческой свободолюбивой личностью и работал по ночам барменом, и снова тащилась в клинику. Надевала халат в корпоративной расцветке по дресс-коду, мыла руки дешёвым мылом, которое сушило кожу, и принимала первого пациента.

И вот развод стал тем самым пинком, которого мне не хватало.

Наше время

Посмотрев помещение и сняв его, я наконец сделала это. Уволилась к чертям собачьим.

Собрала свои сертификаты, грамоты, дипломы - все те бумажки, которые доказывали, что я, Лидия Сергеевна Тараскина - отличный специалист, который растет профессионально. И не попрощавшись с начальником, вышла на улицу.

Вдохнула воздух свободы.

Времени теперь у меня хоть отбавляй. Мне всего тридцать пять, целая жизнь впереди… Кабинет, который я нашла по объявлению, уже ждал меня. Да, там еще предстоит все оборудовать, но это будет мой бизнес, я буду вкладываться в себя, в свое будущее.

И вот меня захлестнула настоящая профессиональная эйфория.

Впервые за долгие годы я могла делать не то, что приказано, а то, что хотела. И я хотела всего и сразу. Прямо сейчас.

Первым делом я пересмотрела сотни часов видео - от скучных лекций немецких профессоров до динамичных веселых обзоров от американских стоматологов-блогеров. Я шерстила форумы, где коллеги со всего мира делились опытом: кто-то показывал, как работать с новым типом композитов, кто-то хвастался самодельным инструментом для корневых каналов, а кто-то жаловался на вечно ломающиеся боры. Зарубежные сайты, китайские площадки, русскоязычные сообщества в соцсетях - я впитывала информацию как губка. Технологии шагали вперёд семимильными шагами, и я хотела идти в ногу с ними, а лучше - на полшага впереди.

За годы работы в клинике я умудрилась отложить приличную сумму. Мы с мужем почти никуда не ездили - он любил проводить отпуска у своей матери на даче – хотя теперь я понимаю, что скорее всего, он был там не один, а я всё откладывала и откладывала «на что-то серьёзное». И вот это «серьёзное» наконец настало.

Теперь я закупала инструменты, как маньяк-коллекционер: эндодонтические файлы с памятью формы, ультразвуковые скалеры, матричные системы для моделирования зубов. Деньги таяли на глазах, но я не жалела. Это были вложения в моё дело. В моё будущее.

Хотелось всего и сразу. Я заказывала пломбировочные материалы из Китая и Индии — качественные, но дёшевые, чтобы было на чём тренироваться. И конечно же западные образцы – для работы. Искала самые выгодные аукционы, торговалась с продавцами, выигрывала лоты с инструментами, которые в обычных магазинах стоили космических денег. Помню, как вскрыла первую коробку из Шанхая - внутри лежали микроинструменты для эстетической реставрации, тонкие, как иглы, и пахли новой качественной пластмассой. Я гладила их пальцами и улыбалась как ребёнок перед ёлкой.

Но главное, что меня увлекло по-настоящему - протезирование. Не банальные коронки, которые я ставила сотнями в клинике, а настоящее, тонкое искусство. Аддитивные технологии. Японские циркониевые блоки. 3D-печать окклюзионных накладок.

Я сама рисовала эскизы.

Сначала от руки, в блокноте, потом осваивала программы для трёхмерного моделирования. Пальцы привыкали к мышке, а глаза учились видеть зуб не просто «деталью», а объёмным объектом с сотнями нюансов. По этим эскизам я выпиливала заготовки из восковых блоков, а потом в дело вступала настоящая алхимия - горелка, припой, шкурки для шлифовки и полировки. Я сидела за своим маленьким рабочим столом, в защитных очках, с крошечными кусачками в руках, и выводила анатомическую форму бугорков и фиссур. Это напоминало ювелирную работу, только вместо драгоценностей я создавала зубы. Искусственные, но почти настоящие, почти живые.

Кое-то из знакомых говорил, что вся возня - дело не женское. Дескать, руки не те, да и терпения не хватит. Какие глупости! Мои руки держали бормашину пятнадцать лет, они знали, как чувствовать твёрдость эмали, как не провалиться в пульпу, как сделать тончайший скол незаметным.

Я нашла себя. Я уже давно поняла, что стоматология - не просто «заделать дырку в зубе» а настоящее искусство.

Сначала, конечно, получалось странное. Первая моя коронка, сделанная из дешёвого китайского материала, выглядела как зуб гоблина - слишком массивная, с грубыми гранями. Я осмотрела ее с мощной лупой и поняла, что это провал. Пришлось переплавлять, переделывать, шлифовать заново… Но я не сдавалась. Пересматривала сотни раз обучающие видео, меняла сплавы, пробовала другие режимы обжига. С каждой новой пробой руки становились увереннее, а глаз точнее.

И вот однажды я выложила первые фото своих работ на страницу в соцсети своей клиники. Коронка из диоксида циркония, которую я спаяла и отполировала вручную, поблёскивала на снимке так, что казалась живой. Фиссуры были проработаны до миллиметра, а цвет подобран под соседние зубы с такой точностью, что мама не горюй.

Каково же было моё удивление, когда на следующий день мне написала бывшая коллега по клинике.

— Лидия Сергеевна, — начала она. — Я видела ваши фото. Это великолепно. Скажите, а вы не могли бы мне сделать коронку? Моя старая уже треснула, а к нашему клиническому стоматологу я не хочу – вы же понимаете, да? И смайлик такой ехидный прицепила.

Да, я понимала…

Так что улыбнулась и написала в ответ:

— Конечно, приходите. Буду рада.

Удивительно, но сразу после того, как я сделал зубы той коллеге, ко мне потянулись клиенты.

Сначала - бывшие коллеги, потом их знакомые, потом совсем незнакомые люди, которые узнавали обо мне через сарафанное радио. Я работала как одержимая: с утра до вечера, иногда без обеда, но не чувствовала усталости. Каждый новый зуб, каждая коронка, каждая реставрация становились для меня маленьким произведением искусства.

Я никогда не обманывала клиентов. Не рассказывала басен о чудодейственных свойствах своих пломб, не обещала, что они простоят вечность. Честно говорила о сроках, о материалах, предупреждала о возможных осложнениях.

Тем не менее клиенты, глядя на результат, частенько качали головами, приговаривая с довольным видом:

— Лидия Сергеевна, это просто волшебство! Как у вас так получается?

— Волшебство? — хотелось ответить мне. — Три раза ха-ха! Если бы… Просто годы практики, ночи за видеоуроками и бесконечная любовь к своему делу. Никакой магии в моей работе не было - только труд и страсть.

Я горела на работе. И была на седьмом небе от счастья, потому что впервые в жизни делала то, что хочу, и получала за это не только деньги, но и признание. Через полгода самостоятельной работы я стала зарабатывать больше, чем в сетевой клинике с её бесконечными отчётами и начальником-скрягой. Теперь деньги позволяли мне заказывать более дорогие и редкие материалы: японские композиты, швейцарские боры, американские системы для имплантации.

Но мне хотелось большего. Я мечтала двигаться вперёд, осваивать новые техники, быть в авангарде современной стоматологии. И сейчас как раз собиралась поехать на продвинутые курсы в Великобританию – намечался трёхнедельный интенсив по эстетической реставрации, который обещал научить меня тому, о чём я даже и мечтать не смела еще некоторое время назад. Билеты были куплены, оставалось только подтвердить оплату.

И никакая жизнь с разводом не заканчивается, это я поняла на своей шкуре. У меня впереди теперь было намного больше планов, чем во время замужества.

Главное - держать нос по ветру и гнать мысли о том, что теперь в этом мире я никому не нужна.

Я медленно брела по вечерней улице от остановки к дому, охваченная идеями. В голове роились планы: как переоборудовать кабинет, расширив его, где раздобыть редкий полимер для моделирования, что делать с пациентом, у которого редкий случай - корни зубов настолько кривые, что непонятно как к ним подступиться... Мысли путались, перебивали друг друга, и я с трудом удерживала их в порядке.

Ох, а ведь на завтра сразу четверо записались. С утра - сложное протезирование, потом два корневых канала, а вечером - консультация по имплантам. А еще Маринка! Моя новая ассистентка, которую я взяла на полставки, так и не ответила на звонок. Выйдет ли завтра на работу или опять скажется больной, как она уже делала неоднократно. Ну никакой ответственности у человека!

Надо будет пригрозить увольнением, а то совсем распустилась. А ещё завтра одной из клиенток будет жена заместителя мэра - дама на редкость придирчивая, считающая себя вправе указывать врачу, какие инструменты использовать...

Задумавшись, я слишком поздно заметила, что прямо на пути моего следования поперёк тротуара лежит здоровенная толстая ветка. Деревья в этом старом районе никто не подрезал, и ветер, видимо, сломал её прямо передо мной. Люди, не столь погружённые в свои мысли, спокойно обходили препятствие.

Люди, но не я.

Я продолжала шагать, думая о завтрашней работе, о Маринке, о том, где бы достать качественный силант для герметизации фиссур.

И вдруг…

Нога запнулась. Я почувствовала, как теряю равновесие, но тело не успело среагировать - слишком поздно. Крик застыл на губах, дыхание перехватило, и я полетела вперёд, размахивая руками, как глупая курица.

Мой лоб встретился с фонарным столбом. Тяжёлый, чугунный столб стоял на тротуаре ещё с дореволюционных времён - такой же старый и нелепый, как моя судьба, которая, видимо, решила посмеяться надо мной в последний раз.

Яркий свет ослепил, искры посыпались из глаз, как в дешёвых мультиках. А в следующий миг я провалилась в темноту.

Никакой боли, никаких мыслей. Только глухое, давящее чувство, что я улетаю куда-то вниз, в чёрную бездну, где нет ни моих инструментов, ни моих планов, ни моей новой отличной, налаженной и полной планов жизни.

А потом - холод, запах грязи, антисанитарии, чужое тело и боль в челюсти, которая разрывала всё моё новое, незнакомое существование. И чей-то хриплый голос: «Совсем плоха девка...»

Так началась моя вторая жизнь. В теле Лидии Извольской – барышни девятнадцати лет от роду.

В девятнадцатом веке. С гниющей десной и без единой капли антисептика.

Глава 2

Да, боль в челюсти…

Боль – это еще мягко сказано. Вообще-то ощущение было такое, будто кто-то взял мою челюсть и начал методично перетирать её в пыль тупым рашпилем. Боль не просто пульсировала, она жила своей жизнью, разрастаясь горячими щупальцами от самого корня зуба, который, как я подозревала, уже превратился в гниющую кашу. Каждый удар сердца отдавался в виске глухой, металлической дробью, а во рту ощущался привкус ржавчины и мерзкой сладости - верный признак начинающегося сепсиса.

— Марина, мать твою! — мысленно заорала я, тщетно пытаясь сфокусироваться в пляшущем освещении на потолке перед глазами – желтоватый он какой-то и стремный, вроде же недавно натягивали... — Где опять шляется эта девица, черт бы её побрал! Я же вчера с вечера просила продезинфицировать инструменты! У меня сегодня эта чертова жена заместителя мэра, дама капризная и нетерпеливая, а у нас тут конь не валялся…

Я попыталась приоткрыть рот, чтобы выпалить эту тираду вслух, и от резкой, стреляющей боли в левой нижней «шестерке» меня едва не вывернуло наизнанку. Язык наткнулся на шершавый, неровный край разрушенной эмали и… пустоту. Там не было даже культи, там была дыра. Глубокая, воспаленная, зловонная яма, из которой тянуло жаром. Портал в ад, не иначе.

Это был не мой рот, нет-нет-нет… От ужаса у меня даже глаз задергался. У меня вообще не было дырок – я следила за своим ртом, как за самой драгоценной частью тела.

— Эх, да совсем плоха ты, девка, — раздался над ухом скрипучий, чужой голос, от которого у меня мурашки побежали по загривку.

Я с трудом заставила веки открыться вновь. Весили они, кажется, по тонне каждое. Свет был тусклым, чадящим - не ровный холодный свет галогенных ламп, а жирное, желтое пламя свечей. А надо мной, вместо привычного стройного силуэта моей ассистентки Марины, склонились двое.

Мужчина и женщина. Мужчина еще ничего, аромат от него доносился пусть затхлый, но слегка ментоловый. Но женщина…

Боже мой, как она пахла: потом, кислой капустой, дегтем и старой мышиной норой. Всем этим сразу, и даже запах пирогов не перебивал противных ароматов.

На мужчине был видавший виды костюм с засаленным передом. На женщине – грязноватое одеяние, похоже – домотканое, из льна. На поясе у нее висела здоровенная связка ключей, которыми, судя по виду, только какие-нибудь древние лари отпирать.

— Барышня Лидия, слышишь меня? — мужик с редкой рыжей бороденкой ткнул меня пальцем в плечо. Палец был черным под ногтями. — Ты как, жива?

Я хотела сказать: я вам тут не барышня Лидия, я просто Лидия Сергеевна, и если вы сейчас же не отойдете от меня, я вызову охрану…

Но из горла вырвался лишь сдавленный хрип. Язык распух и казался чужим, ватным, а челюсть слушалась с таким скрипом, будто в ней вместо суставов был какой-то ржавый механизм.

Оглянувшись, я поняла, что лежу не в своем удобном ортопедическом кресле, а на жесткой, резной, деревянной лавке, покрытой какой-то тряпкой. Рядом, на грязном столе, валялись щипцы: ужасные, кованые, с ржавыми пятнами у основания. На них, кажется, еще остались бурые следы крови предыдущих пациентов. И моей крови тоже!

Меня захлестнула волна тошноты и ледяного ужаса. Я вдруг вспомнила, как «умерла» здесь, в этой новой, незнакомой реальности. Вспышка боли, жар, бред… и вот я здесь. В теле какой-то несчастной Лидии, которую эти варвары убили, просто вырвав зуб грязными инструментами.

А в той жизни? Там я получается, тоже умерла! Стукнувшись лбом о фонарь и… вот я здесь! Но, похоже, ненадолго!

Боль, разлившаяся по левой стороне лица, красноречиво говорила: я не жилец. Внутри десны бушевало пламя. Мой профессиональный опыт врача-стоматолога, даже сквозь пелену бреда, быстро нарисовал страшную картину: периостит, переходящий в остеомиелит, заражение крови…

— Где? — просипела я, с ужасом осознавая, что мой голос звучит ниже и тоньше, чем раньше. — Где мои инструменты?

Рыжий мужик переглянулся с бабой и усмехнулся, обнажив гниловатый пенек зуба сбоку.

— Очухалась, гляди-ка! Бредит, правда, ну да это и понятно. А инструменты вон, — он кивнул на стол, где среди ошметков ткани и засохшей крови лежало ржавое орудие пытки. — Ты как, Лидка? А то батька твой уже за попом послал…

— Не надо попа, — выдавила я, чувствуя, как внутри меня, сквозь боль и страх, начинает закипать дикое, профессиональное возмущение. — Дайте мне лучше кипяток. Много кипятка. И… и водку. Саму крепкую. Лучше спирт!

В моей голове, словно спасательный круг, мелькнула мысль, которая пересилила даже панику: если я сейчас не обработаю эту рану, я умру снова – здесь, в этой новой жизни, где чудом оказалась. И еще неизвестно, куда попаду еще… лучше уж здесь остаться, тут хоть люди есть, пусть и грязнули каких свет не видывал. Может, я вообще окончательно умру?

Я резко села, и мир кувыркнулся. Тошнота исподтишка ударила в горло, перед глазами заплясали мерзкие зелёные мушки, а голова налилась такой тяжестью, будто к моим волосам привязали гирю. Я бухнулась обратно на лавку, застонав сквозь стиснутые зубы, и новая волна боли прострелила от челюсти до самого затылка.

Когда мушки разлетелись, и фокус более-менее восстановился, я наконец разглядела обстановку.

Это была комната, которая внушала только отвращение. Низкий потолок, закопчённый дочерна, будто здесь разводили костёр. В углу чадила масляная лампа, источая жирный, удушливый запах гари. Стены были увешаны сушёными пучками трав, которые свисали вниз, как чьи-то пересохшие космы, а на полках в беспорядке теснились глиняные горшки, бутыли с мутной жидкостью и непонятные предметы, больше похожие на алхимический хлам, чем на медицинские инструменты.

У небольшого оконца за грубо сколоченным столом сидели двое.

Мужик средних лет с рыжей бороденкой, в которой запутались крошки и, кажется, капуста. На нём был уже знакомый мне засаленный сюртук, когда-то тёмно-синий, а поверх - кожаный фартук с бурыми, давно въевшимися пятнами. Увидев, что я разглядываю его, он повернул ко мне голову и смотрел поверх очков с такими толстыми стёклами, что глаза за ними казались огромными и рыбьими. В руках он задумчиво вертел те самые ужасные щипцы, которыми, по всей видимости, совсем недавно орудовали в моём рту.

Напротив него сидела баба - дородная, краснолицая, в засаленном фартуке поверх льняного домотканого платья. Её руки, короткопалые и красные, лежали на столе, под ногтями красовалась чёрная каёмка.

И вдруг, сквозь пелену боли и дурноты, в голову хлынули чужие воспоминания. Они были не моими - слишком яркими, слишком личными, но я чувствовала их так, будто прожила эту жизнь сама.

Итак, я Лидия Извольская, девятнадцати лет от роду. Неродная дочь средней руки помещика, мать моя умерла три года назад от огневицы. Так что я теперь жила с отчимом, который женился на моей матери, когда мне было лет семь. Настоящий же мой отец, которому и принадлежал этот дом, умер, когда мне было три года - на охоте, кажется… Я его не помнила.

На днях я откусила чёрствый пряник, который кто-то подарил мне на Рождество, а отчим спрятал, сказав что это для гостей. Но я стащив у Марфуши – бабы, сидевшей за столом, ключи, отперла буфет, нашла пряник и куснула от души. Зуб с хрустом надломился…

Сначала было терпимо, но к утру щеку разнесло так, что я даже рот не могла открыть. И тогда отчим вызвал Степана Кузьмича – нашего домашнего доктора.

А находимся мы… Я обвела взглядом комнатушку. Точно! В комнате лекаря, который живет от нас через… три улицы. Отчим заявил, что пачкать кровью господские покои не позволит.

Я вспомнила, как сидела на этой лавке, сжимая подол платья, пока лекарь с безразличным видом выбирал щипцы. Сидела и думала, держась за раздувшуюся щеку: «Господи, как больно-то…». Я видела этот грязный фартук, эти немытые руки, но ничего не сказала, потому что Степан Кузьмич был нашим домашним доктором, к тому же самым опытным лекарем во всей округе. А добрая Марфушка держала меня за плечи во время экзекуции и шептала:

— Потерпи, касатка, сейчас мы этот корень вытащим, и всё пройдёт. До свадьбы заживет, милая!

— Ага, заживет, как же, — горько усмехнулась я сейчас мысленно. — Вытащили зуб и занесли инфекцию, лишив жизни пациентку…

Теперь я была здесь. В теле той самой пациентки – совсем молодой девчонки. Чувствовала ее боль, ощущала ее загноившуюся рану, которую в прошлой жизни могла бы вылечить за один приём. Могла бы, если бы у меня был хотя бы скальпель и спирт.

Я снова посмотрела на лекаря. Теперь взглядом коллеги, такого же врача. Я видела его нечистые руки, грязные ржавые инструменты, отсутствие перчаток, засаленный фартук, которым он, вероятно, вытирал руки после вскрытия нарывов, а затем лез в чужой рот... И во мне — в той, старой Лидии, — закипало то холодное, профессиональное бешенство, которое я испытывала каждый раз, когда видела халатность.

— Позвольте, вы… — прохрипела я, с трудом ворочая распухшим языком и с ужасом понимая, что говорю с мягким, старомодным «о». — Вы… чем это обрабатывали рану?

Лекарь удивлённо приподнял брови, а его глаза за выпуклыми стёклами очков уставились на меня с подозрением.

— Ась? Бредит опять что ли…?

— Чем, говорю, — я приподнялась на подушке. — Рану обрабатывали?

— А, рану… Да полощи, девка, отваром календулы. Марфушка сейчас принесёт. Чего вскочила? Лежи, язви тебя!

— Календулой?! — вырвалось у меня почти с рыданием, хотя рыдать хотелось от бессилия. — Мне нужно… мне нужен спирт. И горячая вода, кипячёная. Сейчас же! — Я попыталась приподняться снова, на этот раз осторожнее, и с ужасом осознала, что во рту у меня ощущается не просто боль, а гнилостный привкус смерти.

Но я выжила не для того, чтобы умереть во второй раз, и я не собиралась этого допускать. Даже если ради этого мне придётся переломать этим горе-лекарям их грязные ручонки.

— Пожалуй, придётся ещё раз пиявок приложить, — произнёс Степан Кузьмич и, кряхтя, направился к столу, заставленному грязными банками.

Я смотрела на него широко раскрытыми глазами, и внутри меня всё леденело. Этот мужик в засаленном фартуке, с бородой, в которой застряла целая цивилизация бактерий, взял одну из банок и запустил туда руку. Я видела, как его пальцы - немытые, с чёрными ободками под ногтями, шарят внутри, а затем извлекают наружу длинное, скользкое, извивающееся существо. Пиявка, мать вашу! Он вытащил её голыми пальцами и теперь решительно двигался ко мне, держа эту гадость на вытянутой руке.

Меня захлестнула волна ледяного ужаса. Такого панического, животного страха я не испытывала, кажется, никогда в жизни. Я - взрослая женщина, стоматолог, больше десяти лет работавшая с иглами, скальпелями и кровью, сейчас хотела забиться в угол и завыть от отвращения и страха.

Надо мной склонилось чудовище в фартуке с пятнами и решительно собралось приложить к моей распухшей, гниющей щеке пиявку. Пиявку, которую он только что достал из мутной воды грязными пальцами!

Боже мой, да ведь наверняка в прошлом это бедное тело на раз испытывало подобное варварство. Я вспомнила: жуткие, полузабытые воспоминания Лидии хлынули в голову вместе с болью. Она, старая Лидия, сидела здесь, когда лекарь прикладывал к ее десне этих тварей. Она терпела, потому что доверяла врачу, потому что здесь так принято. Лекарь ведь ученый, ему видней…

Но я-то - не Лидия. Точнее, Лидия, но не та. И я настоящая внутри чужого тела кричала в голос: это убийство! Чистое, средневековое убийство!

Я хотела закричать, оттолкнуть экзекутора, но тело слушалось плохо – слишком ослабло. К тому же челюсть болела так, что каждое движение отдавалось прострелом в виске. Руки дрожали от слабости, и я чувствовала, как жар разливается по всему телу – снова начиналась лихорадка. Инфекция уже хорошенько взялась за меня, упрямо расползаясь по венам, и если я не остановлю этих варваров, через пару дней меня не станет. Снова и боюсь, окончательно.

— Нет! — вырвалось у меня. Тонкий, писклявый голосок Лидии, но в нём прозвучала такая стальная нота, что лекарь на мгновение замер. — Не надо пиявок! Не подходите ко мне! Уберите это!

Я вжалась в лавку, пытаясь отползти к стенке, но сил почти не было. Перед глазами всё плыло, но я видела, как эта чёрная, скользкая тварь извивается у него в пальцах, и меня выворачивало наизнанку. Я не боялась крови, не боялась боли - я сама причиняла боль сотням пациентов, но во имя спасения. Здесь же была тьма, невежество, грязь, которая убивает быстрее любой болезни.

Лекарь смотрел на меня с лёгким удивлением, но в его взгляде не было ни капли сомнения. Для него я была просто истеричной барышней, у которой от боли помутился рассудок. Он даже не подозревал, ничуть не сомневался, что его методы могут быть неправильными. Похоже, искренне верил в эту чушь - в пиявки, кровопускания, бабкины заговоры и травяные отвары.

А я лежала на этой грязной лавке, чувствуя, как внутри меня зреет гной, и понимала, что если я сейчас не возьму себя в руки, не найду в себе силы дать отпор, то умру. И на этот раз — окончательно.

Я сглотнула солёную слюну, набрала в грудь воздуху и, пересиливая дикую, раздирающую боль в челюсти, заговорила. Тихо, но твёрдо. Так, как разговаривала с особо упёртыми пациентами, которые боялись стоматологического кресла больше смерти.

— Слушайте меня внимательно, — выдавила я. — Уберите эту тварь от моего лица. И принесите мне кипятка или спирта, водки. Немедленно!

Степан Кузьмич опешил. Он явно не привык, чтобы пациентки - тем более такие юные, указывали ему, что делать. Но в моём голосе должно быть прозвучало нечто такое, от чего он на секунду заколебался. Его рука с занесенной пиявкой замерла в воздухе, и я увидела, как по лицу эскулапа пробежала тень неуверенности.

Этого было достаточно. Я поняла, что у меня есть шанс – пусть маленький, хрупкий, но шанс.

Но едва приподнялась, чтобы отпраздновать победу и взять из рук лекаря стакан с желтоватой водкой, как оглушительный прострел в челюсти лишил меня чувств.

***

Сознание возвращалось медленно, словно я всплывала со дна чёрного, вязкого омута. Сначала я услышала звуки: хриплый шёпот, скрип половиц, звон металла. Потом опять эти мерзкие запахи: кислый отвар трав, прогорклое масло, пот и что-то гнилостное – должно быть, моя десна. И наконец в мою голову ворвалась боль - с такой силой, что я едва не закричала. Левая половина лица горела огнём, пульсировала, отдавалась глухими ударами в глазницу и затылок.

Я лежала на той же жёсткой лавке, укрытая грязным, колючим одеялом. Надо мной склонились лекарь Степан Кузьмич и Марфуша. В рук лекаря еще был тот самый стаканчик с водкой, который я не успела у него забрать. Они о чём-то перешёптывались, бросая на меня встревоженные взгляды.

— Ох, снова очнулась, касатка, — Марфуша склонилась надо мной, и я почувствовала её кислое дыхание. — Ты уж потерпи, сейчас мы тебе отвар календулы дадим, жар собьём...

— Дурно ей, — перебил Степан Кузьмич, поправляя очки. — Бредит, водки требует… пиявок убрать велела, да строго так, я аж послушался. Но жар не спадает, щека как подушка, и гной из десны сочится. Плохо дело. Если до завтра не полегчает, быть беде. Заражение крови, оно, матушка моя, не шутки...

Заражение крови. Сепсис. Точно, теперь точно… Я поняла это даже без его слов сквозь туман в голове. Моя челюсть, которую эти варвары кромсали ржавыми щипцами, превратилась в рассадник инфекции. Без антибиотиков, без нормальной хирургической обработки, без стерильности я была обречена.

И я уже сомневалась, что можно что-то сделать…

Дверь в каморку скрипнула, и в неё вошёл кто-то ещё. Я с трудом повернула голову, так как каждое движение отдавалось в виске острой, стреляющей болью, и увидела мужчину.

Глава 3

Лет пятидесяти, с сединой в волосах, с лицом, тронутым морщинами и последствиями разгульной жизни, с холодной улыбкой. Он был одет в тёмный сюртук, а на ногах красовались покрытые дорожной пылью сапоги. Мужчина явно вошел прямо с улицы, без бахил – и это в помещение, где находится человек с сепсисом!

Он шагнул в комнату, и по тому, как Степан Кузьмич поспешно поклонился, я поняла: этот человек здесь главный. И вдруг в моей голове вспыхнуло новое знание. Память Лидии закричала: «Отец это! Папенька!»

Стоп… Не отец! Отчим, это всего лишь отчим…

Память подсказывала все новые сведения о вошедшем с хозяйским видом незнакомце:

Алексей Петрович Лешин, муж моей умершей матери, теперь вдовец. Именно с отчимом я осталась после того, как моя мать умерла, он теперь являлся моим опекуном.

А я? Кто я? Тоже Лешина?

Нет… Я Извольская, Лидия Сергеевна Извольская, у меня фамилия родного отца.

От всех этих сведений и осознания факта, что имя и отчество остались прежние, меня бросило в жар.

Женщина, заохав, мигом набросила мне на лоб тряпку, смоченную в холодной воде. Сил сбросить тряпку у меня не было, оставалось надеяться, что она хотя бы не сильно грязная.

Тем временем отчим, важно кивнув лекарю, подошёл к лавке. Я увидела его сапоги вблизи: грязные, с налипшей землёй, остатками конского навоза. Меня пронзила дрожь: этот человек, этот тупоголовый кретин не удосужился даже обтереть свою обувь, прежде чем войти в лечебницу!

Он остановился в шаге от меня, и его холодные глаза скользнули по моему распухшему, перекошенному лицу без капли сочувствия.

— Ну что, Лидия? — спросил он сухо, и его голос звучал как скрип несмазанного механизма. — Говорят, едва к праотцам не отправилась? Вызвали меня тут, уж чуть ли не хоронить зовут… А жива ведь, смотри-ка! Он деланно ухмыльнулся. Меня передернуло.

В этот момент я четко поняла: этот человек меня не любит, он мне чужой. И если я выживу, не позволю ему распоряжаться мной. Как вероятно, он поступал до сих пор с той бедной умершей девушкой, в чьем теле я очнулась.

Но сначала нужно было выжить, разумеется. А для этого - разобраться с гнойным адом во рту.

Я подняла на отца глаза, и в них, думаю, отразилось нечто такое, чего он не ожидал увидеть. Не страх, не покорность, а холодная, взрослая решимость. Потому что за этим взглядом стояла взрослая женщина из другого мира, профессионал, стоматолог, много чего добившийся собственными силами.

Отчим нахмурился, но промолчал. Видимо, решил, что я брежу и взгляд именно бредовый...

Лекарь отозвал его в угол, и они о чем-то там пошептались. Отчим выглядел недовольным.

— Домой, полагаете? — утончил он у лекаря. — Ну а вдруг хуже станет? А у вас тут притирки всякие, снадобья… пока еще до нас добежите, помереть девка может.

Отчим хоть и говорил вроде бы правильные слова, демонстрировал типа заботу, но я-то видела: он просто не хочет видеть меня в своем доме. И нести хоть какую-то за меня ответственность.

— Так у меня же пациенты, мил человек, — проговорил угодливо лекарь. — Не одна ваша дочка, а целая очередь. С зубами нынче у всех маета, всем помочь надобно. Так что уж не обессудьте… Ну а если ей снова плохо станет, позовете меня, чай недалеко живу, явлюсь сразу.

Тут мне стало понятно, что и лекарь не хочет, чтобы я своим умирающим видом пугала его пациентов. Я хмыкнула: никому, блин, не нужна! — Ладно, — кивнул отец и с надеждой посмотрел на эскулапа. — Сама-то идти не сможет ведь?

Лекарь отрицательно помотал головой.

— Ну, тогда прямо сейчас поедем, — решил отчим. — А то мне туда-сюда бегать недосуг.

Марфушка сразу подхватилась и взяв меня с одной стороны, посадила. Затем помогла встать и осторожно повела к выходу. Отчим расплатился с лекарем, тяжело вздыхая и обогнав нас, пошел впереди. Помогать он не собирался.

Не помню, как тряслась в повозке по пути к дому. Самого дома тоже не запомнила, упав в обморок, едва выйдя на улицу. И не столько от слабости, сколько от того вида, что мне предстал. А предстала передо мной узкая, мощеная булыжником, улочка, по обеим сторонам которой теснились одно, двух и трехэтажные домишки.

Это точно была не та Москва, в которой я умерла. Это был какой-то старинный город. Бензином в нем не пахло, зато навозом – очень даже.

***

Жар разливался по телу волнами….

Сначала я почувствовала холод – да такой, что зубы начинали выстукивать дробь, и меня колотило, словно в лихорадочном танце. А потом через несколько минут накатывал огонь - кожа горела, пот струился по лицу, и я сбрасывала одеяло, пытаясь найти спасение в прохладе, которой не было. Моя левая щека превратилась в твёрдую, пульсирующую подушку - внутри неё зрел гной, который давил на кость, на глаз, на мозг.

Марфуша сидела рядом, меняла мокрые тряпицы на моём лбу, вздыхала и причитала что-то про "Господи, помилуй". Я слышала её сквозь туман, но не могла ответить - язык распух и казался чужим, неповоротливым, как деревяшка.

Где-то за дверью слышались голоса, шаги… Степан Кузьмич, судя по голосу, опять о чём-то говорил с отчимом.

— Боюсь, до утра уж не доживет дочка ваша, — услышала я голос лекаря, говорившего с профессиональным сочувствием. — Лихорадка лютая, гной из десны так и прёт. Заражение пошло, в крови уже. А что я могу? Пиявок прикладывал, отвар давал, полоскать велел - не помогает ничего, сами видите. Молодость, конечно, многое прощает, но тут, сударь... дело дрянь.

— На все воля божья, — услышала я сухой голос отчима, словно речь шла о сломавшейся телеге. — Пошлю пожалуй, снова за батюшкой, не очнется уж видать более... Пусть причастит перед смертью. Или уже поздно, Степан Кузьмич, как думаете?

— Поздно не бывает к богу прийти, — вздохнул лекарь. — Только поспешить надо. До ночи бы управиться…

Я лежала и слушала, как они обсуждают мою смерть, как будто её уже никто не мог предотвратить. Батюшка, причастие, смерть... Для них это было естественно - умереть от заражения после неудачного удаления зуба. И это в девятнадцать-то лет!

Ну уж нет! Я им живой не дамся!

Еще только батюшки мне тут не хватало! С чадящим кадилом и каким-нибудь елеем или чем они там мажут во время церемоний… Я не собиралась умирать от того, что какой-то недоучка не помыл руки.

Я конечно понимала, даже своим воспаленным мозгом, что без антибиотиков шансов у меня почти нет. Но почти - это не значит совсем. Если удалить источник инфекции и обработать рану любым антисептиком, можно дать организму шанс.

И я ведь просила водку – там, еще в каморке лекаря… Не дали! Подумали, что брежу. Но можно попытаться еще. Водкой можно продезинфицировать рану. Если я смогу промыть гнойную лунку, удалить по возможности некротические ткани...

Да, мне срочно не нужен был скальпель. И водка!

Я резко села.

Мир качнулся. Голова закружилась с такой силой, что в глазах заплясали огненные мухи - яркие, слепящие пятна. Постель куда-то уплыла, и меня едва не вывернуло от резкой боли, прострелившей челюсть до самого уха. Я зажмурилась, вцепилась в край кровати и глубоко задышала, пережидая приступ дурноты.

— Ох ты ж, барышня! — Марфушка всплеснула руками и бросилась ко мне, пытаясь уложить обратно. Её сильные, шершавые руки схватили меня за плечи, прижимая к постели. — Пришли в себя-таки, радость-то какая, господи… ! А там опять за батюшкой послали! Но вам надо лежать, — она не отпускала меня, придерживая, а я не могла сопротивляться. — Упадёте ещё, убьётесь, а мне потом отвечать!

Её пальцы сжимали мои плечи, и я чувствовала, как она пытается меня уложить.

— Отпусти, — прохрипела я. Голос звучал слабо, но я надеялась, что в нём слышится сталь. — Мне нужна водка, Марфуша, срочно! И нож. Самый острый. Принеси, умоляю. Ты спасешь меня тогда… Только сейчас же, пока я снова не...

Марфуша уставилась на меня с таким выражением, будто я сказала, что хочу съесть на обед собственную ногу.

— Водки? — переспросила она растерянно. — Ты что это, касатка, пить вздумала? Господь с тобой, какая водка в этаком-то жару! Ты ж сгоришь так!

— Не пить я буду, — прошептала я, сбрасывая её руки. — Промыть рану надо, ясно? Ой, да что ж вы здесь все тупые-то такие..? — от отчаяния я почти рыдала. — Водка убивает заразу, мне нужно промыть эту дыру, иначе я умру! Ты ведь слышала, что лекарь этот сказал? Что я до утра не доживу! Так что мне уже терять нечего! И попытаться надо. А если не принесешь, а я помру, так и знаю: моя смерть будет на твоей совести!

Женщина заколебалась. Она переводила взгляд с моего лица на дверь, за которой всё ещё доносился голос Степана Кузьмича и отчима, потом снова на меня.

— Ну, барышня, — прошептала она. — Водка-то у меня есть... Да только что доктор скажет?

— Доктор уже сказал, что я умру, — усмехнулась я, чувствуя горький привкус на губах. — Мне терять нечего. Неси давай. И нож не забудь!

Марфуша вздохнула, перекрестилась и, бросив на меня последний испуганный взгляд, направилась к двери.

Вскоре она вернулась. Женщина несла в руках глиняный кувшин и небольшой нож с деревянной рукояткой. Нож выглядел старым, зазубренным, но наточенным - лезвие блестело в свете масляной лампы.

— Водка вот, — сказала она, ставя кувшин на туалетный столик. — И нож. Только смотри, барышня, чтоб без глупостей... А то батюшка ваш меня со свету сживёт, если узнает, что я такие вольности вам позволяю.

— Батюшка уже похоронил меня, — тихо ответила я, глядя на кувшин с прозрачной жидкостью. — Так что ему всё равно.

Я потянулась к кувшину, чувствуя, как дрожат руки. Но внутри меня уже проснулась холодная, профессиональная собранность, которая помогала мне проводить сложнейшие операции по протезированию. Я знала, что нужно делать и просто надеялась, что руки не подведут, пока я буду оперировать саму себя.

Марфуша стояла рядом, нервно теребя край фартука, и смотрела на меня с испугом и любопытством. В её глазах я читала: « Сумасшедшая барышня. Наделает теперь дел, а влетит мне».

Я сняла крышку с кувшина, и резкий, спиртовой запах ударил в нос. В иную минуту я бы поморщилась, но не сейчас. Сейчас это был вкусный, правильный запах. Запах спасения.

— Налей в стакан, — приказала я Марфушке. — Только в чистый чтобы!

Пожав плечами, она выполнила приказание.

Взяв стакан дрожащими руками, я поднесла его к губам и сделала большой глоток. Водка обожгла горло, обожгла нёбо, и я чуть не закашлялась - крепкая, градусов под сорок, наверное, самодельная, с лёгким привкусом хлеба и какой-то травы. Но это было то, что нужно, это был жизненно важный антисептик.

Я набрала в рот вторую порцию и, запрокинув голову, принялась полоскать больную сторону. Жгучая боль пронзила десну, и я зашипела сквозь зубы, чувствуя, как водка проникает в открытую рану. Но вместе с болью пришло облегчение - острая, чистая боль, которая убивала гниение и смерть.

Велев Марфуше держать зеркало, я ножом рассекла десну. Быстрым движением, испытывая непередаваемое ощущение одновременной жуткой боли и облегчения. Кровь и гной хлынули наружу, как селевой поток.

Я сплюнула все в стоящую возле кровати глиняную лоханку. Жидкость была мутной, с бурыми прожилками гноя и крови. Затем повторила процедуру ещё раз, и ещё, пока в лоханке не образовалась противная, тягучая лужа. Во рту стало чище, хотя боль никуда не ушла. Но теперь это была «чистая» боль, без отвратительного привкуса смерти.

Затем, благодарно улыбнувшись перепуганной насмерть Марфуше, я откинулась на подушку. И забылась крепким сном…

Очнулась я в той же кровати, но полузакрытой пологом. Не высовываясь наружу, я сразу начала дыхательную гимнастику, которую в прошлой жизни применяла при панических атаках. Мне надо было собраться, успокоиться и понять наконец, в каком персональном аду я очутилась.

Все, кажется, готова!

С трудом высунув голову за полог, я огляделась. Лежала я в небольшой комнатке, явно девичьей. Скромная мебель, милые шторки, обои в цветочек, на комоде безделушки и что-то типа жемчуга… Я вытянула шею, но посмотреть не удалось: я была еще очень слабой. У стены – массивный шкаф с зеркалом, столик возле окна, на полу – тонкий коврик.

Ну что ж, по крайней мере не так все страшно.

Бамс! Дверь открылась и в комнату быстрым шагом вошла Марфушка.

— Ох, очнулась, барышня! — обрадовалась она, встретившись со мной взглядом. — А я вам как раз питье готовлю, укрепляющее, лекарь велел делать…

Она хлопотала у стола, что-то размешивая в глиняной миске, и время от времени бросала на меня тревожный взгляд. Я с трудом приподнялась на локте, чувствуя, как комната плывёт перед глазами.

— Марфуша, — попросила я. — Дай мне воды, не питья этого, а просто воды… И зеркало.

— Зеркало? — удивилась она. — На кой тебе, касатка? Ты и так хороша, не гляди в зеркало, расстраиваться только будешь. А тебе расстройства нервов ни к чему, так лекарь сказал!

— Дай! — повторила я, добавив. — Живо!

Женщина вздрогнула и поспешно зашарила по комоду.

Она протянула мне небольшую выпуклую пластинку с ручкой из покрытого чернью серебра. Я взяла её дрожащей рукой и поднесла к лицу.

Конечно, я была готова увидеть не совсем себя прежнюю, но все же вздрогнула.

В зеркале отразилась не я.

Там была вовсе не тридцатипятилетняя дамочка с кроткой стрижкой и упитанными щечками, а молоденькая девушка с бледным, осунувшимся лицом, огромными зеленовато-серыми глазами, обведёнными тёмными кругами, и с левой щекой, раздутой в три раза — красной, горячей, почти синей у нижней челюсти. Тёмные, длинные, волнистые волосы были растрёпаны, пахли потом и дымом, а на лбу выступила испарина.

Тут я открыла рот. И не смогла подавить стон. Зубы, мои зубы…

Нет, передние было около дела: хоть и чуть кривоватые, слегка желтоватые, но хоть без кариеса. Но задние!

Кариес пожирал их... Медленно, но верно. Кое-где зараза уже тронула дентин. На парочке зубов верхней челюсти темнели крошечные пятна, один премоляр просился срочно к врачу – на нем была основательная дырень. А от шестерки слева, которую вырвали, остался только почерневший остов, окружённый воспалённой, кровоточащей десной.

Боже мой. Мне же всего девятнадцать лет! В моём мире в девятнадцать зубы у девушек были белые и здоровые. А здесь уже кариес! Я провела пальцем по передним зубам — верхним резцам - и почувствовала подушечкой шероховатость. На эмали кое-где виднелись белые матовые пятна – деминерализация налицо. Признак того, что процесс уже начался, и если не вмешаться, через год-два зубы начнут крошиться и чернеть.

Я опустила зеркало и посмотрела на Марфушу, которая глаз с меня не спускала и выглядела крайне удивленной. Она сочувственно улыбнулась мне, обнажив рот.

И я увидела то, что заставило меня похолодеть. Её зубы были почти все поражены кариесом. Передние с тёмными полосами у дёсен, с желтовато-коричневыми пятнами, а боковые и вовсе отсутствовали, там зияли чёрные провалы.

Но женщина широко улыбалась, не стесняясь. Видать, для неё это было нормой.

Люди здесь НЕ чистили зубы! Или чистили, но неправильно.

Я сглотнула, чувствуя, как к горлу подступает тошнота.

— Марфуша, — спросила я, стараясь говорить спокойно. — Скажи мне, как вы тут... то есть мы… ну, зубы чистим? Чем? У меня что-то с памятью после всего не очень…

Марфуша удивилась вопросу, но ответила охотно, явно радуясь, что я начинаю приходить в себя.

— А кто как, касатка. Знатные господа щёточки покупают - конские волосы на костяной ручке, дорогие, правда. С ними порошок зубной продают - мел да мята, а то и уголь берёзовый толчёный. А мы, простые, тряпочкой протираем, с золой или с солью. Ещё можно веточку дубовую пожевать, пока не разжуётся, и потом потереть. Или угольком осиновым. Степан Кузьмич вот настойку из коры дуба и шалфея прописывает, чтобы дёсны крепить, и полоскать велит. Вот вы как окрепнете, так снова начнете за зубками-то ухаживать. А пока оно вам ни к чему, только силы тратить.

Я слушала её и чувствовала, как внутри всё переворачивается. Зола? Уголь? Соль? Тряпочка? Они же стирают эмаль! Абразивы царапают поверхность, делают её шершавой, а в микротрещинах застревает налёт, который они не могут удалить. Это не гигиена, это самоубийство. И никакие полоскания корой дуба не спасут, если ты не удаляешь мягкий налёт и бактериальный слой.

— И сколько раз в день этот уход? — продолжала я.

— Ну, кто как, — развела женщина руками. — Господа по утрам, перед выходом. А мы, когда вспомним. Или если зуб заболит, тогда уж и полоскаем, и чистим, и к лекарю бежим...

Я закрыла глаза, представив, что творится во рту у этих людей.

Глава 4

Налёт, который нарастает годами, превращается в твёрдый зубной камень. Под ним размножаются бактерии, которые выделяют кислоту, разъедающую эмаль. Кариес прогрессирует, переходя в пульпит, потом в периодонтит, потом в абсцесс и сепсис. И они иногда умирают, даже не понимая от чего. Просто «зуб болел и умер». Вот как я… то есть Лидия Извольская.

А ведь можно было просто чистить зубы. Два раза в день. Правильно, мягкой щёткой и пастой. Или хотя бы тряпочкой, но не с углём, а с чистой водой, чтобы снимать налёт. И полоскать рот после еды. И не жевать чёрствые пряники, от которых зубы крошатся.

Эх, Лида, Лида! От отчаяния при мысли о том, что теперь у меня во рту, хотелось завыть.

— Марфуша, — сказала я строгим тоном – я уже заметила, что он производит должное впечатление на женщину. — Принеси мне тёплой воды, кипячёной. И чистую тряпицу. Я хочу почистить зубы. Прямо сейчас. Ждать, когда встану на ноги, я не собираюсь. К тому времени и без зубов остаться можно.

— Так у вас же, барышня, десна болит! — всплеснула руками Марфуша. — Нельзя вам в рот лазить, доктор так сказал!

— Я сама себе доктор, — отрезала я. — Неси, что сказала.

Марфуша заколебалась, но в моём голосе было что-то, что не терпело возражений. Она вздохнула и вышла, оставив меня одну.

— Бредит опять, бедная… — услышала я, когда она покидала комнату.

Я снова поднесла зеркало к лицу и посмотрела на свои зубы. Девятнадцать лет, а они уже напоминали зубной ряд сорокалетней пациентки из девяностых. Да, мне предстояло много работы. Не только над этой гниющей раной, но и над всем ртом. Если я хочу выжить и не мучиться от боли, мне нужно найти способ сделать здесь то, чему меня учили. Найти материалы, сделать инструменты. И начать лечить - себя и других.

В дверях показалась Марфуша с кружкой дымящейся воды и куском серой, но на вид чистой ткани. Я приняла у неё кружку, намочила тряпицу и осторожно, стараясь не задеть больную десну, провела по верхнему зубному ряду.

Налёт был толстым, липким, вонючим. Я с отвращением посмотрела на тряпку - она стала жёлтой, и продолжила протирать зубы.

Вот так, с этого я и начну – с гигиены. А дальше посмотрим. Плевать, что здесь другие времена, век девятнадцатый, а то и хуже. Кариес он везде кариес. И я знала, как с ним бороться.

— Водки мне еще принеси, — попросила я женщину. — Прополощу еще на всякий случай.

Та, уже не споря со мной, вышла. И когда я осталась одна, то медленно повернула голову, стараясь не делать резких движений, и принялась рассматривать все вокруг.

Потолок в комнатке оказался простой, беленый, ровный, без следов копоти, что уже принесло мне некоторое облегчение.

В центре на потолке красовалась скромная лепнина - изящный растительный орнамент, навевавший мысли о древнегреческих акантах. Такие же лепные украшения, как остатки роскоши былой, спускались по углам, соединяя потолок со стенами, которые были обиты светло-голубой тканью, выцветшим на солнце, но всё ещё благородным шелком. По стенам висели картины в тяжёлых золочёных рамах - пасторальные сцены, пастушки в кружевных чепцах, овцы на зелёных холмах. Явно, реплики, хотя кто знает.

Мебель светлая, сосна, орех, кое-где - карельская берёза с её причудливым рисунком. Ножки стульев и кресла были слегка выгнутыми, спинки - ажурными, с изящными прорезями. Я прищурилась и узнала формы: лира, пальметта, классические античные мотивы. Резьба использовалась скупо, но каждая деталь была выверена до миллиметра. А местами дерево было тонировано под тёмную античную бронзу, и кое-где покрыто тонким слоем вытертой позолоты.

Над комодом висело бра - позолоченный канделябр в виде двух изогнутых ветвей с восковыми оплывшими свечами. На комоде возле безделушек – статуэток и прочего, стояли часы в золочёном деревянном футляре. Их циферблат был расписным — на голубом фоне золотом были изображены античные фигуры: то ли музы, то ли грации, я не разобрала. Часы стояли на месте, маятник не двигался. Видимо, их давно забывали завести.

Окно было занавешено легкими шторками, сквозь щель пробивался бледный утренний свет. Я видела, как на подоконнике стоит стеклянная расписная ваза в античном стиле. Из вазы торчал пожухлый букетик полевых цветов.

Да, это была комната девушки из дворянской семьи, но скорее всего, обедневшей.

Я усмехнулась. А ведь вначале мне показалось, что тут сплошь грязь, антисанитария и ржавые щипцы. Но нет, водились здесь и красивые вещи. Искусство, которое пыталось подражать античности, чтобы убежать от уродства реальности. Как ирония: вокруг — изящные канделябры, золочёные футляры, расписное стекло, а во ртах - гнилушки.

Пока я раздумывала, Марфуша вернулась.

И тут я смогла рассмотреть ее получше. Если первоначально она показалась мне теткой – наверное, благодаря лишнему весу и грязноватой одежке, то теперь я видела: девка-то вполне себе молодая.

Увидев, что я сижу на кровати, спустив ноги на пол, она всплеснула руками, едва не выронив поднос. На её круглом, конопатом лице застыло выражение ужаса.

— Барышня! — воскликнула она, всплеснув руками. — Что ж вы делаете! Да как же можно! Вставать-то!

Я медленно повернулась к ней, чувствуя, как внутри закипает раздражение.

— Марфушка, слушай меня внимательно, — перебила я ее. — Я уже почти здорова, только осталось слабость прогнать. Но хоронить меня уже не требуется, — я усмехнулась. — И сейчас ты сделаешь то, что я скажу, без вопросов, ясно? Без всяких там маханий руками, криков и прочего?

Марфушка растерянно моргнула. Видимо, прежняя Лидия была нежной, тихой барышней, которая не смела приказывать слугам. Но теперь здесь была я. Женщина, которая привыкла командовать в своей клинике, хоть так и не смогла как следует вышколить безответственную Маринку. Но опыт у меня был!

Я встала, и при помощи Марфушки доковыляла до кресла у окна, где и села, опершись о резную спинку. Принялась полоскать зуб, одновременно отдавая указания.

— Первое, — я указала пальцем на постель, на которой лежала. — Это бельё, сменить немедленно. Оно воняет потом, гноем, кровью… в общем, болезнью. Я не буду лежать в этом. Принесёшь свежее. Чистое, выстиранное, хорошо прополосканное. И наволочку тоже поменяй, не забудь.

— Так ведь бельё-то всего месяц как меняли! — воскликнула Марфушка, и на её лице появилось выражение неподдельного ужаса, будто я требовала чего-то немыслимого. — У нас ведь, барышня, коли вы запамятовали, раз в сезон бельё меняют - к Рождеству, к Пасхе да к Ильину дню. А нынешнее только месяц назад из стирки принесли, чистёхонькое было. Свежее ещё - хрустело, накрахмаленное, — добавила она обиженно.

— Месяц?! — я чуть водкой не поперхнулась от возмущения, едва не проглотив. — Ты хочешь сказать, что на этой простыне я уже месяц сплю?

— Ну так да, — растерянно пожала плечами Марфушка. — А штож, каждый месяц менять разве прикажете? Так бельё-то износится, не напасёшься.

— Мне все равно где вы его раздобудете, — отрезала я, чувствуя, как гнев поднимается внутри меня. — Я не буду лежать на грязной простыне, которая впитала в себя мой пот и грязь за целый месяц, тем более я болела, лежала при смерти! Не спорь со мной лучше и смени бельё, Марфушка, пока… говорю по хорошему. — Я грозно посмотрела на нее. — И принеси чистое полотенце, лучше два. И ещё приготовь мне ванну, горячую. Чтобы я могла вымыться от этой грязи, которой от меня разит на три аршина.

Аршина… Я едва удержалась от смеха. И действительно было смешно: в старомодной обстановке я и заговорила на старомодный манер.

А Марфушка выпучила глаза ещё больше. Её нижняя челюсть отвисла, и она несколько раз открыла и закрыла рот, прежде чем разродилась бурным возмущением.

— Ванну?! — переспросила она. — Так ведь вы больная, барышня, вам нельзя мыться, простудитесь! А горячую воду - её же нагревать придется, дрова жечь, людей гонять... У нас ванну раз в неделю принимают, по субботам, а нынче среда и...

— Мне плевать, какой сегодня день! — повысила я голос, и тут же пожалела об этом — челюсть отозвалась острой, стреляющей болью, но я стиснула зубы. — Марфушка, слушай сюда. Я выжила, с огромным трудом. Чуть не сдохла от заразы, которую в меня занесли грязными инструментами. Если я сейчас же не вымоюсь, не сменю постель и не продезинфицирую эту комнату, инфекция вернётся, и тогда меня уже точно не спасут. Понимаешь? Я не капризничаю, я просто спасаю свою жизнь. Поняла?

Я смотрела на неё в упор. Марфушка переводила взгляд с моего лица на кувшин с водкой, на лоханку с мутной жидкостью, потом снова на меня. Видимо, сообразив, что водка-таки помогла, так что может и ванна будет неплохо, она наконец выдохнула, пятясь к двери:

— Сейчас, барышня. Я сейчас... постель сменю... и про ванну скажу, то есть баню...

— И ещё! — крикнула я ей вслед, когда она уже почти вышла. — Пол в комнате вымой! Пока я мыться буду. Чтобы ни пылинки, ни соринки! Ведром воды, с мылом, и чтобы сухо было. Ясно, Марфа?

Девушка застыла на пороге, обернулась и снова вытаращилась на меня.

— Пол? — переспросила она с таким видом, будто я попросила перекопать огород в ночь перед Рождеством. — Мы ж, барышня, полы раз в неделю метём, тоже в субботу, а сегодня среда...

— Сегодня тот день, когда я наконец заново родилась, — отрезала я. — И я хочу провести этот день в чистоте. Как и все последующие, впрочем. Выполняй.

Марфушка молчала ещё секунду, потом истово перекрестилась, приговаривая что-то про «окстись, барышня, совсем ума лишилась», и выскользнула за дверь.

Оставшись одна, я взяла кувшин, снова плеснула водки в стакан, потом в рот и тщательно прополоскала дёсны. Сплюнула в лоханку, повторила. Боль была дикой, но я знала - только так. Чистота, антисептик, гигиена... Это было моё оружие здесь, в этом мире, где грязь считалась нормой, а ванна и чистое белье - роскошью.

Водка чуть попала в горло, и голова кружилась, но легкое опьянение помогало притупить боль, а водка вымывала из раны остатки гноя. Я снова сплюнула в лоханку, перевела дыхание и собралась повторить, как вдруг дверь с грохотом распахнулась.

Я с удивлением уставилась на вошедшего.

На пороге стоял отчим. В том же тёмном сюртуке, снова в грязных сапогах, с холодным, недовольным лицом. В руке он держал какую-то бумагу, но увидев меня - бледную, растрёпанную, со стаканом водки в руках и мутной лоханкой у ног, еще и сидевшую в кресле, он замер. Его глаза сузились, по лицу пробежала тень сначала удивления, а потом гнева.

— Что это ты делаешь, Лидка? — спросил он тихо, но в этом тихом голосе слышалась сталь. — Чего сидишь, а не лежишь? Неужто настолько окрепла уже, а…? И чего разит-то так? — его голос становился все строже, а потом он вообще выхватил у меня стакан из рук, понюхал и поморщился. — Ты чего, пьешь что ли?

— Нет, просто полощу рот. Больной зуб, — ответила я ровно, стараясь говорить спокойно, хотя внутри всё напряглось. — Нужно убить заразу, которая чуть не свела меня в могилу.

Его лицо перекосилось от отвращения.

— Водку пьешь, — подтвердил он, и в голосе его зазвучало презрение. — Чистейшую водку! Вот так барышня Извольская! Пьет водку, как последний кабацкий завсегдатай!

— Я не пью, а полощу! — воскликнула я, чувствуя, как щёки заливаются жаром. — Посмотрите, — я указала на лоханку. — Там гной и кровь. Из зуба! Водка вымывает их из раны. Это лечение, а не пьянство!

Отчим посмотрел на лоханку, и на мгновение его лицо дрогнуло. Но он тут же взял себя в руки, и его губы сжались в тонкую, жесткую линию.

— Лечение? — переспросил он с холодной усмешкой. — Откуда тебе знать, как что лечить? Ты, девчонка, которая отроду не знала ничего, кроме вышивания и французского! Степан Кузьмич ясно сказал - тебе нужен покой и отвары, и то если не помрешь на днях. А ты тут водку хлещешь! Что скажут люди? Слуги разнесут, будь покойна… Скажут, что падчерица Лешина спилась, позорит фамилию покойного отца! Да кто тебя такую замуж-то возьмет потом?

— Какие люди?! Какой замуж? — не выдержала я, и голос мой сорвался на крик. — Мне плевать на людей! И на мужей! Я чуть не сдохла! Вы слышите? Я чуть не умерла от того, что лекарь занёс мне заразу грязными руками! И если я не промою рану, через день-два снова может начаться воспаление! Понимаете?!

— Не смей повышать голос на отца! — рявкнул он так, что я вздрогнула. — Я хоть тебе и не родной, а все ж вырастил как дочь! Я здесь хозяин, и я не позволю тебе превращаться в пьяницу, какой бы благовидный предлог ты ни придумала!

Он взял кувшин и резко развернулся. В дверях испуганно застыла Марфушка.

— На, — протянул он ей кувшин. — Убери, в шкаф запри, ключ мне верни. Поняла? И если увижу еще раз, как ты барышню спаиваешь, выпорю на конюшне, мало не покажется!

Ойкнув, Марфушка присела, не глядя на меня, взяла кувшин и скрылась. Через распахнутую дверь я слышала звяканье стекла, отпирание и запирание чего-то… по всей видимости, буфета.

Вскоре она вернулась и с поклоном отдала отчиму ключ.

— Вот так-то, — он спрятал его в карман сюртука. — А то ишь, развели тут шабаш!

Лучше лежи, молись и не смей больше прикасаться к спиртному. Слышишь меня, Лидка?

Я смотрела на него, чувствуя, как внутри закипает такая ярость, какой я не испытывала никогда в жизни. Даже когда уходил муж, я не была так зла. Этот человек, который даже не удосужился снять грязные сапоги, войдя к больной дочери, этот человек отнимал мой единственный шанс на жизнь.

Я медленно выдохнула, спорить с этим тираном было бесполезно. В этом мире я -девятнадцатилетняя девушка, слабая и покорная, в полной зависимости и на полном иждивении. А слово отца - закон.

— Хорошо, — сказала я тихо, опуская глаза. — Как скажете.

Тот удовлетворённо хмыкнул, бросил на меня последний суровый взгляд и вышел из комнаты, громко хлопнув дверью.

Марфушка тоже куда-то делась, так что я сидела в кресле одна. Зато было время подумать.

Я обхватила голову руками и закрыла глаза. Голова кружилась, в виске стучало, во рту всё ещё был привкус водки и гноя. И в этой пугающей, звенящей тишине я услышала свой внутренний голос. Голос той прежней Лидии, какой я была.

«Ничего, — сказала она. — У тебя есть руки, есть мозги, не пропадешь. Погляди-ка по сторонам».

Я подняла голову и посмотрела, как и было сказано – по сторонам. Но ничего, что могло бы хоть как-то мне помочь, там не увидела. Зато на столе, возле которого я сидела… Нож!

Увидев его, я схватила нож и сунула за покрывало кресла. Это было теперь мое оружие. Оружие, которое может вскрыть не только гнойник, но и замок в допотопном буфете...

Тем временем Марфушка все же вернулась.

Она принесла свежее бельё – правда, пахнущее не мылом, а скорее сухими травами и дымом, но всё же чистое.

Сообщив, что ванну сегодня сделать «никак не удастся», она принялась обтирать мое тело влажной тряпкой. Ну хоть так, я и на это была согласна. Все лучше, чем лежать вонючей и потной.

А пока я, морщась от боли, перебиралась на перестеленную кровать, она хлопотала рядом, взбивала подушки, поправляла одеяло и без умолку трещала. Мне казалось, она чувствует себя виноватой за то, что заперла от меня водку.

Я слушала вполуха, погружённая в свои мысли и боль в челюсти, но одно её замечание заставило меня замереть.

— Вот вы, барышня, все о зубах думаете, — сказала она, качая головой. — Будто граф какой вас замуж позвал! А об том не думаете, что замуж вам выйти придется уж точно не за графа или князя!

Я подняла на неё удивлённый взгляд.

— А за кого?

— Ну…— она отвела взгляд. — Приданого-то нет у вас, сказывают… Уж простите, барышня, но это все знают, потому и говорю. Так что зубы вам особо и не нужны будут. Дворянин какой обедневший али купец из низких и не заметит такой малости. Говорю же, не за знатного да богатого вам выходить! Не стоит и утомлять себя слишком, с зубами этими! Она хитро прищурилась.

— В смысле? — уставилась я на нее. — То есть знатный и богатый смотрит на зубы, а остальным и так сойдет?

Глава 5

Явно довольная тем, что может просветить госпожу, Марфушка защебетала:

— А как же, барышня! Вы что ж, и это позабыли? Вот, скажем, когда знатный али важный какой господин невесту себе выбирает, то первым делом докторов к ней посылают. И те глядят не столько на личико, сколько на зубы. Чтобы целые все были, белые, ровные. Чтобы ни одного чёрного пятнышка, ни скола, ни дыры. Ежели хоть один зуб гнилой или сломанный, невесту вон выдворяют, даже говорить не дают. Таков порядок. А при императорском дворе на невесту без зубов даже не посмотрят.

Я моргнула. Это было настолько неожиданно, что я даже на минуту забыла о боли в челюсти.

— То есть как, без зубов? — переспросила я, стараясь осмыслить услышанное. — А если зубы есть, но с кариесом? Или с налётом?

— Кариес? — переспросила Марфушка, наморщив лоб. — Это что ж такое?

— Ну, когда зуб чернеет, разрушается, дыра в нём, — объяснила я.

— А, тёмные пятна! — понимающе кивнула она. — Так это у всех, барышня. У кого больше, у кого меньше. Но коли пятна есть, то невесту уже не допускают. При дворе доктора - народ строгий, они весь рот осмотрят, каждый зуб пересчитают, и ежели хоть один нехорош, вон с позором. И неважно, какой ты красоты или знатности. Главное, чтобы зубы целы были. Потому как знатные господа да придворные - помазанники божии, и супруги их должны быть здоровы, чтобы детей крепких рожать. А ежели зубы гнилые, значит, вся порода гнилая. Так они там наверху считают. Но мы-то люд простой, нам и с пятнами хорошо, лишь бы не болело.

Я задумалась. В моём мире кариес был обычной проблемой, но его можно было лечить, пломбировать, ставить любые коронки. Здесь же даже небольшое тёмное пятно могло разрушить карьеру девушки, её надежды на брак, на будущее, на детей возможно. Да, трудновато быть знатной особой без стоматологов и современной гигиены.

— А если у принцессы заболит зуб? — спросила я, заинтересованная. — Ей как помогают? Доктора лечат или как?

— Ну, да, доктора. И лекарей к ней зовут, — махнула рукой Марфушка. — И знахарей тоже. Никакой помощи не чураются, если дело совсем плохо. При дворе и немцы-доктора, и свои лекари, и даже знахари из деревень, которые помочь могут. И отвары, и примочки, и молитвы... Все в ход идет, коли знатная кровинушка заболела.

Я лежала на свежей простыне, глядя в побеленный потолок, и чувствовала, как в голове формируется план. То, что я услышала, было одновременно и ужасающим, и обнадёживающим. В этом мире к зубам относились крайне серьёзно, только если ты хотела стать невестой какого-нибудь дворянина... Но для обычных людей зубы были просто предметом страдания и смерти. Никто их не лечил, не чистил, не заботился о них.

Но теперь у меня было преимущество. Я знала, как лечить зубы, знала, как их сохранять. И если здесь зубы считались мерилом здоровья и даже судьбы, то у меня была возможность изменить это.

— Марфушка, — сказала я тихо. — А ты не знаешь случайно, где можно достать инструменты? Щипцы маленькие, иглы, ножи тонкие... Или материалы для пломб? Что-то, чем можно залепить дыру в зубе?

Марфушка вытаращилась на меня, как на умалишённую.

— Барышня, вы чего? Вам бы лежать, а не инструменты искать. Вы же только что чуть не померли!

Она ушла, что-то ворча про себя, а я осталась лежать. И думать. О том, как через месяц или два открою первый стоматологический кабинет в этой дремучей реальности.

Прошло два дня…

Два дня, которые я провела в борьбе с жаром, болью и отчимом.

Водку мне все-таки удалось стащить тайком, хоть я и еле держалась на ногах. Когда Алексей Петрович уехал по делам, я нашла в его кабинете запасной ключ, который висел на гвозде за дверью. Вероятно, отчим просто про него позабыл.

А я вот вспомнила.

Да, память предыдущей жительницы этого тела нет-нет да прорывалась сквозь мое собственное сознание. Что жизнь весьма облегчало – по крайней мере мне не приходилось всякий раз натужно вспоминать, что где лежит и как кого зовут.

Я отлила водку из кувшина в стеклянную бутыль, которую стащила на кухне, а вместо водки плеснула в кувшин воды, вернув его на место.

Теперь я держала бутыль под кроватью и по нескольку раз в день полоскала рот, несмотря на жжение и боль. Марфушка молчала и только вздыхала, глядя на мои странные манипуляции.

Но жар начал спадать...

Голова больше не кружилась так сильно, и я перестала бояться, что потеряю сознание при каждом движении. Челюсть всё ещё болела, но боль стала тупой, ноющей - уже не той острой, стреляющей агонией, которая разрывала мне виски в первый день. Я почувствовала, что организм начинает справляться. Молодость Лидии делала своё дело — девятнадцатилетнее тело восстанавливалось с удивительной скоростью, несмотря на все средневековые варварства, которым его подвергли.

А на третий день я почувствовала голод. Настоящий, животный голод, который скрутил желудок так сильно, что я едва не застонала. За эти дни я почти ничего не ела - только жидкие отвары, которые Марфушка вливала в меня через силу.

Теперь, идя на поправку, тело требовало пищи. Настоящей еды.

Я приподнялась на локте и оглядела комнату. Марфушка суетилась возле туалетного столика, протирая тряпкой каждый пузырек – я велела ей поддерживать чистоту хотя бы в моей комнате, объяснив, что это необходимо для выздоровления.

— Марфушка, — позвала я ее.

— Что, барышня? — обернулась она. — Воды принести? Отвару?

— Нет, — сказала я, чувствуя, как во рту собирается слюна. — Принеси мне поесть. Лучше всего бульону, куриного. Тёплого, жирного, чтобы наваристый был. И яйцо в него разбей, прямо в горячий. И хлеба. Свежего, если есть, ну или сухарь, но чтобы я могла размочить его в бульоне.

Марфушка вытаращила глаза.

— Бульону? С яйцом? — переспросила она с таким видом, будто я попросила жареного лебедя. — Барышня, вам же лекарь велел лёгкую пищу: отвары, кисель овсяный... Бульон-то жирный будет, ослабит вас...

— Мне нужны силы, Марфушка, — твёрдо сказала я, чувствуя, как нетерпение начинает закипать. — Я болею уже несколько дней и за это время почти ничего не ела. Если я сейчас не подкреплюсь, то от слабости снова свалюсь. Неси бульон, и яйцо, и хлеб тащи.

Марфушка открыла рот, явно собираясь возразить, но в этот момент, коротко постучав, в дверях появился Алексей Петрович.

Он стоял на пороге - в домашней рубашке и жилете, и смотрел на меня с тем же настороженным, изучающим взглядом, что и в прошлый раз.

— Бульон с яйцом, говоришь? — переспросил он, и в его голосе послышалось явное удивление. — Лидия, с каких это пор у тебя появились запросы насчёт еды? Раньше ела всё, что давали, и слова поперёк не говорила. А теперь – ишь ты, приказы отдает: бульон ей подавай, яйца, хлеб свежий... Что это с тобой?

Я замерла. Чёрт. Совсем забыла, что Лидия, судя по всему, была покорной тихой овечкой, которая не смела перечить ни отцу, ни служанкам, ни поварам на кухне. И вот я проявила характер, который был совершенно не свойственен прежней владелице этого тела.

Опустив глаза, я постаралась придать лицу кроткое, смиренное выражение. Хотя больше всего хотелось схватить этого вредного мужика за бороду и таскать, пока не оторвется.

— Простите, — сказала я тихо. — Я просто очень ослабла и чувствую, что мне нужно хорошее питание, чтобы встать с постели. Отвар и постные кисели не придают мне сил. И вот я подумала, что бульон с яйцом поможет быстрее поправиться. Я не хотела быть привередливой.

Алексей Петрович нахмурился, но в его глазах я увидела не подозрение, а лёгкое замешательство. Ему явно было непривычно, что забитая падчерица высказывает какие-то желания.

— Ладно, бульон так бульон, — наконец сказал он, махнув рукой в сторону Марфушки. — Свари ей, как она сказала, и яйцо разбей. Пусть уж ест, коли аппетит появился.

Я почувствовала, как внутри разливается облегчение. Не только от того, что я получу свою порцию еды, но и оттого, что мне удалось сохранить маску покорной дочери. Но это пока, только пока. Мне нужно было набираться сил, восстанавливаться, изучать этот мир и его правила. А потом действовать. По-настоящему.

— Благодарю вас, Алексей Петрович, — сказала я смиренно, складывая руки на одеяле.

Отчим кивнул и вышел из комнаты.

Марфушка, получив приказ от хозяина, тут же засуетилась: выскочила за дверь, приговаривая что-то типа "сейчас-сейчас, барышня, я мигом".

А через полчаса вернулась с дымящейся миской. Бульон пах так вкусно, что у меня закружилась голова. К счастью, уже не от болезни, а от предвкушения. На поверхности крепкого бульона с золотистыми кружками жира плавал желток, а рядом лежал кусок свежего чёрного хлеба.

Я взяла ложку и, стараясь не обжечься, отпила глоток. Тёплая жидкость разлилась по телу, согревая изнутри, наполняя силой. Слабость потихоньку начала уходить, а в мышцы возвращалась жизнь.

Несколько дней я ела, полоскала рот, спала, снова ела… И так по кругу. За это время лекарь приходил один раз и увидев улучшения, довольно крякнул в бороду.

— Пошли на пользу пиявки-то, — бормотал он, покидая мою комнату. — Надо бы развернуть пошире методу…

А спустя пару дней я окрепла настолько, что Марфушка наконец-то выполнила приказ: приготовила ванну. Точнее баню.

О чем она и доложила мне, ворвавшись в комнату с сияющим круглым лицом. Я была готова лететь туда хоть на крыльях, до чего соскучилась по чистоте. Но из-за слабости Марфушка меня сопровождала.

Баня находилась в отдельном здании, куда мы прошли через крытый бревенчатый двор, а потом через застекленную веранду, превращенную чьими-то руками в небольшую оранжерею. Там росли полузасохшие цветы в кадках, и я подозревала, что ими занималась Лидия до болезни.

Баня оказалась маленьким срубом, сложенным из толстых брёвен. Она стояла в глубине двора, и от нее валил густой пар даже сквозь закрытые двери.

Внутри было жарко и влажно. Я переступила порог предбанника - небольшой комнаты, где стояла деревянная лавка, вешалка с чистыми полотенцами и овальное зеркало в простой деревянной раме, висевшее на стене.

Марфушка принялась хлопотала в бане, наполняя деревянный чан горячей водой из огромного медного котла. Пар клубился, оседал на стенах, и воздух был влажным и тяжёлым. Я стояла у порога, кутаясь в шерстяную шаль, и смотрела, как служанка управляется с вёдрами.

— Ну вот, барышня, — сказала она, выпрямляясь и вытирая мокрые руки о передник. — Всё готово. Раздевайтесь, я помогу.

Я скинула шаль и начала расстёгивать платье. Пальцы плохо слушались - слабость после болезни ещё давала о себе знать, а кружевные ленты, завязанные на спине, оказались настоящим испытанием. Марфушка подошла, ловко распустила узел и помогла мне выбраться из тяжёлой льняной ткани.

— Ох, барышня, — вздохнула она, оглядывая меня с головы до ног. — Как же вы исхудали, кожа да кости. Кто ж вас такую замуж-то возьмет? Съесть бы вам чего жирненького, поправиться.

— Обязательно, — ответила я, чувствуя, как холодный воздух касается обнажённого тела. — Но сначала надо смыть с себя эту грязь. Я чувствую себя...

Я не договорила, но действительно чувствовала себя отвратительно. Волосы были сальными, слипшимися, на коже ощущалась липкая плёнка пота и лекарственных отваров, которыми меня обтирали во время лихорадки. И я хотела смыть с себя не только физическую, но и внутреннюю грязь - следы болезни, страха, беспомощности. Хотела начать жизнь заново.

Зеркало на стене стало уже запотевшим от пара, но я подошла ближе и провела по нему ладонью. Стекло прояснилось, и я увидела себя.

Да уж, тело, которое теперь было моим, оказалось совсем не тем, что я привыкла видеть в прошлой жизни. Здесь, в отражении, была худая девушка, почти подросток, с острыми ключицами, торчащими рёбрами и тонкими, как прутики, руками. Грудь была небольшой, девичьей, бёдра узкими, а талия такой тонкой, что я могла бы обхватить её пальцами обеих рук. Лидия явно недоедала.

Я медленно повернулась, рассматривая себя со всех сторон, и вдруг заметила на запястьях тонкие, аккуратные порезы. Их было несколько - на левой руке два, на правой три. Корочки уже подсохли, но вокруг них виднелись синевато-жёлтые разводы, как от застарелых синяков.

Я поднесла левую руку к глазам и провела пальцем по одному из порезов. Он был ровным, явно сделанным не случайно: видна была рука профессионала, пусть и не слишком опытного. Порез был тонким, как от лезвия или скальпеля.

Кровопускание... Точно, еще один варварский методе лечения. Похоже, на Лидии лекарь испытывал все средства.

Я вспомнила из занятий по истории, что кровопускание - классический метод лечения всех болезней в восемнадцатом веке. Им лечили буквально все: от лихорадки до чумы, от головной боли до зубной. Лекари искренне верили, что выпуская «дурную кровь», они избавляют организм от болезни. На самом деле они только ослабляли больного и открывали ворота для новых инфекций.

Я перевела взгляд на своё лицо. Бледное, с тёмными кругами под глазами. Щека всё ещё опухшая, но уже не такая страшная, как в первый день. Глаза - чужие, большие, серо-зеленые, смотрели на меня из запотевшего зеркала с каким-то испуганным любопытством. Я снова посмотрела на порезы на запястьях.

— Какая же это дикость, — прошептала я в пустоту предбанника. — Какое невежество! Резать вены, чтобы лечить зубную инфекцию. Они ведь даже не понимали, что болезнь не в крови, а в ране, которая во рту. Что сепсис идёт от грязи, а не от избытка «дурной» крови.

Я стояла перед зеркалом и смотрела на своё новое тело. Худое, порезанное, со следами варварского лечения. Тело, которое не знало нормальной еды, нормальной гигиены, нормальной медицины. Тело, которое принадлежало девочке, умершей в девятнадцать лет от того, что кто-то не помыл руки и не обработал рану.

Затем глубоко вздохнула и шагнула в парную, где уже дымила горячая вода в большом деревянном чане. Пар окутал меня, и я почувствовала, как тепло проникает в каждую клеточку тела.

Марфушка помогла мне залезть в чан. Горячая вода обожгла кожу, и я на мгновение зажмурилась, привыкая к температуре. Затем я погрузилась по плечи, чувствуя, как тепло проникает в каждую клетку, как расслабляются мышцы, которые были напряжены несколько дней.

Потом вовсе погрузилась с головой, чувствуя, как горячая влага смывает с меня грязь, пот, тяжелый запах болезни…

Тёплая вода окружила, и я на мгновение зажмурилась от чистого, ни с чем не сравнимого удовольствия. Каждая капля казалась благословением. Я сидела в деревянном чане, погружённая по плечи, и чувствовала, как вода омывает моё тело, смывая не только грязь, но и ту липкую, болезненную тяжесть, которая держалась во мне все эти дни.

Волосы слиплись в неопрятные, жирные пряди, которые тяжело лежали на плечах. Кожа чесалась от засохшего пота, травяных отваров и той грязи, которую впитывала каждая пора за долгие дни болезни.

— Марфушка, — сказала я, открывая глаза и глядя на служанку, которая стояла рядом с мочалкой в руках. — Давай начнём с головы. Я чувствую, что волосы просто пропитаны этим... всем.

— Как прикажете, голубушка, — отозвалась Марфушка, но по её лицу я видела, что она удивлена. — Только голова у вас вовсе не грязная. Ну, так, чуть-чуть. Вы же всего за четыре дня до того, как слечь, мылись.

Я уставилась на неё, не веря своим ушам.

— За четыре дня? — переспросила я. — А лежу я сколько?

Марфушка замялась.

— Ну, всего с недельку.

Я закатила глаза.

Глава 6

— То есть голова моя не мыта уже больше десяти дней, и ты говоришь, что это нормально? Тело хоть как-то обтирали, и то вся в поту!

— Ну что вы, барышня! — всплеснула девушка руками. — Вы же болели, а всем известно, что при болезни нельзя мыться - простудитесь. Но раз уже пошли на поправку, так теперь каждую неделю мыться будете, как обычно. А коли гости, то чепец наденете, да и все, и не видно, что голова не мытая.

Я закрыла глаза и глубоко вздохнула.

— Марфушка, — сказала я, открывая глаза и стараясь говорить спокойно. — У нас мыло есть?

— Есть, барышня, — с готовностью кивнула она, доставая с полки кусок тёмного, пахучего мыла. — Вот, самое лучшее, хозяйственное! С натуральным щёлоком и травами.

— Давай сюда, — я взяла мыло в руки и понюхала. Резкий запах щёлока и каких-то трав — не то мята, не то зверобой. Оно было грубым, но лучше, чем ничего.

Намылив как следует волосы, я почувствовала, как грязь начинает покидать многострадальную шевелюру.

— Ой, барышня, как же у вас волосы запутались, — проговорила Марфушка, распутывая пальцами колтуны. — Надо бы их расчесать, пока мокрые.

— Потом, — пробормотала я. — Сначала отмыть.

Она вылила на мою голову ещё один ковш тёплой воды, и мыльная пена потекла по спине, оставляя за собой чистоту. Я провела рукой по волосам: они больше не были жирными и липкими. Они стали мягкими, влажными, настоящими живыми волосами, а не свалявшейся паклей.

— Теперь мочалкой, барышня, — сказала Марфушка, протягивая мне странный предмет.

Это была мочалка из лыка: грубая, жёсткая, сплетённая из древесного волокна. На вид она была колючей и неприятной, но взяв её в руки, я намылила и начала тереть кожу. Больно, колко, но вместе с этим - невероятно хорошо. Я тёрла себя до красноты, чувствуя, как с кожи сходит многодневный налёт, как поры открываются, начиная дышать, как тело освобождается от плена болезни.

— А ну сильнее, — попросила я, протягивая мочалку Марфушке. — Потри мне спину. Я сама не достану.

Марфушка взяла мочалку и, с усилием, принялась тереть мою спину. Её рука двигалась ритмично, и я чувствовала, как лыко скребёт кожу, снимая все омертвевшие частицы, всю грязь, которая копилась неизвестно сколько. Было больно, но приятно - как хороший массаж, который разгоняет кровь и возвращает телу жизнь.

— Ну, барышня, — сказала Марфушка, немного запыхавшись. — Теперь вы как новенькая, прямо светитесь.

Мыльная пена под конец процедуры стала отчетливо сероватой, и Марфушка, глядя на это, удивлённо охнула.

— И правда грязновато, — признала она. — Видать, лихорадка-то изрядно вас истомила.

— Не только лихорадка, — буркнула я, отжимая волосы. — Марфушка, слушай меня внимательно. Я хочу, чтобы мы мылись чаще. Хотя бы раз в три дня. А голову - раз в два дня. Это важно для моего здоровья, понимаешь?

— Так ведь никто так не делает, барышня, — растерянно ответила она, помогая мне ополоснуть голову тёплой водой. — И дров много надо, и вода, и время, и батюшка ваш...

— Он мне не батюшка, — перебила я ее, поднимаясь и обливаясь чистой водой из ковша. — И мы его не спросим. Просто ты будешь готовить мне баню каждый раз, когда я скажу. А если Алексей Петрович будет задавать вопросы, скажешь, что я приказала. Договорились?

Марфушка неуверенно кивнула.

— Ну, если барышня так хочет... Только как бы отец ваш не прогневался, что вы так часто баню топите. Ох, боюсь я, барышня, как бы чего не вышло.

— Это я возьму на себя, — отрезала я. — Но в грязи жить не стану. На худой конец можно и не баню топить, а просто воды нагреть чан, да в тазу помыться. Так ведь можно сделать?

Марфушка кивнула уже веселей.

— Ежели баню не растапливать, то и ничего, не заметят чай.

Когда я вышла из воды, чувствуя себя почти чистой, то блаженно растянулась на лавке в предбаннике. Мне впервые за много дней было по-настоящему хорошо. Свежие, чистые волосы пахли травами, кожа была чистой и гладкой, и вся грязь осталась в бане.

Потом я вытерлась льняным полотенцем – махровых тут, судя по всему, не водилось, надела чистую сорочку, халат, и вышла из бани свежая, почти счастливая. Впервые за несколько дней я чувствовала себя человеком.

Идя из бани по двору, я с наслаждением вдыхала прохладный вечерний воздух. Волосы ещё были влажными, но уже не тяжёлыми и сальными. Они мягко спадали на плечи, пахли травами и чистотой. Кожа, натёртая мочалкой до лёгкого румянца, скрипела от чистоты, и я чувствовала, как каждый миллиметр моего тела дышит, освободившись от многодневной грязи и пота. От меня пахло не кислым лекарственным отваром и старой болезнью, а свежей лавандой и берёзовым веником.

Я шла по коридору усадьбы, ступая босыми ногами по прохладным доскам, и чувствовала себя заново рождённой. В голове прояснилось, мысли стали чёткими, и даже боль в челюсти, казалось, немного отступила под натиском тепла и чистоты.

— Ну а теперь пойдёмте в постель, барышня, — заворковала Марфушка, подхватывая меня под локоть и увлекая к двери моей комнаты. — Вам надо отдохнуть, сил набраться. Вы же только на ноги встали...

Она открыла дверь, и я шагнула через порог. На контрасте со свежим уличным воздухом меня встретил тяжёлый, спёртый воздух спальни. Запах старого пота, лекарственных отваров и застоявшейся пыли смешивался с едва уловимым сладковатым запахом болезни. Я подошла к окну. Оно было большим, с тяжёлой деревянной рамой, заклеенной на зиму бумажными полосками, чтобы сохранить тепло. Сейчас было лето, но, судя по всему, здесь даже не задумывались о том, чтобы открыть окна.

— Марфушка, — позвала я. — Подойди-ка сюда.

Когда она приблизилась, я указала на окно

— Открой окно, нужно проветрить комнату.

Марфушка уставилась на меня с таким выражением, будто я попросила её разобрать печь или вынести все вещи во двор.

— Открыть окно? — переспросила она, и в голосе её послышалось искреннее недоумение. — Зачем, барышня? Простудитесь же! Вы только-только встали, а тут сквозняки пойдут, ветер. Опять сляжете, а то и хуже чего.

— Я не простужусь, — терпеливо объяснила я, стараясь не раздражаться. — Мне нужен свежий воздух, ясно? Ты разве не чувствуешь, как здесь душно? Комната вся насквозь пропахла болезнью. Я не могу дышать этой вонью!

Марфушка нахмурилась и оглядела комнату, будто пытаясь уловить тот запах, который я чувствовала.

— Так оно всегда так пахнет, барышня, — признала она, но без особой тревоги. — В доме-то… Чего ж вы хотите? Жилой дух. Но от этого разве кто умирал? А вот от сквозняков да.

Я вздохнула. Местным людям тот факт, что свежий воздух может быть полезен для здоровья, даже не приходил в голову.

— Марфушка, — сказала я максимально твёрдо. — Я приказываю тебе открыть хотя бы форточку. Черт с ним с окном, просто форточку приоткрой, чтобы немного свежего воздуха зашло. Я не замерзну, не бойся, заберусь под одеяло, да и на улице не зима. Но дышать этим спёртым, гнилым воздухом невозможно.

— Ну, как знаете, барышня, — вздохнула Марфушка и подошла к окну.

Она долго возилась с приклеенной бумагой, отдирая ее, с деревянной задвижкой, потом с силой дёрнула раму, и наконец маленькая форточка приоткрылась, впуская в комнату струю прохладного утреннего воздуха.

Я сделала глубокий вдох, расслабляясь. Как же хорошо! Чистый, пахнущий липой и свежей травой воздух ворвался в комнату, разгоняя затхлый запах. Я подошла к окну, встала под открытой форточкой и подставила лицо лёгкому ветерку.

— Чувствуешь, Марфушка? — сказала я, поворачиваясь к служанке. — Как приятно. Как легко дышится!

Марфушка стояла, кутаясь в платок, будто ожидая, что сейчас в комнату ворвётся ураган и сметет нас обоих.

— Дует, — сказала она с явным неодобрением. — И холодно стало, барышня. Простудитесь, говорю вам.

— Я накину шаль, — ответила я, беря с крючка пуховую шаль. — А ты поверь, свежий воздух помогает не хуже лекарств.

Марфушка только головой покачала, но больше не спорила. Вероятно решила, что это очередная блажь «барышни», которая скоро пройдет, нужно лишь немного потерпеть.

— Я за питьем схожу, барышня, — Марфушка вышла из комнаты, оставив меня одну.

Я закуталась в шаль и снова встала у окна, вдыхая прохладный воздух, который приносил с собой запах липового цвета и вечерней свежести.

— Вот, — вернувшись, она подала мне стакан кваса. — Выпейте, после баньки самое то. Да ложитесь потом в постель, пока… не продуло.

Она с тревогой посмотрела на форточку.

А я с точно такой же тревогой – на свою кровать. Почувствовав, как внутри поднимается волна отвращения.

— Стоп, — сказала я Марфушке. — Снова постель надо поменять. После бани я в нее не лягу.

Марфушка обернулась и удивлённо посмотрела на меня.

— Что вы такое говорите, барышня? На днях ведь меняли? Все чистое стелили...

— Марфушка, — ответила я, уже порядком устав объяснять ей азы гигиены. — Смотри: здесь я лежала, пусть и обтертая салфетками, но не мытая. И болезнь моя тогда еще н прошла до конца. А теперь я наконец отмылась до скрипа, и ты хочешь, чтобы я опять легла в это?

Марфушка растерянно заморгала.

— Так ведь бельё-то меняли, барышня, — повторила она, но в голосе её уже не было прежней уверенности. — Я ж вам свежее принесла, чистое, в тот самый день, как вы меня заставили...

— Да, ты принесла тогда свежее, — согласилась я. — Но теперь-то я после бани! И не лягу в эту постель.

Марфушка замолчала: в ее мозгу происходила сложная борьба.

— Снова поменяй бельё, — приказала я. — Сними всё, что на кровати, и постели заново. И не говори мне, что это можно сделать только через месяц. Я хочу лечь после бани в чистую постель. Сейчас.

Марфушка вздохнула, перекрестилась, но, видимо, поняла, что спорить со мной бесполезно. Она подошла к кровати, начала снимать простыни, наволочки, пододеяльники. Я наблюдала за ней, стоя в углу комнаты, и чувствовала, как внутри меня всё ещё бурлит негодование врача.

— А вы, барышня, присаживайтесь пока, — сказала Марфушка через минуту, указывая на старое, обтянутое выцветшим бархатом кресло у окна. — Так уж и быть, я тут всё перестелю, а вы пока посидите, отдохнёте. Квас допьете.

Я кивнула, подошла к креслу и опустилась в него, чувствуя, как усталость накатывает волной. Несмотря на лёгкость после бани, тело всё ещё требовало отдыха. Я откинулась на спинку кресла, закрыла глаза и прислушалась к звукам: Марфушка кряхтела, взбивая перину, шелестела свежими простынями, стелила их на тюфяк. За окном щебетали птицы, и где-то в доме слышались шаги и голоса.

Через несколько минут она окликнула меня.

— Всё готово, барышня. Постель свежая, можно ложиться.

Марфушка выскочила из комнаты и быстро вернулась, волоча за собой наполовину заполненную корзину. Ворох грязного постельного белья она бросила туда же и уже хотела исчезнуть с ношей, как я ее остановила:

— Марфушка, что там у тебя?

Она обернулась.

— Ах, барышня, не извольте беспокоиться. Ложитесь да спите спокойно. Я сейчас вещи в стирку отнесу, мы их хорошенько вымочим, застираем, и через неделю они как новые будут. Хоть и состираются быстрей, но раз уж так велите…

Я подошла ближе и взглянула на содержимое корзины. С отвращением я узнала эти вещи - в них Лидия провела несколько дней в лихорадке, в поту и бреду. Платье было всё в пятнах пота и травяных настоев, сорочка - желтоватая и влажная на ощупь, постельное пахло сладковатой гнилостной вонью.

— Не стирай, сожги это, — сказала я спокойно, но твёрдо.

Марфушка уставилась на меня с таким выражением, будто я только что приказала ей снести церковь или продать душу дьяволу.

— Чего, барышня? — переспросила она. — Сжечь?

— Да, сожги. Сейчас же. Вынеси в дальний угол двора и сожги дотла. Всё до последней тряпки. Я больше это не надену и спать на этом белье не стану.

Марфушка выпучила глаза и даже отступила на шаг, прижимая корзину к себе, как реликвию.

— Да что вы, барышня! Окститесь! Это же платья-то почти новые! Вон этот сарафан — ему всего три года! А сорочки - тонкое полотно, их только в прошлом году заказывали. А вы - сжечь?! Растрата-то какая! Да меня Алексей Петрович со свету сживет, ежели узнает!

— Марфушка, — сказала я, стараясь сохранять спокойствие. — В этой одежде и на этом белье лежала женщина, которая умирала от заражения крови. Понимаешь? А если отчим будет тебя ругать, я сама с ним разберусь.

— Так ведь стирка-то жаркая, барышня, — возразила она. — Мы все щёлоком зальём как следует, да ногами потопчем, да на солнце вывесим, всё выветрится. Мы всегда так делаем. И ничего, никто не помирал с того, что в больной одежде походил...

Она боялась. Очень-очень сильно боялась. И еще ей было действительно жаль «почти новых» вещей.

Я подошла к ней поближе и положила руку на её плечо.

— Марфушка, я понимаю, что у нас принято всё беречь. Но есть вещи, на которых экономить нельзя. Здоровье - одна из них.

— Но, барышня... — протянула она.

— Сожги, — повторила я. — Я не позволю, чтобы эта грязь осталась в доме. И не пытайся сохранить это тайком. Я все равно узнаю.

Марфушка вздохнула.

— Сделаю, барышня, — сказала она, но в голосе её слышалась явная горечь.

Она развернулась, таща корзину к выходу, всем своим видом выражая обиду и непонимание. Но я знала, что поступаю правильно.

Через несколько минут сквозь открытую форточку потянуло дымком. Я присмотрелась: в дальнем углу усадьбы, у старого сарая, горел небольшой костёр. Марфушка стояла рядом и кидала в огонь предметы один за другим - тёмное платье, за ним сорочки, постельное, тряпицы. Пламя жадно пожирало ткань, вздымая к небу чёрный, едкий дым.

Вздохнув с облегчением, я подошла к кровати. Простыни были натянуты, пахли сухими травами — тем же запахом, что и моя чистая кожа. Подушка была взбита, одеяло расстелено. Всё выглядело чистым, свежим, почти стерильным. Насколько это было возможно в условиях средневековья, или куда я там попала.

Я легла на кровать, чувствуя, как прохладный лён касается моей кожи и улыбнулась довольно. Это было чистое, здоровое ложе, на котором я могла спать спокойно – тоже чистая и здоровая.

— Спасибо, Марфуша, — сказала я, прикрывая глаза. — Ты не представляешь, как это важно. Я не смогла бы заснуть в той грязи.

Марфушка, уже вернувшись, глядела на меня чуть настороженно, но по крайней мере без обиды.

— Спите уже, барышня, будет с вас на сегодня. И с меня тоже.

Она погасила свечу, и комната погрузилась в полумрак. Я лежала на чистой, свежей постели, чувствуя, как мои волосы пахнут лавандой, как тело отдыхает, наконец освободившись от болезни и грязи.

А на следующий день у меня уже было столько сил, что я решила вплотную заняться вопросами зубной гигиены. Пусть зубами с дырками здесь никого не удивишь, но допускать подобное я не собиралась. И вовсе не из-за того, что мечтала выйти за царевича! Для начала мне нужно было разобраться, как здесь ухаживают за зубами, и понять, что можно улучшить прямо сейчас, а что придётся изобретать с нуля.

Я позвала Марфушку и попросила принести всё, что в доме используется для ухода за зубами. Служанка, уже не сильно удивляясь, кивнула и исчезла за дверью, оставив меня в нетерпении. Когда она вернулась, она несла небольшой деревянный поднос, на котором было разложено несколько предметов. Она поставила поднос передо мной на столе, и я начала рассматривать его с профессиональным любопытством.

Первое, что бросилось в глаза - зубные щётки. Их было три, и все отличались друг от друга. Одна была сделана из кости: ручка гладкая, слегка пожелтевшая от времени, а на конце пучок жёсткой, почти колючей щетины.

Глава 7

— Конский волос, — со знанием дела прокомментировала служанка. — Отлично чистит.

Вторая щетка была деревянной, грубо выточенной, с ещё более жёсткой щетиной.

— Кабанья щетина, — произнесла Марфушка. — Этой обычно только господин чистит зубья.

Я брезгливо отложила щетку отчима.

Взяла третью. Она была самой маленькой, почти игрушечной, с очень редкой, мягкой щетиной - явно для ребёнка или людей с чувствительными дёснами.

— Моя, верно? — уточнила я у Марфушки.

Она пожала плечами.

— Общая, — к моему ужасу ответила служанка. — Вы ею чаще пользуетесь, но и господин берет, если только налет с языка убрать надо, к примеру.

У меня задергался глаз. Эти щетки были общие! Тут не было средств индивидуальной гигиены!

Так, это нужно срочно исправить.

Я перешла к банкам с порошками. Открыла первую и увидела белый, мелкий порошок, напоминающий муку. Я понюхала: он был почти без запаха, с лёгкой горчинкой.

— Тут толчёный мел, барышня, — объяснила Марфушка. — Смешанный с мятой и полынью.

Я взяла щепотку и растёрла между пальцами. Крупновато, не однородно. Такой порошок будет царапать эмаль, особенно при неаккуратном использовании. Но тут это, наверное, был лучший абразив, который они только могли придумать.

Вторая банка содержала чёрный, почти угольный порошок.

— А это, — сказала Марфушка. — Самый лучший берёзовый уголь, толчённый. К нему добавляют кору дуба и тоже мяту – для свежести. Говорят, он зубы отбеливает и дёсны укрепляет. Но я не знаю, сама не пробовала, это для господ.

Я вздохнула. Уголь – довольно сильный абразив, который может повредить эмаль при частом использовании.

Третья банка была с мятно-зелёным порошком - смесью толчёных сухих листьев мяты, шалфея и, кажется, коры дуба. Я понюхала: запах был бодрящим и свежим, и я поняла, что это используется скорее для освежения дыхания, чем для чистки.

Рядом с банками лежал моток суровой нитки: толстой, грубой, скрученной из льняных волокон. Я взяла её в руки и попыталась натянуть между пальцами. Нить была прочной, разорвать невозможно.

— Тоже для зубов, барышня, — улыбнулась Марфушка. — Ею можно меж зубами прочищать, если что застряло. Протыкаешь меж зубов и тянешь туда-сюда, чтобы кусочки вытащить.

В углу подноса лежали ещё несколько предметов. Я взяла в руки маленькую деревянную палочку, заострённую на одном конце.

— Зубочистка?

— Ага, — кивнула Марфушка. — Ею остатки еды выковыривают. Мы-то простые люди, просто палочкой пользуемся, или веткой какой. А у вас, господ специальные палки имеются.

Я повертела палочку в руках. Небось, тоже общая? Б-р-р…

Последним предметом оказался маленький глиняный горшочек с тёмной, вязкой массой. Я понюхала - пахло смолой и травами.

— А это что?

— Это, барышня, для дёсен. Смесь из сосновой смолы, мёда и шалфея. Её жуют, чтобы дёсны укрепить, или натирают больное место. Помогает, говорят.

— Марфушка, — сказала я, поворачиваясь к служанке. — А можно мне пока несколько чистых тряпочек раздобыть? Льняных, мягких. И положи мне отдельно мисочку с солью - обычной, мелкой. А ещё принеси настойку мяты, если есть.

Марфушка удивлённо смотрела на меня.

— Соль, барышня? Зачем вам соль?

— Я хочу попробовать новый способ, — улыбнулась я. — Чистить зубы солью и мятой. Это будет мягче, чем мел или уголь.

Я не стала вдаваться с подробности, что соль - природный антисептик, который убивает бактерии, а мята освежает дыхание. И что толченый мел с углём — это слишком грубо для эмали, особенно для той, которая уже повреждена кариесом.

Я подошла к трюмо, приоткрыла рот и внимательно осмотрела их при свете утреннего солнца. Картина была удручающей: налёт, начинающийся кариес на нескольких зубах, покрасневшие дёсны. И всё это я должна была привести в порядок, имея в распоряжении лишь примитивные средства.

Еще и общие предметы гигиены!

Я представила, как Алексей Петрович, с его грязными руками и нечищеными зубами, обмакивает свою щётку в тот же порошок, что и я. Меня передёрнуло от отвращения и подойдя к комоду, я выдвинула верхний ящик. Тем, как я уже знала, лежала заначка Лидии - небольшой кожаный кошелёк. Уж не знаю, как ей удалось скопить втайне от отчима, но факт оставался фактом: немного монет в моем распоряжении было.

Я отсчитала несколько медяков и протянула Марфушке.

— Возьми. Пойдешь на… базар. Или где тут можно все для зубов купить.

Марфушка удивлённо уставилась на монеты, но руки не протянула.

— А что нужно купить, барышня? Все ведь есть, — он широким жестом указала на поднос с общими предметами для чистки. — Вон ту щетку с конским волосом только в прошлом году купили, почти новая!

Я вздохнула. Объяснять ей про бактерии, которые передаются через общие предметы, было бесполезно - она просто не поймёт. Поэтому я лишь покачала головой.

— Нет, всем этим будет пользоваться Алексей Петрович. А мне ты купишь собственное.

— Ишь ты… — только и произнесла Марфушка, выпучив глаза. Но не споря, и на том спасибо.

— Да, мне нужна новая зубная щётка, — улыбнулась я, хотя улыбка все еще давалась с трудом. — Купи с самой мягкой щетиной, какую только найдешь. Можешь спросить для детей… И зубной порошок купи.

Марфушка растерянно моргала, но всё же кивнула.

— Ну, ежели вы так хотите, барышня, вот ведь выдумщица... — протянула она, забирая монеты.

И уже повернулась, чтобы выйти, но я окликнула её:

— И ещё, Марфушка. Когда пойдёшь на рынок, посмотри, есть ли там кусочки квасцов или буры. Ну, такие белые, прозрачные кристаллы.

— Квасцы? — переспросила она. — А это для чего, барышня?

— Для зубного порошка, — улыбнулась я. — Я хочу сделать свой. Свой собственный состав, который будет лучше чистить и укреплять дёсны.

Марфушка посмотрела на меня так, будто я только что объявила, что собираюсь замуж за сына императора. Но ничего не сказала, покачала головой и вышла, оставив меня одну.

И когда она ушла, я решила получше осмотреться в комнате. Давно уже собиралась, но сил все не было. А ведь первейшая необходимость выяснить, куда я попала.

Первым делом я подошла к большому дубовому шкафу, который стоял в углу комнаты. Открыла дверцы за бронзовые ручки, и передо мной предстала жизнь Лидии Извольской — её одежда, её вкусы, её мир…

Платья висели в ряд, словно солдаты на параде. Все длинные, почти до пола, из плотных, тяжелых тканей. Шерсть, лён, хлопок - ничего дорогого, никаких шелков или атласа. Цвета были приглушенными: серый, коричневый, тёмно-синий, оливковый, бордовый, зеленый. Никаких ярких красок, никаких вызывающих оттенков - всё подчёркнуто скромное, даже аскетичное. Я провела пальцем по одному из платьев и почувствовала грубую, но добротную фактуру ткани. Материя была плотная, сшитая на века - не модная, но практичная.

У меня были подозрения, учитывая поношенность нарядов, что их носила еще мать Лидии.

Я вытащила первое платье, висевшее ближе всего - тёмно-серое, с длинными рукавами. На груди оно было украшено узкой лентой тёмно-синего цвета, которая огибала лиф и завязывалась бантом на спине. Воротник был скромным, почти закрытым, с небольшим кружевным воротничком, аккуратным и простым. По подолу проходила тонкая полоска кружева - единственное украшение, которое позволяла себе, видимо, эта девушка-бесприданница из обедневшей дворянской семьи.

На плечиках висела шаль - мягкая, вязаная, цвета молочного шоколада. Я взяла её в руки и почувствовала запах шерсти и лаванды. Шаль была лёгкой, почти воздушной, явно предназначенной для того, чтобы укутывать плечи в прохладные вечера. Рядом висела душегрейка - короткая, без рукавов, на меховой подкладке. Тёплая, уютная, хоть и выглядела несколько старомодно. Тоже, небось, мамина, или даже бабушкина...?

Дальше шли платки, и было их довольно много. Несколько простых, льняных, для повседневного ношения. Еще два шёлковых, с вышивкой по углам - явно для особых случаев. Один большой, пуховый, предназначенный для того, чтобы укутывать голову в сильный мороз. Я перебирала их, чувствуя, как под пальцами скользят разные текстуры — от грубого льна до мягкого шёлка. Всё было добротным, но без излишеств. Никаких драгоценных камней, никакой вышивки золотом, никаких дорогих кружев. Строго только то, что нужно для жизни.

В этом мире, разумеется. В прошлом-то мне бы в голову никогда не пришло носить подобное. Да и взять там такие наряды было неоткуда.

Я открыла нижний ящик шкафа. Там лежала обувь. Простые туфли на низком каблуке, из чёрной кожи. Застёгивались они на пряжку с металлической отделкой, без украшений. Подошва была тонкой, почти невесомой, явно для помещения. Может, бальные? я понятия не имела как выглядит бальная обувь, но подозревала, что именно так.

Рядом стояли тёплые сапожки из плотной коричневой кожи, на плоской подошве, для прогулок или поездок. Они были сшиты грубовато, без изысков, но аккуратно, по размеру.

Я вытащила еще одни туфли – коричневые, с небольшим каблучком, и внимательно осмотрела их. Кожа была мягкой, но уже поношенной - на пятке заметно стирание.

Видно было, что Лидия ходила в них много. Затем попыталась примерить - туфли сели как влитые.

В ящике лежали и другие вещи: пара шерстяных чулок, несколько льняных сорочек с кружевными манжетами, две нижние юбки - одна лёгкая, летняя, другая утеплённая, на подкладке. Всё было поношенным, но чистым и аккуратно сложенным. Я заметила, что бельё было с дырочками, аккуратно заштопанными - видимо, кто-то (сама Лидия или Марфушка) старательно берег каждую вещь.

На дне ящика я нашла чепец - кружевной, с лёгкой отделкой по краям. Я поднесла его к окну, и солнечный свет заиграл в тонких нитях кружева. Красивая вещь. Скромная, но элегантная. Хотя куда ее носить?

Я встала, взяла первое попавшееся платье - серое, с синей окантовкой, и начала одеваться. Натянула сорочку, потом нижнюю юбку, потом само платье. И даже кое-как сумела зашнуровывать его спереди, затягивая атласные ленты. Потом посмотрела на себя в мутное трюмо и увидела с нем стройную, изящную фигуру в платье до пола, с тёмными волосами, распущенными по плечам, с кружевным воротником у шеи.

А что, вполне!

Я закружилась по комнате, ощущая себя принцессой. Хотя на мне, вероятно, было самое скромное платье из тех, что носили местные дворянки.

Затем уселась в кресло и посмотрела на свои новые руки - тонкие, бледные, с длинными пальцами. Руки, которые никогда не держали ничего тяжелее вышивальной иглы или цветочного горшка. Которые не знали, что такое бормашина, стоматологическое зеркало или хирургический скальпель.

Я закрыла глаза, и передо мной замелькали картинки…

Девятнадцать лет. Барышня на выданье - так считали друзья и знакомые, когда видели Лилию Извольскую на редких балах и званых вечерах. Миловидная, скромная, с хорошими манерами - она должна была найти себе выгодную партию, выйти замуж и нарожать детей. Такой была судьба всех дворянских дочерей, если они не уходили в монастырь или не умирали раньше времени.

Но женихи падать к её ногам не торопились. Да, у Лидии было знатное происхождение – ее родной отец был князем, Извольские считались древним родом, известным ещё со времён Рюриковичей. Но в этом мире знатность без денег стоила немногого. А вот приданого у Лидии не было. Совсем.

Её отец умер рано, оставив дочери лишь пышное имя. Матери не стало три года назад – еще молодая по сути женщина скончалась от «огневицы», или попросту лихорадки.

И даже этот дом, особняк, некогда принадлежавший родному отцу девушки, родовое гнездо Извольских, теперь был записан на отчима, Алексея Петровича Лешина. Человека, который пришёл в их семью, когда Лидии было лет семь, и который относился к падчерице с холодным равнодушием, как к обузе, которую приходится кормить и одевать по обязанности. Впрочем, он ее и не обижал особо, вообще не замечал. И на том спасибо.

Я провела рукой по лицу, чувствуя, как в груди поднимается волна чужой горечи. А ведь Лидия хотела быть любимой. Она хотела найти мужа, который согрел бы её, который относился бы к ней с теплом. Но каждый раз, когда появлялся потенциальный жених, отчим оглашал смешную сумму приданого, после чего жених тут же исчезал. А сама Лидия была слишком робкой, чтобы возражать, слишком воспитанной, чтобы требовать чего-то большего.

— Это несправедливо, — подумала я. — Совершенно несправедливо. Девушка в этом мире не имела ничего, кроме приданого, которое ей дают мужчины. Она не может работать, не может зарабатывать, не может выбирать. Должна сидеть в своей комнате и ждать, пока за ней приедут, и благодарить Бога, если супруг не будет бить и не пропьёт всё её имущество...

Я вспомнила свою прошлую жизнь. Как рассталась с мужем, как открыла свою клинику, как зарабатывала сама, не завися ни от кого. Вспомнила, как чувствовала себя сильной и свободной, когда подписывала договор аренды, заказывала инструменты, когда первые пациенты звонили мне и благодарили.

Это чувство - свободы и независимости - было для меня важнее любых денег, любых отношений, любого социального статуса.

Но здесь у женщин этой свободы не было. Совсем. Они были вещами, которых можно было продать, обменять, выбросить. Их ценность определялась тем, сколько за них можно получить, какой титул они могут принести в семью – но один титул без денег почти ничего не значил – на мне мог жениться разве что пожилой купец или вдовец. Если приданое было маленьким, то даже самая знатная девушка могла остаться в старых девах.

Я встала с кровати, подошла к окну и посмотрела на усадебный двор. Там суетились люди, пахло дымом и навозом, где-то лаяла собака. Обычный день застрявшего в невежестве мира. Обычный, если не знать, что внутри этого хрупкого тела живёт женщина из будущего, которая не собирается мириться с несправедливостью.

— Берегись, Алексей Петрович, — подумала я, глядя на дым, поднимающийся из трубы. — Твоя падчерица больше не будет тихой и покорной.

Я улыбнулась своему отражению в оконном стекле. Там, в тёмной глубине, я видела серо-зеленые глаза Лидии. Но в них уже горел свет свободной женщины, которая пережила развод, открыла своё дело, умерла и воскресла в новом мире. И теперь она была готова изменить его.

***

Когда через пару дней я окончательно почувствовала себя достаточно крепкой, решила осмотреть и дом.

Он оказался большим, но запущенным. Деревянные полы скрипели под ногами, в углах висела паутина, а запах сырости и старости смешивался с ароматом сухих трав и воска. Я медленно шла по коридорам, заглядывая в комнаты, а мои глаза отмечали всё: от состояния мебели до чистоты поверхностей.

Здесь отчётливо прослеживалось разделение на парадные комнаты и личные покои, и эта разница бросалась в глаза. Парадные комнаты, судя по всему, располагались в передней части дома - ближе к входу, подальше от жилых помещений. Их явно старались украсить, чтобы произвести впечатление на гостей, которые могли заглянуть.

Но я пока никаких гостей, кроме изредка приходившего лекаря, не видела. Скорее всего, Лидия и отчим жили крайне уединенно, не имея средств на приемы гостей.

Я вошла в просторную гостиную с высокими потолками, на которых красовалась лепнина. Стены были обиты шёлком – хоть выцветшим, но всё ещё благородным, цвета слоновой кости. Массивная полированная мебель из тёмного красного дерева, с позолоченной резьбой в виде листьев и античных масок. Здесь стоял большой овальный стол, накрытый вышитой скатертью, несколько кресел с высокими спинками, обитых потертым бархатом, и массивный камин, украшенный бронзовыми часами и двумя свечными канделябрами.

Но даже парадные комнаты выглядели какими-то поношенными.

Глава 8

На красивом когда-то и явно дорогом шёлке виднелись пятна, шикарный бархат на креслах был протёрт до дыр и засален, а позолота на резьбе облупилась, обнажая тёмное дерево. Всё это было когда-то дорогим, красивым, но время и недостаток средств превратили роскошь в унылую, поношенную декорацию.

— Здесь принимали гостей, мне матушка сказывала, — раздался за спиной голос Марфушки, которая, как тень, следовала за мной по пятам. — При отце вашем, родном батюшке, тут даже балы бывали. А сейчас редко кто заезжает.

Я кивнула и перешла в следующую комнату. Здесь была столовая - тоже парадная, с длинным обеденным столом на двенадцать персон и тяжелыми дубовыми стульями. На стенах висели портреты - суровые лица в потускневших золочёных рамах смотрели на меня с подозрением, явно подозревая чужеродный элемент. Я прошлась вдоль стола и провела пальцем по поверхности: слой пыли покрывал дерево.

— А почему так пыльно? — спросила я, оборачиваясь к Марфушке. — Здесь что, так редко едят?

— Так кому тут есть-то, барышня? — удивилась девушка. — В этаких-то палатах? Вы у себя в комнате обедаете да чай пьете, а то и на кухне, а Алексей Петрович в кабинете… А здесь? Ну, по праздникам да именинам, или если в гости кто заглянет.

Я вздохнула.

Мы прошли дальше по коридору, ведущему к моей спальне и дальше -кабинету отчима и его личной спальне. Обстановка резко изменилась.

Парадная роскошь исчезла, уступив место практичной, почти аскетичной простоте. Стены в коридоре были оштукатурены и побелены, без шёлка и лепнины. Мебель стояла более простая, из сосны и берёзы, без позолоты и резьбы. На полу, вместо паркета, лежали дощатые полы - поцарапанные и потёртые.

Только в моей комнате на стенах был шелк, пусть и старый. В комнаты отчима я заглядывать не собиралась, но несколько лишних спален осмотрела. Наверное, раньше в них тоже кто-то жил, но теперь они пустовали. И судя по виду и пыли, уже давно.

Одна из комнат оказалась почти такой же, как моя - скромной и вполне уютной. Деревянная кровать с балдахином из простого ситца, шкаф, стол, несколько стульев. Никаких излишеств. Только самое необходимое. И я поняла, что именно это — лицо настоящей усадьбы. Театральный фасад для гостей, и простая, даже аскетичная жизнь для себя.

Я прошлась по комнате, потрогала шероховатую поверхность стола, заглянула за штору на окне. Всё было добротным, но бедным.

— А где Алексей Петрович принимает гостей, когда они заезжают? — спросила я. — В той столовой?

— Да, или в гостиной, — махнула рукой Марфушка. — Или в кабинете у себя. Там у барина удобное кресло, он там все время сидит, читает, дела ведёт.

Решив осмотреть ом и снаружи, я вышла на улицу. Марфушка сначала ахнула, потом махнула рукой и куда-то скрылась. Нагнала меня и набросила мне на плечи шаль.

— Не хватало еще, чтоб продуло, — проворчала она беззлобно.

Судя по всему, начинает привыкать к заскокам своей «госпожи».

Дом оказался большим, каменным. Судя по всему, это было типичное дворянское жилище среднего достатка - не дворец, но и не бедная изба. С улицы он выглядел внушительно: девять окон по фасаду, высокое крыльцо с резными перилами, мезонин с тремя окошками и даже небольшие колонны, поддерживающие навес над парадным входом. Колонны были деревянными, выкрашенными в белый цвет, с простыми капителями - без изысков, но аккуратно.

Я обошла дом кругом. С тыльной стороны его украшала открытая терраса с лёгкими балюстрадами, а на втором этаже я заметила ещё один мезонин - вероятно, там были комнаты для прислуги или какие-нибудь гостевые покои. Всё строение было основательным, добротным, но без лишней роскоши. Ремонт бы не помешал, но как я уже поняла, Алексей Петрович излишком денег не страдал.

Моё внимание привлёк сад. Он начинался сразу за домом, и я направилась туда, чувствуя, как внутри просыпается любопытство. Марфушка одобрительно произнесла:

— А сад у нас, барышня, хорош. Особенно нынче летом, когда всё цветёт. Хоть и не большой, но ухоженный.

Я вышла на дорожку, выложенную плоским камнем, и оказалась в мире зелени и цветов. Сразу за домом был разбит небольшой цветник, а дальше начинался парк.

Дорожка вела вглубь, и через несколько шагов я оказалась под сенью старой липовой аллеи. Деревья росли ровными рядами, их густые кроны сплетались над головой, создавая зелёный коридор, в котором было прохладно даже в полдень. Листья шелестели на ветру, и я вдруг почувствовала удивительный покой, которого не испытывала с момента своего пробуждения в этом мире.

— Липовая аллея, — сказала Марфушка, и в голосе её звучала гордость. — Её, сказывают, ещё при вашем дедушке сажали. Сорок лет уже прошло, а всё стоят, красавицы.

Я остановилась и провела рукой по шершавой коре одного из деревьев. Липы были старыми, могучими, с толстыми, узловатыми стволами. Между ними вился лёгкий запах цветущих лип, и я вспомнила, что в конце июня они будут благоухать мёдом.

Мы пошли дальше, и аллея вывела меня к небольшой поляне, окружённой густыми кустами бузины и сирени. Кусты были высокими, разросшимися, с тёмно-зелёными листьями. Сейчас, в начале лета, сирень уже отцвела, но я представляла, как она выглядит в мае — гроздья белых и лиловых цветов, пьянящий аромат, пчёлы, жужжащие над каждым соцветием.

— Здесь беседка, — показала Марфушка, указывая вглубь поляны. — Там скамейки, можно посидеть, отдохнуть.

Я подошла к беседке - лёгкой, деревянной, увитой диким виноградом. Внутри стояли две простые деревянные скамьи и маленький столик. Всё было покрыто пылью и сухими прошлогодними листьями - видимо, здесь никто давно не отдыхал.

— Чем дальше от дома, тем сад обширнее, — заметила я, оглядываясь. — Здесь уже не просто клумбы, а целый парк.

Марфушка кивнула.

— Так и есть, барышня, вспоминаете потихоньку, слава богу… — она перекрестилась. — Да, за беседкой начинается фруктовый сад - яблони, груши, вишни, сливы. А за ним уже огород и поле. Небольшое, мы же все-таки в городе находимся, но все же.

В голове у меня всплыло название города – Новгород…

Точно, я попала в Новгород. Правда, в допотопный.

Я пошла дальше по дорожке, которая вела от беседки вглубь парка. Слева и справа от меня росли старые дубы и клёны, кусты орешника, и даже несколько елей - видимо, остатки старого леса, который когда-то был здесь. Воздух был свежим, напоённым запахом зелени и влажной земли. Птицы щебетали в кронах, и где-то далеко слышался лай собаки.

Я остановилась на небольшом пригорке и оглянулась на особняк. Дом стоял на небольшом возвышении, и я заметила, что из окон хорошо просматривается сад и поле за ним. А за полем виднелись другие дома.

— Как же здесь красиво, — сказала я тихо. — И спокойно.

— Все так, барышня, — улыбнулась Марфушка. — Дворяне наши всегда сады любили. Еще говорят, чем больше сад, тем больше достаток. Но у нас-то скромно, а вот сказывают, у графа Шереметева под Москвой целые парки с прудами и фонтанами. Хотя у нас тут пусть и по-деревенски, а душа радуется.

Я кивнула и ещё раз оглядела всё вокруг. Липовая аллея, кусты сирени и бузины, беседка, фруктовый сад, просторный двор с хозяйственными постройками - всё это было частью дворянской жизни, которую я теперь должна была принять. И, как ни странно, я чувствовала себя здесь почти как дома. Почти.

Начну с чистоты, а там, глядишь, и до сада доберусь. Может быть, даже посажу несколько яблонь…

Спустя пару дней я сидела в кресле у открытого окна, закутанная в тёплую шаль, и смотрела на хлопочущих служанок. Марфушка командовала тремя дворовыми девками, которые с остервенением натирали полы, выбивали пыль из ковров и взбивали подушки на старых бархатных диванах. В доме пахло мокрым деревом, ядреным щёлоком и выбитой пылью - и этот запах казался мне запахом новой жизни.

Я откинулась на спинку кресла и закрыла глаза на мгновение, прислушиваясь к своим ощущениям. Челюсть ещё побаливала, но уже не той острой, пульсирующей болью, что мучила меня в первые дни. Температура спала окончательно, слабость отступала, и я чувствовала, как силы возвращаются в моё молодое тело. Мне нужно было время, чтобы полностью восстановиться, чтобы набраться энергии для того, что я задумала. А задумала я немного немало, как перевернуть все местное зубоврачебное дело.

— Марфушка, — спросила я. — А в дальних комнатах убрались?

— Убираемся, барышня, убираемся, — отозвалась та, появляясь рядом с ведром и тряпкой. — Вот сейчас в парадной гостиной закончим, потом в кабинет барина зайдём – ежели он позволит, а потом уж в те покои, что не используются. Там, правда, пылищи не продохнуть, но окна откроем, проветрим. Уже можно, тепло стало.

— Вот и хорошо, — кивнула я. — Правильно, проветри везде. Открой форточки во всех комнатах, даже в тех, где никто не живёт. Я хочу, чтобы весь дом дышал свежим воздухом.

Марфушка кивнула и ушла контролировать девок.

Я снова закрыла глаза. В голове роились мысли: о зубах, об инструментах, о том, как я буду убеждать местный народ, что женщина тоже человек и вполне может быть врачом. Но понимала, что сейчас пока не время для активных действий. Моё тело ещё не окрепло, и если я брошусь в бой, не дождавшись полного выздоровления, все может плохо кончиться. Поэтому я решила: сначала займусь собой и домом, потом брошу силы во внешний мир.

Наблюдение за уборкой успокаивало.

Еще бы – хмыкнула я, не успокоиться, наблюдая за работой других…

Девки сновали туда-сюда, тряпки мелькали в их руках, вода в вёдрах темнела от въевшейся грязи. Они вынесли из парадной залы старые чехлы с кресел и унесли чистить на задний двор. В гостиной, которая раньше казалась мёртвой и пыльной, теперь солнечный свет заливал комнату, и даже выцветший шёлк на стенах, казалось, начал играть новыми оттенками.

— Барышня, — раздался голос Марфушки, и я открыла глаза. — А у вас в комнате тоже прибраться? Или вы пока посидите?

— В моей комнате уже прибрано, — ответила я. — Но ты все равно проверь, нет ли пыли на шкафах и под кроватью. Я хочу, чтобы всё было идеально.

Марфушка закатила глаза, но кивнула и ушла.

Я улыбнулась. Хозяйничать в этом доме было приятно, хотя я особой хозяйственностью никогда не отличалась. Но почему-то здесь я чувствовала себя не гостьей, а хозяйкой, которая наводит порядок в своём собственном царстве. И хотя отчим, возможно, будет недоволен, что я трачу время и силы слуг на уборку в пустующих покоях, мне было всё равно. Я хотела жить в чистоте. Хотела, чтобы воздух здесь был свежим, а не спёртым и гнилым. Я просто хотела дышать.

В дверях показалась одна из девок – совсем молоденькая, лет шестнадцати, с русыми волосами, выбившимися из-под повязанного платка.

— Барышня Лидия, — робко сказала она. — Мы в дальней комнате-то убрали. Там, где старые вещи лежат. Так там мы открыли форточку, как вы велели, и проветрили. Пыли было ужас, но теперь все чисто.

Я подозвала её поближе.

— Как тебя зовут? — спросила я, глядя на её испуганные глаза.

— Дарья, барышня. Дашка.

— Хорошо, Даша, — я улыбнулась ей. — Ты молодец. А теперь пойди скажи кухарке, чтобы приготовила мне крепкого бульону и нарезала свежего хлеба.

— Слушаю, барышня, — она сделала книксен, смешно оттопырив грязные полы подоткнутой за пояс юбки и исчезла за дверью.

Я снова откинулась на спинку кресла и провела рукой по подлокотнику. Дом оживал... Комнаты наполнялись светом, воздухом, движением. Люди сновали туда-сюда, и я чувствовала, как вместе с ними возвращается жизнь в этот старый особняк.

Кажется, жизнь налаживалась.

Дом блестел чистотой после генеральной уборки, в моей комнате каждый день проветривали, постельное бельё меняли раз в два дня, а я чувствовала, как силы возвращаются в моё молодое тело. Челюсть почти перестала болеть, температура не поднималась, и я могла ходить по усадьбе без головокружения. Всё шло к тому, чтобы я окончательно выздоровела и начала осуществлять свои планы.

Вот только пить все время хотелось.

И не просто воды – этого добра воды в доме было предостаточно. Причем родниковой, хоть и отдававшей немного колодцем и деревом. Нет, мне хотелось чего-то привычного. Того, что в прошлой жизни было частью моего утра. Того, чего я не замечала в мире современном, и о чем здесь мечтала с тоской.

— Марфушка, — позвала я, когда служанка в очередной раз проходила мимо моей комнаты с охапкой свежих полотенец.

Она тут же появилась на пороге, вся внимание.

— Слушаю, барышня.

— Ступай на кухню, — приказала я. — И сделай мне питье.

Марфушка поклонилась и принялась перечислять, как заправский трактирщик:

— Чего изволите, барышня? Чаю? Я вам с мятой заварю, он от живота помогает. Или квасу холодненького? Он у нас хорош, с хреном и мёдом. Или отвара целебного, от кашля и слабости? Там зверобой, душица, ромашка...

Я поморщилась. Травяные отвары мне уже оскомину набили за дни болезни, квас же ассоциировался с чем-то мужицким и грубым, хотя и был неплох, особенно после бани. Чай... Чай был слишком прост и тоже напоминал о лечении.

— А кофе есть? — спросила я, с надеждой глядя на Марфушку, и скрестив в кармане два пальца на удачу.

— Кофий? — вытаращилась она. — Так кофий только ваш батюшка пьёт, барышня. И то по утрам, или по какому особому случаю. А молодым девицам этот напиток нервы крепко утомляет, и к тому же цвет лица портит. Говорят еще, от него зубы чернеют и…

— Бред какой! — не выдержала я. — Средневековье!

Марфушка вздрогнула от моего возгласа и попятилась к двери.

— Ну, барышня, — пролепетала она. — Не сердитесь так. Я же вам отварчик могу сделать... Или кваску опять же...

— Иди уже, — махнула я рукой, чувствуя, как раздражение смешивается с тоской. — Иди и принеси мне хотя бы тёплой воды с мёдом. Без трав только, просто воды.

Марфушка с облегчением кивнула и исчезла за дверью.

Я откинулась на спинку кресла и закрыла глаза. Кофе... Всего лишь чашка кофе - тёмного, горьковатого, пахнущего домом и утром. Того самого, который я пила каждое утро в своей прошлой жизни, стоя у окна своей квартиры. Кофе был символом моей независимости, свободы и взрослой жизни, да и просто помогал проснуться. А здесь нате вам, его оказывается пил только отчим. То есть кофе здесь – для мужчин? Ну и бред!

Я забарабанила пальцами по деревянному подлокотнику кресла. И вспомнила, как отчим отобрал водку. Да, похоже, женщинам в этом мире вообще мало-то позволялось…

Я открыла глаза и посмотрела в окно. В саду цвели липы, и их запах доносился через открытую форточку. Я вдруг остро, до боли, вспомнила свою старую квартиру, свою клинику, свои утренние ритуалы. И поняла, что между мной и той жизнью - пропасть. Пропасть лет так в двести. Или триста.

Дверь скрипнула, и вошла Марфушка с кружкой тёплой воды, в которой плавал янтарный кружок мёда. Я взяла кружку, вдохнула пар и отпила глоток. Вода была сладкой и приятной, но в ней не хватало горького, бодрящего вкуса свободы.

— Хорошо, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Спасибо, Марфушка, иди.

Она поклонилась и вышла. Я осталась одна в комнате, с кружкой мёда в руках. Да, мне придётся как-то привыкать к этому. К этой новой реальности.

***

Еще через несколько дней, когда силы окрепли, я решила навестить Степана Кузьмича. Не для того, чтобы лечиться у него - упаси Боже, а чтобы разведать обстановку. Узнать, что здесь вообще умеют делать с зубами, какие инструменты используют, какова иерархия среди лекарей и врачей. Марфушка, услышав о моём намерении, всплеснула руками и принялась уговаривать меня остаться дома и не тратить сил после болезни, но я была непреклонна. Мне нужно было знать, с чем я имею дело.

Глава 9

Лекарь жил неподалеку, и узнав у Марфушки адрес, я отправилась.

— Да как же вы одни-то пойдете, барышня? — всплеснула руками она, узнав, куда я направляюсь. — Уже подождите, я перестираю все, намою, грядки прополю, тогда с вами пойду.

— Сама доберусь, — я решила, что дожидаться занятую Марфушку будет слишком долго. — Дойду не спеша, не беспокойся.

В принципе я и хотела идти одна.

Мне нужно было вдохнуть это место, увидеть его своими глазами, без лишней болтовни рядом. Я хотела прочувствовать город, запомнить детали. В конце концов, я должна была знать мир, в который меня занесло…

Утро выдалось прохладным, несмотря на начало лета. Воздух пах свежескошенной травой, влажной землёй и цветущей липой. Никаких паров бензина, полная экологичность – думала я с улыбкой, шагая по мощеной мостовой.

По обеим сторонам дороги виднелись невысокие дома – не более четырех этажей. Крыши у них были из глиняной черепицы, а из печных труб поднимался едва заметный сизый дымок.

По дороге катили повозки, телеги, экипажи – все запряженные лошадьми. Я вздохнула, чуть не наступив в отходы лошадиного производства… Да уж, экологичность имела свои минусы.

Открывались лавки, гомонили купцы, бегали детишки, кричали петухи… Возле одного из домов сидела старуха в тёмном платке и грызла семечки, провожая меня неприветливым взглядом. Мне было интересно, чисто с профессиональной точки зрения – чем она умудряется грызть? Неужели деснами?

Но естественно, подходить с этим вопросом я к бабке не стала.

Через некоторое время я вышла к центру. Здесь было побогаче. Городок раскинулся на берегу широкой, медленной реки, через которую был перекинут деревянный мост на сваях. Дома здесь были каменными, с резными наличниками на окнах и высокими дверьми. Стены кое-где были даже выкрашены охрой или выбелены, но большая часть домов оставалась с натуральной каменной или кирпичной кладкой. Все было добротно, на века. Стеклянные витрины больших магазинов зазывали покупателей, а тротуары намывали слуги в фартуках до полу.

Над крышами возвышались купола церквей - их было несколько, и все смотрели на город с высоты, сверкая позолотой. Я пересекла большую площадь, на которой приметила огромное здание то ли ратуши, то ли какого-то правительственного заседания. На этом здании, увенчанном колоннами, развевался бело-красный флаг с гербом.

Разглядывать ближе я не стала. Подходить тоже. Не что чтобы мне было не интересно, где именно я оказалась, просто это... не имело большого значения.

Даже если это царская Россия, или империя, или королевство какое-нибудь, или даже уездное княжество… какая мне разница? Я попала в древний мир, и точка.

Поэтому больше меня беспокоило: как теперь в этом мире существовать?

Окинув взглядом магазины, купеческие лавки, дома местных воевод, и нечто похожее на дворянское присутствие, я двинула дальше. Адрес Степана Кузьмича мне сообщила Марфушка, а я старательно записала на листке.

Чем дальше в другую сторону я удалялась от центра, тем беднее становились строения: дома мельчали, улицы становились уже и грязнее.

Главная улица, вдоль которой я шла, вся была вымощена булыжником, но чем дальше от центра, тем больше выщербленных камней встречалось. А кое-где дорога и вовсе утопала в грязи, еще не просохнув после ночного ливня.

По краям улицы стояли навесы, под которыми торговали с лотков: яблоки, соленья, вяленая рыба, хлеб... Продавцы сидели на лавках, закутанные в допотопные кафтаны, и лениво переговаривались между собой. При виде меня он замолкали и едва заметно кланялись: иногда с улыбкой, иногда просто так.

Я поняла, что, по их мнению, отношусь к более высокому слою населения. Наверное, так и было, несмотря на весь мой скромный облик.

Людей на улице пока было немного: несколько мужиков в грубых рубахах и сапогах тащили телегу с сеном, баба с коромыслом спешила к колодцу, двое монахов в чёрных рясах неторопливо беседовали у церковной ограды. Все они выглядели как декорации к спектаклю о старом времени, и я пожирала их взглядом.

Вот уж не думала, не гадала очутиться в таком месте! Но жизнь горазда на сюрпризы.

Я шла мимо лавок, мимо домов с резными наличниками и маленькими садиками перед ними. Пахло свежей выпечкой, конским навозом и дымом – наверное, это был обычный запах любого городка восемнадцатого-девятнадцатого века. Я заметила, что на окнах почти всех домов стояли горшки с геранью или бархатцами, а кое-где даже висели клетки с птицами. Люди пытались украсить свою жизнь, как умели.

Лучше бы больше за зубами следили – пронеслась мысль, но я тут же ее откинула. Не их была вина в том, что эти люди не знали азов элементарной гигиены. Их просто никто этому не учил.

Наконец я дошла до дома Степана Кузьмича, который стоял на тихой, зелёной улочке. Он был похож на соседские дома: скромный, двухэтажный, деревянный, с мезонином и резными ставнями.

Я поднялась на крыльцо. Возле двери красовалась табличка: «Лекарь 3-й гильдии Золотов Степан Кузьмич. Зубодер и врачеватель»

Хмыкнув, я постучала в дверь.

Никто не ответил, и я вошла. Сразу в нос бросился уже знакомый запах: сухие травы, прогорклое масло, и что-то гниловатое.

Степан Кузьмич сидел за своим столом и что-то растирал в ступке. Увидев меня, он удивлённо приподнял брови.

— Барышня Извольская? — он отложил пестик и встал. — Вы уже на ногах? А я-то думал, ещё неделю пролежите. Видать, молодость своё берёт.

— Здравствуйте, Степан Кузьмич, — сказала я, стараясь говорить вежливо, хотя при одном взгляде на его грязный фартук хотелось надавать ему пощечин. — Я пришла, чтобы поговорить с вами о... ну, о зубном деле. И в принципе о врачевательстве. Хочу понять, как это все здесь работает.

Он удивлённо посмотрел на меня, но, видимо, решил, что это просто любопытство праздной барышни. Он с гордостью расправил плечи и кивнул.

— Что ж, проходите, покажу, что умею. Хоть я и не какой-нибудь немецкий доктор из Аптекарского приказа, но кое-что могу. Вот вас к примеру, кто на ноги поставил? То-то же, у меня теперь клиентов валом, даже по слухам на самом верху, — он поднял вверх указательный палец. — Интересуются!

Довольно хмыкнув, он подошёл к шкафу, стоявшему в углу, и распахнул его дверцы.

— Вот, глядите, коли интересно. И чем только нынешняя молодежь не развлекается… Нет бы о женихах думать!

Я подошла, не обращая внимания на его реплики.

Но при виде внутренностей шкафа у меня перехватило дыхание. Там, на деревянных полках, лежали инструменты. И я сразу поняла, что отдельного понятия «зубной врач» в этом мире не существовало. Лекари вроде Степана Кузьмича занимались всем: от простуды до переломов, от родов до зубной боли.

Степан Кузьмич с гордостью вытащил один из инструментов и протянул мне. Это были щипцы - массивные, кованые, с грубыми ручками, на которых виднелись следы застарелой крови. К горлу подступил тошнотворный комок, я сглотнула.

— Вот это, барышня, наши главные помощники, — сказал лекарь, любовно поглаживая металл. — Щипцы! Они разные бывают, чтоб вы знали… Для коренных одни, для передних другие, это целая наука. И нечего, если по-хорошему, вам барышня, этим свою головку забивать.

— Нет, мне интересно, продолжайте.

— Ну так вот, — хмыкнул Степан Кузьмич. — Есть еще специальные щипцы для осколков, если зуб раздробился – такие применял я к вам, у вас очень сложный случай был, зуб мудрости.

Он положил щипцы на место и взял следующий инструмент - что-то вроде тонкого, изогнутого ланцета с деревянной рукояткой.

— А это используется для надрезания дёсен, если зуб не выходит. Или если нарыв прорвать надо, чтобы гной вышел. Понимаете, какая тонкая наука?

Я смотрела на примитивные, грубые орудия, и по моей спине пробегал холодный пот. Нож, которым вскрывали абсцессы. Щипцы, которые переламывали корни. Никакой анестезии, никакой стерилизации. Отвары, пиявки, молитвы на допотопные грязные инструменты. Удивительно, как вообще здесь люди доживали до старости!

Затем Степан Кузьмич достал маленькие, аккуратные лопаточки и гладилки из металла. А вместе с этим - кусочки какого-то вязкого вещества, похожего на воск.

— А это, барышня, для пломб, — сказал он с явной гордостью. — Передовая технология, меня приезжий доктор из Москвы обучил, теперь вот сам делаю. Смешиваю пчелиный воск с толчёной смолой и иногда с корой дуба. Если зуб не очень испорчен, можно почистить полость, положить такую пломбу, и ещё год-два зуб продержится.

Я взяла в руки одну из лопаточек и осторожно провела пальцем по её краю: тупая, грубая, явно непредназначенная для тонкой работы. Но в этом мире, похоже, это было вершиной стоматологического мастерства.

— А это что? — я указала на что-то, похожее на тонкую медную проволоку, свёрнутую в несколько колец.

— О, глаз-алмаз! — обрадовался Степан Кузьмич. — Это для шатающихся зубов, барышня! Это такие, как бы вам объяснить, чтобы понятнее было… В общем, это такие специальные конструкции, проволочные шины. Если зуб шатается, я соседние зубы обматываю этой проволокой, привязываю к ним шатающийся, и он какое-то время держится. У меня один купец с шиной аж три года проходил… Потом помер, правда, но проходил ведь!

Меня передёрнуло. Проволочные шины - это же полная антисанитария! Без анестезии, без дезинфекции. Медная проволока, которая наверняка ржавая, втирается в дёсны, травмирует их и создаёт новые очаги инфекции… Неудивительно, что тот бедный купец умер.

— Степан Кузьмич, — спросила я, стараясь сохранять спокойный тон. — А кто вообще учит лекарей? Кто решает, как именно правильно лечить? Откуда идут эти знания? Институт какой-то?

Лекарь пожал плечами:

— А никто, барышня. Лечат кто как умеет. Начинают потихоньку, а если удается хорошо, то сарафанное радио приведет клиентов. Есть конечно Аптекарский приказ, он все установки дает, но проверяют они только тех лекарей, которые знать да богачей всяких лечат. А простой люд да небогатых… просто лечат да и все.

Он замолчал, чуть внимательнее на меня посмотрев.

— А вы, барышня, али недовольны чем? Вы же чуть не померли, а всё ж выжили, спас я вас, получается. И то слава Богу.

Ага, конечно, спас…

— Да я без претензий, — соврала я. — Мне просто интересно. Значит, лицензию или что там, ну чтобы вести приемы, выдает Аптекарский приказ? Он здесь или ехать надо в Москву? — Ага, — кивнул старик. — Аптекарский приказ. Он и у нас есть, не только в Москве, везде есть в городах.

Пока он болтал, я взяла в руки скальпель.

Он оказался увесистым, с ромбовидным лезвием, которое тускло поблёскивало в свете окна. Ручка была сделана из слоновой кости: пожелтевшей от времени, но гладкой, приятной на ощупь. Я провела пальцем по лезвию, проверяя остроту. Ага, достаточно острый, чтобы разрезать десну или вскрыть нарыв. Но для тонкой работы: препарирования кариозной полости или очистки корневого канала, инструмент был слишком грубым и большим.

— Хороший инструмент, барышня, — сказал Степан Кузьмич, заметив мой интерес. — Немецкая работа, мне его купец один привёз из-за границы. Им можно и надрезать, и вычистить, и даже кость, если надо, подпилить.

Я покрутила скальпель в руках, чувствуя его тяжесть. В прошлой жизни у меня были скальпели куда тоньше, чем этот, и работали они с ювелирной точностью. А здесь — только единственное ромбовидное лезвие, больше никаких вариантов.

Положив скальпель, я взяла следующую вещь: тонкие, изогнутые щипцы для удаления корней. Они были сделаны из тёмного металла, с длинными ручками и загнутыми концами, которые должны были захватывать осколки зубов. Я попробовала сжать их: пружина была тугой, срабатывала с металлическим щелчком.

— Это, как я уже говорил, для осколков, — пояснил Степан Кузьмич. — Ежели зуб раздробился, вот как у вас было. Ими можно вытащить то, что пальцами не взять.

Затем взяла лопаточку для пломб, проведя пальцем по её поверхности: на ней виднелись следы воска и смолы. Да уж… Такой можно только размазывать, но никак не моделировать. Анатомическую форму зуба такой не слепишь.

Рядом я увидела еще игл с большими ушками.

— Корневые каналы прочищать, — подсказал Степан Кузьмич, хотя я уже и сама догадалась.

Я взяла одну иглу в руки. Гибкость нулевая, такой можно только проткнуть, а не аккуратно расширить канал…

— Ну что, барышня, — сказал Степан Кузьмич, видя, как я перебираю его инструменты, — Вижу, нравятся вам мои приспособления?

Я усмехнулась и положила иглу обратно на стол.

— Не очень, Степан Кузьмич. Не понимаю, как можно такими лечить зубы по-настоящему. Если только выдирать… Но зуб подобными инструментами не восстановить.

Он удивлённо приподнял брови, потом хмыкнул.

— А зачем восстанавливать? Что за блажь? Если зуб болит, его рвут, и дело с концом. Ну а если не болит, значит, всё в порядке. Чего же ещё надо? Вот молодежь, понахватаются всякого из заграничных журналов!

Ворча, он принялся убирать свой арсенал обратно в шкаф.

Я стояла, глядя на него, и внутри меня зрел план. У меня были знания, имелись умелые руки, и я видела, как примитивны местные методы. Я могла бы сделать лучше, намного лучше. В разы, если уж честно.

Но для начала мне нужно было получить инструменты. Ну или сделать их самой.

— Степан Кузьмич, — спросила я. — А можно мне посмотреть ваши книги по зубному делу? Ну, если они есть.

Лекарь удивлённо посмотрел на меня, но кивнул.

— Есть, барышня, как не быть... Немецкая книжка одна имеется, её мне тот самый московский лекарь заезжий подарил. Там и картинки есть, как зубы лечить. Но вам-то зачем? Девушке не пристало в такое вникать. Даже как увлечение не подойдет! Только женихов распугаете, коли в рот к ним зубы смотреть полезете!

— Мне просто интересно, — перебила я с улыбкой. — Чисто для себя.

Степан Кузьмич улыбнулся и покачал головой.

— Эх, барышня, — сказал он с лёгкой насмешкой. — Оставьте вы эти затеи. Девицам не пристало в гнилых зубах ковыряться. Это мужское дело, грубое. А выдирать… это же сколько силы надо! Вам замуж пора, детишек рожать, а вы тут про зубы читать собрались.

— Ну пожалуйста, — произнесла я. — Мне правда интересно.

Он пожал плечами, полез в стол и вытащил потёртую книгу в кожаном черном переплёте. Взяв её в руки, я отправилась домой. Всю дорогу чувствуя, как внутри закипает волнение...

Но в книге не оказалось ничего интересного. Вернее, ничего такого, что я не знала. Примечательным было только то, что примерно треть книги была отведена для заговоров «от зубницы».

Так что уже на другой день я понесла книгу назад. Вдруг лекарю без нее никак, еще перепутает без подсказки моляр с коренным.

На этот раз Степан Кузьмич был занят: обрабатывал какого-то мужичка. Тот кряхтел, вопил, стонал: но все же зуб был выдран.

Придерживая распухшую щеку, мужичок прошмыгнул мимо меня со слезами на глазах. А я вошла в кабинет.

— А, барышня, а опухоль-то у вас совсем спала, вот и славно, — Степан Кузьмич, взглянув на меня, продолжил вытирать кровь с кресла, где только что сидел пациент. — Что, книгу принесли? Ну как, узнали чего нового?

Он хохотнул, а я положила книгу на стол.

— Да, узнала, — произнесла я и посмотрела вслед убежавшему пациенту. — Вы ему зуб удаляли?

— Ага, — кивнул лекарь. — Слыхали, как орал? И ведь мужик вроде, терпеть должен... Нет, орет, как баран резаный!

— А анастезию вы использ… — я не договорила, заметив, что Степан Кузьмич таращится на меня удивленно. — Ну, то есть от боли что-нибудь даете?

Лекарь усмехнулся в бороду.

— Чтобы боль притупить? Конечно, даю. Мы же не звери, не мучители какие. У нас в зубном деле без этого никак!

Он встал, подошёл к маленькому шкафчику, висевшему на стене, и достал оттуда глиняную бутыль с тёмной жидкостью. Я смотрела, гадая, что там внутри: может, местный вариант опия? Или какой-нибудь растительный алкалоид, который они используют?

— Вот, барышня вы моя любознательная, — сказал Степан Кузьмич с гордостью, ставя бутыль на стол. — Наше спасение. Огненная вода. Сдобренная травами, конечно, чтобы не так горько было.

Глава 10

Он откупорил бутыль, и по кабинету разлился резкий, знакомый запах. Я сделала вдох и чуть не застонала от разочарования.

Водка. Простая, крепкая водка. Только настоянная на каких-то травах, но по сути чистый спирт. И это была единственная анестезия попавших к лекарю бедолаг.

— Огненная вода? — переспросила я, стараясь, чтобы голос звучал нейтрально. — То есть вы просто даёте пациенту выпить водки?

— Ну, не просто, — с важностью ответил Степан Кузьмич. — Сначала мы даём ему выпить стакан, а потом, когда он уже не так чувствует боль, я работаю. Кто послабее, тому двух стаканов хватает, и сидит смирно, а то и песни поет. Кто покрепче, тому три даю, но потом тошнит частенько, тогда работать труднее. Но, как говорится, главное зуб вырвать, а тошнота пройдёт. А голова заболит, так голова - не… это самое, завяжи да лежи, — лекарь хмыкнул.

— А если пациент не пьёт? — спросила я. — Или если это ребёнок?

— Ребёнку водку не дают, само собой, — махнул рукой лекарь. — Ребёнка просто мать или отец держат, чтобы не дёргался, и делаем быстро. А если взрослый не пьёт, вот как тот мужичок, что перед вами выскочил, ну, значит, будет терпеть или орать. Или пусть идет восвояси с больным зубом. Но таких мало, обычно все пьют, когда зуб болит, — добавил он с усмешкой. — Даже самые благочестивые.

Я закрыла глаза на мгновение, чтобы справиться с эмоциями. Водка... Это ведь тупое оглушение. Пациент чувствует боль, просто не может на неё реагировать адекватно. И при этом он не сидит смирно, так что никакой точности в работе, никакой аккуратности - пациент может дёрнуться в любой момент.

— Степан Кузьмич, — сказала я, открывая глаза. — А вы пробовали использовать что-то ещё? Ну, какие-нибудь отвары, которые притупляют чувствительность? Может быть, сонный мак? Или белладонна?

Лекарь удивлённо приподнял брови.

— Сонный мак, конечно, можно, но он очень сильный, барышня. От него не только боль уходит, но и сознание. Бывало, пациенты засыпали и уже не просыпались. Так что мы его только в самых крайних случаях используем. А белладонна - это яд, барышня. Яд! Кто ж его будет внутрь давать? Мы его только наружно, на нарывы...

Он говорил так, будто объяснял очевидные вещи. Для него водка была единственным безопасным и проверенным способом обезболивания. О том, что существуют местные анестетики, что можно заморозить десну, что есть вещества, которые не дают заснуть насмерть, он даже не подозревал.

— А холод? — спросила я, не сдаваясь. — Если приложить к десне что-то холодное? Или как-то иначе отвлечь нерв?

— Холод? — он задумался. — Ну, можно, конечно, приложить кусочек льда, чтобы затекла десна. Но он быстро тает, и боль возвращается. А зуб-то вырывать надо. Так что лучше уж водка, и дело с концом. Надежный, проверенный способ.

Я вздохнула.

— Спасибо, Степан Кузьмич, — сказала я, поднимаясь. — Вы мне очень помогли.

Он удивлённо посмотрел на меня, но ничего не сказал. Я вышла из его кабинета и пошла к себе, чувствуя, как внутри закипает новая решимость.

— Водка, — думала я, шагая по мощеной грязноватой улочке в сторону дома. — Нет, так не пойдёт. Я не стану работать в таких условиях. Но если найду способ делать местное обезболивание, даже из подручных средств, совершу, пожалуй, революцию в этом мире. Можно начать с малого… К примеру, попробовать сделать настойку красавки или опия в безопасной дозировке. Что угодно, но не водка!

Впрочем, до этого еще дожить надо. Вряд ли меня просто так допустят к подобным «экспериментам». Сначала надо было получить право практиковать.

Я вошла в свою комнату и села у окна, глядя на сад. И подперев щеку рукой, вспомнила слова лекаря:

— «Опухоль-то совсем спала…»

Точно, в зеркало же я сегодня не гляделась! Вообще почти не смотрелась в него, как очнулась в этом мире. Не в силах просто была видеть распухшую до невозможности щеку, из-за которой даже новую внешность не удавалось рассмотреть.

Но, пожалуй, вот и пришло время познакомиться с собой. С той, кем я стала.

Я подошла к трюмо, села перед ним и долго смотрела на своё отражение. Теперь, когда болезнь отступила, я могла разглядеть себя без отвращения и страха. И то, что я увидела, меня удивило.

Из зеркала на меня смотрела девушка. Молодая, совсем ещё юная, с правильными чертами лица, которые природа наградила едва уловимой аристократической тонкостью. Лоб был высоким и чистым, брови тёмными, чуть изогнутыми, словно нарисованными тонкой кистью. Глаза - зеленые, с лёгкой голубизной, большие и выразительные, окружённые тёмными, длинными ресницами.

Нос прямой, с тонкой переносицей, губы не слишком пухлые, но чётко очерченные, с мягким розовым оттенком. Скулы высокие, но не резкие, придающие лицу благородство. Овал лица вытянутый. Кожа бледная, почти прозрачная - следствие недавней болезни и недостатка солнца. Но она была чистой, без прыщей и пятен, гладкой, как фарфор. И даже едва заметный румянец уже проступал на щеках.

Я потянула за пучок на макушке. Волосы…

Пожалуй, волосы Лидии были её главным богатством. Светло-русые, с пепельным отливом, густые и длинные - почти до пояса. Они мягко волнами спадали на плечи, оставляя после себя лёгкий запах сухих трав и чистоты, которой я так теперь дорожила.

Я провела рукой по шелковистому, воздушному локону. В волосах, к счастью, уже не было той сальной тяжести, от которой прошлось страдать в первые дни.

Затем повернула голову влево, вправо, рассматривая себя под разными углами. Да, Лидия была красива. Той самой классической, благородной красотой, которую воспевали в стихах и романсах. Та, которую мужчины замечали на балах и за которой охотились, но боялись подойти, потому что подобная красота казалась неприступной…

Вот только Лидии это не слишком-то помогло – похоже, наличие приданого в этом мире ценилось куда больше красивой внешности.

Присмотревшись повнимательнее, я заметила и то, что меня огорчило. Мое новое тело было слишком худым. Впалые щёки, выступающие ключицы, тонкая шея, на которой, болтался кружевной воротник. Руки были изящными, с длинными пальцами, но через кожу проступали синеватые жилки, и кости запястий выступали слишком остро. Даже на груди, скрытой платьем, чувствовалась та самая девичья худоба, которая свойственна тем, кто недоедал или долго болел.

Заперев дверь на всякий случай, я поднялась, сняла платье и сорочку и встала перед зеркалом в одном белье. Тело было молодым, гибким, с тонкой талией и узкими бёдрами. Но на нём слишком сильно выделялись рёбра, живот был плоским, почти впавшим, а бёдра острыми, как у девочки-подростка. Грудь была небольшой, аккуратной, но размер от силы первый. Да уж, в той, прошлой жизни я могла похвастать четвертым. Хотя даже это не помогло удержать мне мужа.

Я усмехнулась, поворачиваясь спиной.

Лопатки выступали почти как крылышки, позвоночник был виден под кожей, а талия казалась тонкой, как у куклы. Но даже в этой худобе чувствовалась стройность, изящество, та самая дворянская стать, которая была так ценима когда-то раньше, в далекие времена. Ох, то есть именно сейчас, получается!

— Ну что ж, — подмигнула я своему отражению. — Вполне даже красивая. Слишком худая, но это мы поправим.

Я оделась, отперла дверь и села обратно перед зеркалом. Зеленые глаза блестели, кровь начинала играть под бледной кожей, щёки понемногу наливались лёгким румянцем…

И не откладывая в долгий ящик, я решила немедленно заняться укреплением своего здоровья и тела. Питаться мне следовало больше, и особенно жирами.

Марфушка принесла мне чай: тёмный, ядреный, с запахом трав, которые добавляли для крепости. Хорошая вещь, но… Я сделала глоток и почувствовала, что чай слишком горький и пустой. В нём не хватало того, что придавало бы ему мягкость и сытность. Того, что требовал мой растущий организм.

— Марфушка, — спросила я ее. — А есть у нас сливки? Желательно свежие?

— Сливки, барышня? — переспросила она, удивлённо подняв брови. — Ну как же, есть. Мы их на масло сбиваем, да в кашу кладём. А зачем вам сливки?

— В чай добавить, — ответила я. — Запомни на будущее, когда чай мне несешь, всегда ложку сливок клади. Это придаст мне сил после болезни.

Марфушка кивнула, задумчиво покачав головой.

— Как скажете, барышня. Сейчас принесу.

Она вышла и вернулась через несколько минут с маленьким глиняным горшочком, внутри которого колыхалась густая, белая, чуть желтоватая масса - настоящие деревенские сливки, свежие и жирные.

Я налила сливки в чай, и тёмная жидкость сразу стала мягкой, нежной, как бархат. Сделав глоток, я ощутила, как по телу разлилось приятное тепло. Да, это было именно то, что мне нужно.

— Ну как, барышня? — спросила Марфушка, с интересом за мной наблюдая. — Вкусно? Вы по-столичному решили чай теперь пить, да?

— Да, — сказала я, делая ещё глоток. — Отныне я буду пить чай только со сливками. Никаких больше пустых отваров.

Напившись чаю, я решила заглянуть на кухню. Мне хотелось познакомиться с теми, кто готовил еду, и обсудить меню.

Кухня в доме оказалась большой, жаркой, с огромной русской печью, в которой пылал огонь. У стола стояла женщина лет пятидесяти, дородная, в застиранном переднике, с румяными щеками и добрыми глазами. Она месила тесто в большой деревянной квашне, и её полные руки с закатанными до локтей рукавами двигались с удивительной ловкостью.

— Здравствуйте, — сказала я, входя. — Авдотья?

Женщина обернулась, вытерла руки о передник и поклонилась.

— Я, барышня, кому ж еще тут быть? — она улыбнулась, ощерив рот без парочки зубов. — А вы, говорят, на поправку пошли, ну дай бог здоровья.

— Да, почти поправилась, — улыбнулась я. — И теперь мне нужно быстрее набраться сил. Вы не могли бы печь по утрам калачи? Сдобные и с маслом?

Авдотья улыбнулась, и её глаза заблестели.

— Калачи с маслом? Конечно, барышня! Я такие испеку, пальчики оближешь. Это вам не те сухари, что на завтрак княжнам всяким подают, которые за фигурами следят. Я вам такие калачи испеку - мягкие, слоёные, с хрустящей корочкой! Да и масло у нас своё - топлёное, ядрёное. От таких калачей вы враз поправитесь.

— Вот и хорошо, — обрадовалась я. — А сейчас ты что печешь?

— А вот не хотите ли посмотреть? — Авдотья указала на тесто, с которым возилась. — Как раз печь собираюсь. Булки хотела, но можно и калачи сделать, раз хотите. Сахара добавлю да масло, вот и будут калачи. Тесто уже подходит, сейчас я его раскатаю...

Я подошла ближе и с интересом смотрела, как она раскатывает тесто, смазывает сливочным маслом, складывает и снова раскатывает, создавая слоёную структуру. Пахло закваской, мукой и маслом, и этот запах показался мне таким домашним и уютным, что я почувствовала себя почти счастливой.

Впервые с тех пор, как оказалась здесь. А может и вообще впервые за много лет.

Через калачи были готовы: большим ухватом Авдотья вынула их из печи. Получились они золотистые, румяные, с хрустящей корочкой, от которой шёл ароматный пар. Кухарка смазала их маслом и подала на деревянной доске.

— Кушайте, барышня, на здоровье.

Стараясь на концентрироваться на грязи вокруг, я отломила кусочек калача и отправила в рот. Нежный, мягкий, маслянистый, он таял на языке, оставляя после себя сливочный вкус.

— Восхитительно, — выдохнула я, закрыв глаза от удовольствия. — Авдотья, вы настоящий гений кулинарного искусства.

Она смутилась и замахала руками.

— Да что вы, барышня, что вы... Это простой калач, по деревенскому рецепту. Моя бабушка так пекла, и мама… да все так пекут!

— И это замечательно, — кивнула я, откусывая ещё кусочек. — Отныне вы будете печь такие каждое утро. Такими темпами я, глядишь, скоро совсем поправлюсь.

После того как я наладила питание и привыкла к чаю со сливками и калачам, я обратила внимание на воду. Вернее, на то, что я пила в течение дня - не только чай, но и просто воду, которую мне приносили для утоления жажды. Она была холодной, приятной на вкус, но с легким привкусом тины. Я заметила, что её приносили из большого кувшина, который стоял на кухне, и вода в нём была явно некипячёной.

Сегодня я спустилась на кухню, где Авдотья как всегда хлопотала, и увидела, как она наливает из ведра в кувшин прозрачную жидкость.

Точно, значит вода прямо из колодца!

— Авдотья, — сказала я, входя. — А вы кипятите воду?

Кухарка обернулась, вытирая руки о передник.

— А как же, барышня, — ответила она. — Как не кипятить? Чай вы завсегда кипяченый пьете!

— А если не чай? — уточнила я. — Квас там или просто вода для питья? Ее ведь не кипятите верно?

Кухарка замялась, явно не зная, что мне отвечать. Попасть впросак ей не хотелось, но и врать желания не было.

— Ну, барышня, — протянула она. — Это когда как. Если есть время, можно и вскипятить. Если нет, налью свеженькой, колодезной. Она же холодная, вкусная, чего её кипятить? Дрова жечь, воду греть... на это время надо. А ваш батюшка свежую любит водичку, да и вы любили… раньше.

Я вздохнула. В моей голове пронеслась мысль о том, сколько болезней, включая холеру и тиф, передаются через сырую воду. И как просто их избежать, если просто вскипятить воду.

— Авдотья, — сказала я, стараясь говорить спокойно, но твёрдо. — Слушайте меня внимательно. Отчим как хочет, но для меня необходимо воду кипятить, ясно? Я только после болезни и чуть не умерла. Мне нельзя заносить заразу в организм.

— Заразу? — охнула вконец расстроенная кухарка. — Да какая же там зараза может быть? Вон, какая вода чистая, вы гляньте!

Она сунула мне под нос ведро. Я поморщилась: запах тины от только что принесенной колодезной воды был отчетливо различим.

— Понимаешь, Авдотья, — произнесла я, чуть помедлив. — Эта вода только кажется чистой. Но в колодце могут быть мельчайшие существа, которых не видно глазу, они вызывают болезни, лихорадку, расстройство желудка. Понимаешь?

Авдотья смотрела на меня с недоумением. Видимо, мысль о том, что в прозрачной колодезной воде могут обитать какие-то невидимые существа, казалась ей дикой.

— Какие еще существа, барышня? Русалки, что ли? Ала водяные? — переспросила она, нахмурившись. — Вода чистая, только пока не отстоянная. Но в кувшине отстоится.

Мы из неё завсегда пьём, и ничего, все живы.

Я поняла, что борьба мне предстоит нешуточная.

Внутри медленно, но верно закипал гнев. Своим пренебрежением к санитарным нормам эти люди отправили на тот свет молодую девушку! И после этого будут еще мне что-то говорить!

— Авдотья, — я делал голос строже. — Я не буду вам ничего объяснять, вы не поймете. Но учтите, если я узнаю – а я узнаю, что вы снова дали мне сырую воду, попляшете у меня!

Авдотья побледнела и быстро закивала.

— Поняла, барышня, поняла. Буду кипятить, как прикажете.

Я смягчилась и вздохнула. У меня не было сил делать всё по дому самой, и я зависела от этих людей. Поэтому я должна была объяснять им, убеждать, а иногда и угрожать, чтобы они слушались.

— Вот и хорошо, — улыбнулась я. — А теперь скажите, сколько по-вашему требуется воды лично для меня? На день?

Авдотья задумалась.

— Да как сказать, барышня... Штофа два или три, наверное. Вы же много не выпьете. Времени больше займет: вскипятить ведь надо, остудить, разлить...

Я запнулась. Штоф? Я не знала, сколько это, но махнула рукой.

— Ну три так три, — махнула я рукой. — Только когда воду остудите после кипячения, кладите в неё лимон. Это очень важно.

— Лимон? — удивилась Авдотья, покачав головой. — А лимон-то еще зачем, барышня?

— Он обеззараживает воду, — ответила я, хотя знала, что это не совсем так — лимон не убивает бактерии полностью, но добавляет вкус и немного помогает. Но для Авдотьи это звучало убедительно.

— Ну, коли приказываете, — вздохнула кухарка. — То будет и лимон. Вот только у нас лимоны не часто - надо у купца покупать, с южных земель который товар везет. Али в оранжерее гляньте, — оживилась она. — Там у вас, кажись, рос лимон… не зачах если.

Глава 11

Точно, оранжерея! Я ведь уже видела ее, когда ходила в баню.

Оранжерея располагалась в галере между основным домой и двором. Галерея располагалась под крышей и была полностью застекленной. Идеальное место для выращивания всякой всячины.

Чем ближе я подходила к оранжерее, тем сильнее чувствовала свежий, цитрусовый аромат.

Память моей предшественницы подсказала: она очень любила возиться с растениями…

В оранжерее оказалось влажно и душно – видимо, давно не проветривали.

Стёкла были давно не мыты, растения не поливались, и многие засохли. Я бросила распахивать форточки, и вскоре свежий ветерок весело заиграл на оставшихся в живых зеленых листочках.

С грустью посмотрев на умершие деревца, я огляделась в поисках лимона. И сразу же заметила его. Высокое – метра полтора деревце росло из большого горшка в углу.

Но каким оно было!

Полузасохшее, с поникшими ветками, с пожелтевшими, скрученными листьями. Земля в горшке растрескалась от жары и давно не поливалась. Тем не менее на двух ветках висели плоды - жёлтые, сморщенные, но наверняка все еще съедобные.

Я подошла ближе и потрогала листок. Он хрустнул в пальцах. Сердце сжалось от боли. Бедное деревце! Лидия любила его, ухаживала за ним, поливала, подкармливала. А после её болезни, после её смерти, все о нём позабыли. И теперь оно умирало, как и вся эта оранжерея.

— Боже мой, — прошептала я. — Сколько же тут работы!

Я огляделась. Рядом с горшком стояла лейка, а под столом я нашла мешок с землёй и остатки удобрений. Я принесла воды из колодца, налила в лейку и, опустившись на колени, начала аккуратно поливать деревце, сначала по краям горшка, потом добавляя воду под корень небольшими порциями. Земля шипела, впитывая влагу, и я чувствовала, как дерево с жадностью пьёт воду, которой его лишали так долго.

То же самое я проделала с остальными выжившими растениями, а мертвые обрезала и выкинула. Потом посажу на их место что-нибудь другое.

Я вытерла запылённые листья влажной тряпкой, обрезала сухие ветки и подперла поникшие побеги. Когда закончила, вновь вернулась к лимону. Внимательно осмотрела плоды: два жёлтых лимона, сморщенных, но внутри, казалось, ещё полных сока. Я сорвала их, и они тяжело легли в ладонь. Что ж, пожалуй, вот мне и награда за труды. А дальше больше, при должном уходе лимон будет плодоносить.

Я оглянулась ещё раз на оранжерею. Стёкла нуждались в мытье, полы в уборке, но это уже была работа на будущее, с ней и слуги справятся. А я сегодня сделала главное: вернула жизнь деревцу, дала ему шанс выжить.

Выйдя из оранжереи с двумя лимонами в руках, я направилась в дом. В коридоре столкнулась с отчимом. Увидев меня - оживлённую и с жёлтыми плодами в руках, он насупился.

— Откуда, Лидка? С базара что ли? — спросил он, и в голосе его зазвучало недовольство. — Опять на ерунду деньги тратишь? Лимоны купила… Я тебе говорил уже сто раз, нечего швырять деньги на всякую чепуху! Растратишь свое годовое содержание за два месяца, а потом опять денег просить будешь! На рынке лимоны нынче ух дорогие, а ты... гляжу, едва на ноги встала, снова за баловство принялась!

Я подняла на него глаза и спокойно улыбнулась. Ха! Этот скупердяй думает, что я их купила.

— Это не покупные, Алексей Петрович, — ответила я. — А из моей оранжереи. Я сама их вырастила. Забыли, что там лимонное деревце растет? Хотя я так и поняла, что забыли…

Отчим уставился на лимон, потом крякнул.

— А, из оранжереи… — протянул он уже более спокойно. — Так там же засохло все!

— Не все, — возразила я. — Я уже полила, привела в порядок то, что выжило. И вам бы следовало, когда я… болела, лучше ухаживать за растениями.

Отчим хмыкнул и произнес уже без злобы:

— Делать мне больше нечего, как за цветочками следить. А у слуг своей работы хватает.

И ушел, скрывшись в кабинете.

Я же пошла делать лимонную воду…

С того дня я принялась ухаживать за оранжереей. Посадила всякого, но особое внимание уделяла лимонному деревцу. Оно постепенно ожило, и теперь радовало меня буйным цветом и плодами.

Заметив мое рвение, Марфушка тоже стала чаще бывать в оранжерее, и теперь сама все чаще то рыхлила землю в горшках, то поливала.

Однако я заметила, что никому тут даже в голову не приходило, что растения требуют не только воды. И вот когда у лимона листья начали чуть закручиваться внутрь, я поняла: пора.

— Подкормить бы его надо, — озабоченно произнесла я, когда мы с Марфушкой вновь возились в оранжерее.

— Чего? — уставилась она на меня, как часто происходило в последнее время. — Зачем его кормить? Оно что, живое? Девушка рассмеялась, словно говоря: снова барышня какую-то чушь несет.

Но я прервала ее смешки.

— Живое! И запомни, Марфа, цитрусовые любят калий и фосфор.

— Чего?

— Ну, удобрений у нас нет, — задумчиво продолжила я, не обращая внимания на ее вопрос. — Так что обойдемся, пожалуй, обычной золой. Древесная зола, Марфа, это отличное природное удобрение, богатое полезными элементами.

— Ага, — выдавила она со сдавленным смешком. — Ясно. Так что, за золой сходить, барышня? Я кивнула.

— Да, принеси ведро.

Поняв, что я не шучу, Марфушка выпрямилась и жалобно на меня посмотрела. Ее руки теребили край передника.

— Так вы не шутите, барышня? — переспросила она удивленно. — Но зачем же зола-то? Это же пепел, мусор! Мы его в огород выносим, чтобы грязь не копилась, а вы хотите лимон им посыпать? Да он же погибнет сразу, и не будет у вас лимончиков! Погубите деревце!

— Не погибнет, — терпеливо объяснила я. — Наоборот, оживёт. Зола - замечательное удобрение. В ней есть всё, что нужно деревцу для роста. Поверь мне, я знаю, что делаю.

Марфушка всплеснула руками, и глаза её округлились до предела.

— Барышня, воля ваша, но негоже так потешаться надо мной, да над растением невинным измываться! — воскликнула она, и в голосе её послышалась неподдельная обида. — Где это видано, зола под дерево! Да за такое вас любой садовник засмеёт! И лимон испортите, а ведь его еще матушка ваша сажала, царствие ей небесное!

Я подошла к ней ближе, положила руку на плечо и сказала спокойно, но твёрдо:

— Марфушка, послушай меня. Я не собираюсь губить дерево, я хочу ему помочь. Видишь, листья закручиваются? Это значит, не хватает питательных веществ. Зола — это лучшее, что мы можем ему дать сейчас. Поверь мне, я знаю, о чём говорю.

Она покачала головой, но я видела, что в её глазах мелькнуло сомнение.

— Но как же так, барышня... — пробормотала она. — Всегда просто водой поливали и только землю рыхлили...

— Зола не повредит, а поможет, — улыбнулась я. — Давай просто попробуем. Вот увидишь, всё будет хорошо.

Марфушка вздохнула, перекрестилась и, явно смиряясь с моей волей, поплелась на кухню. Через пять минут она вернулась с ведром прохладной золы с редкими вкраплениями угольков, и стояла, неуверенно переминаясь с ноги на ногу.

— Куда сыпать-то? — спросила она с обречённостью мученицы, готовой принести себя в жертву науке.

Я показала ей, как аккуратно рассыпать золу вокруг ствола, слегка смешивая её с верхним слоем земли, и как потом обильно полить. Марфушка делала это с крайне неодобрительным видом, но все же делала.

Когда она закончила, я заглянула в горшок и довольно кивнула:

— Вот так, теперь дадим ему время. Через пару недель увидим результат.

Марфушка вытерла руки и посмотрела на меня с укоризной.

— Ну, барышня, если что, то это не я деревце сгубила, — вздохнула она. — А я ничего не видела и не знаю.

Я рассмеялась в ответ, и впервые за долгое время мой смех прозвучал легко и искренне.

— Не бойся, Марфушка, — сказала я. — Все последствия беру на себя. А теперь давай-ка пойдём на кухню. Чаю бы, со сливками и фирменными калачами Авдотьи!

Когда я пила чай и вспоминала, как Марфушка неловко рассыпает золу вокруг лимонного деревца, меня осенило.

Зола!

Это же не только удобрение для растений, а ещё и отличный, пусть и грубоватый абразив для чистки зубов! Вполне эффективный. Если использовать чистую древесную золу умеренно, можно снять налёт и сделать зубы значительно белее.

Но завести об этом речь я решилась только после того, как Марфушка лично убедилась: посыпанное золой лимонное деревце не только не засохло, а окрепло, распушилось и стало лучше плодоносить.

— Марфушка, — сказала я после очередного посещения оранжереи. — А ты знаешь, что золой, кроме того, чтобы питать растения, еще можно отбеливать зубы?

Марфушка хмыкнула.

— Золой? Зубы? — переспросила она, и на её лице отразилась полная растерянность. — Барышня, вы это серьёзно? Зола же грязная, она только руки пачкает и посуду! Ну, пусть лимону она и помогла, ну так он же в земле растет, то есть тоже в грязи!

— Хочешь, покажу кое-что? — улыбнулась я, чувствуя, как внутри закипает азарт экспериментатора. — Пойдём со мной.

Я подхватила горсть сухой золы из ведра, зажав её в ладони, и направилась в дом. Марфушка побрела за мной, бормоча что-то про «ох уж эти барышнины выдумки». В уборной я достала чистую льняную тряпочку, насыпала на неё немного золы, смочила водой и начала аккуратно тереть свои зубы. Поначалу было странно - зола скрипела на эмали, но я чувствовала, что налёт начинает сходить. Я прополоскала рот водой и посмотрела в зеркало. Зубы казались на полтона светлее.

Затем повернулась к Марфушке, которая стояла позади с открытым ртом.

— А ну-ка иди сюда, — сказала я. — Садись, тебе тоже зубы почищу.

— Мне?! — воскликнула Марфушка, отступая на шаг. — Барышня, да зачем мне это? У меня зубы и так белые... ну, или как у всех. И зачем я буду портить их этой грязью?

— Они у тебя не белые, — возразила я, решив пренебречь деликатностью. — Марфа, у тебя есть налёт, от которого зубы кажутся сероватыми. А зола отлично его снимает, вот посмотри на мои зубы!

Я оскалилась. Марфушка охнула.

— А ведь и впрямь… — пробормотала она. — Неужто от грязи этой? — Давай попробуем, — улыбнулась я. — И ты убедишься сама.

Вздохнув тяжко, она сдалась. Я намочила чистую тряпочку, обмакнула в золу и, взяв её за подбородок, начала осторожно тереть её зубы. Она морщилась и вздрагивала, но терпела.

— Все, гляди, — сказала я ей, когда Марфушка прополоскала рот двумя кружками чистой воды.

Девушка с опаской заглянула в зеркало и ахнула.

— Батюшки! — выдохнула она. — И вправду белее! Я и не думала, что у меня такие зубы могут быть! Как у императорской невесты почти!

Я улыбнулась, в ту же минуту осененная еще одной идеей. Я вышла в коридор и позвала других служанок - Дашу и еще двух молоденьких девок, что помогали по дому. Позвала и Авдотью, оторвав ее от замешивания теста.

Служанки переглядывались, но, увидев ослепительную улыбку Марфушки, которая сияла как медный грош, нехотя согласились попробовать.

В течение следующего часа я по очереди чистила зубы всем. Водила тряпочкой с золой по эмали, смывая налёт и серый налёт...

После процедуры в зеркале отражались изрядно посвежевшие зубы. Девки ахали, смеялись, рассматривая себя.

— Смотри-ка, Дашка! — воскликнула Авдотья. — Твои спереди теперь как жемчуг!

— А у тебя даже задние белее стали!

— Только запомните, — сказала я, привлекая их внимание. — Не вздумайте делать это каждый день! Это, так сказать, экстренная помощь. Зола штука грубая, она стирает эмаль. Если чистить зубы золой ежедневно, они станут не белыми, а тонкими и чувствительными. Используйте её не чаще раза в неделю. А в остальные дни – просто щетки или льняные тряпочки, мелкую соль и мяту. Понятно?

Девки согласно закивали, убегая по своим делам. А Марфушка спросила:

— А как вы про это узнали, барышня? Вычитали где? В журналах научных?

— Ага, — кивнула я. — Взяла у Степана Кузьмича кое-что почитать.

На самом деле ничего кроме старой бесполезной книги я у лекаря не брала, но Марфушке так было понятнее.

А в тот же день явился и сам Степан Кузьмич…

Явился он не ко мне – я уже числилась излеченной пациенткой, а к отчиму - у Алексея Петровича разыгралась подагра. Лечились пиявками – судя по громкому оханью отчима, весьма зубастыми и кровожадными.

Я сидела в гостиной, ожидая, что из этого лечения получится. Но встревать не собиралась: отличным специалистом я была лишь по зубам.

Тяжкое оханье и скрип диванных пружин позади возвестило о том, что кто-то там плюхнулся на диван. Обернувшись, я увидела Степана Кузьмича. Лекарь в насквозь мокром фартуке, устало вытирал пот со лба.

Заметив, что я смотрю, он кивнул:

— Доброго здравия, барышня.

— И вам того же, — ответила я. — Что, плохи дела? Я скосила глаза на спальню отчима.

— Нет, — покачал головой лекарь. — Отойдет уже… Сейчас пиявок поставил пару дюжин, отсосут кровь грязную, поправится ваш батюшка. Не извольте беспокоиться.

Я и не беспокоюсь, вертелось у меня на языке. Но брякнуть такое вслух я не решилась.

Вместо этого завела отстраненный разговор о зубах и методах их лечения… Эта тема волновала меня куда больше здоровья Алексея Петровича.

Как оказалось, у лекаря были новости.

— А я ведь с Москвы на той неделе вернулся, барышня, — произнес он горделиво. — Был у тамошних лекарей, смотрел их инструменты, говорил с ними о делах. Там многое меняется, скоро и до нас дойдет.

Я отставила кружку и внимательно посмотрела на него.

— Рассказывайте, Степан Кузьмич. Что там меняется?

В глубине души я надеялась, что местным врачебным светилам наконец стала ясна важность гигиены, и они издали соответствующие указы.

Но речь шла о другом. Степан Кузьмич важно произнес:

— Да, в Москве зубоврачебное дело развивается, не чета нам, провинциалам. И работают там в основном иностранные специалисты – немцы да французы. Приезжают уже с готовыми дипломами и лучшими инструментами, а наша Медицинская коллегия их уже тут проверяет, экзаменует. И если они проходят - а они все проходят, так как шибко умные да образованные, им разрешают лечить.

Я нахмурилась. Еще иностранцев с дипломами не хватало! Боюсь, при такой конкуренции мои мечты о собственном кабинете в этом мире останутся лишь мечтами.

— Лечат они только богатеев, — продолжил Степан Кузьмич. — Так что для нас, простых лекарей, все равно работа найдется. Да мы на Москву и не заримся, пущай там иностранцы орудуют.

— А вы, Степан Кузьмич, тоже экзамены сдавали? — спросила я.

Он усмехнулся, стряхнул с фартука пиявку и покачал головой.

— Куда мне, барышня? Я ведь самоучка, ученичества у дантистов-иностранцев не проходил. А законы становятся всё строже. В 1721 году, ещё при Петре Первом, вышел указ: запрещено лечить или удалять зубы без медицинского образования и экзамена. И хоть указ этот не особо соблюдается, но он есть. И если кто из начальства узнает, что я без разрешения зубы рву, могут и наказать. Хорошо, что начальство далеко – из Москвы-то им не видать.

Он хмыкнул довольно, потом вздохнул.

— Но с лечением богатых такое не пройдет. Мои-то пациенты - простые люди: крестьяне, дворовые, рабочие, мещане да небогатые дворяне, вроде вас с вашим батюшкой, барышня… Им до иностранных докторов не добраться, они ко мне идут, потому что я дешевле и ближе. А законы... законы они для богатых, барышня. Пусть они их и блюдут.

— Степан Кузьмич, — спросила я. — А если случай сложный, а у человека денег мало. Что ему делать, если он не может попасть к иностранному врачу?

Он развёл руками.

— Тогда идёт к кому может. У вас вот, к примеру, тоже сложный случай был, а ведь ко мне же вас привезли.

Он помолчал и продолжил:

— К цирюльнику идет, или к банщику - они тоже иногда зубы рвут, но не лечат. Или к ювелиру - есть такие умельцы, что могут и зуб запломбировать, и вставить новый. В Петербурге, говорят, один гравёр прославился тем, что вставлял зубы не только из золота, но и из слоновой кости. Можете себе представить?

Я слушала его и чувствовала, как внутри меня закипает смесь возмущения и решимости. Иностранные специалисты, которых мало и которые очень дороги. Невежественные цирюльники и банщики, которые причиняют больше вреда, чем пользы. Еще и ювелиры туда же! А простые люди не могут позволить себе нормального лечения и вынуждены обращаться к кому попало, рискуя жизнью.

— А что с экзаменами, Степан Кузьмич? — спросила я. — Кто их принимает, говорите?

Глава 12

— Так Медицинская коллегия, барышня, — ответил он. — Я ведь вам говорил. Это те, кто в Аптекарском приказе сидят. Но это в столицах, а у нас, в провинции, свои порядки.

Я кивнула, чувствуя, как в голове формируется план. Если в Москве работают иностранные специалисты, а местным лекарям запрещают лечить без диплома, то я должна быть в этом мире на шаг впереди. Я должна получить официальное разрешение. Потому что того глядишь, московские порядки докатятся и до провинции вроде заштатного Новгорода.

— Степан Кузьмич, — сказала я, чуть помедлив. — А вы не знаете случайно, можно ли женщине в наших краях получить разрешение на зубоврачебную практику?

Он удивлённо поднял брови.

— Женщине? — переспросил он. — Какой женщине? Вы что ли, хотите зубы рвать?

Он закатил глаза.

— Нет, барышня. Не положено женщинам подобным заниматься.

— А если я все же раздобуду документ, возьмете меня в помощницы?

— Это вряд ли, — он развел руками и хмыкнул. — Хотя помощь бы мне не помешала… Да только пустое все это, барышня, блажь. Выкиньте из головы, о женихах лучше думайте, вот вам мой совет!

Он ушёл проверять пиявок, а я осталась одна, глядя на сад за окном. Н-да, придется потрудиться, прежде чем чего-то в этом мире достигнуть.

Для начала я решила потрудиться над собственным здоровьем. Сливки и сдобные калачи делали свое дело - я поправлялась, щеки покрывались румянцем, а слабость отступала. Но остальное меню оставляло желать лучшего – вот над ним я и решила немного поработать, взяв полностью под контроль то, что попадает на мой стол.

Тело требовало регулярного и сытного питания - долгая болезнь истощила его, а я, помня о своих планах, понимала, что мне нужна энергия. К тому же, я заметила, что в усадьбе, где жил отчим, питались как-то беспорядочно: то плотно, то всухомятку, как и кому когда придётся.

— Марфушка, — сказала я однажды утром после того, как мы поработали в оранжерее. — Сходи на кухню и скажи Авдотье, чтобы приготовила мне второй завтрак. Яичница пусть будет, сырники или биточки.

Марфушка кивнула и ушла. А я, помыв руки после работы с землей, прошла в гостиную, усевшись возле окна. В прошлой жизни я часто пропускала завтраки и обедала на бегу, но здесь поняла, что без правильного питания не справлюсь. Тем более что мое новое худосочное тело требовало сил.

Через полчаса Авдотья принесла мне на подносе тарелку с тёплыми сырниками, политыми сметаной, и кружку парного молока – его я пить не стала. Заболеть какой-нибудь холерой вовсе не улыбалось.

Но сырники оказались мягкими, румяными, с хрустящей корочкой, от них шёл пар и запах топлёного масла. Так что и без молока я была довольна.

После еды я пошла на кухню, поблагодарила Авдотью и проинструктировала ее насчет дальнейших трапез.

— Насчёт обеда... Я хочу, чтобы обед был плотным, мне поправиться бы надо.

Автодья кивнула. Она уже привыкла к тому, что я вмешиваюсь в кухонные дела, и, кажется, даже начала находить в этом что-то забавное.

— А что именно прикажете, барышня? — спросила она. — Щи, кашу, жаркое? Или если плотно надо, все вместе кушать будете?

— Вместе, но всего понемногу, — ответила я. — И нужно бы разнообразие, Авдотья. Не надо каждый день наваривать одну и ту же кашу, какой бы вкусной она у тебя не получалась. Я не хочу есть одно и то же каждый день. Пусть у нас будут щи, и жаркое, и пироги, и каши. Мы не настолько уж бедные, думаю, чтобы сильно экономить на еде.

Следующие несколько дней я провела за тем, что наблюдала, как в доме менялся режим питания. В полдень я садилась за обед. Отчим ел в кабинете, мне компанию не составлял, а я не настаивала. Меня вполне устраивало одной сидеть в гостиной и смотреть за едой в сад через окно.

В первый день подали щи из свежей капусты с говядиной, жаркое с картофелем, а на сладкое кисель из прошлогодней брусники. На второй день Авдотья расстаралась и приготовила уху из речной рыбы и гречневую кашу с грибами. На третий запечённую курицу с яблоками и пирог с вишней.

В общем, потихоньку-помаленьку, а дело двинулось…

Отчим, который сначала с подозрением относился к моим новым привычкам, постепенно привык и даже начал одобрительно кивать, когда я хвалила Авдотью за её стряпню.

— Ну, Лидка, — сказал он однажды после плотного обеда, столкнувшись со мной в коридоре. — А ты, гляжу, у нас гурманкой стала! Раньше и не замечала, что ешь – еле клевала, а теперь и щи тебе, и жаркое, и пироги, и все разное каждый день. Гоняешь служанок, ну да ладно, им полезно, тунеядкам…

Он говорил без злобы, просто ворчал по привычке. Да и вкусный обед делал свое дело, поднимая настроение даже у такого старого брюзги.

Я улыбнулась, не вдаваясь в объяснения насчет правильного питания. Просто сказала:

— Когда человек тяжело болеет и находится при смерти, он потом лучше понимает цену здоровья и хорошей еды, Алексей Петрович. Я теперь не хочу есть что попало, а вкусно, с пользой и удовольствием. И вам того же не мешает.

Он хмыкнул и ничего не ответил, но я видела, что он очень даже не против. Особенно если это не сильно било по кошельку. Однако наша Авдотья наряду с выдающимися кулинарными талантами отличалась и редкостным умением экономить.

Кроме того, лично для себя я ввела еще полдники. Около пяти часов вечера, когда солнце клонилось к закату, я пила чай с пирогами. Авдотья пекла их теперь почти ежедневно и с разными начинками: с капустой, яблоками, творогом, рисом, зеленью.

Ужин обычно был лёгким. Вечером я велела подавать к столу остатки обеда или что-то быстрое - яйца, творог, холодное мясо.

И день за днем чувствовала, как мои силы крепнут. Моё тело откликалось на заботу: щёки начали округляться, в глазах появился живой блеск, руки перестали дрожать по утрам, а из-под глаз исчезли синяки.

Но борьба мне еще, как оказалось, предстояла нешуточная…

Я шла по коридору и уже издалека услышала, как на кухне что-то громко булькало в горшке, учуяла, как пахло морковью, луком и мясом - вкусный запах. Но когда я заглянула в дверь, то увидела то, что заставило меня замереть на месте.

Авдотья стояла у печи, в одной руке у неё была большая деревянная ложка, которой она мешала суп, а в другой она держала кусок теста, которое месила минуту назад. Но это было не главное. Главное я увидела, когда подошла ближе.

Она совершенно не помыла руки после того, как разбирала сырое мясо и чистила лук. Пальцы кухарки были чумазыми, с засохшей кровью и овощным соком, с налипшими чешуйками лука и теста.

И именно такими руками она кидала в суп щедро зелень, приправы, соль...

Я почувствовала, как внутри закипает гнев. Вспомнила, как чуть не умерла из-за грязи и невежества, и как мне пришлось бороться за жизнь с помощью водки и кипятка.

— Авдотья! — рявкнула я.

Кухарка вздрогнула и обернулась. Увидев моё лицо, она вытаращила глаза и сжалась в комок, как будто ожидая удара.

— Барышня! — воскликнула она. — Что опять случилось-то, касатка? Я сейчас...

— Твои руки! — перебила я, указывая на её пальцы. — Ты что, что, не моешь руки перед тем, как готовить?! Ты же только что мясо резала, вон еще кровь с пальцев капает! И лук чистила! Тесто мешала! А теперь все в суп кладешь этими руками, а на них ведь грязи сколько! Эх, Авдотья!

Кухарка с виноватым видом посмотрела на свои руки, потом на меня.

— Так я ж обтёрла их передником, барышня, — сказала она, показывая на засаленный передник. — И на руках почти ничего не осталось. Мы всегда так делаем, и ничего.

— Ничего? — переспросила я, чувствуя, как голос становится ледяным. — А я, по-твоему, от чего чуть не умерла? От грязи! От заразы, которую заносят грязными руками! И ты хочешь, чтобы я ела суп, в котором плавают микробы с твоих немытых пальцев?!

Я подошла к печи, схватила горшок с супом и, с трудом подняв его, вылила содержимое в помойное ведро. Вкусно пахнущая жидкость плескалась теперь там, распространяя аромат мяса и овощей.

На кухне повисла тишина…

Авдотья уперла руки в бока и с вызовом посмотрела на меня.

— Барышня, что же вы наделали? — сказала она с укоризной. — Воля ваша, конечно, но скоро время обеда, и ваш батюшка суп ждёт. Нешто заново варить? Ох, разгневается Алексей Петрович!

Она говорила так, будто это я совершала преступление, выливая, по её мнению, отличную еду. А я смотрела на неё и понимала, что она искренне не видит никакой проблемы в том, что её руки грязные. Для неё обтирание о передник было полноценной гигиеной. А ведь это была кухарка. Тот человек, который нас всех кормил! Что уж говорить про остальных слуг?

— Авдотья, — сказала я, стараясь говорить ровно. — Сядь.

Она удивлённо посмотрела на меня, но села на лавку. Я расположилась напротив.

— Я не хочу тебя ругать, — сказала я. — И уж тем более использовать какие-то другие… способы воздействия, — я уже знала, что здесь слуг не особо баловали. — Но ты должна понять одну простую вещь: на руках у тебя живут мельчайшие существа, которых не видно глазами, но они вызывают болезни и смерть. Когда ты не моешь руки и трогаешь еду, ты передаёшь их в пищу. А когда мы это едим, мы заболеваем. Как заболела я, когда ко мне в рот залезли грязными инструментами. Понимаешь?

Авдотья смотрела на меня, и в её глазах я видела растерянность. Но я старалась дать ей понять, что не просто капризничаю.

— Но мы всегда так делали, барышня, — тихо повторила она. — Что же вы такое опять выдумываете?

— Значит, пришло время делать по-новому, — сказала я. — Отныне перед тем, как начать готовить, ты моешь руки. С мылом. И после каждого раза, когда трогаешь сырое мясо или рыбу. Ты слышишь меня?

Авдотья вздохнула.

— Слышу, барышня, — сказала она. — Но что же теперь-то с обедом делать? Господин суп ждёт...

— Мы сварим новый, — сказала я. — Вместе. Я покажу тебе, как готовить правильно. А Алексей Петрович подождет. Скажем, что… не знаю, что новый рецепт пробуем, французский.

Авдотья медленно поднялась, подошла к ведру с водой, налила в таз и начала мыть руки с хозяйственным мылом. Я стояла рядом, глядя, как она старательно трёт пальцы, ладони, запястья.

— Всё, — сказала она, показывая мне чистые, розовые от воды руки. — Теперь-то можно начинать?

Я улыбнулась и кивнула.

— Можно. Да, Авдотья, теперь можно готовить хороший, чистый суп.

Она облегчённо вздохнула, и принялась за дело. А я осталась с ней, помогая, подсказывая и что уж греха таить – браня временами. Пока она не поняла окончательно, что со мной и моим рвением к чистоте шутки плохи.

И после этой истории с супом я решила, что пора браться за прислугу всерьёз. Если я хочу, чтобы в доме были чистые продукты и здоровые люди, нужно было менять привычки не только Авдотьи, но и всех остальных. Я пригласила Марфушку, Дашу и двух других девок – Лизку и Анютку - в гостиную, и усадила их на стулья перед собой, как учеников в школе.

— Слушайте меня внимательно, — сказала я, прохаживаясь перед ними. — Отныне в этом доме будут новые правила. И касаются они, в первую очередь, чистоты.

Девки переглянулись, но молчали. Марфушка пыхтела недовольно – я оторвала ее от пропалывания грядок. Я подошла к столу, где лежали несколько чистых льняных передников, которые я нашла в кладовой.

— Каждый понедельник, когда начинаете работу по дому, вы надеваете чистый фартук. Не тот, в котором ходили неделю, а свежий. После работы вы его снимаете и чистите. Если сильно грязный, надеваете новый, а этот в стирку. В воскресенье вечером все ношеные фартуки, независимо от того, когда надевались, уносятся в стирку. У каждой из вас будет по четыре фартука, чтобы хватило. Понятно?

Марфушка, которая сидела ближе всех, неуверенно кивнула.

— Понятно, барышня. Только зачем так часто? Раньше мы один фартук месяц носили, и ничего...

— Нет, так не пойдет, — повторила я, останавливаясь перед ней. — Нужно быть опрятными и чистыми, как принято во всех хороших домах.

Марфушка опустила глаза и покраснела.

— Но раньше мы никогда...

— Это было раньше, — отчеканила я. — Теперь вот так будет. И возражения не принимаются. Чистота – залог здоровья!

Девки смотрели на меня во все глаза. Но, похоже, после истории с зубами, когда я показала, как их начистить золой, уже более-менее мне верили. По крайней мере не хихикали как раньше, и на том спасибо.

— Еще, руки, — продолжала я, обводя их суровым учительским взглядом. — Вы должны мыть их с мылом перед тем, как взяться за еду, после туалета, после того как прикасались к грязным вещам. Мыло у нас есть, вода тоже, так что не ленитесь.

Девки сидели притихшие, нахохлившиеся.

— И последнее, — сказала я. — Я буду проверять, учтите это. Если кто думает, что я поговорила и забыла, то этого не будет. Каждое утро перед началом работы я буду смотреть, чистые ли у вас руки и фартуки. Если увижу у кого грязь, тот будет стирать все фартуки – свои и остальных. Без обид.

Девки закивали, но я видела, что Марфушка всё ещё недовольно пыхтит. Когда остальные ушли, я оставила её.

— Марфа, — сказала я, делая скорбное лицо и прикладывая руку к сердцу. — Ты меня, что, в гроб загнать хочешь?

Она вздрогнула и уставилась на меня расширенными глазами.

— Да что вы такое говорите, барышня! — воскликнула она. — Я ведь всё делаю, как вы велели! И буду делать, не сомневайтесь!

— Я сомневаюсь, — театрально вздохнув, я покачала головой. — Ты уже, наверное, забыла, как я едва не померла недавно от грязи. Так вот, здоровье мое слабое, и если вы не будете соблюдать чистоту, я могу снова заболеть. А могу и вовсе... того.

Я картинно вздохнула и посмотрела на неё с укоризной.

— Ладно, — сказала я, деланно обиженно махнув рукой. — Обойдусь, ходи грязнулей. Но учти, Марфушка: если помру, буду являться к тебе с того света и упрекать. Каждую ночь. Буду стоять у твоей кровати, качать головой и шептать: «А я ведь говорила, что чистота важна...»

Марфушка охнула, побледнела и даже попятилась. В её глазах мелькнул самый настоящий страх.

— Что вы, барышня, что вы! — затараторила она. — Даже не смейте такое говорить! Да я с этого дня каждый день мыться буду и фартуки менять! И девкам прикажу! Не дай Бог, чтобы вы... ну, чтобы такое... Живите долго и счастливо, а я уж постараюсь сделать, как вы велите!

— Вот и хорошо, — сказала я, улыбнувшись ей. — Тогда иди и скажи Авдотье, что я завтра утром зайду проверить фартуки.

После завтрака на другой день я зашла на кухню. Авдотья и Даша стояли у стола в чистых, свежих фартуках, руки их были розовыми от мытья. А у ведра стояла Марфушка и старательно натирала горшки, чтобы те блестели.

— Молодцы, — похвалила я, оглядывая их как генерал солдат. — Хвалю, продолжайте в том же духе.

Девки заулыбались, а Авдотья даже присела в шутливом реверансе.

— Рады стараться, барышня.

Я вышла с кухни, чувствуя, что ещё одна маленькая победа одержана.

Шаг за шагом я создавала своё маленькое царство чистоты и порядка. Прислуга понемногу привыкала, хотя иногда я ловила на себе взгляды, в которых читалось: «Ну и чудачка наша барышня». Но я не собиралась останавливаться.

Следующим этапом были полотенца и нательное бельё.

Я стояла в уборной и смотрела на полотенце, висевшее на вешалке у рукомойника. Оно было влажным, с сероватыми разводами, и я точно знала, что его не меняли уже несколько дней. Я сняла его, понюхала и поморщилась – воняло сыростью, грязью и застоявшейся водой.

Выйдя в коридор, я позвала Марфушку. Она прибежала через минуту, запыхавшаяся, с ведром в покрытых грязной пеной руках. Зато в чистом фартуке!

— Звали, барышня?

Глава 13

— Марфушка, — сказала я, показывая ей полотенце, — сколько дней ты его не меняла?

Она удивлённо посмотрела на него.

— Так в субботу поменяли, барышня. А сегодня четверг. Пять дней всего. Оно ещё чистое, влажное только...

— Влажное - значит, грязное, — перебила я. — Полотенце должно быть сухим и свежим каждый день. Слышишь? Каждый день!

Марфушка вздохнула, но я видела, что она уже даже не пытается спорить. Предыдущие уроки пошли впрок.

— Принеси мне чистое полотно, — сказала я. — И скажу еще кое-что.

Она ушла и вернулась с охапкой свежих льняных полотенец: кремового оттенка, с вышитыми красными нитками по краям. Я взяла одно в руки, ощутив жесткость от крахмала. Но по крайней мере полотенце было чистым и пахло сухими травами.

— Теперь запомни, — сказала я, разворачивая полотенце. — У каждого из вас должно быть своё полотенце для рук и лица. Не общее, а личное. И менять его нужно каждый день, в крайнем случае через два дня. Если оно стало мокрым, сразу вешайте сушиться, а если высохло, но прошло больше трех дней, тогда стирать и вешать свежее.

Марфушка смотрела на меня с удивлением.

— А если я буду мыть руки пять раз на дню, мне что же, пять полотенец надо?

— Нет, — терпеливо объяснила я. — Ты можешь пользоваться одним полотенцем в течение дня, но каждый вечер или через вечер ты его меняешь на свежее. Просто и понятно.

Она неохотно кивнула.

— Так, теперь о белье, — сказала я, переходя к следующему пункту. — Ты говорила, что нижнее бельё стирается раз в неделю. С сегодняшнего дня это изменится.

Марфушка замерла и вытаращила глаза.

— Как это, барышня? Раз в неделю это всегда так было. А как же иначе поддевки стирать?

— Иначе - каждый день, — твёрдо сказала я. — Сорочку, в которой спим, и в которой ходим днём, нужно менять ежедневно. Тело выделяет пот, и он впитывается в ткань. Если бельё не стирать, эта грязь остаётся на коже и раздражает её. А кроме того, там заводятся микробы, а еще такое белье начинает… попахивать.

Марфушка охнула и прижала руки к груди.

— Каждый день? — переспросила она. — Так ведь бельё-то износится! И стирать его каждый день, это же столько воды и мыла надо! Опять расходы!

— Мыло у нас есть, — сказала я. — Воду мы не экономим. А бельё износится не быстрее, если его стирать правильно. А если не стирать, оно всё равно износится, только от грязи и пота.

Она тяжко вздохнула.

— Ну, как скажете, барышня, — сдалась она. — Только учтите, девки не обрадуются.

— Скажи им, что я сама с ними тогда поговорю, — улыбнулась я. — А пока иди, поменяй мне бельё в шкафу и принеси свежие полотенца.

Марфушка поклонилась и вышла. Я осталась одна, разглядывая новое полотенце в руках, затем повесила его на вешалку.

Подошла к окну и посмотрела на сад. Вдалеке Марфушка несла в сторону прачечной охапку грязного белья, а Даша развешивала на верёвке выстиранные простыни. В доме начинался новый день, и он был чище, чем вчера. И это меня радовало.

Я еще долго стояла у окна, глядя на сад, залитый утренним солнцем. Липовые деревья тихо шумели на ветру, где-то вдалеке слышался крик петуха, а по двору неторопливо прохаживались курицы. В этой тишине, нарушаемой лишь изредка, ко мне пришли мысли о том, что будет дальше…

Я провела рукой по подоконнику, ощущая крашеное белилами дерево, и вдруг в памяти мелькнули обрывки чужих воспоминаний. Они всплыли неожиданно, как отражения в мутной воде. Лидия, прежняя Лидия. Та, чьё тело я теперь носила.

Она была другой, совсем не такой как я – предпринимательница из другой реальности. Умершая Лидия была юной, мечтательной, с сердцем, полным надежд. Я увидела её воочию: светловолосую, с горящими глазами, стоящую перед зеркалом в бальном платье. Кружево, ленты, тонкий шёлк – платье было у нее единственным праздничным, но зато довольно красивым, досталось от матери.

Девушка поворачивалась перед зеркалом, поправляла причёску и улыбалась своему отражению. Она мечтала о бале у губернатора. О том, чтобы её заметили, пригласили на танец, закружили в вальсе… Чтобы молодые люди, офицеры в расшитых мундирах, падали к её ногам и признавались в любви. Она хотела быть красивой, желанной, счастливой.

Я видела её глаза: живые, блестящие, полные надежды. Она была так наивна. Совсем не знала, что её ждёт. Не знала, что скоро умрёт от заражения крови, а её тело достанется другой женщине, её же собственные мечты так и останутся мечтами.

Потому что прельщать гусар на балах в мои планы не входило. Мне это было не интересно.

Я вздохнула и отвернулась от окна. Мне было жаль Лидию. Жаль ту девочку, которая танцевала на балу, но так и не покорила ни одного сердца, не увидела, как её мечты сбываются. Но теперь её телом, её жизнью, её прошлым владела я. И поэтому именно я должна была сделать эту жизнь достойной. Для Лидии, и в первую очередь - для себя.

Но мои планы на жизнь были другими. Не балы и вальсы, не кружева с ухажёрами. У меня была цель - лечить зубы. Спасать людей боли и смерти. Я хотела изменить этот мир. И черт с ним, с балами и поклонниками!

Скрипнула дверь. Я обернулась. На пороге стояла Марфушка с большим деревянным подносом в руках. На подносе стоял глиняный кувшин с дымящимся чаем, сахарница, полная колотого сахара, маленькое блюдце с половинкой лимона, а рядом тарелка с горячими калачами, от которых поднимался пар и пахло свежей выпечкой и маслом.

— Вот, барышня, — сказала Марфушка, ставя поднос на стол. — Чай с лимоном, как вы любите. И калачи свежие, Авдотья только что из печи вынула.

Я подошла к столу, села на стул и взяла в руки горячий калач. Он был мягким, маслянистым, с хрустящей корочкой. Я откусила кусочек и, запивая горячим чаем с кисловатым собственным лимоном, почувствовала, как тепло разливается по телу.

— Спасибо, Марфушка, — сказала я, улыбаясь ей. — Ты как раз вовремя.

Я уселась за столик возле окна, а девушка поставила передо мной поднос с чашкой и калачами.

— Вот, барышня, — сказала она, ставя поднос на стол и отступая на шаг. — Пейте на здоровье.

Я взяла чашку, втянула запах. Не глядя, сделала глоток. Поперхнулась: чай был вкусным, даже с сахаром, но от воды ощутимо тянуло… тиной!

Калачей сразу расхотелось, и я строго уставилась на Марфушку.

— Что-то не так, барышня? — забеспокоилась она.

— Вода не кипяченая что ли? — спросила я, отставляя чашку.

Марфушка побледнела. Даже немного попятилась к двери, но я жестом остановила ее.

— Так в чем дело?

— Поторопилась, барышня, —залепетала служанка, комкая передник. — Раньше-то вы завсегда чай пили из колодца, кипяченый али нет, никто не следил. Нальем да понесем…

— Марфа, — строго посмотрела я на нее. — Любая вода ко мне должна поступать кипяченой, ясно? Даже чай!

— Так я думала, что вы уже поправились, барышня, — пробормотала она, опуская глаза. — И незачем теперь кипятка выжидать. Подумала, что теперь можно и прямо из колодца, чуть подогреть и все. Вода свежая, чистая, все пьют и ничего...

— Марфушка, — сказала я, стараясь сохранять спокойствие. — Садись. Сейчас я расскажу тебе одну историю. И надеюсь, ты запомнишь её навсегда.

Она неловко опустилась на краешек стула, глядя на меня с настороженностью. Я встала, прошлась по комнате и начала рассказывать:

— В одном городе однажды случилась страшная болезнь. Люди умирали десятками, потом сотнями. Сначала у них начинался жар, потом они не могли остановить понос, потом наступала слабость, и через несколько дней они умирали. Врачи не могли понять, в чём причина. Пока не догадались проверить воду. Оказалось, что колодец, из которого пили люди, загрязнился. Вода была чистой и прозрачной, но в ней жили мельчайшие существа, невидимые глазу - так называемые, микробы. Они попали в колодец из выгребной ямы, которая была рядом. И эти существа убивали людей одного за другим…

Я остановилась и посмотрела на Марфушку. Она сидела с широко открытыми испуганными глазами.

— И если подобное произойдет с нашим колодцем, — сказала я, указывая на кружку, — я могла бы снова заболеть. И на этот раз, возможно, не выжила бы. Кроме того, заболеть можете вы все. Колодезную воду следует кипятить всегда, запомни.

Она молчала. Я видела, как её губы дрожат, но она пыталась взять себя в руки. Неожиданно она выпрямилась, скрестила руки на груди, словно отгораживаясь от меня, и сказала:

— Но мы-то все пьём эту воду! И живы! Вы же сами, барышня, раньше пили и ничего!

— Раньше пила, — согласилась я. — Но потом много дней была при смерти. И я не хочу рисковать снова. Вы можете пить что хотите, но я буду пить только кипячёную! Я не собираюсь болеть из-за вашей лени, из-за того, что вам желать тратить время на кипячение воды.

Она отвела взгляд, но губы сцепила упрямо. И в этот момент я поняла, что не нужно слишком давить на неё – я уже, похоже, перегибаю палку. Нужно дать ей время привыкнуть к новым порядкам.

— Марфушка, — сказала я мягче, — я не хочу тебя пугать. Но хочу, чтобы ты поняла: я забочусь о тебе, о себе, о всех, кто живёт в этом доме. И я не хочу никого хоронить, поверь. В общем, сделай мне кипячёную воду. Хорошо?

Она медленно опустила руки, и на её лице появилось выражение усталости и покорности.

— Хорошо, барышня, — кивнула она. — Я принесу вам кипяченый чай, только придется подождать, уж не обессудьте.

Она взяла чашку и вышла, оставив меня с калачами наедине. Я села на стул и выдохнула. Убеждать, объяснять, ещё раз убеждать… Сколько раз мне придётся проходить через это? Но я знала: каждый раз, когда я побеждаю, я делаю этот мир чуточку безопаснее для себя и тех, кто вокруг меня.

Марфушка довольно быстро вернулась, принесла чай. Я понюхала, глотнула, довольно кивнула:

— Отлично, спасибо.

Девушка улыбнулась, развернулась и уже хотела было скрыться, как вдруг я заметила на подносе, который она держала в руках нечто, напоминающее газету.

— Стой, — окликнула я ее. — Что там у тебя?

Марфушка, взметнув юбками, обернулась. На лице ее застыло то самое выражение, что всегда появлялось, когда она ожидала очередной выволочки.

— Что еще, барышня? — обиженно проговорила она. — Мне бы идти надо, там господину газету принесли…

Значит, точно газета!

— А ну дай посмотреть, — я протянула руку. — Газету эту. А господину скажи пока, что… да ничего не говори, я сейчас пока чай пью, быстро пробегусь что там написано.

Она подала мне газету.

— Я пойду посмотрю, что с обедом, — проговорила она озабоченно. — А как вернусь, вы уж дочитайте, будьте добры. Батюшка ваш привык газету по утрам смотреть, а ждать он не любит.

С этими словами она вышла за дверь.

Я сидела возле окна с чаем, калачами и трофейной газетой. Это оказались «Санкт-Петербургские ведомости»: тонкая, серая газетенка, с мелким шрифтом. Явно бульварного образца. Зато я наконец узнала, какой нынче год – 1875. Ну хоть что-то…

Я быстро пробегала глазами по колонкам, останавливаясь на объявлениях: продажа лошадей, известия о прибытии кораблей, приглашения на балы. И вдруг увидела то, что заставило меня впиться в страницу пристально и нахмуриться.

На самом верху страницы было напечатано объявление о врачебных услугах. Крупными буквами, с завитушками:

«Доктор медицины Иоганн Фридрих Шульц, имеющий диплом Лейпцигского университета, принимает в своём доме на Невском проспекте. Лечение зубных болей, пломбирование кариозных полостей, вставные зубы из слоновой кости. Стоимость — по согласованию с пациентом. Приём строго по предварительной записи».

Я перечитала объявление, потом перевела взгляд на строчку, написанную мелким шрифтом внизу: «Для обеспечения комфорта пациентов доктор Шульц оставляет за собой право требовать оплату за консультацию отдельно, а также предоставления экипажа для врачебных визитов на дом и наличия слуги, владеющего французским языком, для общения с доктором».

Я присвистнула. Карета? Слуга, говорящий на французском? Это же целый ритуал! Даже просто попасть на приём к такому доктору было испытанием не только для кошелька, но и для нервов.

В этот момент вернулась Марфушка.

— Дочитали, барышня?

Я подняла голову и посмотрела на нее.

— Сейчас дочитаю. А пока скажи мне, сколько стоят услуги зубного врача в нашем городе? Ты знаешь?

Она задумалась, потом пожала плечами.

— Ну, говорят, что попасть к настоящему доктору, а не к уездному лекарю вроде Степана Кузьмича, недёшево. Один наш из дворовых ходил как-то к немцу, так за удаление зуба отдал целый двугривенный серебром, да ещё и карету для врача нанимал. А ещё говорят, что некоторые доктора берут за визит и вовсе золотом...

Я вздохнула. О-хо-хо: в этом мире квалифицированная стоматологическая помощь была доступна только тем, у кого водились деньги. Богатые купцы, знать, придворные — они могли позволить себе выписать врача из Европы, оплатить его карету, нанять слугу-француза, купить дорогие инструменты. А простые люди, крестьяне, бедные дворяне оставались без помощи, полагаясь только на народных лекарей и цирюльников, которые часто делали только хуже.

Не то чтобы в мом прошлом мире зубы делали бесплатно, но там на худой конец были муниципальные клиники.

Я бегло пролистала газету дальше. На следующей странице я увидела ещё одно объявление, уже от местного зубного врача. Он писал:

«Лечу зубную боль за пять копеек. Гарантия на месяц».

Я усмехнулась. Пять копеек - это было дёшево, даже очень. Но я сомневалась, что такой врач умел делать что-то большее, чем просто вырывать зубы. И вряд ли он гарантировал чистоту и стерильность.

А рядом с этим — ещё одно, тоже от врача в Новгороде, но уже от очень именитого:

«Врачебная консультация - 2 рубля. Выезд на дом — дополнительно 3 рубля. Обед с доктором и его ассистентом — по договорённости».

Я хмыкнула. Обед с доктором - это даже было забавно. Но для обычного человека эти цены были невероятно высоки.

— Марфушка, — сказала я, отдавай ей газету, — а ты бы пошла к женщине, которая лечит зубы, если бы она брала недорого и делала всё чисто и качественно?

Она удивлённо посмотрела на меня.

— К женщине? — переспросила она. — Ну, если бы она хорошо лечила и не дорого брала — может, и пошла бы. А то у нашего Степана Кузьмича, знаете, и руки трясутся, и зубы он рвёт с мясом, а всё равно люди идут, потому что дешевле некуда.

Она выскочила за дверь, сжимая в руках газету. А я продолжила пить чай и думать. О своем будущем.

Решив на этой неделе сходить к Степану Кузьмичу и напроситься хотя бы в бесплатные помощницы, я пока занялась домом. А заниматься им было нужно. Потому что все мои старания по приучению к порядку, приживались на неудобренной почве с трудом.

Следующим утром я завтракала в гостиной и обратила внимание на шторы. Пыльные, грязные, впитавшие в себя… чего только не впитавшие! Вздохнув, я позвала Дашу. Марфушка сегодня занималась моей обувью, начищая ее и относя некоторые пары к кузнецу делать «подковки» - так здесь именовали набойки.

Молоденькая служанка появилась в дверях, испуганно глядя на меня.

— Даша, — сказала я, — сними шторы здесь, в гостиной. Они жутко запылились. Сегодня же вытряси их и повесь обратно.

Даша удивлённо захлопала глазами.

— Шторы? — переспросила она. — Так их же полгода назад вешали, барышня Лидия. Ещё чистые они...

— Чистые? — я подошла к окну и провела пальцем по ткани и встряхнула легонько. Удушливая серая пыль взметнулась облаком. Даша чихнула. — Это называется чистые? Снимай давай. И скатерти все смени - те, что на столах, и салфетки. Вытряси их хорошенько на улице. И не забудь подмести полы во всех комнатах. Поняла?

Даша кивнула, но было видно, что она не понимает, зачем всё это.

Глава 14

Девчонка вышла, и через минуту я услышала, как она ворчит на кухне с другими девками. Но я не обращала внимания, зная, что перемена привычек требует времени и настойчивости.

Через час я заглянула в гостиную. Даша стояла на стуле и пыталась снять тяжёлую портьеру, но у неё не получалось: ткань была слишком плотной и тяжёлой. Я подошла, помогла ей и, когда мы сняли штору вместе, сказала:

— Теперь вынеси её во двор и вытряси как следует. А потом принеси чистую.

Даша вздохнула, но спорить не стала. Взяв штору в охапку, она потащила её к выходу. Я пошла в столовую, где увидела, что Марфушка, освободившись от хлопот с обувью, стоит у стола с мокрой тряпкой и собирается просто смахнуть пыль со скатерти, не снимая её.

— Марфушка! — остановила я её. — Скатерть нужно снять и вытряхнуть. И только потом протирать стол.

Она удивлённо подняла брови.

— Да она же чистая, барышня! На той неделе только стелили!

— Вчера на ней я пролила варенье. Ты не заметила?

Марфушка опустила глаза, разглядела пятно.

— А ведь и правда пятно, барышня. Но махонькое ведь! Ничего не ответив, я сняла скатерть сама, свернула и отдала ей.

— Вот, отнеси в стирку. А на стол постели новую. И не забудь про салфетки - они тоже должны быть свежими. И накрахмаленными!

Она покорно взяла скатерть и вышла. Я осталась в столовой и оглядела комнату. Вроде всё было чисто, но до идеального порядка ещё далеко. Очень далеко…

Через некоторое время я вернулась в свою комнату и села в кресло, собираясь немного отдохнуть. Мне нужна была вода с лимоном, которую я велела всегда держать наготове. Я позвала Марфушку, но вместо неё прибежала Даша.

— Ступай на кухню, — приказала я ей, когда та робко заглянула в дверь. — И принеси мне воды с лимоном. Горячей! Кипяток чтобы был!

Даша замешкалась, потом жалобно заверещала:

— Так обожжётесь ведь, барышня! Как можно кипяток…!

— Заткнись, — отрезала я, уже порядком от них устав. — Неси!

Даша убежала, а через минуту в комнату вошла Марфушка. Она остановилась в двух шагах, опустила глаза и нерешительно заговорила:

— Простите, барышня, но зря вы так на Дашутку напустились. Девчонка не со зла, ещё не привыкла просто. А теперь вот ревёт, сопли на кулак мотает, думает, прогневала вас чем... Она, конечно, девка простая, но вы же сами знаете, в доме всегда такой порядок был. И кипятка горячущего никто не пивал!

Я вздохнула и жестом пригласила её подойти ближе. Марфушка подошла, смотря на меня с подозрением.

— Марфушка, — сказала я, — я понимаю, что всё это для вас ново и непривычно. Но пойми: грязь - это болезни, и пыль тоже. А если мы будем жить в чистоте, мы будем здоровы. Я не хочу, чтобы кто-то заболел и умер. Всего лишь. Я не издеваюсь над вами и лишнего не прошу, просто хочу, чтобы никто не болел.

Марфушка подняла голову и посмотрела на меня.

— Но мы-то мы, барышня, привыкли по-старому! А вы всё новое да новое, издеваетесь как будто...

— Я знаю, — мягко ответила я. — Но для того чтобы мы жили долго и счастливо, нужно учиться новому. И я готова вас учить. Только вы тоже должны быть готовы учиться. Договорились?

Марфушка вздохнула, потом слабо улыбнулась и кивнула.

— Договорились, барышня. Пойду Дашутку утешу, а то ревет там.

— Ага, иди, — кивнула я и тоже улыбнулась. — Поймите только, вам самим же лучше будет, если к чистоте привыкните.

Марфушка вышла, а я, дождавшись наконец горячей лимонной воды, пошла в уборную.

Минут десять я стояла возле рукомойника, рассматривая кусок серого, шершавого мыла, которым пользовались все.

Оно было дешёвым, щелочным, с резким запахом, который не столько мыл, сколько раздражал кожу. Мои руки, например, после него становились сухими и шелушились – приходилось лечить глицерином, так как крема для рук здесь не водилось. В прошлой жизни я выбирала мыло с увлажняющими компонентами, с приятным ароматом, но здесь выбор был скуден.

И вообще, был ли он, этот выбор?

Чтобы это проверить, я решила отправиться в лавку на рыночной площади. Марфушка вызвалась сопровождать меня, но я сказала, что справлюсь сама: мне хотелось проветриться и немного отдохнуть от всех этих слуг: услужливых, но невероятно противящихся новому.

Лавка оказалась небольшой деревянной постройкой с низкими потолками и большими окнами-витринами. Войдя, я ощутила запах сушёных трав, воска и пряностей. На деревянных полках, выстроенных вдоль стен, стояли глиняные горшки, стеклянные бутыли и коробки разных размеров. Продавцом был пожилой купец с окладистой бородой. Он встретил меня с поклоном.

— Чем могу служить, барышня? — спросил он, потирая руки. — У меня есть всё: свечи, крупы, соль, сахар, мёд, пряности. А недавно привезли из Москвы отличный чай.

— Мне нужно мыло, — сказала я, перебивая его. — Хорошее мыло. Не то, что продают на развес, а туалетное, для ухода за лицом и руками, дамское. Есть у вас такое?

Купец оживился и подошёл к одному из стеллажей. Он снял с полки несколько прямоугольных брусков, завернутых в грубую бумагу, и разложил их передо мной.

— Вот, барышня. Мыло из Риги - говорят, очень хорошее, с добавлением лавандового масла. А это из Москвы, с запахом розы. Французское на той неделе кончилось, и вот есть ещё простое, без запаха, но оно для кухни больше.

Я взяла в руки брусок розового мыла и понюхала. Пахло сладко, немного приторно, но всё же приятно. Я спросила цену, и купец назвал её. Я присвистнула про себя: цена была почти вдвое выше, чем я ожидала. Я пересчитала свои деньги в кошельке и поняла, что могу позволить себе только самый маленький кусочек.

— А что-то подешевле есть? — спросила я, стараясь не показать своего разочарования.

Купец задумался, потом снял с другой полки брусок мыла, который был чуть светлее.

— Вот, барышня, земляничное мыло. Его тут наша, простая женщина делает в деревне, но оно хорошее, с натуральным соком лесных ягод. Намного дешевле будет фирменного.

Я взяла кусок в руки. Мыло было твёрдым, пахло кисловато-сладким запахом земляники, и я почувствовала, что это именно то, что нужно. Достаточно ароматное, но не приторное, и, судя по всему, не такое резкое, как дешёвые сорта.

— Беру, — сказала я, отсчитывая монеты.

По пути назад я увидела книжную лавчонку – развал букиниста, мечта коллекционера, если бы я таковым была. Принявшись рыться среди книг, я с удивлением обнаружила находку: «Санкт-Петербургский зубной врач» Берндта Вагенгейма.

Я отряхнула пыль с тома, заглянула внутрь. И едва не присвистнула: похоже, тут было немало для меня полезного.

Продавец, пожилой близорукий человек в треснутом пенсне, удивился моему интересу, но, увидев медяки, отдал книгу без лишних слов.

На обратном пути я чувствовала себя почти счастливой. Маленькая победа, маленькая радость, пусть это всего лишь кусочек хорошего мыла и полезная книга.

Когда я зашла в дом, Марфушка как раз стояла у рукомойника, собираясь мыть руки.

— Стой, — сказала я, подходя к ней. — Руки с мылом вымой.

Я ткнула пальцем в кусок земляничного мыла, который только что купила. Марфушка удивлённо посмотрела на него.

— А что это, барышня? — спросила она. — Пахнет-то как чудно!

Она втянула носом воздух.

— Это моё мыло, — ответила я. — Я его купила для себя. Но и ты пользуйся, когда моешь руки, и девкам скажи – так кожа мягче станет. Но оно не для грязной работы, запомните! Только руки и лицо помыть.

Марфушка взяла мыло, понюхала и улыбнулась.

— Как же пахнет, барышня! — воскликнула она. — Как земляника в лесу!

— Вот и хорошо, — сказала я, улыбнувшись её восторгу.

Я понимала, что с ароматным мылом дело по приучению к чистоте быстрее пойдет на лад.

После Марфушки я сама помыла руки, вытерла пыль с книги и помчалась в свою комнату читать.

Весь вечер я просидела над книгой, затаив дыхание. Язык конечно был старомодным, с обилием оборотов, но мысли автора — чёткие и ясные — открывали мне картину зубоврачебного дела в России на данный момент. Вагенгейм, иностранец на русской службе, оказался не просто лекарем, а настоящим реформатором.

Он писал, что ситуация меняется, и меняется к лучшему, пусть и крайне медленно. Самое удивительное, что я нашла в его книге - это рассказ о заводах и фабриках.

Оказывается, на некоторых крупных предприятиях, особенно в горном деле и металлургии на Урале, уже в начале века, ещё при Петре, пытались наладить медицинскую помощь рабочим. В том числе и зубоврачебную.

Вагенгейм описывал это как робкие, но верные шаги: фабриканты устраивали больницы, а врачей в основном приглашали из-за границы. Иностранные специалисты, как, например, Иоганн Шпринзель, ввели обязательные осмотры работников.

Автор книги с одобрением писал, что эти проверки позволяли выявлять серьёзные проблемы с зубами, которые в итоге могли привести к потере трудоспособности. Это удивило меня до крайности: оказывается, идея, что за зубами нужно следить и предупреждать болезни, уже проникала в этот мир!

Но самым захватывающим был раздел о протезировании – моя специализация. Вагенгейм писал, что ремесло на сегодняшний день ушло далеко вперёд от примитивных «вставок» из зубов животных. Появились уже не просто кости или клыки, а настоящие конструкции: золотые колпачки, искусственные зубы на пружинах, системы из слоновой кости, которые крепились к соседним зубам с помощью золотой или серебряной проволоки. Я читала о том, как хирурги, следуя идеям великого француза Пьера Фошара, уже умели делать небные обтураторы для тех, кто потерял нёбо - это была почти магия для этого времени. Мысль, что протезы уже перестают быть просто «вставными зубами» и становятся сложным медицинским изделием, вселяла в меня надежду.

Я провела пальцем по потёртой обложке книги и перечитала ключевые абзацы. Именно такие, как Вагенгейм, иностранные специалисты, и завозили в Россию новые технологии, проходили экзамены в Медицинской коллегии и задавали тон в столицах. А книгой он, видимо, хотел не просто описать, но и научить «приличному обхождению со здоровыми и больными зубами».

Ещё одна строчка на последних страницах заставила меня прочитать её три раза подряд: «В 1829 году женщинам, наконец, было разрешено получать образование зубных врачей и заниматься практикой». 1829 год!

А сейчас уже 1875-й! То есть я, получается, могу получить «корочки» зубного врача! А то, что мне наплел малограмотный Степан Кузьмич, неправда.

Сам факт, что когда-нибудь меня могут признать официально, придавал сил.

Уже наступила ночь, а я все еще сидела в своей комнате при свете масляной лампы, раскрыв книгу Вагенгейма. Рука сама перелистывала страницы, а глаза жадно впитывали каждое слово. Автор оказался не просто врачом, он был человеком, который понимал, что лечение зубов должно начинаться с профилактики.

«Первое и главное, — писал он, — это своевременное лечение зубов. Нельзя допускать, чтобы кариес разрушал эмаль, ибо тогда корень зуба начинает гнить, и спасти его невозможно. Чистите зубы ежедневно, полощите рот после еды, и вы сохраните их на долгие годы».

Вот, все же есть! Жаль, что малограмотные люди не умели читать…

Автор книги писал то же самое, что я пыталась втолковать Марфушке и девкам, причем был мужчиной, местным доктором, автором книги!

Я перевернула еще страницу и наткнулась на раздел, который назывался «О лекарствах для зубов». Здесь Вагенгейм описывал различные составы: отвары из коры дуба для укрепления дёсен, настойки из мяты и шалфея для свежести дыхания, смесь квасцов и мела для отбеливания эмали. Я читала внимательно, запоминая рецепты, и вдруг в конце раздела наткнулась на приписку:

«Все означенные лекарства можно приобрести у меня в аптеке, что на Невском проспекте в Санкт-Петербурге, в доме купца Алферова».

Хмыкнув, я отложила книгу в сторону. Жаль, что я не в Петербурге…

Затем закрыла глаза и задумалась. Возможно, мне стоит взять его пример на вооружение, когда я начну свою практику. Лечить зубы, давать советы и заодно… предлагать свои услуги, давать как бы такую ненавязчивую, вполне уместную рекламу. А что? У меня должна быть возможность помочь людям и при этом не остаться без средств к существованию.

Я взяла перо, обмакнула его в чернила и открыла чистый лист в найденном в тумбочке дневнике. Та Лидия записывала в нем рецепты любовных оморочек и приворотов, а также делала подробные описания, кто как на нее поглядел на очередном балу и что сказал. Я же начала записывать в дневник рецепты Вагенгейма, адаптируя их к тем ингредиентам, которые были доступны в нашей усадьбе. Смесь для отбеливания: мел, квасцы и мята. Настойка для дёсен: кора дуба, ромашка и спирт. Возможно, скоро эти рецепты пригодятся мне не только для себя, но и для тех, кто обратится ко мне за помощью.

Не выспавшись на следующий день, я медленно шла по коридору с книгой Вангейма, рассматривая двери, которые вели в разные комнаты. Мне захотелось найти тихое место, где можно было бы спокойно поразмышлять и записать свои мысли. Моя комната была уютной, но в ней часто заходили служанки, а уж Марфушка почти постоянно там вилась и трещала без умолку, а мне хотелось уединения.

Я знала, что в доме есть библиотека на втором этаже – туда я ещё не заглядывала. Потому что там рядом располагались комнаты отчима – сталкиваться с ним лишний раз в узком коридорчике мне не улыбалось.

Поднявшись по лестнице, я подошла к двери, обитой тёмным деревом. Она была приоткрыта, и я заглянула внутрь. В светлой комнате стояли высокие шкафы, заполненные книгами в кожаных переплётах, большой дубовый стол и несколько кресел. На стенах висели портреты мужчин в военной форме. А что, вполне неплохо…

Но только я обрадовалась и сделала шаг вперед, из своей спальни вышел отчим. Он остановился, увидев меня, и его лицо слегка напряглось.

— Лидка, — сказал он с лёгким недовольством. — Что ты здесь делаешь?

— Хотела посидеть просто, — ответила я, стараясь говорить спокойно. — Ну и почитать в тишине.

Он сурово покачал головой.

— Библиотека - это мужская комната, — произнес отчим. — Здесь я принимаю своих гостей, веду дела, курю трубку... Здесь накурено и вообще… ты не должна здесь находиться! Иди в свою девичью или в диванную, или в гостиную внизу - там тебе будет уютнее. Я к тебе туда не суюсь!

Я хотела возразить, но он ждал, не пуская меня в библиотеку.

Пришлось уйти ни с чем. Я спускалась вниз по лестнице, чувствуя, как внутри закипает глухое раздражение. Мужская комната... Ну и средневековье! Значит, женщины сюда не допускаются? Может, мне вообще на второй этаж ходить не стоит? Хорошо, хоть служанок пускает наверх, а то бы так и зарос там в грязи! На своей мужской половине! Я спустилась вниз и зашла в диванную - небольшую, уютную комнату с мягкой мебелью и вышитыми подушками. Здесь вечером собирались служанки - вязали, вышивали, болтали о своём. Но похоже, придется осваивать новые помещения, раз уж тут такие строгости.

Я села в кресло, задумавшись. Этот мир чётко делил пространство на мужское и женское, и мне предстояло научиться как-то жить с этим. По крайней мере, до тех пор, пока не смогу изменить этот устарелый порядок.

Я взяла книгу, которую принесла с собой, но мысли были заняты другим. Если мужчины не пускают женщин в библиотеку, значит, мне придётся создать своё собственное место… Место, где я буду работать, думать, планировать. Моя комната была слишком мала. Может, действительно приспособить для своих целей эту диванную? Тут было светло, тихо и уютно. И уж точно отчиму не придет в голову сюда заглядывать.

Я решила, что завтра же займусь этим. Устрою кабинет-библиотеку в диванной. А служанки, что привыкли здесь болтать… Что ж, переместятся куда-нибудь. Ну или посмотрю еще другие свободные комнаты.

Откинувшись на спинку кресла, я закрыла глаза и представила, как буду сидеть среди зелени и лимонов, которые притащу из оранжереи, окружённая книгами и заметками, вдали от шумных слуг и отчима с его дурацкими придирками и понятиями. Это будет моя территория. Моя женская половина, где я буду делать то, что считаю нужным.

Глава 15

Следующим утром я решила осмотреть дом более внимательно. Я уже знала, что здесь есть парадные комнаты и личные покои, мужская и женская половины, но меня интересовало другое: где бы разместить свой кабинет?

Марфушка терпеливо поясняла, шагая за мной:

— Кабинет хотите, барышня? Ну так можно детские комнаты посмотреть. Их специально устроили подальше от спален взрослых, чтобы детский шум не мешал барину и барыне.

Я пошла в указанном направлении и вскоре оказалась в коридоре, где было несколько дверей. Одна из них вела в большую, светлую комнату. Внутри стояла маленькая кроватка, застеленная простыми льняными простынями, и низкий столик, за которыми моя предшественница, по-видимому, играла в детстве.

Войдя, я огляделась. В комнате было чисто, но просто, без излишеств. Возле окна стоял сундук с игрушками: деревянными кубиками, тряпичными куклами и несколькими потёртыми книжками.

— Вот, это детская, — сказала Марфушка, кивая на кроватку. — У нас сейчас нет детей, так что комната пустует. Занимайте, если хотите.

Я кивнула и пошла дальше. Следующая дверь вела в комнату, которая была больше и явно предназначена для уже школьников. Здесь кровать была побольше, стоял письменный стол и даже небольшой книжный шкаф.

— Здесь вы жили лет в десять, — улыбнулась Марфушка.

Я подошла к столу. На нём лежал потёртый томик на французском языке, а рядом — старые ноты. Я провела пальцем по пожелтевшим страницам и вдруг ощутила прикосновение к чужой жизни, к той, кто когда-то здесь сидела и училась.

— Прости что памятью туго, — произнесла я. — Но уроки тоже здесь проходили?

— Нет, в классной комнате, — ответила Марфушка, показывая в конец коридора. — Туда приходил приглашённый учитель. Он давал уроки светского этикета, музыки и иностранного языка. Вас учили тому, что положено знать дворянам.

Мы подошли к классной комнате, и я заглянула внутрь. Это была просторная комната с большим столом, за которым могли сидеть сразу несколько учеников. На стенах висели карты, на одной из которых был изображён Санкт-Петербург, и несколько портретов - императора и, возможно, членов его семьи. Я взглянула в глаза красивому мальчику на портрете: казалось он улыбался мне.

— Цесаревич, — тоже улыбнулась Марфушка, заметив мой взгляд. — Принц Альберт, тут еще маленький совсем. Вы его просто обжали в детстве!

В углу комнаты стояло фортепиано, а рядом лежал пюпитр для нот. Всё выглядело основательно и даже торжественно. Если бы не пыль кругом.

— Учитель приходил из центра города, — продолжила Марфушка. — Обычно он оставался на несколько дней, жил в отдельной комнате, а затем уезжал. Вас учили не только читать и писать, но и как вести себя в обществе, как танцевать, как говорить с господами. Знатные люди должны знать все эти правила.

Я стояла в классной комнате и чувствовала, как мир девятнадцатого века постепенно складывается в моей голове в цельную картину. Детские комнаты располагались подальше от взрослых. Присутствовало четкое разделение на мужскую и женскую половину. Н-да уж! Вот как вписаться свободолюбивой личности в эти ограниченные рамки?

Я вышла из классной комнаты и вошла в следующую дверь на женской половине.

Это была гостевая гостиная.

Первое, что бросилось здесь в глаза - стены. Они были обиты тканью яркого малинового цвета. Это было неожиданно: слишком ярко, слишком вызывающе для дома, где, казалось, царила пуританская скромность. Малиновый цвет резал глаз, но при этом создавал ощущение торжественности. На стенах висели картины в золочёных рамах: портреты, пейзажи, сцены охоты. Картины были разного качества: одни выглядели дорогими и профессиональными, другие любительскими, с наивной композицией и грубыми мазками.

— Это кто оформлял? — спросила я Марфушку. — Необычный… интерьер.

— Это госпожи Глафиры комната, — поморщилась девушка, будто вспомнила что-то неприятное. — Лучше бы вам ее не занимать.

— А кто эта Глафира?

— Как? — вскинулась Марфушка. — И это позабыли?! Тогда дело совсем плохо, боюсь…

— Так кто это? — нетерпеливо перебила я ее.

— Ваша тетушка, — пояснила служанка. — Вашего батюшки сестра родная. Она здесь не живет, но приезжает иногда. И когда приезжает, именно в этой комнате останавливается.

Ага, еще какая-то тетушка у меня теперь имеется…

Я перевела взгляд на мебель. В ней не было единства: как будто тетушка Глафира обежала все антикварные магазины в округе и натащила оттуда всего подряд.

Рядом с массивным дубовым буфетом, украшенным резьбой, стоял лёгкий столик на изогнутых ножках, больше похожий на французский. На камине теснились безделушки: фарфоровые статуэтки, подсвечники, шкатулки. Всё это было вперемешку: дорогое и дешёвое, изящное и грубое.

Я подошла к углу, где стоял большой сундук, обитый железными полосами. На нём лежала вышитая подушка, а рядом деревянная шкатулка, покрытая лаком. Я провела пальцем по её поверхности и ощутила, как пальцы скользят по гладкой, холодной лаковой поверхности.

Потом подошла к иконам. Их в этой малиновой комнате было много: в каждом углу, на стенах, даже над дверями. Старые, потемневшие, с тусклыми окладами, они смотрели на меня сурово. Но рядом с ними висели светские картины, гравюры, даже парочка фривольных карикатур. Всё это было смешано, как в калейдоскопе.

Должно быть тетушка – интересная особа!

Я вышла в коридор, остановилась у окна и задумалась. Потом посмотрела на Марфушку:

— Расположусь, пожалуй, в классной комнате.

Та облегченно выдохнула. Наверное, боялась, что я займу тетушкины апартаменты… Но меня малиновое безумие не прельщало.

Пару дней мы с Марфушкой и Дашей наводили порядок в моем новом кабинете. Вытирали пыль мыли полы, окна, проветривали, меняли текстиль и выбивали ковры.

Наконец все было готово. И теперь я могла здесь читать, мечтать, экспериментировать с тем, что найду для лечения и протезирования. И все это без лишних глаз.

Первым делом я притащила в кабинет графинчик водки – средство для дезинфекции было нужно мне как воздух.

Стащила водку я снова из буфета, ключ от которого удачно прикарманила. Все ножи, ножницы, иглы для шитья в доме были покрыто ржавчиной и жиром, и никто даже не задумывался, что они могут быть рассадниками заразы.

Я взяла графинчик и вылила часть водки в миску. Затем достала все ножи, которые нашла на кухне, и начала протирать их тряпкой, смоченной в спирте. Через несколько минут я вытирала руками пот со лба: запах водки щипал глаза, но работа спорилась. Ножи блестели как новые, ножницы перестали скрипеть, а иглы, которые я опустила в водку, стали чистыми и острыми.

Я посмотрела на бутыль. Осталась только половина. Этак я скоро всю водку переведу, а отчим может заметить, и тогда мало никому не покажется…

Пока я размышляла, что бы предпринять, Марфушка прибежала в кабинет с криком:

— Барышня, барышня, идемте со мной!

— Что случилось? — посмотрела я на нее.

— Николашка там, извозчик, — махнула она рукой. — Худо с ним совсем.

Кое-как – ревя и причитая, Марфушка ввела меня в курс дела. Как оказалось, на днях Николашка поранил ногу о колесо. Рана была небольшой, но он, как и все в этом доме, не придал ей значения, а теперь нога распухла и начала гноиться.

— Почернела нога, — всхлипнула Марфушка. — И бредить Николашка начал!

— А к лекарю обращались?

— Бегала Дашка только что, — горестно ответила Марфушка. — Да только дома Степана Кузьмича не застала. Уехал куда-то! На вызов должно быть! А делать-то нам теперь что?

— Где он? — спросила я, принимаясь собирать все необходимое.

— В людской, на лавке лежит.

Я взяла чистые тряпки, водку и небольшой нож, который я уже обработала. И мы с Марфушкой побежали в людскую. Николай лежал на лавке, его лицо было бледным, на лбу выступил пот, а нога, обмотанная грязной тряпкой, источала сладковато-гнилостный запах, который я хорошо знала и который не переносила.

— Марфушка, — сказала я, — сними с него тряпки и принеси таз с горячей водой.

Она выполнила приказ. Я осторожно отмочила повязку и сняла её. Рана была глубокой, с гноем и воспалением. Нога парня была опухшей, красной, с чёрными некротическими краями раны. Я не стал говорить вслух, что если не вмешаться, через пару дней он может и умереть от заражения.

— Марфушка, — вместо этого произнесла я, — принеси ещё чистых тряпок и подержи его за руку. Сейчас будем вскрывать рану.

Марфушка испуганно смотрела на меня, но перечить не стала. Она подошла к Николашке, взяла его за плечи и крепко прижала к лавке.

— Барышня, — прошептала она, — а вы уверены? Может, лучше Степана Кузьмича дождаться?

— Нет, — твёрдо ответила я. — Я всё сделаю сама. Или ты зачем за мной прибежала?

Я строго посмотрела на нее. Марфушка только кивнула.

Взяв нож, который я уже продезинфицировала в водке, я поднесла его к ране. Николай увидел это и побледнел.

— Барышня, — проговорил он, — вы что это, ножом-то? Я же умру, коли вы наживо меня резать станете...

— Не умрёшь, — сказала я, — если не будешь дёргаться.

Я поднесла нож к ране. Парень напрягся и зажмурился. Я сделала надрез, и из раны полился гной, смешанный с кровью. Он закричал: да громко так, душераздирающе. Марфушка вздрогнула и прижала его сильнее.

— Кричи, кричи, Коля, легче будет! — сказала я, продолжая выдавливать гной.

Из кухни и со двора сбежались слуги. Застыли в дверях, испуганно наблюдая за процедурой.

— Кыш! — махнула я на них рукой. — Не разносите тут заразу! И дверь закройте! Вот так.

Слуги скрылись, я облегчено выдохнула и снова занялась делом.

— Что, весь дом сбежался? — выдохнул Николай, едва сдерживая стон, но силясь улыбнуться.

— Пусть сбегаются, — ответила я. — Лучше уж пусть тебя слышат, чем видят мёртвым.

Налив на чистую тряпку немного водки, я начала обрабатывать края раны. Парень вздрогнул и застонал, но я продолжала, пока не убрала весь гной и не обмыла рану кипячёной водой.

— Теперь перевяжем, — сказала я, беря чистую тряпку и пропитывая её водкой. — Держи его еще.

Марфушка придержала парня, пока я накладывала повязку. Он слегка затих, и я увидела, как его лицо расслабляется. Боль утихала.

— Теперь нужно следить, — сказала я, обращаясь к Марфушке. — Если поднимется жар, давай ему отвар ромашки, наготовь заранее, только чтобы вода кипяченой была, ясно? И каждый день меняй повязку, промывая рану кипячёной водой и водкой.

— А водка-то заканчивается, барышня, — прошептала Марфушка. — Где же мы её возьмём?

Я подошла к буфету в гостиной, где стояла уже наполовину разбавленная водой бутыль.

— Придётся купить, — сказала я. — Отсюда больше брать нельзя. Но пока у меня есть небольшой запас, может и хватит.

В следующие несколько дней я каждый день меняла повязку извозчику, и рана постепенно затягивалась. Он перестал бредить, жар спал, а через неделю Николашка уже сидел на лавке и даже шутил с Марфушкой.

— Спасибо вам, барышня, — сказал он, когда я в очередной раз зашла проведать его. — Вы меня с того света вытащили. А я уж думал, что ногу потеряю.

— В следующий раз сразу водкой обрабатывай рану, — улыбнулась я. — Не жди, пока гнить начнет.

— Спасибо, барышня, — прошептал он снова. — Век не забуду…

***

Спустя пару дней, когда Николай уже приступил к работе, и все устаканилось, я стояла перед открытым шкафом, глядя на развешанные в нем платья, шали и чепцы. Гардероб Лидии был скромным, но в нём всё же попадались вещи, которые могли бы порадовать глаз. Я протянула руку и дотронулась до одного из платьев: тёмно-зелёного, сшитого из плотной шерсти. Оно было простым, без вышивки, но выглядело добротным.

— Марфушка, — позвала я, — подойди-ка сюда.

Она появилась в дверях с вопросительным выражением лица.

— Помоги, — буркнула я, — вот, держи.

Я сняла с плечиков тёмно-зелёное платье и протянула ей. Марфушка приняла его, а я начала расстёгивать крючки на своём повседневном сером платье. Когда я наконец освободилась от него и сбросила сорочку, она подала мне новый наряд.

— Слушаюсь, барышня.

Я надела платье, и Марфушка принялась затягивать шнуровку на спине. Я смотрела в зеркало и видела, как ткань облегает мою худую фигуру, подчёркивая талию, но не скрывая худобы. Платье сидело хорошо, но выглядело слишком строго.

— Не особо нравится, — произнесла я, поворачиваясь перед зеркалом. — Есть что-то более лёгкое? Чтобы после бани надеть?

Марфушка задумалась, потом открыла нижний ящик шкафа и достала оттуда мягкий шёлковый халат нежно-голубого цвета. Он был лёгким, почти невесомым, с вышитыми по краю цветами и кружевными манжетами. Я провела пальцами по шелковистой ткани и почувствовала, как приятно она скользит по коже.

— Давай его, — сказала я.

Марфушка помогла мне переодеться. Халат мягко облегал плечи, расходился книзу свободными складками. В нём было уютно и легко.

— Вот это другое дело, — улыбнулась я, поворачиваясь перед зеркалом. — Во это готовь мне после бани.

Она улыбнулась:

— Хорошо, барышня. Только раньше вы этот халат не очень любили, вот я и убрала его вниз. Но раз теперь хотите в нем выходить после мытья, будь по-вашему.

Когда я вошла в спальню, намывшись и напарившись, почувствовала, что в комнате прохладно: воздух был свежим и чистым. Я поежилась, обхватив себя руками.

— Сейчас закрою! — всполошилась Марфушка, бросаясь к окну. — Вот говорю же, незачем проветривать после бани! Что за моду завели? Простудитесь!

— Оставь, — махнула я рукой. — Пусть проветривается. Мне нравится свежий воздух, и я хочу, чтобы в комнате было чисто и легко дышать.

Марфушка остановилась, растерянно посмотрела на меня, но закрывать окно не стала. Я подошла к кровати, укрытой чистым покрывалом, и села на край. Новый халат приятно касался кожи, в комнате было прохладно и свежо. Наконец-то пахло чистотой, да и сама я почти скрипела от чистоты и земляничного мыла.

Я смотрела на сад за окном, где ветер шевелил листву лип, и чувствовала, как усталость отпускает меня. Тело после бани постепенно остывало, а голова становилась легче. Свежий воздух, врывающийся через открытое окно, приятно касался лица, и я с наслаждением вдыхала его, чувствуя, как уходит жар из костей. Марфушка стояла у двери и нерешительно переминалась с ноги на ногу, явно не зная, остаться ей или уйти.

Я подняла на неё глаза и улыбнулась.

— Знаешь, — сказала я, — я очень ценю свежий воздух. И тебе бы не мешало начать его ценить. Он помогает думать, дышится легче, и голова не так тяжелеет.

Марфушка недоуменно моргнула, потом махнула рукой и усмехнулась.

— Ох, барышня, не приучена я к свежему воздуху. Мы с детства в натопленных избах живём, а форточки только летом открываем, и то на час. А вы сразу после бани на сквозняк! Где это видано, да еще после такой болезни!

Я не стала спорить. Косные традиции и застарелые привычки меняются не сразу.

— Хотя может и правы вы, барышня, — вдруг смущенно произнесла Марфушка, теребя косу. — Степку-то вот на ноги поставили. А уж как страдал да мучился бедный парень, не передать.

— Ну вот видишь, — улыбнулась я. — Есть смысл в чистоте.

Она кивнула и произнесла полушепотом:

— А уж как батюшка ваш удивился… Он ведь состояние Колькино видел, знал, что плохо тому, да как всегда денег на лекаря жалел… А тут через несколько дней наш Николашка живчиком прыгает. Вот диво так диво! — И что он сказал?

— Ничего, — Марфушка пожала плечами. — Колька признался, конечно, что это вы его выходили, а Алексей Петрович только хмыкнул в ответ. Наверное, доволен, что бесплатно лечение обошлось.

Марфушка хихикнула. Потом, немного помолчав, спросила:

— Ну что, барышня, — спросила она, — изволите лечь? Бельё свежее я вам постелила.

Я улыбнулась. Новые правила начинали прорастать в неплодородной почве застарелых привычек...

Глава 16

— Нет, — ответила я, — посижу пока. Хочется немного просто побыть в тишине.

Марфушка кивнула, поднялась и вышла. Через минуту она вернулась с небольшим кувшином и глиняной кружкой в руках.

— Выпейте квасу, барышня, — сказала она, ставя кружку передо мной. — После бани хорошо освежает.

Я взяла кружку в руки и сделала глоток. Квас был холодным, чуть кисловатым, с лёгким привкусом хлеба и мяты. Он приятно обжёг горло и разлился по телу прохладой. Я сделала ещё глоток и почувствовала, как голова, всё ещё слегка кружащаяся после бани, начинает проясняться.

— Хороший квас, — сказала я, ставя кружку на подоконник. — Спасибо, Марфушка.

Она кивнула и, поправив передник, вышла, оставив меня одну. Я снова взяла кружку с квасом, отпила ещё глоток и задумалась о том, что завтра надо бы попробовать сделать средство для полоскания рта – самое простое, но реально действующее.

А после обеда, как и задумала, уже сидела в своем новом кабинете, разложив на столе несколько небольших горшочков и баночек. Рядом стоял кувшин с кипячёной водой, лежала горсть древесной золы и несколько сухих листьев мяты. Я решила сделать простое, но эффективное средство для полоскания рта после еды — то, что могло бы заменить современные ополаскиватели, которых здесь, разумеется, не было.

Марфушка стояла рядом и с любопытством, смешанным с удивлением и недоверием, наблюдала за моими действиями.

— Марфушка, — сказала я ей, — подай-ка мне ту чашку, с подоконника.

Она подала, и я поставила емкость перед собой. Затем взяла щепотку золы и задумалась. Мне нужна была точная дозировка, которую теперь приходилось отмерять на глаз. Прищурившись, я насыпала золу в чашку, залила её кипячёной водой и начала размешивать деревянной палочкой. Смесь зашипела, вспенилась, и из чашки поднялся лёгкий пар. Марфушка вздрогнула и истово перекрестилась.

— Свят, свят, — прошептала она, отступая на шаг. — Барышня, что за колдовство?

— Это не колдовство, — ответила я, невольно усмехнувшись. — Это простая химия, Марфа! Зола содержит щёлочь, которая при растворении в воде даёт реакцию. Вот почему она шипит. Ты в школу не ходила, что ли?

Марфушка посмотрела на меня с растерянностью.

— В церковно-приходскую только, барышня, — ответила она. — И то всего три класса.

— Ясно.

— Что вы с этой жижей делать-то будете? — спросила она, осторожно приближаясь.

— Полоскать рот, — ответила я. — После еды. Это средство убивает заразу во рту и освежает дыхание.

Я взяла чашку, поднесла к губам и сделала глоток. Раствор был горьковатым, с лёгким привкусом пепла, но не противный. Я прополоскала рот и выплюнула в лоханку. Потом прополоскала чистой водой, вытерла губы и улыбнулась.

— Видишь? Ничего страшного. Просто средство для чистоты.

Марфушка подошла ближе и заглянула в чашку. Потом снова перевела взгляд на меня.

— И часто вы так будете делать? — спросила она. — Грязь-то в рот брать?

— Каждый день, — ответила я. — И тебе советую. Это поможет сохранить зубы здоровыми.

Она ничего не сказала, лишь поморщилась. Я отставила чашку в сторону и посмотрела на неё.

— Марфушка, — сказала я, — попробуй. Гарантирую, зубы станут меньше болеть, если регулярно золой полоскать будешь.

— Да неужто? — она с сомнением посмотрела на меня. — А чего мне одной-то отдуваться? Давайте я Дашку, позову и Лизку кликну.

— Зови.

Спустя минут десять Марфушка вернулась, таща за собой молоденьких девок.

Даша и Лиза стояли рядом, с любопытством и лёгким испугом наблюдая за моими действиями.

Я взяла чашку с золой, залила водой и начала размешивать. Смесь снова зашипела, и девки дружно перекрестились. Но я, уже привыкнув к их дремучести, только улыбнулась.

— Не бойтесь, — сказала я. — Это не колдовство, а лекарство. Сегодня я научу вас, как ухаживать за зубами и дёснами.

Я процедила раствор через чистую тряпку в кувшин. Жидкость стала мутной, желтоватой, с лёгким запахом пепла и мяты.

— А теперь смотрите, — сказала я, наливая раствор в чистый стакан. — Я сейчас прополощу рот, и вы увидите, что это не страшно. Полезно это, — я подняла стакан и посмотрела на служанок. — Зубы станут крепкими да гладкими, и болеть не будут. Если полоскать рот после еды, то налёт и кусочки пищи вымываются, а дёсны укрепляются.

Марфушка хихикнула, закрывая рот ладошкой. Дашка с Лизкой тоже улыбнулись, явно не понимая, зачем это нужно.

— Ну, барышня, — сказала Дашка, — выдумываете вы всё. Воду с золой пить... Где это видано?

— Не пить, а полоскать, — поправила я. — Вот смотрите.

Я снова поднесла стакан к губам и осторожно пригубила. На вкус жидкость была горьковатой, с лёгким привкусом пепла и трав. Дрянь, конечно, но ради пользы дела и не такое можно вытерпеть. Я прополоскала рот и выплюнула в лоханку.

Служанки переглянулись. Марфушка приоткрыла рот, явно собираясь сказать что-то язвительное, но я опередила её.

— Вот, сейчас попробуй ты, — сказала я, протягивая ей стакан. — Всего один глоток.

— Я первая? — Марфушка попятилась. — Да что вы, барышня, я и не знаю... а если у меня потом изжога будет?

— Не будет, — улыбнулась я. — Давай, не бойся. И не глотай, только полощи.

Марфушка вздохнула, перекрестилась и под хихиканье девок взяла стакан. Она сделала маленький глоток, сморщилась, но прополоскала рот и сплюнула. Её лицо выражало смесь отвращения и удивления.

— Ну и дрянь, — призналась она, вытирая губы, и сразу же схватилась за стакан с чистой водой.

— Зато полезно, — ответила я. — Теперь ты, Даша.

Дашка, прикрывая рот ладонью, отрицательно покачала головой и отступила за спину Марфушки. Лизавета, поняв, что дело пахнет керосином, выбежала стремглав из комнаты.

— Ладно, — произнесла я, ставя кувшин на стол. — Я все равно вас приучу, а когда привыкнете, будете делать это каждый день. А пока идите работайте, нечего без дела стоять.

Служанки быстренько разбежались по своим делам, не скрывая облегчения.

На следующий день я снова собрала их всех. На этот раз позвала и Авдотью.

И снова я стояла у стола, держа в руке стакан с мутным раствором золы и мяты. Марфушка, Даша, Лиза и Авдотья стояли полукругом, поглядывая на жидкость с опаской.

— Ну что, — произнесла я бодро, — кто сегодня первый?

Девки переглянулись. Марфушка покачала головой:

— Я вчера была… первой! Сегодня пусть другой кто-нибудь начнет.

Авдотья сделала шаг вперёд и остановилась, нервно комкая край передника.

— Барышня, — начала она осторожно, — вы уж простите меня, но я не могу. Не могу я в рот эту гадость брать. Она же с золой, с пеплом! Это ж грязь, барышня, чистая грязь!

— Это не грязь, — терпеливо объяснила я. — Это зола, которая убивает заразу. И мята — для свежести. Вместе они дают хорошее лекарство для дёсен и зубов.

Кухарка покачала головой и отступила назад.

— Барышня! — не выдержала Дашка. — Да что ж это вы такое в рот-то берёте? Господи помилуй! Это ж не лекарство, это же... бесовское зелье! Ладно бы еще сами пили, а то еще нас заставляете эту гадость глотать!

Я вздохнула, поднесла стакан к губам и сделала ещё один глоток, чтобы показать, что это не страшно. Прополоскала и выплюнула в лохань. Затем провела пальцем по передним зубам, чтобы показать, как те скрипят.

— Это лекарство, — сказала я твердо, ставя стакан на стол. — И я не заставляю вас глотать. Просто прошу прополоскать рот и выплюнуть.

Дашка упрямо сложила руки на груди и надулась.

— Не буду я эту дрянь в рот брать. У меня и так зубы болят, а тут ещё золу глотать. Барышня, вы, может, и учёная, но я человек простой. Я не понимаю, зачем нам эта грязная вода.

— Не учи учёного, — буркнула я, уже начиная терять терпение. — Я знаю, что делаю.

Она поджала губы, но промолчала. Я оглянулась на остальных. Лиза и Авдотья стояли с таким же упрямым видом, пряча руки за спину.

— Ладно, — сказала я, беря кувшин и ставя его на полку. — Не хотите, как хотите. Но когда у вас зубы начнут болеть и шататься, не говорите, что я не предупреждала. У меня есть лекарство, а вы не хотите его применять. Дело ваше.

Тут на помощь мне неожиданно пришла Марфушка. Схватив уже убранный кувшин, она налила себе в стакан серой жидкости и со словами:

— Гляньте, девки, как надо! — отважно глотнула.

Прополоскала тщательно, даже не поморщившись, сплюнула. Затем заполировала все чистой водой и улыбнулась, демонстрируя посвежевшие зубы.

— А че, — протянула Авдотья и схватилась за стакан. — Вроде и правда лучше стало!

— Лучше, лучше, — загомонили девки и потянулись за стаканом.

По очереди прополоскав зубы, они хвастались друг перед другом улыбками. Я довольно смотрела на них. Пошло дело! Перед сном я сидела в своей комнате, перелистывая книгу Вагенгейма, и наткнулась на раздел, который заставил меня пристально вчитаться в написанное.

Автор упоминал о созданном в 1802 году по указу Александра I Медицинско-филантропическом кабинете при Благодетельном обществе. Моё сердце забилось быстрее — неужели в этом мире уже задумывались о доступной медицине для бедных? Ну и где оно тогда все? Неужели только в больших городах?

Я перечитала абзац несколько раз. Оказывается, при этом кабинете работали специалисты, которые бесплатно принимали неимущих. Среди них были и врачи, занимающиеся зубами. Они лечили кариес, удаляли больные зубы, ставили пломбы — и всё это бесплатно для тех, кто не мог заплатить. Это было настоящим прорывом для восемнадцатого века — возможность получить профессиональную помощь, не отдавая последние деньги.

Но тут же Вагенгейм с горечью добавлял: «Однако, несмотря на широкую просветительскую программу и наличие бесплатных кабинетов, как небогатые петербуржцы, так и люди с достатком не особенно заботятся о своих зубах и гигиене. Большинство предпочитает терпеть боль или обращаться к цирюльникам, нежели тратить время на посещение врача».

Я отложила книгу и задумалась. Даже имея возможность лечиться бесплатно, люди не шли к врачам... Они терпели, запускали кариес, теряли зубы, а иногда и умирали от заражения, как умерла Лидия.

Да, в этом мире не было привычки заботиться о зубах. Не было культуры гигиены. Даже просвещённые горожане, которые могли позволить себе хороших врачей, предпочитали не обращаться к ним, пока боль не становилась невыносимой.

Я вспомнила свои первые дни в этом доме, когда я пыталась объяснить Марфушке и девкам, зачем нужно мыть руки и чистить зубы. Они смотрели на меня как на сумасшедшую. Для них гигиена была чем-то необязательным, почти лишним. И я понимала теперь, после прочтения книги Вангейма, что такая же ситуация была в Петербурге, в Новгороде, во всей России.

Но теперь я хотя бы знала, что по край мере есть закон, который позволяет бедным лечиться бесплатно. Это давало мне надежду. Если я смогу организовать свою практику, то смогу помогать людям, которые не могут пойти к платным врачам. Я буду лечить их зубы, объяснять им, как ухаживать за полостью рта, и постепенно менять их привычки.

Закрыв книгу, я подошла к окну. В саду уже начали зацветать липы, воздух был наполнен их сладким ароматом. Где-то вдалеке слышался лай собак и голоса крестьян. Этот мир был далёк от идеала, но в нём уже зарождались ростки перемен. И я чувствовала, что смогу стать частью этих перемен. Хотя придётся начинать с малого.

Прошло несколько дней, и подумав немного, я решила вырастить свои собственные растения для зубных снадобий. К примеру, мята и мелисса - отличные средства для укрепления дёсен и освежения дыхания. Они растут почти везде, их легко сушить и использовать в настоях. Но в нашей усадьбе, как оказалось, не было ни того, ни другого — только старая бузина и сирень в саду. Значит, мне нужно было найти семена.

Я обратилась к Марфушке, которая уже начинала вздрагивать при очередной моей просьбе.

— Марфушка, — сказала я ей, — мне нужны семена мяты и мелиссы. Где их можно раздобыть?

Она удивлённо подняла брови.

— Мяты? Да её в лесу полно, барышня. И зачем вам семена? Можно просто выкопать кустик да пересадить.

— Лесная мне не подойдет, — я помотала головой, — мне нужна именно перечная мята, которую можно использовать для зубов, которую в порошок кладут, понимаешь? А ещё мне нужна мелисса. Знаешь, такое растение с лимонным запахом?

Марфушка задумалась, потом неуверенно пожала плечами.

— Может, у Авдотьи есть, она разбирается в травах. Я спрошу.

К вечеру Марфушка принесла мне небольшой мешочек, в котором лежали тёмные мелкие семена.

— Вот, барышня, — сказала она, развязывая тесемки на мешочке. — Это мята, как вы и сказали… пере…. перечная. А мелиссу, Авдотья говорит, можно найти у старосты в соседней деревне, тут недалеко, у него бабка травница, она такие растения любит. Степка вас свозит, он теперь за вас горой.

Я взяла мешочек и почувствовала, как внутри закипает радость. У меня были семена! Я выращу свою мяту и буду с ее помощью делать снадобья.

На следующее утро я вышла в огород, который находился за домом. Земля там была давно не обработана, но я нашла небольшую грядку и принялась за работу. Вскопала землю, разбила комья и сделала ровные бороздки. Марфушка подошла, протянув удивленно:

— Барышня, вы бы лучше мне сказали, я бы сама всё сделала! Негоже вам, молодой девице, такой черной работой заниматься.

— Я хочу сама, — ответила я, высыпая семена в бороздки и аккуратно присыпая их землёй. — Это моё растение, поэтому я должна знать, как оно растёт, как за ним ухаживать.

Я полила грядку из лейки, чувствуя, как влажная земля приятно холодит пальцы. Солнце только начинало подниматься, и в воздухе пахло утром и свежестью.

В следующие дни я каждый день приходила в огород. Поливала грядку, выдёргивала сорняки, рыхлила землю. Марфушка сначала качала головой, но потом привыкла и даже помогала мне носить воду.

Через неделю я увидела первые зелёные ростки. Они были маленькими, хрупкими, но я чувствовала, что они живые, что они будут расти. Я опустилась на колени и осторожно дотронулась до одного из них, улыбаясь своей маленькой победе.

— Растут, — прошептала я. — Скоро у нас будет своя мята, а потом съезжу за мелиссой. И мы будем делать из них настои для зубов.

Марфушка, стоявшая рядом с лейкой, улыбнулась и покачала головой.

— Странная вы, барышня, — сказала она, но в голосе её не было насмешки. — Траву сажаете, воду с золой мешаете, зубы чистить учите... Раньше в вас этого не было, раньше вы все о танцульках да офицерах думали.

Я улыбнулась ей. Затем встала, отряхнула руки и посмотрела на ряд зелёных ростков, тянущихся к солнцу. Это был мой маленький огород, моя аптека, моя надежда на будущее. С чего-то ведь начинать надо…

Но надо сказать, что приучение девок к чистоте и уходу за зубами протекало неровно. Они часто забывали, относились к гигиене прохладно, как издавна привыкли.

И вот я снова стояла, глядя на Марфушку, которая опять обдала меня ароматом нечищеных зубов. Взяв щётку в руки – теперь они у каждой служанки были отдельными – я протянула её девушке.

— Ну, давай, — сказала я, — чисти уже! Сколько раз можно говорить!

— Так столько работы, барышня… — заныла было она, но быстро осеклась под моим взглядом.

Слегка замешкавшись, она нехотя взяла щётку, обмакнула её в порошок и провела по передним зубам.

— Да не забываю я, барышня, — произнесла она с досадой, убирая щётку. — Чищу всегда, как вы и велели. Сегодня просто забегалась…

— Так нельзя, — сказала я строго. — Нельзя забывать!

Марфушка вздохнула, и продолжала чистить - неохотно, но старательно.

— Так? — спросила она, вытирая губы.

— Да, — улыбнулась я. — Уже лучше. Не забывай, и быстрее привыкнешь. Потом вообще не сможешь ходить с нечищеными зубами.

— Ужас-то какой, — пробормотала Марфушка, вытирая рот полотенцем. — А если к мамке поеду в деревню, как я там буду тогда? Если не смогу ходить, зубы не почистив? — С собой возьмешь щетку и порошок.

— Ужас, — повторила служанка и поскорее вышла из уборной.

Глава 17

Я как раз заканчивала полдник, когда во дворе послышался шум подъезжающего экипажа. Стук копыт, звон бубенцов, громкий, визгливый женский голос, отдающий распоряжения.

Отставив кружку, я подошла к окну. Во дворе стояла старая, но ещё крепкая карета, запряжённая парой гнедых лошадей. Из неё с помощью слуги выбиралась женщина — пожилая, грузная, в пышном платье тёмно-зелёного цвета, перетянутая шнуровкой так туго, что её фигура напоминала колокол.

— Кто это? — спросила я у Марфушки, которая уже стояла рядом с испуганным лицом.

— Сестра вашего отчима, барышня, — прошептала она. — Глафира Петровна... Малиновая комната, помните? Она не предупреждала, что приедет. Ах, беда-то какая!

Точно, я вспомнила. Та затянутая шелковыми обоями кричащего оттенка и слова Марфушки: эту комнату лучше не занимать, барышня…

Но я не поняла, почему визит этой дамы должен быть бедой. Однако Марфушка уже выбежала и принялась суетиться, громко отдавая приказы девкам. А я осталась стоять у окна, наблюдая, как гостья, тяжко ступая, поднимается на крыльцо, шурша юбками и зычно покрикивая на слуг.

Через минуту она вошла в гостиную. На вид даме было лет пятьдесят с хвостиком, но она казалась старше из-за кислого выражения лица. Завитые буклями седые волосы торчали из-под кружевного чепца, глаза смотрели колко и оценивающе. Она остановилась на пороге, оглядела комнату, потом меня — и недовольно хмыкнула.

— А, Лидка, — произнесла она, не здороваясь, — жива ещё? А я думала, ты уж окочурилась от своей зубной лихорадки. А ничего, расселась тут, чай пьёшь, и гостей не ждёшь...

Она говорила с явным пренебрежением, будто я была не членом семьи, а приживалкой, которую терпят из милости. Я с трудом сдержала улыбку, но внутренне почувствовала, как в груди закипает холодный гнев. Однако постаралась взять себя в руки.

— Здравствуйте, тётушка Глафира, — сказала я спокойно. — Мне жаль, что вы застали меня врасплох. Мы не знали о вашем визите.

— Ещё бы знали! Если я не предупреждала, — фыркнула она, проходя в комнату и плюхаясь в кресло, не дожидаясь приглашения. — А у вас тут, я смотрю, всё как обычно - бардак, слуги шатаются как бог на душу положит, никакого порядка! Где Алексей? Опять в кабинете? Как всегда, хозяйством не занимается, а ты, Лидка, только и умеешь, что чаи распивать, да на женихов гадать.

Она не унималась. С каждой фразой я чувствовала, как стены комнаты сжимаются. Это была родственница, которая считала себя главной в доме и не стеснялась высказывать это прилюдно. Хотя по сути дом вообще не ее, когда-то он принадлежал моему родному отцу. То есть не моему, а Лидии, но уж коли я теперь в ее теле…

— Чай помогает мне восстанавливать здоровье после болезни, — сказала я, пытаясь сохранять спокойствие. — Но если вас это так раздражает, я могу уйти в свою комнату.

— Уйти? — она фыркнула. — Ты тут как у себя дома? Или забыла, что это дом твоего отчима? Небось, считаешь себя хозяйкой?

— Это дом моего отца, — произнесла я, чувствуя, как голос становится твёрже. — А Алексей Петрович, как вы знаете, стал моим опекуном после его смерти. Нужно еще выяснить, на кого в действительности записан этот дом.

Вот зря я это сказала! Но слово не воробей.

Глафира уставилась на меня с изумлением. Потом громко и неприятно расхохоталась.

— Записан! — передразнила она. — Ой, не могу! Ты что, наивная дурочка, думаешь, что на девицу безмужнюю кто-то станет записывать дом? Нет уж, дорогая, поскольку мой брат стал твоим опекуном, все права перешли ему. Так что не обольщайся, Лидка. Ты здесь — гостья, и жить тебе здесь до тех пор, пока мы с твоим отчимом не решим иначе. Или пока замуж тебя не сбагрим, что навряд ли – никому такое сокровище не сдалось.

Она нарочито печально вздохнула. Именно в этот момент я поняла, что схватка наша будет серьезной.

Глафира отвернулась и начала распоряжаться, чтобы слуги принесли ей багаж и накрыли на стол. А я стояла, чувствуя, как внутри закипает ярость. Вот бы как-нибудь разобраться, что случилось с моим наследством. Но к отчиму с этим вопросом лучше было не походить.

На следующее утро, едва я услышала внизу скрипучий, противны голос тетки, я решила, что сидеть дома не буду. Неизвестно, на какой срок она приехала, но встречаться я с ней собиралась по минимуму. А чтобы избежать лишних конфликтов, отправилась по делам.

Утро выдалось холодным и серым, несмотря на лето. Я надела самое приличное тёмно-синее платье с кружевным воротником, и двинула в город.

Я решила попытать счастья и обойти местные врачебные кабинеты, чтобы предложить свои услуги. В конце концов, если в Петербурге уже есть бесплатные кабинеты для бедных, то, возможно, и в нашем городе можно найти место для женщины-стоматолога.

Для начала я пошла к Степану Кузьмичу – но у того было закрыто. А вынырнувший из двора слуга сообщил, что лекарь отбыл в Петербург.

— По делам уехал, барышня, — крикнул он. — На днях вернется, уж тогда приходите, коли дотерпите.

Он смерил меня сочувственным взглядом и исчез за оградой. Я поняла, что он решил, что видит перед собой очередную зубную страдалицу.

Что ж, не повезло. Я развернулась и пошла к центру.

Первый кабинет находился прямо у городской площади. Место было куда лучше кабинета Степана Кузьмича, если честно, прямо-таки центральное. Я вошла внутрь, понимая, что скорее всего, мне здесь откажут. Однако попытка не пытка.

Это была небольшая приёмная, где работал пожилой немец. Когда я вошла и объяснила свою цель, он уставился на меня поверх очков с таким видом, будто я попросила его стать мои мужем.

— Вы же женщина, — покачал он головой. — У нас в городе нет практики для женщин, не женское это дело, зубы рвать. Езжайте в большие города, коли приспичило. А лучше, идите замуж, барышня, или вышивайте рушники.

Еле удержавшись, чтобы не сказать ему какую-нибудь гадость, я потопала дальше.

Второй кабинет держал молодой врач, который показался мне более открытым к новым идеям. Но когда я сообщила свою просьбе, он только усмехнулся.

— Даже если вы и знаете что-то, — сказал он, — вот что я охотно верю, я не какой-нибудь там ренегат, учился в Петербурге, но пациенты не пойдут к женщине. Им нужен врач, которому они доверяют. А кто доверит свою челюсть молодой девице?

—Доверят, — возразила я, — если вы дадите шанс.

Он только пожал плечами:

— Ничем не могу помочь, к сожалению.

Ну хоть замуж не стал посылать, и на том спасибо.

Третий кабинет был у цирюльника, который, как выяснилось, тоже иногда удалял зубы. Но даже он не стал меня слушать, а просто замахал руками:

— Уходите, барышня, уходите! Нечего вам здесь делать! И без вас клиентов мало! Напугаете еще оставшихся! Видано ли дело, молодая девица в цирюльне!

К обеду я обошла всё, что можно. Ответ был везде один: нет. Никто не хотел брать женщину. Никто не верил, что я могу быть полезной, что обладаю профессией. Я чувствовала, как разочарование нарастает в груди, смешиваясь с усталостью и голодом. Я не позавтракала перед выходом, потому что в гостиной уже восседала Глафира. А Марфушка с приездом голосистой вздорной тетки про меня словно позабыла, занятая гостьей.

На обратной дороге ноги почти не держали. Я шла, подтягивая юбки, чтобы не пылились, и чувствовала, как пустой желудок сводит от голода. В дом я вернулась ближе в трем часам дня.

Марфушка встретила меня в прихожей с встревоженным лицом.

— Барышня, — спросила она, — где вы были? Я уж не знала, что и думать.

— Нигде, — буркнула я, снимая легкую шаль с плеч. — А ты где бродишь? Почему сегодня я завтрака не увидела? — Так это, барышня, — пробормотала она смущенно, кидая взгляд в сторону гостиной. — Тут ведь тетка ваша, мы все с ног сбились, ей то одно, то другое подавай. Только ночью нас три раза гоняла: то ей рассолу огуречного, то грибочков, то чаю… Уж простите, забегалась.

— Ладно, — кивнула я. — А обед хотя бы готов?

— Сейчас спрошу у Авдотьи, — закивала обрадованная Марфушка. — Осталось ли чего. Батюшка-то вас с теткой уже откушали, так что не знаю…

— Тащи, что найдешь, — проговорила я. — У себя в комнате поем.

Я прошла в свою комнату и почти рухнула на кровать. Глаза закрылись сами собой. Я лежала, чувствуя, как тело гудит от усталости, как голод сжимает желудок, но сил подняться не было. Я хотела просто провалиться в сон и забыть о неудачах этого дня.

Тут носа коснулся аромат куриного бульона. Тёплый, наваристый, он поплыл по комнате, дразня меня и напоминая о том, что я голодна. Я тут же подскочила на кровати, распахнув глаза.

— Наконец-то! — крикнула я Марфушке, которая, как оказалось, уже стояла в дверях с подносом.

На подносе стояла дымящаяся тарелка с бульоном, кусок чёрного хлеба и чашка с горячим чаем. Служанка поставила поднос на стол. Я уселась рядом, схватила ложку и начала наворачивать, чувствуя, как тёплая жидкость разливается по телу, возвращая мне силы.

— Полегче, барышня, — сказала Марфушка, — а то неровен час подавитесь.

Я жевала хлеб и пила бульон, чувствуя, как усталость отступает, уступая место теплу и сытости.

— Спасибо, — сказала я, когда тарелка опустела. — Ты меня спасла.

Марфушка улыбнулась и ушла, а я снова улеглась на кровать, откинулась на подушки и, наконец, позволила себе закрыть глаза. День был трудным, но сдаваться не следует. У меня еще оставался последний вариант – Степан Кузьмич.

С ужином Марфушка опять задержалась, так что пришлось спуститься в кухню. Авдотья хлопотала у плиты. В животе уже урчало, так что я решила не ждать ужина.

— Авдотья, — сказала я, — а бульон еще остался от обеда?

Она кивнула, и поставила передо мной тарелку с золотистой жидкостью, рядом положила на тарелку горку сухарей. Что ж, бульончик так бульончик… Зато наваристо и сытно. Краем глаза я заметила, что кухарка запекает утку – но это не для меня, вряд ли мне достанется даже ножка от дичи.

— Господин велел запечь — подтвердила немного виновато мои мысли Авдотья. — Говорит, что Глафира Петровна очень уж уточку уважает, может и всю разом умять.

— Не сомневаюсь, — хмыкнула я и прикрыла глаза, вдыхая аромат.

Запах был правильным: тёплый, куриный, с лёгким привкусом лука и моркови. Янтарные круги жира плавали на поверхности, и я почувствовала, как внутри снова разливается тепло. Затем подняла голову и нахмурилась, поняв, что меня смущает. Днем, будучи сильно голодной я даже внимания на эту деталь не обратила.

— А где зелень? — спросила я.

Авдотья удивлённо посмотрела на меня.

— Зелень? — переспросила она. — А зачем, барышня? Лук же есть там, морковь да коренья. И хватит.

— Зелень придаёт бульону свежесть, Автодья, чтобы ты знала, — сказала я деловито. — На будущее запомни: петрушка, укроп, сельдерей – твои лучшие друзья. Украшают, а заодно придают вкус, и пользы добавляют. Ты что, вообще никогда не кладешь зелень?

Авдотья пожала плечами.

— Ну, бывает, в мясо там... Но это же просто трава, барышня. А в бульон-то зачем? Только лишняя морока.

— Не морока, — твёрдо сказала я. — Это искусство кулинарии. Бульон должен быть не просто вкусным, но и полезным. Свежая зелень даёт ему лёгкость, аромат, и он становится буквально лекарством.

Я встала и подошла к столу, где уже лежали пучки свежей петрушки и укропа, принесённые с огорода.

— Это в утку, — проговорила она, увидев, куда я целюсь.

— Ничего, не обеднеет Глафира Петровна.

Я взяла один пучок и протянула Авдотье.

— Вот, — сказала я. — Мелко нарежь, и не жалей. Чем больше зелени, тем вкуснее.

Авдотья, пожав плечами, взяла зелень и начала резать. Через минуту она высыпала нарезанную петрушку и укроп в мою тарелку. Я перемешала бульон ложкой и снова попробовала.

На этот раз все было идеально. Лёгкий, ароматный супчик, с ноткой свежести, которая делала его почти волшебным.

— Вот теперь правильно, — сказала я, улыбнувшись кухарке. — Всегда теперь так делай, это очень вкусно.

Я откинулась на спинку стула и позволила себе закрыть глаза. В тарелке дымился золотистый бульон с янтарными кружками жира на поверхности. Мелко нарезанная зелень плавала в нём, добавляя аромат свежести и витаминов. Рядом лежали свежие белые сухари — хрустящие, поджаренные до золотистой корочки.

Авдотья смотрела на меня с улыбкой. Она видела, как я наслаждаюсь её стряпнёй, и это, видимо, доставляло ей удовольствие.

— Ну что, хорош бульон? — спросила она.

— Просто замечательный, — ответила я, открывая глаза. — Ты волшебница, Авдотья, особенно когда про зелень не забываешь.

Женщина просияла и принялась хлопотать дальше.

Я покончила с ужином, почувствовав, как усталость уступает место сытости. Кухарка все еще хлопотала у печи с уткой и пирогами, но я заметила, что она нервничает — то и дело поглядывала на дверь, вздыхала и комкала край передника.

— Случилось что-то, Авдотья? — спросила я, отставляя пустую тарелку. — Или не успеваешь с ужином? Хочешь, помогу?

Она обернулась, вытирая руки о передник, и тяжело вздохнула.

— Ох, барышня, — начала она, понижая голос, — спасибо, но тут вы ничем не поможете. А говорить по-честному, совсем меня ваша тётушка замучила. Всех нас… Как приехала, так покоя нет. Всё ей не так, всё не по её, всем выговаривает, на всех кричит…

— А что ей не так? — спросила я, нахмурившись. — Чего требует? Горячих булочек по ночам или чего?

— Нет, — вздохнула Авдотья. — Но вот вчера она велела подать к ужину жаркое из телятины с трюфелями. А где я эти самые трюфели в нашей глуши возьму, скажите на милость? Небось в каком ресторане пробовала, так думает, у нас тут тоже подадут... А я и не знаю, что это за штуки такие – трюфели эти. А сегодня утром она завила, что хочет это… — Глафира наморщила лоб. — Консоме а-ля рюс, говорит, сделай мне! Можете себе представить? Вы слыхали о такой еде?

Я покачала головой.

— Вот то-то же, — утерла глаза краем платка кухарка. — И я не слыхала. А тетушка ваша говорит, в Москве ей у графини какой-то подавали это консоме, и я должна такое же сварить!

Я подняла бровь и чуть не рассмеялась. Консоме а-ля рюс… Ишь ты! Тетка, видно, решила покрасоваться перед местными своими связями с высшим светом и посещением ресторанов.

— Не обращай на жабу внимания, Авдотья, — успокоила я женщину. — Она скоро уедет, и все снова станет хорошо. Ты вон какие бульоны варишь! — я кивнула на пустую тарелку. — Куда там какому-то консоме!

— Спасибо, барышня, — улыбнулась Авдотья, но тут же посерьёзнела. — Но она… орет уж больно громко. Я только вчера попыталась объяснить, что трюфелей у нас нет и никогда не водилось, а она на меня как заорёт! Испугалась я, барышня. Не привыкла я к такому.

— Угу, — кивнула я. — Понимаю.

— Да-да, — с явным облегчением закивала кухарка. — Вам тоже, небось, досталось, никогда она вас не жаловала. Черт принес опять в кои-то веки! Вы бы ей сказали, барышня, что я и так стараюсь, и умею всё, что умею. А то он меня со свету сживёт! И Марфе, и Дашке уже перепало, все ревели не по разу!

— Не бойся, Авдотья, — сказала я, касаясь её плеча. — Я с ней поговорю. Если она хочет консоме, пусть сама его варит, или нанимает повара из Москвы. А ты готовь то, что умеешь, я буду за тебя стоять. Только руки мой, не забывай.

Авдотья вздохнула с облегчением, и на её лице появилась робкая улыбка.

— Спасибо, барышня, — сказала она. — Я руки-то мою, все делаю, как вы велели, чисто теперь на кухне, как в больнице… Но вы уж будьте добры, защитите меня от неё, коли сможете. Вы теперь боевой стали, не что что раньше.

— Да уж, — усмехнулась я. — Станешь тут. Не волнуйся, всё будет хорошо.

Я вышла их кухни, намереваясь тут же отыскать вредную тетку и поговорить с ней. Обижать беззащитных слуг – последнее, по моему мнению, дело, и это необходимо было в корне пресечь. Конечно, я не собиралась ей хамить или грубить, но Глафира Петровна должна осознать, что находится не у себя дома.

Глава 18

Войдя в гостиную, я сразу наткнулась на тётку Глафиру, которая развалилась в кресле с чашкой чая, вазой с конфетами и блюдцем с вареньем. Увидев сладкое изобилие – яд для зубов, я невольно поморщилась.

А тетка поджала губы и уставилась на меня с презрением.

— А, Лидка! — воскликнула она, не вставая. — Чего рожу кривишь? Корчишь из себя принцессу!

— Ничего я не корчу, — ответила я. — И у меня есть к вам разговор.

Глафира фыркнула и поставила чашку на стол.

— Давай, — процедила она, — говори! Ишь, умной стала, выражается, прямо как московская барышня. Но тебе, Лидка, до московских-то барышень, как до Америки пешком, тут бы хоть какой дурак замуж взял!

Я почувствовала, как кровь приливает к лицу, но взяла себя в руки.

— Вот что, тётушка, — произнесла я. — Я случайно услышала, проходя мимо кухни, как вы кухарку блюда незнакомые готовить заставляете. Так вот, Авдотья умеет только то, что умеет – зато делает это хорошо и на совесть. А готовить для вас деликатесы она не обязана, да и не знает таких рецептов, продуктов нужных у нас тоже нет. Так что прошу вас больше не приставать…

Я не договорила. Потому что в этот момент тетушка открыла рот. Нет, не так, она открыла пасть. И из этой пасти, булыжниками полетели слова, целясь мне прямо в голову.

— Что ты несешь!? — взвизгнул она громко. — Это где ты таким словам научилась? Тетке перечить вздумала?! Да я с тебя шкуру спущу, да я на тебя брату пожалуюсь, пусть лишит тебя содержания, а лучше в комнате без еды и воды запрет… нет, — она кровожадно облизнула губы. — Пусть лучше в подвале запрет! Пока не научишься старших уважать!

Я не собиралась слушать этот словесный поток грязи, поэтому развернулась и вышла. Вслед летели проклятия.

Но к моему удивлению никто ко мне не пришел, отчим не явился и даже не попытался меня как-либо наказать. Сквозь двери я слышала шум внизу – он явно ругался с сестрой, но ко мне так и не явился.

Выдохнув с облегчением, я уселась читать, потом уснула. А когда утром вышла из комнаты, в доме уже стояла тишина.

Я спустилась на кухню. Авдотья выглядела расстроенной.

— Ох, бырышня, — повернулась она ко мне виновато. — Досталось вам из-за меня, да? Уж простите ради бога.

Я с улыбкой махнула рукой, остановив ее, подошла к плите и заглянула в горшок, где снова булькал бульон. Но сегодня он был густо посыпан рубленой зеленью, что меня особенно порадовало.

— Ничего, — произнесла я вслух. — Будем теперь надеяться, что она от тебя отстанет.

— Садитесь, барышня, — кивнула Авдотья на стол. — Хоть поедите спокойно.

Я снова принялась за наваристый куриный супчик с сухарями, а Авдотья, отставив на время свою уборку, уселась напротив и приняла заговорщический вид.

— Барышня, похоже, зелень-то только вам в супе нужна. Барин и пробовать не стал! Разгневался вчерась! Сказал, что суп с травой не станет есть, и что он не корова какая!

Я остановилась и удивлённо подняла бровь.

— Не стал есть?

— Ага, — Авдотья огорченно покачала головой. — Ногами затопал, сказал, что зелень - для бедных, ну и для… коров, страху я натерпелась, жуть.

Я усмехнулась.

— А Глафира Петровна что? Тоже отказалась? — К ней я даже подходить не стала, — Авдотья замахала руками. — Что вы! Она и так после вас сильно не в духе была, бегала господину жаловаться, так что я не осмелилась.

— И что потом, одну утку ели? — спросила я.

— Нет, он сестрицу под ручку подхватил, да и уехали они вчера вечером! — выпалила Авдотья. — В ресторацию, говорят. А то дома, сказали, вроде как и есть нечего… — она чуть не плакала. — А я ведь им эту утку весь день готовила!

Я рассмеялась.

— В ресторацию, говоришь? — переспросила я, вытирая глаза.

— В ресторацию, барышня, — подтвердила Авдотья с убитым видом. — Батюшка ваш кричал, что суп с травой не станет есть, а Глафира Петровна и вовсе на меня волком смотрит – за консоме-то еще, значит, не простила… Ой, боюсь я, барышня!

— Чего?

— Да как же? — запричитала она, прижимая руки к груди. — Больно уж Алексей Петрович характерный. Уволит теперь меня, поди, — она перекрестилась. — Господи упаси.

Я положила руку бедной кухарке на плечо.

— Не бойся, Авдотья, — сказала я. — Не уволит. Где он еще найдет такую кухарку, которая так вкусно готовит? Уедет Глафира Петровна и все устаканится, вот увидишь

А пока… пока, если хотят, пусть в ресторацию ездят. Там им и консоме, и трюфеля подадут.

Авдотья улыбнулась сквозь слезы.

— Ну, не знаю, барышня, — всхлипнула она. — Дай-то бог, чтоб по-вашему вышло.

***

Через два дня я стояла в кабинете Степана Кузьмича. Тот, уже вернувшись из поездки, вел прием. Но я специально дождалась выхода (вернее – почти побега) пациента, только тогда вошла.

Лекарь удивлённо посмотрел на меня.

— Барышня Лидия? — спросил он, поправляя очки на носу. — Снова вы? Случилось что?

— Степан Кузьмич, — сказала я, подходя к его столу, — у меня к вам просьба. Разрешите мне помогать вам. Хотя бы наблюдать, подавать инструменты, протирать их. Я буду делать это бесплатно. Просто так, даром.

Он удивлённо приподнял бровь.

— Помогать? Но зачем? Вам, барышня, не пристало с кровавыми щипцами возиться. Не женское это дело!

— Да знаю я все, — ответила я. — Но хочу учиться, вот тянет в медицину и все, хоть убейте. Я прочитала несколько книг по зубному делу, знаю, как нужно обрабатывать инструменты, могу помочь вам сделать вашу работу быстрее, чище и безопаснее. Позвольте мне просто стоять рядом, смотреть и помогать.

Он покачал головой, но я видела, что лекарь колеблется. Я его почти убедила…

— Нет, — все же был ответ. — Уж простите, барышня, но не возьму. Вы девица молодая, поиграетесь да бросите, замуж побежите… а мне время трать на обучения да разъяснения!

Я закусила губу, чтобы не брякнуть что-то типа: да я больше вашего знаю про лечение зубов, еще и вас научу, как надо!

Но все-таки вышла из кабинета. Что ж, придется придумать что-то другое… Может, открыть свой кабинет? Но как получить документы и где взять денег? Я шла домой, размышляя и почти не смотря по сторонам. Как вдруг кто-то произнес рядом:

— Да это же барышня Извольская!

Подняв глаза, я увидела улыбающегося во все четыре зуба священника. В черной рясе с золотым крестом на пузе, с бородой и круглыми щечками – почти тот самый поп-толоконный лоб.

— Здрасте, — пробормотала я, норовя обойти его.

Но не тут-то было.

На лице священника отразилось удивление.

— С вами все в порядке, Лидия? — спросил он участливо.

Я кивнула.

— Тогда почему не здороваетесь, как подобает? Али отца Павла не узнаете, хе-хе… — он погладил окладистую бороду.

А как подобает? В ножки ему, что ли поклониться? Я сложила руки ладонями вверх и слегка поклонилась.

— Благословите, батюшка.

Он шагнул ближе и перекрестил меня широким крестом.

— Бог благословит, чадо.

Я облегченно выдохнула. Прокатило.

— Как все-таки ты себя чувствуешь, Лидия? — наконец спросил он с все с той же участливой теплотой.

— Вашими молитвами, батюшка, уже намного лучше, — ответила я. — Можно сказать, полностью поправилась.

Он перекрестился с облегчением и прошептал:

— Слава Богу. А я уж думал тогда, что не успею к тебе. Два раза ведь меня вызывали… Но, видно, Господь не допустил кончины рабы своей в столь цветущем возрасте. Господь милостив, я всегда это знал.

Он поцеловал свой висящий на толстенной цепи крест. Я улыбнулась, чувствуя, что его доброта неподдельна.

— Благодарю вас, батюшка.

Он кивнул и, отечески коснувшись моего плеча, сказал:

— Если тебе что-то понадобится, Лидия, ты всегда можешь прийти ко мне в церковь. И помни: бог не оставляет тех, кто ищет его милости.

Он уже хотел идти дальше, но тут меня осенило. А что, если это мой шанс? Я, схватив попа за широки рукав рясы, зашептала:

— Батюшка, у меня к вам просьба.

— Да, дитя мое? — он удивлено на меня посмотрел.

— Понимаете, я ищу работу, но меня никуда не берут. А работа нужна, я хочу помочь… семье, много денег ушло на мое лечение. Я немного понимаю в лекарском деле, прочла много книг по стоматологии, мне бы к врачу какому устроиться или лекарю… по зубной части. Нет у вас таких знакомых случайно? Я только что была у Степан Кузьмича, вы ведь знаете его? Так вот, он тоже мне от ворот поворот дал, хоть сам жаловался, что помощник нужен…

Отец Павел задумался, поглаживая бороду. Потом лицо его прояснилось.

— А что, если я поговорю со Степаном Кузьмичом? — спросил он. — Я его хорошо знаю, сам к нему хожу, зуб когда вырвать надобно. Может и послушает меня, он ведь ко мне в церковь заходит иногда, хоть и не слишком набожен, —отец Павел нахмурился. — А вы хоть и девица, но для бога любые рабочие руки ценны.

Я с облегчением выдохнула. Хотя радоваться было рано. Но по крайней мере кто-то уже встал на мою сторону.

— Господь милостив, — продолжил поп, — когда речь идёт о спасении души. Я поговорю с лекарем. А ты приходи в церковь в воскресенье, я скажу тебе, что он ответил.

Он перекрестил меня и пошёл своей дорогой. Я смотрела ему вслед, чувствуя, как в душе зажигается маленькая искра надежды.

В воскресенье я как штык была в церкви. Чем немало удивила тетку – та ранним утром, вся в черном, собиралась перед зеркалом.

— Неужто в церкву собралась? — протянула она, увидев меня. — За ум взялась неужто? Должно быть, припечатал тебя Алешка как следует, — сжав злобно губы, она продолжила прихорашиваться. — Так и надо с вами, девицами, поступать, пока совсем от рук не отбились!

Отец Павел сообщил мне радостную новость. Степан Кузьмич согласился взять меня в помощницы.

— Ты сходи к нему, — посоветовал священник. — Он тебе все подробно объяснит.

— Сейчас же отправлюсь, — обрадовалась я. — Спасибо вам огромное!

— Постой, — он недоуменно остановил меня. — А заутреня? Воскресенье чай, куда спешишь?

Пришлось полтора часа отстоять бдение. Меня, совершенно не религиозного человека, утешала при этом только одна мысль: у меня есть работа, я возвращаюсь к любимому делу.

Но когда я добралась до Степан Кузьмича, тот бы не в духе.

— Уболтал меня отец Павел, — посетовал лекарь. — Пришлось согласиться тебя взять в помощницы. Вот только как ты такими рученьками грязь тут убирать будешь, ума не приложу.

Он покачал головой.

— Справлюсь, — упрямо ответила я.

— Ну, раз уж вы, барышня Лидия, так сильно хотите приобщиться к зубному лекарству, — сказал он сокрушенно, — приходите завтра. Только смотрите, платье похуже наденьте, или у служанки возьмите наряд, а то заляпаетесь.

Дома я нашла Марфушку. Удалось это не без труда: бедная девушка во флигеле наглаживала паровым утюгом тонкое шелковое белье и подвязки тетки. Увидев меня, она закатила глаза, демонстрируя свое отношение к свалившейся на голову эксплуататорше.

— Ничего, Марфушка, — успокоила я ее. — Гладишь, уедет скоро докука. А ты главное, зубы чистить не забывай!

— Почти уже забыла, — к моему ужасу ответила она.

Но взглянув на выражение моего лица, расхохоталась.

— Да чищу, чищу, и золой, и солью. Все, как вы, барышня, велели.

— Отлично, — выдохнула я. И еще… мне нужно платье для работы - простое, но чистое. Найдется среди тех, что вы в доме носите?

— Огород пойдете копать? — понимающе протянула Марфушка.

— Нет, лекарю помогать, — огорошила я ее. — К Степану Кузьмичу устроилась. Не могу дома сидеть, пока тетка тут.

Марфушка понимающе кивнула. В ее глазах читалась неприкрытая зависть: она бы тоже, видать, хоть куда устроилась, лишь бы не выполнять приказы вздорной гостьи.

Она подмигнула мне и скрылась в кладовой. Спустя пять минут вышла, держа в руках серое шерстяное платье с длинными рукавами.

— Вот, — сказала она. — Ткань крашеная, работа плохая, но как форма самое то. И размер самый маленький, Дашка носила его.

— Отлично, — я забрала наряд. — Спасибо, Марфушка. И держись тут.

Ночь я почти не спала, волновалась. Подумать только, уже завтра я снова начну практиковать. Конечно, Степан Кузьмич вряд ли в первый день доверит мне пациента, но я хотя бы буду смотреть, вникать, глубже понимать, как тут все устроено. В общем, я просто буду на своем месте…

Едва рассвело, я, сбегав на кухню и наскоро перекусив, пока все спят, вернулась в комнату.

Быстро переоделась. Форменное платье служанки сидело хорошо, и даже немного мне шло, хоть и было простым, без излишеств. Я подошла к зеркалу и внимательно посмотрела на себя. Неплохо, вполне.

Затем причесалась прилежно, заплела волосы в аккуратную косу, убрала выбившиеся пряди.

— Ну, с почином! — сказала я своему отражению и подмигнула.

Спустя час я стояла в кабинете Степана Кузьмича и чувствовала себя почти счастливой. Впервые за долгое время я делала то, что считала правильным, — наводила порядок, готовила инструменты и чувствовала себя почти как дома. Так прошло утро – на удивление, мы вполне неплохо с лекарем сработались.

А когда ближе к обеду он ушёл по делам, я принялась за стерилизацию. Вода в котелке закипела, и я опустила туда инструменты: скальпели, ножи, щипцы, лопатки. Я кипятила их, чтобы убить заразу, а потом мыла полы, пока они не начали блестеть.

Кабинет преображался на глазах. Я стёрла пыль, проветрила комнату, вымыла полы, счистила бурые пятна с деревянного пола. Теперь здесь пахло чистотой и мылом.

— Ну все, теперь порядок, — сказала я себе, вытирая руки. — Можно работать.

Выглянув в окно – не возвращается ли Степан Кузьмич, я оглянулась на стол. Лекаря пока не было, так что я решила проверить, остыли ли инструменты и разложить их по местам. Вот удивился Степан Кузьмич, вернувшись и увидев чистоту в кабинете!

Точно не пожалеет, что взял меня на работу.

Тут наконец дверь кабинета отворилась.

Я, полагая что вернулся лекарь, продолжила заниматься своими делами, ожидая восхищенной похвалы или хотя бы одобрительного бурчания.

Но вместо этого услышала незнакомый голос, в котором звучало страдание.

— Добрый день, помогите, молю!

Резко обернувшись, я увидела стоявшего на пороге мужчину. Ну как стоявшего – одной рукой он держался за дверную ручку, второй за распухшую щеку. Был он молод, высок и красив, одет в дорогой сюртук и сапоги из тонкой кожи. Даже сквозь плотную ткань сюртука угадывалась мощь его тела — широкие плечи, рельефные мышцы. Качество ткани его одежды, тончайшая вышивка серебряной нитью по краю — всё кричало о статусе и деньгах. Очень больших деньгах.

В руке мужчина держал шляпу, а на его лице, несмотря на боль, читалась врожденная уверенность. Левая щека была сильно опухшей и красной, и он придерживал её рукой, морщась от боли.

— Прошу прощения, — сказал он, оглядывая комнату. — Мне сказали, что здесь принимает талантливый лекарь, который берется за сложные случаи... Где он?

— Э… это я, — ответила я к собственному удивлению. — Что у вас случилось?

Он наморщил лоб, уставившись на меня. Его взгляд скользнул по моей фигуре, белому фартуку, инструментам в руках, потом снова поднялся к моему лицу.

— Но вы… женщина? — прозвучал его голос. Низкий, бархатный и очень растерянный.

Я невольно усмехнулась. Неужели по мне не видно? Лицо-то у меня на виду. Волосы, собранные в простой пучок, выбивались длинными прядями. Белый фартук поверх платья — куда уж яснее.

— Э-э… вообще-то да, — неуверенно пробормотала я, чувствуя, как он оценивает меня взглядом.

Мужчина нахмурился еще сильнее. Снова оглядел меня, потом перевёл взгляд на разложенные на белоснежном полотенце блестящие инструменты.

— Мне нужен лекарь - мужчина! — выпалил гость, и в его голосе послышалось отчаяние.

— Поверьте, я не старомоден, и поддерживаю права женщин на труд, но удалить коренной сможет только мужик. Тут сила нужна!

— Я смогу вам помочь, — ответила я, стараясь говорить спокойно. — Покажите, что там у вас.

Он снова посмотрел на меня с явным сомнением, но я видела, что боль или страх заставляют его колебаться. Его глаза, тёмные и глубокие, изучали меня с настороженностью. Потом он вздохнул и, видимо, принял решение.

— Хорошо, — сказал он, закрывая дверь и подходя ближе.

Он сел в кресло напротив меня, все еще держась за челюсть. Его лицо, несмотря на мужественные черты, было искажено болью.

— Расскажите, что случилось, — снова потребовала я.

Он поморщился и показал на опухшую щёку.

— Зуб, — сказал он коротко. — Сильно болит. Так, что словами не описать. И какая досада – разболелся именно сейчас, когда я приехал на пару дней по делам! Я готов заплатить любые деньги, лишь бы вы избавили меня от этой муки. Пошел бы куда-нибудь еще, но оказался тут поблизости, да и вас рекомендовали как лучшего специалиста по удалению коренных…

Я едва не хмыкнула. Похоже, мое «чудесное исцеление» действительно пошло на пользу карьере Степана Кузьмича. Но отдавать в немытые руки этого молодого цветущего парня я не собиралась. Инструменты были простерилизованы, наточены – справлюсь сама. Целее будет пациент.

— Действительно сможете помочь? — спросил он, глядя на меня с сомнением. — Все-таки вы такая…хрупкая! Не знал, что в Новгороде такой продвинутый народ, даже в Петербурге еще не везде девиц берут, а тут надо же!

Я глубоко вздохнула и, стараясь не выдать волнения, сказала:

— Э-э… да, смогу, — глубокомысленно произнесла я, стараясь звучать уверенно. — Для начала просто посмотрю. Пожалуйста, садитесь в кресло.

Он сел, и я подошла к нему. Увидела вблизи его лицо — изящное, аристократичное, с большими карими глазами и правильными чертами. Несмотря на распухшую щеку, он был красив. Просто очень красив – настоящий принц из сказки. Но мне сейчас следовало заняться другими вещами.

— Откройте рот, — скомандовала я, беря в руки стерильный инструмент.