Зрей с гордостью, Император том 1

Глава 1

Зрей с гордостью, Император

Чем старше я становился, тем труднее мне давалось общение с моим отцом. То он запрещает мне стрелять из пистолета самому себе в ногу, то посылает на минное поле и ждёт, когда я подорвусь там к чёртовой матери. Но он не такой безжалостный, как вам могло показаться. Чтобы не произошло, и как бы трудно мне не было, он всегда приходит на помощь.

Совсем недавно мне исполнилось шестнадцать. По местным меркам я - вполне здоровый мужчина, место которому в полях колосящейся пшеницы, среди таких же поджарых парней с лопатами и тяпками в руках. Я должен был начинать работу с первым криком петуха, а домой возвращаться под покровом прохладной ночи, уставший и зверски голодный. И ни о какой “серой зоне”, куда уходят лучшие из нас, не может быть и речи.

Серая зона… Невозможно передать словами романтику этих двух слов, когда они срываются с искалеченных губ рыцаря, закованного в кровомид, обливающегося потом и пахнущего смертью. Истинный рай. Лучшее место на земле под куполом. Там слабый станет сильным, глупый – умным. А бедный… Лучше здесь бедным, чем там мёртвым – так ответит тебе рыцарь, если ты попросишься пойти с ним.

Что скрывать: многие спят и видят сны, в которых они блуждают по серой зоне в поисках причудливых зверей и бесценных артефактов. Правда все любители романтических путешествий сыпались на одном простом вопросе, вырывающимся с рёвом из глотки рыцаря: ты хоть автомат в руках держал?! Конечно же, ложь любила поселиться на устах наивных и вспыльчивых парней, не желающих попусту растрачивать свою юность среди травы в лучах ультрамаринового солнца.

Лгали все. В их глазах не было и капли стыда, когда они принимали испачканными ладонями оружие из рук благочестивых рыцарей.

Но стоило рукояти автомата коснуться загрубевшей плоти простых пахарей, как их обман немедленно вскрывался. Они не просто брали оружие в первый раз: они впервые видели автомат. И каждый раз, когда храбрецу хватало наглости принять оружие и даже его вскинуть, дуло автомата куда только не поглядывало, но только не в сторону потенциального врага.

Я не просил давать мне автомат в руки, хотя прекрасно знал как с ним обращаться. И никого я не упрашивал забрасывать меня в “серую зону”, зная, что там творится не понаслышке. Видимо, сама судьба решила испытать меня во второй раз – отправив в “серую зону”, ведь только там я могу снова полностью раскрыть свой дар, и стать тем, о ком почти уже все забыли.

Они забыли о моей силе. Стирают из истории мои заслуги. Нагло презирают и смеются над самым дорогим, что я сумел им даровать – свобода. Глупцы, чья слабая память не в силах вынести в себе и века.

Но я напомню им! Я обязательно напомню о себе! Нужно только выжить. Пройти вперед… и выжить.

Нас было четверо: я, отец, Зазуля и Палыч. Три опытных рыцаря в пластинчатых доспехах и я – шестнадцатилетний парень в лёгкой курточке и маскировочном плаще из оленьей шкуры, покрывающим мои плечи и спину. Над головой, почти на высоте двухсот километров, магическое поле ультрамаринового купола рождает фиолетовую молнию с треском. Обычное явление, не обещающее дождей. А жаль… Сегодня летнее солнце было особо жестоким, и немного серых туч смогли бы опустить градус. Но убрать серость с лиц и градус напряжения в нашей компании не смог бы даже неожиданно выпавший снег.

Отец бросил на меня холодный взгляд и кривыми от шрамов губами произнёс:

- Ну же, сын, не бойся! - его голос обрушился на меня подобно грому, затем стал мягким. - Первый шаг всегда вызывает тревогу, а дальше – побежишь по полю быстрее Императора, семенящего по воде босым.

Отец с друзьями кисло улыбнулись и издали звуки, чем-то напоминающие презрительную насмешку. Весёлая компания, прям одни храбрецы, вот только поставь их на моё место – и улыбки быстро сменятся гримасой страха.

- Я и не боюсь, - бросил я отцу, с трудом сопротивляясь его хищному взору, суровому и невероятно тяжёлому, как имперский танк.

Некоторое время мы продолжаем глядеть друг другу в глаза, пытаясь выявить сильнейшего в немой схватке. Бестолковая трата времени. Всё очевидно: сильнейший здесь один – это я, и по праву сильного я отвёл глаза первым, переведя взгляд на раскинувшееся перед нами поле высокой травы. Мертвецки спокойное и жутко красивое; пёстрый ковёр из луговых цветов, кустов малины и смородины пьянит своим ароматом, делая тебя слепым перед смертельной опасностью, зарытой совсем неглубоко в земле.

Нет никаких сомнений: с момента появления купола здесь не ступала нога человека; проплешины в траве или разорванные останки бедолаг, заброшенные взрывом на ветви деревьев, не ускользнули бы от наших глаз. Мы были первыми, кто пришёл сюда с юга.

Денёк обещает быть жарким и труднопроходимым.

Наш отряд высадился в нескольких километрах от заброшенной деревушки под названием Снигирёвка в Херсонской области. Некогда уютное местечко с трудолюбивым населением, чьи мозолистые руки снабжали Империю хорошим мясом, птицей и, конечно же, высококачественным углём. К сожалению, сегодня для нас Снигирёвка не представляла никакого интереса, в отличии от жирной точки, поставленной карандашом на карте чуть западнее. Там, по уверениям проверенного источника, и располагалась та самая угольная шахта, чьё раздувшееся брюхо трещало от несметных сокровищ. И, конечно же, под “сокровищами” я не имею ввиду сам уголь.

Даже несмотря на то, что ископаемое топливо по-прежнему считается одним из важнейших ресурсов нашего времени, мы надеемся отыскать совсем иной ресурс, куда ценнее окаменевшей древесины. Настолько ценный, что заброшенная, никому не нужная земля вдруг превращается в лакомый кусок для всех княжеств, становясь слишком опасным местом даже для таких профессионалов как мы. Клыки у всех острые, но у нас крепкий напильник, вцепиться в нашу добычу чужакам мы не позволим.

Есть одно простое правило: где есть ресурсы – там всегда гремит война. А к войне мы всегда готовы.

Зарыв наш БТР в густом подлеске, мы двинули на север через хвойный лес, стараясь избегать открытой местности. Свежий воздух кружил голову, прохладная тень от густых верхушек сосен баловала в столь жаркий день не хуже фляжки прохладной воды. Спина каждого из нас несла почти тридцать килограмм снаряжения - отличная разминка для наших ног после долгой дороги, да и тяжёлую машину светить в “серой зоне” лишний раз не хотелось. Прекрасная мишень для выстрела из РПГ – и только потому что мы побоялись идти ножками до грифельной отметки на карте? Глупо. Расточительно и глупо.

Первый час дороги забрал лес. Следующие пол часа мы пробирались сквозь высокую траву в лучах утреннего солнца. Шли быстро, особо не смотря под ноги. Как правило на таком расстоянии от шахты мины не закладывали. Скотина могла подорваться, да и врагов с юга никто не ждал. Но наш темп ходьбы быстро сменился, когда мне удалось разглядеть на горизонте терриконы. За долгие годы их верхушки покрылись густой растительностью, и в волнах горячего воздуха отличить их от леса было практически невозможно.

Быстрый шаг сменился медленной ходьбой. Один раз опустив голову, я больше не позволил себе выпрямить шею, приковав глаза к земле. Короткие остановки, только чтобы смочить горло тёплой водой стали для меня роскошью.

Густые капли пота смочили рукав моего кителя, когда в очередной раз я отёр им лицо. Даже утром ультрамариновое солнце нещадно кусало наши лица, и я молчу про нашу боевую форму, под которой всё горело. Кожа зудит, в голове постоянно крутится только одна мысль: стянуть с себя всю одежду, да побыстрее. И вот, стоя во главе отряда перед минным полем, я отгоняю мошкару от лица и задаюсь только одним вопросом: КАК Я – ИМПЕРАТОР АТОМНОЙ РОССИИ, ЗАВОЕВАТЕЛЬ НЕПОКОРНЫХ ЗЕМЕЛЬ, ПОВЕЛИТЕЛЬ СОТНИ НАРОДОВ ОКАЗАЛСЯ В ТЕЛЕ ШЕСТНАДЦАТИЛЕТНЕГО ПАРНЯ НА МИННОМ ПОЛЕ, ЗА КОТОРЫМ МЕНЯ ЖДЁТ ДАВНО ЗАБРОШЕННАЯ ШАХТА СО “СЛЕЗАМИ ИМПЕРАТОРА”?!

Я расскажу вам! Да, я поведаю вам короткую историю предательства и чудесного перерождения, после которого я обрёл новую жизнь, новую семью и новую возможность вновь стать Императором Атомной России!

Я не стану забираться слишком глубоко, там нет ничего интересного, кроме бесконечных битв, покорения новых территорий и бесчисленного числа погибших. Мы коснёмся последних дней моего правления.

За окнами моего замка уже как пол века война эгалитарности (или как говорят в народе – Равенство на крови) терзает мои земли. Волшебники, маги, чародеи – они выступали против моих идей. Сама мысль равенства со смертным была для них противна. Они говорили мне омерзительные вещи:

- Обычный человек – раб, гнущий спину за кусок хлеба и грязную лежанку в углу холодного сарая. Что еще ему надо? К чему ему стремиться? Они были рождены для служения “Высшим”!

Глупцы! Они называют себя “Высшими”, когда их княжества проигрывали борьбу с голодом. С какой высокой башни они взирали на проблемы? Или им было проще не замечать улицы городов, смердящие от разлагающихся трупов? Циничные мерзавцы, бросающие кусок мяса своим откормленным собакам, когда рядом загибается дитя. Я мог пересчитать рёбра каждого бедняги, мои глаза с болью взирали на исхудавшие тела, руки которых не в силах были вынуть меч из ножен.

Они не в силах были сражаться.

У них не было сил даже мечтать о свободе.

В их потускневшем взгляде безысходность сменилась неизбежностью.

Я задаю вопрос “Высшим”:

- Неужели жизнь грязной собаки для вас важнее людской?

Пытаясь придушить меня своим полным ненависти взглядом, они все как один ответили мне:

- Да.

Я стал для них разносчиком заразы. Чумой, против которой у них не было лекарства. Мои взгляды были расценены как яд, успевший отравить не только моё тело, но и мой разум, пробуждающий в их душах страх куда сильнее, чем война.

Испугавшись, им ничего другого не оставалось, как навсегда заткнуть мне рот.

В тот день совет “Высших” обрушил на меня всю свою мощь. Наивные глупцы! Бесчисленные часы тренировок по обузданию их дара не помогли в борьбе со мной. Я убил каждого. Испепелил тела в прах, даже не успев насладиться страхом, застывшим в их глазах. Наверно, они умоляли меня остановиться. Возможно, даже были готовы договориться. Но меня было не остановить. Это их разум был отравлен, это они были разносчиками чумы и заразы!

С болезнью нельзя договориться.

Болезнь нужно лечить. Общество требует исцеления!

И вот уже на протяжении пол века каждый день я теряю сотни лучших солдат, но их кровь окрашивает траву вместе с вражьей. Каждый день моя земля становится чище. Зараза и чума медленно отступают. Ряды моей армии пополняются новобранцами каждый час. Наконец, мне удалось победить голод. Отстроить из руин великие города. Густой дым промышленных заводов скрыл солнце, однако раскалённый уголь в печах дает света куда больше. В огромных чанах бурлит метал, народ трудится не покладая рук, рождая каждый день на свет сотни стальных зверей, воюющих на стороне правды и справедливости – важнейшие столпы Атомной России.

Всё чаще люди, причисляющие себя к “Высшим”, переходят на мою сторону, вплетаясь в плотные ряды обычных смертных. На поле боя я всегда ловлю их взглядом, и сквозь пелену слёз мы вместе наслаждаемся победой над очередным “Высшим”, отказавшимся присягнуть мне.

Моя армия сильна как никогда.

Моя армия непобедима.

Каждый день миллионы глоток моих солдат безжалостно доводят себя до хрипа, ревя на улицах очередного освобождённого города: Победа!

Победа стала для нас обыденностью. Мы слишком быстро насытились победой, напрочь позабыв о поражениях. Ослепительный свет победы жалил мои глаза, и вместо того, чтобы повернуться к нему спиной, я опускал голову. Я забыл прикрыть спину. Я совсем забыл усилить тыл, прекрасно зная - что самый опасный враг всегда бродит позади тебя.

Ведь опаснее любого врага – это предатель. Никогда не знаешь, когда он нанесёт свой смертельный удар. Будет ли он смотреть тебе в глаза, или на затылке ты вдруг почувствуешь тяжёлое дыхание? Или придёт ночью, когда ты во власти сна под бархатными простынями.

Ты наслаждаешься видом своей процветающей империи из огромного окна имперского замка. С гордостью взираешь на стройные ряды марширующих солдат, а в уши льётся прекрасный топот кожаных сапог и оглушительное пение, восхваляющее моё имя. Имя Императора. В такие минуты ты слабее ребёнка. В те редкие мгновения, когда твоим мыслям позволено отдохнуть от вида пылающих городов и истерзанных трупов, ты по-настоящему слаб. Расслаблен и слаб. И, как правило, в такие моменты предатель и нанесёт раковой удар. Острый клинок пронзит твою плоть, медленно погружаясь в еще бьющееся сердце.

Нечто подобное произошло со мной.

Как я допустил такое? Куда смотрел? Как Я – ИМПЕРАТОР АТОМНОЙ РОССИИ – МОГ ПОТЕРЯТЬ БДИТЕЛЬНОСТЬЮ И ПОДПУСТИТЬ К СЕБЕ ПРЕДАТЕЛЯ? Лишь спустя десятилетия я осознал, как сильно доверял близким людям.

Я не хотел сильно углубляться в свою историю, но моё самолюбие вынуждает меня поступиться своими принципами.

Тогда я был худ, молод и невообразимо красив. Золотистые волосы рассыпались по стальным наплечникам, за спиной тяжёлый металлический плащ из сотни переплавленных мечей моих врагов мягко развивается под действием огненного поля, вызванным накопленной энергией в моём теле. Я ненавидел дни, когда мне приходилось восседать в утробе своего стального трона, выкованного из башни поверженного вот этими руками вражеского танка. Кулак левой руки придерживал мою голову с прекрасным лицом, а кулак правой – крепко сжимал трофейный ствол танка, доставшийся мне в тяжеленом сражении.

Развеять скуку могла лишь битва.

Какая-то детская радость распирала меня изнутри каждый раз, когда мне приходилось с гордостью и без капли страха взирал на сотни чёрных дул, смотрящих на меня глазами хищника на жертву. Но в этой битве жертвой стали они. Над полем битвы поднялось густое облако зернистой пыли, когда сотня пушек разорвали воздух, выстрелив по мне сотней снарядов. Почти одновременно кумулятивные иглы начали вонзаться в моё тело. Если бы на моём месте стоял смертный – не осталось бы и пыли от его костей.

Когда первая раскалённая игла была в жалких миллиметрах от моего прекрасного доспеха с выкованным узором в виде восходящего солнца над атомными фабриками процветающей империи, на помощь мне пришёл родовой дар. Вся выплеснувшаяся энергия снаряда была в миг поглощена моим защитным полем. Даже окружающий меня воздух не успел раскалиться. Пылинки не поднялось с земли, на которой стояли мои могучие сабатоны. Не было никакой боли, как не было и страха перед лицом неминуемой гибели, которой, на зло моему врагу так и не произошло.

Отгремел залп сотни пушек. А я как стоял на месте с копьём в руке, так и остался там стоять, невредимый и несломленный. Трёхметровый мужчина, по праву носивший гордое имя и звание: Император Бронислав Стволобой.

Неужели эти глупцы действительно верили в то, что смогут меня вот так просто взять и уничтожить залпом сотни орудий? Видимо, моя слава не бежит впереди меня, подобно праху вражьих тел. Однако, не просто так каждое утро солнце поднимается над горизонтом. Каждый новый день даруется мне возможность заявить о себе новыми победами. Утро прославляет меня, когда озарённое пожарами ночное небо – закрепляет результат.

Мне не нужен их трепещущий от страха шёпот! Мне нужно, чтобы они рвали глотки, выкрикивая моё имя! Они все должны познать меня! Познать мою силу! И преклонить колено перед их новым Императором. Перед их новым правителем!

Перед Брониславом Стволобоем!

Вглядываясь в непокорённый горизонт, улыбка на моём лице стала куда шире, а металлический плащ стал буйно развиваться под действием энергетического поля, которому необходимо было дать выход, иначе все, кому посчастливилось стоять в одном ряду со мной, могли в миг обратиться в пыль.

Наверно, бедолаги через триплексы своих танков успели увидеть мой рывок. Молниеносный. Стремительный и смертельный. Я взмыл в воздух, оставив после себя огромную воронку, и всем весом обрушился на первый танк, приземлившись на его башню. Длинное копьё – истинное произведение искусства моих инженеров – без труда пронзило наглухо запертый люк и погрузилось на добрую половину, пропуская через себя часть моей силы.

Все, кто находились в этой танковой армаде были обречены на смерть в тот день, когда решили пересечь границу моей Империи. И я не испытывал ни капли сожаления к смертным, когда под моими ногами металлического зверя разрывало на куски. Весь боезапас сдетонировал, отрывая башню от корпуса и подбрасывая меня в воздух почти на двадцать метров. Родовой дар всегда поглощал направленный удар в моё тело, а здесь всю мощь вобрала в себя башня, передав на меня жалкие крохи энергии.

Еще в воздухе я спрыгнул с башни и кинулся на соседний танк. Снова взрыв, загубленные души, а на моём лице улыбка с каждым разом становилась только шире. Мне нравилось сражаться. Мне нравилось ощущать свою безграничную силу и власть над смертными, ибо только я был в праве уберечь от гибели глупцов, у которых хватило ума принять решение в пользу жизни.

Последняя дюжина танков осталась без экипажа. Застывшие на поле боя стальные монстры стали памятником моей силы и символом победы.

Славные были дни, склады трещали от трофеев, а каждый вечер улицы городов наполнялись радостными воплями и песнями охмелевших солдат, празднующих победу. Слугам приходилось ежемесячно обновлять карту с новыми землями в моих покоях, где, устало восседая на троне из башни танка, я мог любоваться результатом своих деяний.

В начале своего правления я был худым, молодым и красивым, а сейчас - серебряный волос касался моего широко пояса из шкуры диких зверей, пойманных на еще непокорённых землях, а заменявшая мне трон башня танка казалось с каждым днём теснее и теснее. Мои наплечники стали куда шире, стальной плащ из вражеских клинков сменился тяжёлым и грубым, собранным из сотни гусеничных траков. Раньше я мог носить его, почти не ощущая веса, но сейчас он стал для меня тяжёлой ношей, от которой я никак не мог избавиться, ведь только волновые движения соединённых между собой гусеничных траков могли точно отобразить накопленную внутри моего тела огненную мощь.

Бесконечные победы опьяняли, мне хотелось прикладывать усилий меньше, а получать больше. Больше земель. Больше власти. Больше людей.

Порок, который познать может лишь истинный Император.

Я потерял бдительность, стал слишком доверчив. Раньше я мог заглянуть в человеческие глаза, чтобы узреть его истинное отражение в зеркале души, но, видимо, беспощадное время, будто в отместку, затуманило мои глаза.

В тот день мой взгляд проник через окно на самую окраину города. Высота замка позволяла взирать на мои владения до самого горизонта, словно они раскинулись у меня на ладони. Засеянные поля рожью, кукурузой, пшеницей, гречкой, ячменём, и, конечно же, хмелем покрывали мои земли подобно шахматному полю с зелёными и золотистыми квадратами. Прекрасный вид – так сказал бы я, если бы не один изъян. Он был подобно гнойному прыщу на груди прекрасной смертной, или смертельной ране на спине моего верного рыцаря. Смотреть было противно, и одновременно страшно, хоть я и не испытывал страха.

Однако, изъян пробуждал внутри меня тревогу.

Тогда мне пришлось покинуть утробу трона и подойти к окну, лязгая плащом по каменному полу. От ярких лучей летнего солнца я укрыл лицо ладонью, а вот от пугающего вида мне никуда не деться. В нескольких сотен километрах от моего замка туманную линию горизонта нарушал ультрамариновый купол, отбрасывающий в воздух яркие вспышки. И если его вид мог напугать обычного человека, то меня пугало совсем другое.

Я по-настоящему был напуган расположением магической полусферы. А точнее – областью земли, которая была скрыта от моих зорких глаз.

Раздавшийся за спиной шум отвлёк меня от раздумий.

Огромный коридор из камня, соединяющий мои покои с залами замка, изрыгнул глухое эхо топота сотни солдатских сапог. Вернулся мой преданный шрамовой-рыцарь Фёдор Мечников с докладом.

Я так и остался стоять у окна, когда в мои покои вошёл Фёдор со своей свитой, состоящей из сотни чёрных рыцарей в тяжёлых штурмовых доспехах, изыскано подчёркивающих их завидную у обычных мужей мускулатуру. Выкованные из кровомида доспехи походили на мои, только с тем отличием, что узоры были куда невзрачнее, зато их главным достоинством остаётся возможность прославлять смертным мои деяния и дары; на груди у каждого была огромная эмблема с изображением одного из тысячи промышленных заводов коптящих небо Империи. И лишним тому доказательством были длинные плащи в камуфляжном окрасе, свисающие с плеч рыцарей до самого пола. Повернись они ко мне спинами, и мои глаза узрят сотню триумфальных побед среди бесчисленно количества сражений.

Угольно чёрные доспехи, покрытые шрамами боёв, говорили громче меня о прочности кровомида – уникальный сплав, при создании которого я разрешил инженерам использовать мою кровь. Надевая доспехи из кровомида, каждый воин мог прикоснуться к алой капле Императорской крови, тем самым наделив себя смелость, гордостью и отвагой. Мои воины освобождали земли, не боясь подставлять грудь вражескому оружию. Пули превращались в пыль, оставляя крохотные ямки. Клинки тупились, покрывая доспехи отвратительными бороздами, омрачающих ослепительный блеск кровомида, но не более – плоть моих рыцарей оставалась чиста.

Фёдор поднял руку, жестом ладони останавливая своих людей, когда сам продолжил широко вышагивать в мою сторону, касаясь растрёпанным подолом плаща холодного пола. Мне хватило одного взгляда на его хмурое лицо, чтобы всё понять. Сегодня хороших новостей не будет. Однако его голубые глаза не смогли упрятать от меня тень хитрого и расчётливого взгляда, присущего хищнику перед броском на жертву, у которой не осталось сил для бега. Надеюсь, он всё же найдёт для меня приятные слова.

Когда до меня оставалось пару метров, Фёдор остановился. Как полагается рыцарю любого ранга он опустился на колено, несмотря на то что я давно разрешил ему общаться со мной на равных, как в бою. Мне казалось, что у меня уже нет свободного времени на формальное проявление покорности. Но дисциплина на то и дисциплина, чтобы её блюсти, невзирая на просьбы даже самого Императора. Как поведут себя остальные рыцари, когда одному из них позволено скрывать своё уважение и покорность Императору?

Доспех натужно лязгнул, когда Фёдор устало выпрямился. Я немедленно поймал его взгляд. Прекрасное лицо, ничуть не испорченное десятком шрамов. Обритая голова, тонкие губы и глубокие голубые глаза. Вглядываясь в этого красавца, я прекрасно понимал, почему перед ним любая баба готова была раздвинуть ноги или с лёгкостью упасть на колени, даже не смотря на тяжёлый запах пота вперемешку с машинным маслом, разившие от его кожи. Фёдор молчит, пока я не разрешу ему обратиться.

Я кивнул.

- Император…

Сколько раз я его просил обращаться ко мне по имени! Уже сотню лет я слышу одно и тоже: Император… Император… Император…

- Император Бронислав, - хриплым голосом отрапортовал Фёдор, - сегодня у меня нет для вас хороших новостей.

- Но всё же ты явился не с пустыми руками, Фёдор.

- Так точно.

Сейчас меня волновал один вопрос. Разглядывая свежие отметины на доспехе Фёдора, я спросил:

- Где мои брат и сестра?

- Мы не нашли их. Следы вашего брата обрываются на Курской земле, а сестры – вблизи Смоленска.

Как это понимать? Они что, сквозь землю провалились? По силе дара моя родня мне уступала, но не настолько, чтобы не справиться с “изъянами” на наших землях.

- Обрываются? – переспросил я, слегка повысив голос, скорее по привычке, но никак не из-за вспыхнувший внутри меня злости. Фёдора я безмерно уважаю и также безмерно ему доверяю.

- До ультрамариновых полусфер нам не удалось добраться. Высокое энергетическое поле обращает в пепел любую органику в радиусе полукилометра. Я с болью в сердце сообщаю вам, что следы вашей родни обрываются недалеко от полусфер. Боюсь, ваш брат и сестра погибли.

- Чушь! – взревел я. – Этого не может быть!

Фёдор опустил глаза. Ему и так приходилось взирать на меня снизу вверх, а тут ещё мой вспыльчивый характер обрушился на его уставшие плечи. Мне нужно вести себя сдержаннее. Правда, когда смертный люд причисляет мою родню к себе подобным - к смертным - выслушивать подобный бред я, откровенно говоря, не могу!

- Император Бронислав, - произнёс Фёдор, медленно поднимая глаза, - сказанное мною – лишь мои наблюдения. Ваше право – поверить им, или обвинить меня лжецом.

- Фёдор, не нагнетай. Твои наблюдения нуждаются в проверке, не более. Никто во лжи тебя не обвиняет. Остатки их доспехов, или личное оружие были найдены?

- Нет.

- Ну вот видишь. Говорить о смерти пока рано. Но нам придётся всё проверить. Лично.

Я вновь глянул в окно. Обеденное солнце замерло ровно над ультрамариновой полусферой, и это мог бы быть прекрасный день, полный кровавых битв, побед и, самое главное - весёлых празднований с женщинами и пивом. Но случившееся могло омрачить не только настоящее, но и будущее. Пока эти полусферы зреют на моей земле, я не найду себе покоя.

Переведя взгляд на Фёдора, я задал второй по силе мучающий меня вопрос:

- Наши опасения подтвердились?

- Да, - не задумываясь ответил Фёдор, вынуждая мои зубы скрипеть от злости.

На широкий подоконник из крепкого камня обрушился мой кулак, и отколол огромный кусок. Грубый камень, добытый на вершинах скалистых гор освобождённых земель, звонко упал на пол и подкатился к пыльным ботинкам Фёдора. Поверх сотни бледных шаром на тыльной стороне моей ладони блеснула полоска свежей крови. Редкое явление, открывшееся глазам Фёдора на короткий миг. Блуждающая по моему телу энергия быстро обнаружила увечье, я ощутил лёгкое жжение в области пореза. Сердце Фёдора успело сделать один стук, как плоть стянулась, оставив на коже новый рубец.

- Все? – спросил я.

- Все, - ответил он, надвинув на глаза бледный лоб.

Впервые за сотню лет я получил новости мрачнее физиономии моего друга. Все одиннадцать Атомных Электростанций были погребены под ультрамариновыми куполами. Все одиннадцать АЭС, которые мы строили полвека для обеспечения моих земель бесперебойной энергией были украдены у меня! Кто? Почему? И самое важное: каким образом?

Моя земля лишилась источника энергии. Во всех городах пропадёт свет, людям придётся вновь ощутить на себе бремя диких земель. Придёт зима, ударят холода. Народ будет вынужден взять в свои огрубевшие от сражений руки топоры и уйти в леса, чтобы нарубить брёвен для согрева.

Что они скажут обо мне? Что они подумают! Император не смог даровать им тепло и свет! Нет-нет-нет… Я не хочу войти в историю, как Бронислав Бессветный. Или как Император, не сумевший обогреть народ.

Да о чём я вообще думаю? Всё это ерунда. Пустяк. Высшие! Вот где главная моя беда!

Чародеи, волшебники и маги разных мастей вновь обретут силу, поднимут головы, и пойдут по моим землям собирать дань с нуждающихся. Своим умением они посеют в души смертных семена сомнения и гнева, чьи плоды можно будет обратить против меня в любой момент. Нарушится баланс, падёт равновесие. В каждом городе появится мелкий лже-император, распространяющий своим гнусным языком лож об истинном правители Атомной России. Он станет прославлять своё божественное начало, полученное в грязном переулке, когда его мать-шлюха не побрезговала удушливым смрадом и видом мёртвых тел, только чтобы избавиться от надоедливого плода. Но об этом он никому не скажет. Его рот будет занят отвратительной ложью, льющейся в мой адрес.

Ублюдки!

Их грязное враньё столкнёт людей лбами. Начнётся гражданская война, волна от которой накроет все города. Вся Империя захлебнётся кровью от междоусобных войн, и как результат – полный распад. Враг не дремлет. Как только землю окропит кровь слабых – в другом конце империи враги учуют её сладковатый запах. Протянут жадные ручонки, и каждый оторвёт себе кусок с беснующимся народом! Люди вновь познают бесконечные страдания и муки.

ЭТОМУ НЕ БЫВАТЬ!

Глаза Фёдора скользили по моему лицу, с опаской подмечая нервное подёргивание скул, появление складок на лбу и подбородке, каждый раз, когда я в гневе поджимал губы. И если бы не мой верный рыцарь, я бы никогда не поверил в то, что меня сумело что-то по-настоящему разозлить.

Успокоившись, я медленно произнёс:

- Фёдор, доставь ко мне профессора Борисова.

К моему удивлению рыцарь остался стоять на месте, толи не услышав приказа, толи решив его не исполнять. В его слухе у меня не было поводов сомневаться, а вот второе… Но и во втором я ошибся. Фёдор набрал полную грудь воздуха и отрапортовал:

- Император Бронислав, товарищ Борисов пропал. Нам не удалось обнаружить его на рабочем месте.

- Куда он пропал?! – рявкнул я, и на этот раз это было слишком громко.

- Сотрудники лаборатории заявили, что в момент появления ультрамариновых полусфер профессор отсутствовал на рабочем месте. Есть подозрения, что Борисов остался под одним из куполов.

- Где именно? Под каким?!

- К сожалению, нам не известно.

Предательство, или происки врага? Откуда они могли узнать? От кого? Ведь если я лишусь всех АЭС, моя старость начнёт протекать как у обычного смертного, а там уже и смерть не за горами. Как только в моих глазах потухнет жизнь, мои земли охватит война куда страшнее той, что сейчас терзает Империю почти по всей границе! Я не могу этого допустить. И какой из меня Император, если я не могу предотвратить катастрофы?!

- Фёдор! – я вскинул руку и указал пальцем в окно, прямо на ультрамариновую полусферу на горизонте. – Я уничтожу её. Сегодня! Подготовь для меня дорогу. И мне понадобится колоссальное количество энергии. Столько, чтобы её хватило для уничтожения солнца!

Глава 2

Денёк обещает быть жарким.

Фёдору на сборы понадобилось несколько часов, в отличии от меня. Мне собирать было нечего, всё необходимое находилось при мне. Отполированные до блеска доспехи, смазанный моторным маслом плащ из танковых траков, и, наконец, моё превосходное оружие. Правый кулак сжимал ствол танка, служивший мне как копьём, так и пушкой, преобразующей мою накопленную энергию в направленный взрыв. Великолепный результат совместных работ профессора Борисова и ложи верных мне магов. Без их вклада моя Империя не смогла бы расшириться за столько короткий срок. Но главные победы еще впереди. Еще полно земель, требующих освобождения. А сколько народов, проживающих под гнётом узурпаторов и психов?

Всем нужна свобода.

Всем нужен покой.

Из раздумий меня вывел топот пары солдатских сапог. Поступь Фёдора я узнавал безошибочно, и мог доверить ему не только свою спину, но и сердце. Я обернулся, когда он остановился в нескольких метрах и спокойно произнёс:

- Бронислав, всё готово.

По моим губам поползла улыбка. Мне было приятно осознавать, что когда в нашем окружении нет рыцарей или простолюдин, у нас есть возможно вести себя как обычные смертные, без званий, статусов. Просто, как обычные люди с улыбкой на устах.

- Выдвигаемся, - произнёс я.

Во дворе Имперского дворца нас ожидали три БТРа. Металлические коробки на восьми огромных колёсах нервно подёргивались и хрипловато откашливались дизельной мокротой. Какой ужас! Фёдор на них гонял по непроходимым топям? Всюду комья грязи, на бортах были видны подтёки старой крови, заполнившие глубокие пробоины и сварные швы. По окончанию миссии обязательно выскажу своё возмущение Фёдору, как можно было подать настолько грязный конвой самому Императору? Куда он вообще смотрит?! Ну, хотя бы моя машина была не столь грязна, но сути дела это не меняет, на нас будут взирать люди! Мой народ должен провожать меня взглядом только с одной мыслью – Император выйдет из любой битвы чистым!

Кошмар! Ладно, что у нас дальше…

Борт первой машины был пуст, второй - забит деревянными ящиками в три ряда в высоту, практически полностью скрывая башню с крупнокалиберным пулемётом, а третья машина… Она вызывала у меня сомнения и вопросы.

Машины были готовы сорваться с места в любой миг, стоит мне дать команду, оставалось только погрузиться. Фёдор прошёл мимо меня и уже собирался нырнуть в откидную дверь второй машины, когда я окликнул его:

- Фёдор!

Рыцарь замер, одна нога внутри машины, другая – по-прежнему на земле.

- Да, Император.

- Зачем нам три машины?

- Боевые маги поедут вместе с нами, - отрапортовал рыцарь. – Понимаю ваше недоумение, Император, но мы понятия не имеем с чём можем столкнуться. Да и их помощь поможет нам сэкономить много времени, чтобы вымостить вам дорогу.

Он сомневается в моей силе? Или действительно перестраховывается? Мне абсолютно не нравилась идея совместной работы с боевыми магами по решению мелкой проблемы. Что обо мне начнут говорить люди? Император не смог собственными руками управиться с ультрамариновыми куполами? Его сила не такая уж и могущественная! Император уже не тот!

Я начинаю терять контроль… Над собой… Простая экспедиция, не более. Я зря переоцениваю опасность простой магической уловки, созданной руками предателей. Купол… Я уничтожу его одним залпом, и вечером не будет никакого пира! Столь мелкая проблема заслуживает короткого упоминания, не более.

Мелкая щебёнка захрустела под тяжесть моих сабатонов, когда я подошёл к Фёдору. Он так и не забрался в машину, продолжал стоять одной ногой на земле, когда закованный в кровомид торс почти полностью скрывался в прохладной тени утробы БТРа. Голубые глаза со всем волнением уставились на меня. Я наклонился к нему и сквозь гул двигателей прошептал:

- Никто не должен узнать, что мне помогали боевые маги.

- Я вас услышал, Император, - прошептал в ответ Фёдор. - Никто не узнает.

Подойдя к первой машине, я запрыгнул на борт. Огромная стальная цепь, вьющаяся вокруг башни, уже ждала меня. Беря стальные звенья ладонью левой руки, я всегда ощущал себя наездником неведомого зверя на огромных колёсах. К сожалению, драконы не водились в наших землях, оседлать их у меня не было никакой возможности, а вот чёрного густого дыма мы выдадим столько, что даже Имперский замок скроется с глаз на короткий миг. Как же я любил эти мгновения! Вперёд! К сражениям! К новым завоеваниям!

В этом миге прекрасно всё, однако не хватает маленькой изюминки!

- Принесите мне знамя! – проревел я на весь двор.

Несколько рыцарей в тяжёлых доспехах выскочили из замка, неся в руках огромный стяг. Я схватился за черенок и водрузил знамя на башню БТРа.

Машины тронулись, медленно. Их забота меня раздражала, я топнул ботинком, требуя разгона. В лицо ударил ветер и пыль, которая меня нисколько не беспокоила. Смахнув с лица пряди непослушных волос, я с наслаждением взирал на развивающийся на ветру огромный стяг из красного бархата, в центре которого золотыми нитями были вышиты достижения современной инженерии – АЭС с дымящимися трубами в ореоле утреннего солнца. Нет ничего прекраснее на свете, чем наблюдать за созданием полезной энергии для человечества. И никто… Никто не посмеет отнять у меня мою энергию! Никто не заберёт мою власть и силу!

Прохладный ветерок продолжал хлестать флагом и моей посидевшей от бесконечных битв и смертей гривой на глазах выходящих нам на встречу людей. Дорога до окраины Москвы заняла чуть больше полу часа. Целых пол часа я наслаждался ликованием моего народа и слезами счастья на их лицах.

Мы гнали через промышленные кварталы, славящиеся огромными заводами и предприятиями, затмевающих небо непроглядным смогом. Оставляли позади себя сотни деревень. Пересекли не одну дюжину плодородных полей, и везде… Везде к нам на встречу выходил народ. Я видел лес мозолистых рук. Люди пытались дотянуться до меня, протягивали младенцев и громко выкрикивали: Слава Императору!

Но чем ближе мы приближались к ультрамариновой полусфере, тем заметнее страх и ужас кривил лица моего народа, нуждающегося в моей защите.

Чтобы хоть как-то воодушевить людей, я сильнее сжал древко флага и вскинул его над головой на всю длину своей руки. Так высоко, что даже поднятая в воздух дорожная пыль не смогла его скрыть.

Конвой остановился.

Показавшаяся на горизонте ультрамариновая полусфера была невероятно огромной. Как оказалось, с масштабами мы немного промахнулись. Под искрящимися молниями куполом скрылась не только Московская АЭС, но и все прилегающие деревни и реки в радиусе порядка двухсот километров. У меня замерло сердце при мысли о людях, оказавшихся там, внутри, в ловушке. Поступает ли к ним воздух? Есть ли вода? Смогут ли дожди насытить влагой землю? Или там уже не осталось ничего живого…

Выпустив из рук цепь и оставив стяг развиваться на ветру, я спрыгнул на землю. Моё приземление заглушил непрерывно висевший в воздухе треск молний, расползающихся паутиной по поверхности сферы. Воздух казался сильно наэлектризованным, приятно пахло озоном, будто недавно прошёл проливной дождь, однако земля под ногами и поля высокой кукурузы были абсолютно сухими.

Из второй машины вышел Фёдор. Рыцарь достал из подсумка на поясе какую-то коробочку и двинул ко мне. Раздался треск, совсем не похожий на разряды молний. В руке рыцаря трещал счётчик Борисова, реагирующий на радиацию. Рядом со мной он никогда не умолкал, и в любой другой день я даже не обратил бы внимания, но не сегодня.

- Высокий уровень радиации, - доложил Фёдор, с заметным замешательством на лице. – Даже не смотря на ваше присутствие, Император.

- Купол фонит? – спросил я, с гневом глядя на огромный кусок земли, оторванный от моего сердца неведомой мне магией!

- Видимо, да, Император. Другого объяснения нет. Пока нет.

- Работайте, - бросил я.

- Мы сможем выстелить дорогу до тех пор, пока датчики не покажут превышающие значения для обычного человека.

Обычный человек. Мне всегда приятно слушать, как Фёдор строго выделяет существование на этой земле обычных и необычных людей. Для меня радиация не имеет никакой опасности, и здесь я единственный, кому позволено приблизиться к полусфере так близко, как этого никто не делал.

Пока я забирал своё копьё с борта первой машины, из второй вышли пятеро рыцарей, а из третей – шесть боевых магов.

Никогда не любил этих надменных снобов, считающих себя высшей кастой общества. Суетятся в своих лёгких доспехах с плащами камуфляжной окраски, и делают вид, будто всё зависит от них - от их магических умений. Размахивают тонкими ручками, рисуют в воздухе то круги, то резкие линии, однако как бы нелепо это не выглядело, эффект достигается внушительный. Обхватывающие деревянные ящики цепи на борту второго БТРа сами собой отстегнулись, звонко обрушившись на броню машины. Верхние ряды ящиком взмыли в воздух и медленно поплыли в сторонку. Моё сердце успело бухнуть пару раз, как земля возле БТРа уже была устлана деревянными ящиками. Внутри хранились противотанковые мины.

Маги работали быстро, и сбрасывать темп не собирались. Тонкие ручонки с длинными пальцами снова бросились в пляс, воздух завибрировал от громких молитв и заклинаний, посыпавшихся с их губ.

Происходящее рядом со мной было групповым набором энергии, результатом которой стало облако мин, полетевших в сторону ультрамаринового купола.

В десяти метрах от первой машины несколько мин легли на землю – опасное расстояние как для техники, так и для смертных. Но мои люди могут не беспокоиться, ведь каждый мой шаг заберёт всю чудовищную силу взрыва, способную от БТРов оставить изувеченные остовы.

Фёдор и боевые маги двинули вперёд по обочине дороги. Треск счётчика на какое-то мгновение утих, видимо моё поле его больше не беспокоило, но стоило им отойти метров на двадцать, как я вновь услышал знакомый треск, раздавшийся с новой силой. Мины продолжали лететь по воздуху, ложась на землю через каждые полтора метра – длина моего шага.

Боевые маги формировали дорогу справедливости и жизни. И каждый раз, оказываясь на пороге борьбы, я задаюсь вопросом: почему путь к счастью всегда лежит через страдания, мучения и боль? Почему нельзя просто взять и пройтись по песчаной дороге в сторону горизонта, наслаждаясь закатом солнца и витающем в воздухе ароматом свежескошенной травы. Почему? Почему каждый раз приходиться поднимать копьё перед идущим тебе на встречу врагом и схлёстываться с ним в смертельной схватке? Или как сейчас? Почему нельзя было просто договориться, и решить всё мирным путём? Нет, они не хотят так… Они не хотя по-человечески решать вопросы, вынуждая меня вновь и вновь вставать на путь войны. Широко шагать по дороге жизни, на которой прольётся кровь тысячи загубленных душ.

Я стал великим Императором, но мне до сих пор приходиться играть по чужим правилам. Зло сковывает меня, не даёт мыслить рационально. И вновь я поднимаю оружие, и вновь я иду на врага.

Фёдор и боевые маги вернулись.

- Император, - сказал Фёдор, ловя взглядом мою маску злости, - всё готово. Дорога почти на три сотни метров устлана минами, дальше мы не смогли пройти, высокий уровень радиации.

- Фёдор, ты и так проделали много работы, противотанковых мин для моего тела, я считаю, вполне хватит.

Шрамавой-рыцарь послушно кивнул и отошёл в сторону.

Перехватит почти пятиметровый ствол танка двумя руками, я нацелил дуло на ультрамариновую полусферу и уверенно пошёл вперёд.

Мой крепкий сабатон из кровомида наступил на первую мину.

Раздался приятный уху щелчок, а в следующий миг волна жара пробежалась по моему доспеху и подпалила утреннюю щетину на подбородке. Прикрыв глаза, я ощутил вливающуюся в меня силу. Кожа разогрелась вместе с доспехом, в жилах потекла раскалённая кровь. Я люблю эти моменты, словно ты обхватываешь за талию само солнце. Жар невероятный, но боли абсолютно никакой, лишь лёгкое покалывание, способное вызвать у меня теплую улыбку.

Раздался второй щелчок.

Жар усилился. Ослепительная вспышка – это всё, что успевало вырваться наружу из стального нутра мины. Моё сердце не успевало даже стукнуть, как вся энергия взрыва поглощалась моим телом. Сабатоны раскалились, песок, лежащий на земле рядом со мной, задымился и оплавился. Но обернувшись, я видел спокойно стоящих боевых магов и Фёдора с напряжённым лицом. Им ничего не грозило, они были в полной безопасности.

Пройдя почти сто метров, я ощутил лёгкость на своих плечах. Тяжеленный плащ из танковых траков медленно оторвался от земли. Металл затрещал, машинное масло, которое я использовал для смазки траков, задымилось, наполнив мои лёгкие приятным ароматом. Моё тело стремительно насыщалось энергией. Мне оставалось сделать несколько десятков шагов, после которых я стану мощнее ядерного реактора. Во мне скопиться сила, равная всем ядерным реакторам на моей земле! И я не завидую врагу, которому придётся испытать всю мою мощь на себе.

Я вновь обернулся. Мне нужно было убедиться, что мои люди остались далеко позади, и взрывная волна, от которой под моими ногами земля заново родится, до них не доберётся.

С трудом, но мне удалось различить стоящие в ряд БТРы и выглядывающие из-за них головы моих людей. Всё хорошо, можно сделать решающий шаг.

Раздался щелчок.

От избытка энергии моё тело охватил озноб, глаза захлопнулись с такой силой, что в появившейся тьме сгинул не только свет солнца, но и оранжевое свечение, окутавшее плотным обжигающим щитом моё тело. Губы жили своей жизнью, постоянно что-то нашёптывая, задёргался подбородок. Все тело взмокло густым потом.

Не сразу, но мне удалось разлепить веки. Сквозь марево жара я прекрасно видел колышущийся, объятый частыми вспышками молний ультрамариновый купол. Он показался мне прекрасным, и одновременно ужасающим. Такое “чудо” мог родить только сговор между великим учёным и великим магом. Даже я… даже мне неподвластно столь могущественное колдовство. Однако в моей власти задушить их “дитя”. Уничтожить! Разорвать на части и забыть!

Накопленная энергия оторвала меня от земли. Расплавленный песок налип на подошву сабатонов, доспех медленно тлел, а стальной плащ развивался как стяг на ветру. Я был готов. Внутри меня бурлила сила, могучие жилы вздулись так сильно, что мой доспех взвыл, мне стало тесно.

Придерживая ствол танка левой ладонь, я загнал правый кулак глубоко в казённик ствола. Профессор Борисов лично создал проект данного оружия по моей просьбе, и в главной лаборатории Империи, где трудились инженеры на ровне с магами, была выкована эта красавица. Пушка, способная не только поглотить мою энергию, но и пропустить её через себя прямиком в лицо врагу. Мне всегда нужна была качественная прокладка между целью и моей силой, и сейчас я мог жалеть только об одном – почему она не появилась у меня раньше!

Казённик раскалился. Гул моего энергетического поля усилился, заглушив любые окружающие меня звуки, и как только я набрал полную грудь воздуха, я резко выдохнул.

Песок, высокая трава и окружающая меня кукуруза брызнули в разные стороны. Из-под ног вырвало землю огромными кусками и раскидало во все стороны. Оглушительный хлопок волной хлынул от моего тела, срывая с соседних деревьев всю листву. А затем страшная боль охватила мою правую руку, невероятный жар ударил в лицо, опалив кожу и волосы.

Произошло нечто странное…

Боль… невероятная боль заглушила мысли…

Ствол танка разорвало на мелкие куски, часть которых вонзилась в мою плоть, посекло лицо и разорвало доспех. Я даже не успел моргнуть, как меня швырнуло в сторону как тряпичную куклу.

Я чудом не потерял сознание. Точно не знаю сколько пролетел, но приземлился я, судя по всему, недалеко от моих людей. Позади меня раздались людские вопли, дюжина ботинок застучали по земле, двигаясь в моём направлении.

Моей растерянности не было предела! Что могло произойти? Что пошло не так? А самое страшное, что я увидел первым делом, как только разлепил веки, - ультрамариновый купол. Он как стоял, так и остался стоять на том самом месте. Император нам помоги…

Я попытался встать. Правой рукой хотел упереться о землю, но страшная боль пронзила правое плечо. Я посмотрел туда и ужаснулся. Там нечем было упереться! У меня не было правой руки почти по самое плечо. Окровавленный ошмёток с торчащей парой костей. Но это не самое страшное. Большая часть доспеха отсутствовала, и там, где толстые пластины укрывали живот с грудью, я с ужасом наблюдал опалённый фарш с торчащими во все сторону рёбрами.

Мне хотелось открыть рот и закричать во всю глотку, но с губ брызнула горячая кровь. Обессилив от боли и безумия, я рухнул на бок. Поднялось облако пыли в котором я сумел различить ботинки моих рыцарей. Мои верные воины… Мои верные слуги… вы пришли на помощь…

Какой ужас, что скажут люди… Император ранен. Окровавленный Император валялся в ногах у своих слуг. Впервые за всё время сражений и покорений новых земель, император не смог выстоять перед обычной магией. Гобелены с моим изображением будут сжигать в каждой деревни. Из моих картин смастерят столы, а вместо ножек приделаю мои резные фигуры из дерева.

- Фёдор… - прохрипел я, заливая землю кровью. – Никто не должен узнать об этом… Никто не должен узнать, что я - обычный человек… я… смертный…

Пыльный ботинок лёг мне на горло.

- Бронислав, о тебе уже никто ничего не услышит, - усмехнулся мой верный рыцарь, надавив ботинком еще сильнее.

Глава 3

Предатель…

Предатель ударил в самый неподходящий момент. В момент своего триумфа я потерял бдительность, за что поплатился не только высоким титулом. За возвышение себя в бессмертных я заплатил собственной жизнью.

Уцелевшей левой рукой я крепко ухватился за грязный ботинок Фёдора. Подошва больно впилась мне в кожу, кадык вдавило в саму глотку, но я всё равно нашёл в себе силы и прохрипел:

- Фёдор… что происходит?

Он молчал. Шрамавой-рыцарь молчал, натянув на лицо гнусную ухмылку.

Размеры моей ладони позволяли полностью обхватить ботинок Фёдора, и поверьте мне, любой смертный предпочёл бы наступить ногой в капкан. Но Фёдор будто не замечал моей пятерни. Я сильнее сдавил пальцы. Никакая плоть и кости не смогут устоять перед моей силой… Головы врагов лопались в крепких объятиях моих пальцев. Стольный шлема сминались консервными банками, не выдерживали черепа. Но сейчас моих сил хватило только на хруст кожи, из которой был сделан ботинок Фёдора…

- Вот оно, величие императора! – фыркнул Фёдор, поглядывая на меня как на извивающуюся в песке дворовую псину в ногах хозяина.

Боевые маги взяли меня в кольцо, их силуэты скрыли от меня солнца. На лице каждого красовалась предательская ухмылка и такой же холодный взгляд, как и у Фёдора.

- Объяснитесь! – прохрипел я.

- Император, - с ненавистью произнёс Фёдор. – ты не в том положении, что требовать. Насладись последним утром…

- Немедленно вылечите меня… - я попытался гортанно обрушиться на боевых магов своим рёвом, не предпринимающих абсолютно никаких действий по моему исцелению, но к горлу подступил мокрый ком, я сплюнул полный рот крови и хрипло закашлял. Дело дрянь. Энергии от одной мины хватит, чтобы полностью исцелиться, но кто мне даст…

- Я дарую тебе исцеление, потерпи. Ты получишь сполна. Ты получишь то, что заслужил еще пол века назад.

Сквозь ослепительную боль я набрал полную грудь воздуха и рявкнул:

- Что я вам сделал?!

- Ты неправильно поставил вопрос, - с улыбкой прошипел Фёдор, ловя на себе взгляды остальных предателей. – Чтобы ты сделал, если бы мы тебя не остановили? Вот так правильно будет звучать вопрос.

- Расширение нашей Империи, процветание народа! Здоровье, сытая безбедная жизнь. Вот ответ на твой вопрос!

- Не лги мне, император. Мы всё знаем о твоих планах…

- Откуда смертный люд может знать о моих планах? Твой разум не в состоянии обуздать всю мощь моего мысленного потока.

- Профессор Борисов догадался о твоих намерениях. То огромное количество АЭС, которое ты распорядился построить на территории Империи, - зачем? И половины хватит, чтобы обеспечить электричеством все наши земли. А твои постоянные обращения к солнцу? Почему солнце изображено на каждом нашем знамени, на наших доспехах? Зачем люди выкладывают мозаики с изображением АЭС и солнца на торцах зданий?

- Чтобы у них была вера не только в Императора, но и в само человечество, в их труды…

- Вера? Какую веру может прославлять предатель человечества? – он засмеялся. - Я покажу тебе настоящую веру!

Фёдор рывком ноги освободился от моей ладони и подошёл к БТРу. Забравшись на бор, он схватился за развивающееся на ветру знамя. Мне было больно смотреть. Было больно видеть, как бархатный стяг полетел на землю, а затем грязные ботинки обрушились на него и начали топтать.

- Предатель! – взревел я, брызжа слюной. – Прекрати! Ты недостоин даже стоять рядом с моим знаменем…

Окружающие меня боевые маги рассмеялись.

Прекратив глумиться над моей гордостью, ублюдок вернулся в круг заговорщиков.

- Братья мои, - обратился Фёдор к остальным предателям, - приступим.

Боевые маги закатили глаза и взялись за руки, замыкая кольцо вокруг меня. Фёдор опустился рядом со мной на колено. Осмотрев мои увечья, он ядовито произнёс:

- Профессор Борисов сопоставил твоё старение и постройку новых АЭС. Нет никаких сомнений, когда все станции будут запущены, ты заберёшь их энергию. Твоей силе не будет равных. Не будет равных на этой планет…

- Что за бред…

- Бред? – усмехнулся предатель. – Зачем ты тогда требовал от профессора уложиться в определённый срок? Старость подкралась слишком близко?

Фёдор схватился своей крохотной ладонью за моё запястье уцелевшей руки. Хоть его ручонка была и малой в сравнении с моей, но силы там было куда больше, чем в моём теле. Мне даже не удалось скинуть его руку. Я дёрнулся, но лишь причинил себе боль.

Стиснув зубы и захрипев, я был вынужден слушать весь тот бред, что изливал на меня Фёдор.

- Получив силу всех АЭС ты бы не успокоился. Тебе было мало. Как всегда. Мало людей, мало земель, мало ресурсов. Ты жаден!

- Я всё отдаю своим людям…

Боевые маги принялись нашёптывать незнакомые мне молитвы, или это были какие-то заклинания? Раскаты молний утихли, да и все окружающие звуки вдруг ушли прочь. Был слышен лишь стук моего сердца и шелест плащей боевых магов, развивающихся на усиливающемся ветру.

- Признайся, Бронислав, - Фёдор презрительно на меня посмотрел, - ты хотел поглотить солнце. Ты жаждал вобрать в себя всю энергию солнца, и стать новым божеством!

- ЛОЖЬ! – кровь изо рта брызнула на броню предателя.

- Ты хотел лишить нас единственного источника света и жизни, а взамен - дать себя, как единственного спасителя человечества! Нам не нужен такой Бог! ТЫ – НЕ ПОВЕЛИТЕЛЬ ЧЕЛОВЕЧЕСТВА!

В следующий миг я почувствовал жар в запястье. Во мне еще теплилась накопленная энергия. Жалкие крохи, которых не хватит на излечение ран, но их могло бы хватить на то, чтобы навсегда заставить Фёдора заткнуться. Я прикрыл глаза, сосредоточился…

Ладонь Фёдора в кожаной перче вспыхнула огнём. Пламя быстро побежало по его руке и спустя несколько ударов сердца окутало все тело предателя. Нет, это не было моим проклятьем или моей расплатой. Фёдор забирал себе остатки моей силы. Зачем? Он же не сможет в себе её удержать… Глупец! Он вспыхнет, как мотылёк в языке пламени.

Вокруг меня задрожала земля. Крохотные песчинки взмыли в воздух. Одежда боевых магов зашелестела, зажив своей жизнью под действием возрастающей вокруг нас энергией. Их плащи громко захлестали воздух, но всё равно я продолжал слушать их выкрики и хрипы, в которых с трудом улавливал знакомые слова молитв и заклинаний.

Еретики, глупцы и просто обманутые дураки!

Они осмелились провести ритуал забора силы. Но для чего? Шесть боевых магов никак не смогут удержать поток моей энергии… Им нужен сильный сосуд с сердцем, в котором умерла любовь. Фёдор… Как много я о нём не знаю. Или в его ушили влили ложь, от которой он не смог увернуться? Несомненно, он шрамавой-рыцарь, способный обуздать силу любого мага, и даже вобрать в себя немалую часть, но неужели он решился ценою своей жизни пойти на столь отчаянный шаг – вобрать в себя мощь Императора?

- Принесите мне копьё! – взревел Фёдор голосом столь сильным, что у меня заложило уши.

Через мгновение перед нами появился рыцарь. В его руках блеснуло удивительное копьё, собранное руками инженера. Мне ранее не доводилось видеть подобного оружия, столь идеального и опасного. Неужели, вся промышленность моей империи трудилась за моей спиной, да еще и против меня? От этой мысли мне стало мерзко и обидно. Я был предан не просто сборищем жалких и завистливых слуг.

Меня предала моя Империя.

Фёдор с гневом вырвал из рук рыцаря протянутое копьё.

Я ощутил слабость, которой еще никогда испытывать не доводилось. Моя уцелевшая рука упала наземь, когда предатель выпустил её. Последние капли сил покинули моё тело. Попытки поднять руку, или сжать кулак обернулись для меня лишь болью.

Тела боевых магов затряслись, их охватила судорога. Глупцы из последних сил удерживали в теле Фёдора мою мощь.

- Бронислав, вот и подошёл к концу срок твоего правления. Наконец народ вздохнёт свободно. Мы срежем с рук тугие путы твоих указов. Мы создадим новую форму правления, где людям не нужно будет бросаться тебе в ноги и лобызать вычищенные до блеска сабатоны.

- Глупец, - прохрипел я. – Остановись! Опусти копьё, не совершай глупостей.

Фёдор угрожающе занёс копьё над моей грудью, нацелив острый наконечник прямо в сердце. А ведь я ему доверял. Во всех битвах он прикрывал мою спину. Я мог доверить ему свою жизнь. Но теперь он просто её забирает.

Боевые маги взвыли, казалось, что их тела охвачены невыносимой болью; глаза у всех закатились, заскрипели зубу, а схваченные между собой ладони побелели. Копьё в руках Фёдора вспыхнула ярким пламенем, раскалив наконечник до красна.

- Остатки твоей энергии уйдут на твоё убийство. Такой исход ты не предвидел? Император, убитый руками смертного люда. Обо мне напишут песни. Освобождённый народ скажет мне спасибо!

Мои глаза запечатлели последний кадр, в котором Фёдор, с улыбкой на устах резко опустился, вгоняя пылающее пламенем копьё мне в сердце.

В тот же миг меня окутала тьма. Полностью ушла боль. Холод охватил моё тело, но лишь на короткий миг. Один вздох, глубокий, и пламя вспыхнуло перед моими глазами с новой силой. Отовсюду доносился треск раскалённого металла и людские вопли.

Шестнадцать лет назад я заново родился. Моя вторая жизнь началась столь неожиданно, что стала сюрпризом не только для меня, но и для авантюрной троицы, охотившейся на зверей недалеко от АЭС. Какой? В тот день я даже не знал, что такое воздух.

Отец и его команда, состоящая из одной женщины и одного громилы, были на очередном задании. Им необходимо было выследить лиственного оленя, любящего находить себе пропитание в заброшенных парниках. Очередной мутант, коих здесь проживает бесчисленное количество, хоть на глаза они попадаются редко. Шкура данного экземпляра была особенно цена. Почти тысяча отростков в виде листвы деревьев, покрывающих плоть зверя, могли окрашиваться в цвет окружающей среды. Будь то летняя листа или осенний лес, олень скроется от ваших глаз, став частью природы. Опухоли, не убивающие зверя, а спасающие.

Парникам не было счёту. Побережье искусственного водохранилища, когда-то созданного для охлаждения атомного реактора было заселено парниками почти на всю протяжённость, и поверьте мне, глаз человека не мог уловить конца, теряющегося в голубоватой дымке. Можно было потратить сутки, пройти почти полсотни километров вдоль побережья, и ничего не найти. Заброшенные бросовые дома с покосившимися крышами, пожухлая трава и скисшие овощи в заброшенных парниках с полопавшимся поликарбонатом.

Унылая картина, но только для тех, кто застал светлые времена. Когда солнце ярко светило, а люди пожимали плоды своих трудов, снимая тонны урожая. Регулярные поливы, удобрения и чистый воздух. Девки с молочными сиськами, горячий хлеб и незабываемые вечера на побережье водохранилища с холодным пивом. С такими тёплыми словами отец каждый раз погружался в воспоминания, когда князь Югов отправлял их на очередное задание в район Запорожской АЭС.

Отец был рождён для охоты. Но отсиживаться в деревне с кружкой тёплой браги было для него куда приятнее. Дайте мне автомат в руки и пачку патрон - и я сдвину земной шар с плеч императора! Так любил он выражаться после нескольких литров выпитого в кругу своих боевых братьев: Зазули и Палыча.

Где он их подобрал – история умалчивает. Мне известны лишь сухие выжимки из бесконечных рассказов, которые мне приходится слушать последние шестнадцать лет.

Зазуля – крепко сбитая баба с прекрасной фигурой, от которой невозможно оторвать глаза. Как любая уважающая себя женщина Зазуля свой возраст умалчивает, но мой опыт подсказывал мне, что глубокие морщинки вокруг глаз и еле заметный налёт дряблости на коже может соответствовать только одной цифре – сорок. Рисовать с неё картины и стругать трёхметровые статуи – вот что обязан делать любой мужчина в её присутствии, во всяком случае, если бы я был в своём старом теле, непременно бы этим занимался. Волосы цвета отработанного машинного масла всегда были собраны в аккуратный хвост и убраны под спинную плиту тяжелого доспеха. Изредка, в кругу своих друзей она позволяла себе распустить хвост, поделить на две части и скрыть от посторонних глаз свою прекрасную грудь. Даже её боевая форма не в силах скрыть великолепный подарок природы. Любой мужчина обратит внимание, пройти невозможно. Кто-нибудь из залётных посетителей всегда да и присвистнет Зазуле, за что сразу же получит кулаком в зубы. Такие правила. Смотри молча, а лучше вообще опусти глаза на дно кружки и следи за тем, чтобы не поперхнуться.

Дева войны служила медиком в рядах Имперской армии, спасла не одну сотню жизней, вынесла на своих руках мужиков, тяжелее её в несколько раз, и она не скрывала того, что и ей пришлось убивать. Руки каждого, кто отдыхал в местном баре Василича, были омыты кровью. Такова реальность, хочешь жить – умей убивать. Я только боялся, что убийства могут стать вредной привычкой, хоть многие и любили поспорить со мной на эту тему. Вредные привычку – убивают, а наша – сохраняет нам жизнь, говорят они.

В том числе и Палыч.

Или, как называют его только ОЧЕНЬ близкие люди, Палёный - прозвище, принадлежащее огромному мужику, почти на голову выше Зазули. На его широкие плечи с трудом подобрали комплект формы, однако бронеплит подходящих размеров, чтобы укрыть от пуль его широченную грудь в Империи не изготавливали, и ему приходилось носить стандартный набор, надеясь только на защиту сердца. Дополнительной защитой для него служил его мохнатый плащ, изготовленный из шкуры кабана – отличная накидка, способная защитить спину от осколков. Только вот чтобы добыть эту шкуру, Палычу пришлось пролить не мало крови.

Как и лиственный-олень, кабан был не простым лесным зверем. Дитя радиации носил непробиваемую шкуру для обычных пуль. Охота превращалась в муку, где в любую секунду охотник мог стать жертвой. И только меткий выстрел в глаз может укоротить беснующуюся зверюгу. Когда-нибудь стреляли в зверя, несущегося на вас сквозь лес с треском лопающихся ветвей? А надо еще и в глаз попасть. Без жертвы здесь не обойтись, и, конечно же Палыч не собирался становиться наживкой, но судьба распорядилась так, что у мужика на теле появилось несколько глубоких ран, и как награда – крепкая шкура, за долгие годы вобравшая в себя столько железа, что от тела Палыча давно остались бы одни кости.

Палыч любит слушать, говорит совсем мало и чаще старается объясняться звуками или кивками вечно обритой головы. Цирюльник – Палёный даже не знал таких названий. Уродливый шрам от страшного ожога превратил его кожу на голове в сморщенную тряпку без единого волоска. Нет бровей, чёрные глаза не прятались за густотой ресниц, а вместо губ – две тонкие полоски фаршированного мяса, между которых изредка мелькали пожелтевшие зубы. Определить его возраст по лицу было невозможно, наверно, морщины никогда не омрачат его внешности, но глаза… В его глазах застыл полувековой гнев, и мне не составляло особого труда увидеть в глубин его души растерзанного человека, смерившегося с судьбой.

Мужчина не стеснялся своих увечий, не прятал лицо за маской и не носил широкополых шляп, чтобы хоть как-то тенью прикрыть своё уродство. Закалённый в боях Палёный был настолько уверен в себе, что даже неоднократно получал лично в зубы от Зазули. Я не знаю, зачем он так издевался над собой. Получив очередной отпор, он без особых проблем и уговоров находил другую женщину в баре. Дамы любили усаживаться ему на колени и мягко поглаживать уродливое лицо ладонью.

Однажды я осмелился спросить его: где ты получил свой ожог?

- Чёртов Император, - рявкнул он в ответ, и больше не произнёс ни слова. Только кивал, когда за него историю продолжил мне рассказывать мой нынешний отец Олег Тихонов.

- Палёный служил в имперской армии. Был танкистом. Вражеский снаряд превратил его машину в мангал, из которого смог выбраться лишь он. Где тогда был Император? Куда он смотрел?

Олег – коренастый мужик, идеал женских фантазий. Зеленоглазый с тонкими бровями и чёрным, аккуратно стриженым ёршиком. Шрамы в меру украшали его строгое лицо, расходясь бледной паутинкой от левого виска до самых губ. В той битве зверь повредил ему не только лицо, когти впились так глубоко в кожу, что разорвали часть лицевых мышц, и когда Олег разговаривал с нами, мы видели лишь шевеления правой стороны губ, что нисколько не мешало ему осушать до дна пивные кружки и раскуривать забитую сочным табаком трубку. Дым он испускал через обе ноздри переломанного носа, но раздувалась всегда одна.

Олег носил тяжёлый доспех из кровомида стандартного размера, коих здесь, на этой земле можно было найти в каждом доме. Форма, раскрашенная вручную в камуфляжный окрас, размещала в себе целый комплекс бронепластин, разработанных в Имперских лабораториях. Каждый воин имел защиту плеч, груди, спины, шеи, рук, ног и, самое важное, паха. Но Олег носил пластины кровомида только на груди, спине и, самое важное, между ног у него всегда болталась защита паха. Остальное сковывало движения, и многие погибали, даже не сумев в громоздкой защите шеи опустить голову и оценить остаток боекомплекта в подсумках, расположенных на груди.

Хочешь жить – умей вертеться. В прямом смысле. Прямо по земле, извиваясь змейкой.

Однажды пуля бандита угодила в грудь Олегу, оставив после себя дырку в форме. Сильнейший удар, сравнимый с ударом профессионального боксёра. И прямо в грудь. Воздух покидает лёгкие в считанные мгновения, вы даже не успеваете моргнуть, как начинаете задыхаться. Отдышавшись, Олег стукнул кулаком по нагрудной панели и прохрипел:

- Император спас мне жизнь!

В тот момент я возгордился услышанным, моё имя по-прежнему воспевали. Меня помнили. Но я ошибался. Радость моя длилась недолго.

Сплюнув выступившую кровь на губах, Олег добавил:

- Но не уберёг наши душу! Предал, бросив гнить на этой земле…

Тогда его слова все поддержали. И, глядя на меня он всегда ждёт, что я ему отвечу тем же. Повторю за ним слово в слово, или хотя бы кивну. Но я всегда молчал. Сжимал губы, злился и молчал. Они все ненавидели императора.

Они все считали императора предателем, а я ведь не мог и слова им сказать! Я не мог им ничего объяснить. И я никак не мог дать им той старой жизни, в которой они считали себя важными. Считали себя людьми. И я покорно молчал, несмотря на то, что продолжаю носить своё собственное имя.

Имя истинного Императора – Бронислав!

Глава 4

Да, так и есть, отец даровал мне великое имя: Бронислав.

Шутка судьбы? Или глупое стечение обстоятельств? Не знаю, но мне повезло сохранить за собой столь дорогое имя, ведь когда Олег со своими друзьями нашли меня, первое что они подумали – это шутка. Злая, издевательская, брошенная на их головы самим императором, ведь в тот день найденный ими младенец в объятом пламенем танке громко ревел и шевелил ручками.

Да-да! Вы не ослышались. В пылающем танке. Живой!

На душу отца и его команды выпала далеко непростая работёнка. В прошлом обычные солдаты имперской армии, они были возвышены до звания Рыцарей. Им пришлось пролить немало крови, заработать множество шрамов, и самое главное, делающее из обычного солдата рыцаря – доказать свою верность. Князь Югов неоднократно убеждался в их верности, за что каждому предоставил высший статус. Но со статусом пришла и новая работа. Вместо облав на бандитские группировки и поимку браконьеров рыцари стали смотрящими за шахтами. Огромное количество шахт, от бесперебойной работы которых зависит жизнь целого княжества. Огромная ответственность, груз которой можно было смягчить парой бокалов прохладного пива и ночи с прекрасной женщиной.

Шахты любили частенько переходить из рук одного княжества к другому на смежной границе, линия которой была настолько условной, что появление серой зоны было лишь вопросом времени. И время понадобилось совсем немного. Кровопролитные бойни, похищения, пытки и мутанты – моя земля еще никогда не видела столько страданий на относительно крохотном участке, где не действовал ряд законов, за нарушение которых в подконтрольных князям землям неминуемо наступало наказание от рук Инквизиции. Длань правосудия убивала провинившегося одним прикосновением. И никакая магия не могла остановить Инквизитора. Никто не смел перечить носителю закона и справедливости, ибо в его руках таится сохранность всех людских жизней под куполом.

В день моего перерождения отец с друзьями отдыхал в баре после очередного возвращения отжатой шахты в родные пенаты. Тогда лежащий на столе счётчик Борисова взревел жутким треском. Показания прибора зашкаливали, и такие цифры они увидели в первые. Думаете они придали этому значение? Конечно же! Треск прибора обозначал одно главное событие, которое все дожидаются с нетерпением.

Роды!

В очередной раз местная АЭС разродилась, выпустив сильнейшую волну радиации. Волна уходила до самых границ купола, где и потухала, оставляя после себя на всю протяжённость магического поля мёртвую землю с зашкаливающим фоном радиации. Поговаривают, что там не такая уж и мёртвая земли, и периодически от купола неведомые существа разбредаются по местным лесам и селятся в заброшенных деревнях.

- Роды! – рявкнул в тот день отец, хватая со стола счётчик Борисова. – Собираемся, немедленно!

Что именно происходит с АЭС в эти минуты – никто не знает, нахождение в радиусе двадцати километров во время “родов” закончится для обычного человека смертью. Кому посчастливилось в такие моменты оказаться чуть дальше, всегда рассказывают одно и тоже: буквально на секунду от АЭС исходит ультрамариновая вспышка с мерцающими вспышками молний. А дальше… А дальше в эпицентре “родов” появляется необычное зверьё, которое вы не увидите даже в Имперском зоопарке, и поверьте моим словам, в моей коллекции были внушительные экземпляры, оставившие на моем теле не мало страшных шрамов.

Для внеплановой охоты разрешения от Князя Югова не требовалось. Отец любит охоту, такие трофеи как шкура, кровь или сердце зверя могут иметь слишком высокую цену. Однако частенько приходилось возвращаться с пустыми руками, растратив под ноль заработанную монету на сопутствующие расходы.

В тот день они получили всё. И даже больше.

Олег с друзьями запрыгнули в свой надёжный БТР и отправились на охоту. Берег заброшенных парников был излюбленным местом кормёжки местной живности. Из-за высокого уровня радиации людям пришлось покинуть свои дома, оставив природе целые деревня. Свято место пусто не бывает. Природа быстро забирает отнятое у неё людскими руками, и очень быстро плодовитая земля даёт плоды. Год за годом в парниках зрели сочные овощи, затем гнили, отдавая почве множество семян, а затем семена вновь прозревали, надувая парники сочными овощами, чей запах привлекал к себе всю обитающую в округе живность.

Они оставили БТР в начале улицы на пыльной деревенской дороге среди высоких кустов смородины и крыжовника. Вид заброшенных домом с покосившимися крышами и выбитыми окнами всегда вызывал в сердце Олега уныние. Здесь могли жить люди, но Император бросил их. Его сердце всегда испытывало боль от подобной картин, как и моё. Проходя мимо домов, он с надеждой заглядывал в окна, но видел одну и ту же картину: валяющиеся на боку столы, стулья, разбитую посуду и так привычные глазу размазанные по стенам и полу фекалии животных.

Однажды он лично видел, как стада кабанов ночевала в одном из таких домов. Один выстрел винтовки – и сам хаос пробудился внутри дома. Копыта кабанов рвали половые доски, уничтожали мебель, разбивали в дребезги разбросанные по полу те редкие сохранившиеся фотографии в стеклянных рамках. Ценного в таких домах давно ничего не осталось, лишь горькие воспоминания былой жизни, прекрасной и сытой.

В тот день животных в домах не было. Хороший знак. Когда появлялся рождённый АЭС зверь, все другие разбегались по лесам, будто чувствовали, что встреча с необычной особью для них неизбежно обернётся смертью.

Люди не были исключением. Встреча с подобным зверем была смертельно опасно и для человека, никогда не знаешь, на что способна зверюшка.

Олег с друзьями тихо крался вдоль домов, когда они услышали нечто странное.

Троица присела. Держа автомат наготове, Олег бросил взгляд на Зазулю, и кивком головы указал в сторону ближнего дома, за которым в парниках что-то шевелилось. Палёный прошёл вперёд и зашёл на участок, когда Зазуля отошла на один дом назад. Её сгорбленная фигура с выставленным перед собой автоматом скрылась за покосившимся забором, как и запланировал Олег. Парник необходимо окружить с двух сторон, когда он лично зайдет с центра.

Держа перед собой автомат, Олег прошёл сквозь дыру в заборе и двинул вдоль дома, не отрывая взгляда от появившегося перед носом огромного парника. Под ногами шуршала трава, прорезавшаяся сквозь трещины бетонной дорожки. Изредка попадались осколки битого стекла, чей треск мог сорвать всю охоту. После очередного хруста, Олег замер, безмолвно шепнув губами страшное ругательство в сторону императора. Дуло автомата смотрело точно на вход в парник с покосившейся дверью. Олег выдавил веками жалящий пот, и сделал еще пару шагов, готовый в любой момент открыть огонь.

Парник удивлял своими размерами. Широкий и длинный, тянущийся метров на сто до самого побережья водохранилища. Огромные стебли растений с пухлыми плодами лезли к солнцу через крышу и стены, срывая со стального каркаса остатки поликарбоната, словно плоть с костей.

Хозяева таких исполинов жили безбедно, стеллажи в погребах ломились от еды, и всегда излишек урожая можно было обменять на свежее мясо.

- Народ жил в достатке, проливал пот в полях, трудился на заводах во благо Империи. Охранял границы от врагов ценою собственных жизней! И что получил взамен? Непреодолимый купол над головой и жалкое существование! Император предал нас! Император проклял нас! – постоянно бурчал отец, рассказывая мне истории прошлой жизни.

И даже в истории моего рождения, он никак не мог избавить себя от язвительных замечаний в сторону Императора, бросившего его здесь умирать. Мне приходилось слушать и молчать, скрипя зубами.

Аккуратно ступая ботинками по траве, Олег приблизился ко входу в парник. Зазуля и Палёный должны пройти дальше вдоль парника, почти до середины – отличное расстояние, чтобы попасть в цель, даже если она выскочит в самом конце парника и двинет в сторону высохшего водохранилища.

Я заглянул внутрь парника, - рассказывал мне Олег. – По правую сторону были высажены помидоры. Плоды размером с кулак висели тяжёлыми гроздями на толстых стволах. Листва была настолько густой, что мне приходилось рукой сгребать её в сторону, чтобы просто шагнуть вперёд. С левой стороны парника по земле были разбросаны огурцы. Длинные и сочные. Подвязки, по которым стебли должны были уходить к потолку, давно оборвались, растению приходилось оплетать каркас парника, а кому не хватило места – стелились по земле.

Я с трудом держал автомат, свободной рукой раздвигал листву и постоянно что-то давил ботинками. Пройдя метров десять… может двадцать, до меня донёсся знакомый звук, который я ни с чем не перепутаю. Влажное чавканье. Кто-то впереди сочно жевал овощи. Я пригнулся, перехватил автомат обеими руками и начал медленно протискиваться сквозь густую листву. Валяющиеся на земле огурцы с помидорами хрустели под моим весом, но посторонний шум никак не могли оторвать зверя от вожделенного поглощения пищи.

Зверь стоял ко мне спиной. Когда между нами было шагов двадцать, сквозь листву я увидел огромную голову с рогами, срывающую со стволов сочные плоды помидор. Затем появилась вторая голова, но уже без рогов. Как и первая она смачно пережёвывала уродливыми зубами овощи, найденные на правой стороне парника. И Олег особо не удивился, когда на его глазах из кусов по левую руку высунулась третья оленья голова.

Лиственный олень.

В лесу такого красавца сложно поймать. Мутация наградила рогатого отличным камуфляжем. На его лоснящейся шкуре помимо шерсти росло множество крохотных отростков, напоминающих листву деревьев. Если такой зверь замирал возле куста или мясистого листвой дерева – даже опытный охотник его не заметит. Но отцу в тот день повезло. Зверь потерял бдительность. Голод всегда вынуждает нас совершить ошибку. Ты или насытишься, или потеряешь жизнь.

Прицелиться и точно выстрелить в глаз мешала листва. Слишком дорогая шкура, чтобы её портить, можно сшить несколько, а то и три отличных плаща, способных укрыть в лесу от посторонних глаз. Да и не всегда пуля пробивала почти бронированную кожу, частенько зверюга срывалась с места как ужаленная и убегала прочь, а за ним - ни капли крови. След терялся, как и награда. Еще одним уязвимым местом считалось брюхо. Нежная плоть, почти как и у обычного зверя, с легкостью простреливалась из автомата. Но в тот день отец занял не самую лучшую позицию.

Вскинув автомат, Олег медленно выпрямился и шагнул вперёд. Рогатая башка нарисовалась точно в мушке. Один шаг - и можно пустить пулю точно в глаз.

Отец рассказывал:

- Под ногами лопнул помидор. На короткий миг я потерял равновесие, покачнулся, а автомат предательски лязгнул о моё снаряжение. Олень замер. Как сейчас помню его огромный белый глаз, точно выцепивший мой силуэт среди густой листвы. Центральная голова увидела меня, почуяла опасность, когда другие две продолжали глупо жрать, будто в них и не было мозгов. Мне ничего другого не оставалось, как от обиды стиснуть зубы и нажал спуск. Оглушительно взревев, автомат выплюнул несколько пуль. Необычный зверь увернулся. Одна из пуль скользнула ему по шее, оставив на шкуре обожжённую полоску. В тот же миг олень нырнул в стену из огромных стеблей, проделав проход в густой листве рогами.

Мой автомат отправил следом несколько пуль, но всё в молоко.

Снаружи затрещал автомат Зазули.

Выхватив с пояса нож, я прорубил себе проход в толстых стеблях и выбрался наружу. Солнце светило ярко, но это не помешало мне различить вспышки автоматной очереди рядом с соседским домом. Зазуля прицельно отправляла пулю за пулей в сторону беснующейся зверюги. Олень хотел улизнуть от нас, бросившись в сторону водохранилища, но его планам помещал Палёный, действующий очень аккуратно. Несколько пуль, выпущенных из автомата Палёного, попали точно в шею зверя, вынудив того развернуться и помчаться в нашу сторону. Всё шло по плану. Зазуля начала крутить в сторону, отрезая оленю возможность скрыться в огородах по левую руку, когда по правую - любой манёвр ограничивал длиннющий парник. За спиной – Палёный, впереди встречал я.

Загнанный в ловушку зверь опустил голову и понёсся на меня, когда две другие просто болтались. Кустистые рога срубали траву не хуже острозаточенной косы, попадись ему на пути человек – разорвёт на мелкие лоскуты. Я присел на колено, вскинул автомат. Обожжённые потом глаза слегка мылили картинку, но мне удалось поймать зверя в прицел и сделать два одиночных выстрела. Одна пуля угодила в левый рог, практически отколов его от головы, а вторая попала точно в цель. Звериный череп надломился, на месте левого глаза появилась огромная дыра, из которой хлыну кровь.

Рухнув наземь, зверь молча скользнул по траве метров десять, после чего замер. Улыбнувшись, я опустил автомат и громко проорал:

- Готов!

Моей радости не было предела. Громко смеясь, я побежал в сторону добычи. Автомат перекинул за спину, достал нож. Олень оказался тяжёлым. Тушу можно выпотрошить на месте, но легче она не станет, тащить её до машины не было никакого желания.

Спустя несколько минут БТРа заехал задом во двор, раздавив остатки забора, разломав колодец и переехав уличный стол. Окровавленную тушу мы затащили на борт, чему не очень был рад Палёный. Он любил свою машину, ухаживал за ней как за любимой женщиной. Когда вставал вопрос замены масла, мы всегда бросались на поиски различных жидкостей по заброшенным заводам, где легко можно было встретить других мародёров. В тот день можно было подождать, пока вся кровь сольётся с туши, но меня не покидало странное предчувствие. Нам нужно было срочно убираться из тех земель. Наши автоматные выстрелы были слышны на всю округу, и мало ли кого они могли к себе притянуть.

А когда мы выехали на дорогу и помчались в сторону нашего княжества, случилось непредвиденное. АЭС будто снова разродилась. Электромагнитная волна заглушила наш БТР, однако счётчик Борисова не издал ни звука. Ранее мы никогда такого не видели. Я сидел на броне и лично своими глазами видел, как над АЭС поднялась огненная сфера. Такая яркая, что мне пришлось вскинуть руку и прикрыть глаза.

БТР замер как вкопанный, затянув за собой дорогу песчаной пылью. Я быстро спрыгнул с брони и подбежал к боковому люку, откуда уже выходила Зазуля. Я попросил её проследить за дорогой, когда сам забрался внутрь и пролез к водительскому месту.

- Что с машиной? – спросил я у Палёного.

- Не знаю. Заглохла! И не заводиться. Первый раз такое.

- Разберись, - бросил я, и полез прочь, услышав напуганный женский голос.

Выскочив из машины, я первым делом обратил внимание на взволнованное лицо Зазули. Она вглядывалась куда-то вдаль дороги.

- Что там? – спросил я, вкладывая автомат в плечо. Дуло заходило по горизонту, выискивая невидимую цель.

- Дома… - промямлила Зазуля, будто сама сомневалась в своих словах, - те дома…

- Какие? Я не вижу никаких домов!

- Они только что разрушились…

Зазуля не успела договорить. Слева от дороги на месте, где стоял дом, действительно висело облако серой пыли. Отец присмотрелся, и удивился. Их глаза повидали немало странностей, и удивить этих закалённых боями людей было чрезвычайно тяжело, но при виде разлетающихся в сторону брёвен и досок, Олег от изумления приоткрыл рот и прошептал:

- Что происходит?

Спросил он сам у себя, не надеясь получить ответа от Зазули.

Глава 5

Зазуля и отец стояли в полном изумлении, наблюдая как в прямом смысле слова из-под ног уходит земля.

Вокруг всё затряслось. Вибрация передалась на доспехи рыцарей, в подсумках забряцали магазины для автоматов, висевший на поясе нож почти выпрыгнул из ножен. Отец поймал его в последний момент и с удивлением посмотрел в сторону.

Там, где раньше стоял деревенский дом, вспучилась земля. Огромные комья полезли наружу, появился пригорок, и могло показаться, будто нечто огромное лезло из-под земли наружу.

- Пойдём, - скомандовал он, и они с Зазулей двинули вперёд, держа на прицеле необычное явление.

Отец особо красочно рассказывал мне этот момент, пытаясь передать всю напряжённость события. Подобное волнение и переживание он испытал впервые, и даже битва с белым медведем не оставила столь запоминающийся след в его жизни, даже несмотря на то, что каждый раз, смотрясь в зеркало, он видел шрамы на лице, оставленные когтями зверя.

Пройдя метров десять, они заметили показавшуюся из земли толстую трубу, покрытую глубокой ржавчиной.

- Водопроводная? – спросила тогда Зазуля.

- Нет, здесь нет водопровода… - ответил отец, скрыв от Зазули свои догадки.

Неожиданно, труба медленно поползла вверх, вспучивая и разгребая за собой землю. Ступнями мы чувствовали непрекращающуюся ни на секунду тряску, и меня не покидало ощущение, что нечто огромное лезет следом за трубой. Мои опасения оправдались. Когда труба показалась метров на пять, за ней полез огромный кусок металла. Земля осыпалась, лежащие поверх брёвна от дома скатились в разные стороны.

- Ты видишь то, что вижу и я? – спросила у меня Зазуля с заметным удивлением.

Я кивнул головой. Отвечать не было никакого смысла, когда на наших глазах у куска металла появился ряд колёс, обхваченных стальной гусеницей. Из земли вылезал танк, сам, разрывая гусеницами землю и разбрасывая во все стороны комья грязи. Выхлопные трубы по бокам бортов обильно коптили воздух, из вентиляционных решёток вырывались языки пламени, будто внутри танка разгоралось яростное пламя. Когда танк окончательно выбрался наружу, огромная башня со скрежетом принялась вращаться. Ржавое дуло описало дугу и вдруг замерло, уставившись точно в наши офигевшие лица.

- Что происходит? – обронила Зазуля.

- Проклятье императора! – гневно процедил я сквозь стиснутые зубы, возненавидев императора еще больше.

Он схватил Зазулю за лямку бронежилета и бросился в сторону, утягивая девушку за собой. Выстрела не прозвучало. Танк немного постоял на месте, а потом с рёвом двинул вперёд. Переехал забор и вывалился на деревенскую дорогу, раскачиваясь на глубоких ухабах.

Мы тогда с Зазулей рухнули на землю и прикрыли головы руками, продолжал рассказывать Олег. Услышав рёв двигателя, я быстро вскочил на ноги, снова схватил Зазулю за броник и вместе мы бросил к нашему БТРу. Так быстро мы не бегали еще никогда в жизни, даже не смотря на обилие тяжелого снаряжения на наших плечах. Я мчался изо всех сил и вопил во всю глотку:

- Палёный, тащи РПГ! Тащи РПГ, мать твою!

Палёный нас не слышал, забравшись с головой в моторный отсек он усердно выискивал поломку, даже не подозревая, что находиться на прицеле у танка.

Выстрела так и не прозвучало. Видимо, долгое хранение под землёй внесло непоправимые поломки в орудийный механизм. Но это всё мои мысли, если машина сумела самостоятельно выбраться из-под земли с заведённым мотором, то, что ей мешает пульнуть в нас снарядом?

Подбегая к БТРу, я приказал Зазуле бежать дальше и укрыться за домом, на что получил утвердительное “нет”. Девушка ловко юркнула внутрь машины, крикнув мне, чтобы я ждал снаружи. Я даже не успел разозлиться на неё, как через пару секунд из нутра БТРа высунулась рука с заряженным РПГ. Кумулятивный снаряд - никакой танк не устоит.

Водрузив тубус на плечо, я вышел из-за БТР. Танк медленно двигался нам на встречу. Всюду стелился чёрный дым, в воздух взмывала зернистая пыль. Рёв двигателя стоял невыносимый. От скрипа ржавых траков сводило зубы.

Поймав в прицеле танк, я на короткий миг изумился, признав в машине старую технику, участвующую в боях почти сотню лет назад. Музейный экспонат. Да еще и вражеский. До прихода императора Бронислава к власти эти земли нам не принадлежала, и всюду простирались непроходимые топи. Видимо, во время первой войны Высших этот танк и потонул со всем экипажем.

Мне выдалась уникальная возможность повторить подвиг дедов.

Улыбнувшись, я зажал спуск. Меня сильно качнуло, за спиной с земли поднялось облако пыли, когда снаряд с тяжёлым ударом полетел к цели. Всё прошло так быстро, что я даже не успел выпрямиться. От борта танка брызнули искры, раздался взрыв и густое облако пыли затянуло дорогу.

- Попал? – спрашивает Зазу, выглядывая из нутра БТРа.

- Быстрее, - рявкнул я, - тащи второй выстрел!

Ветер медленно разгонял пыль. По моему опыту боевых вылазок в тыл врага, подобное попадание, точно под башню всегда заставляло эту самую башню срывать с плеч с оглушительным грохотом, однако сейчас пугала тишина. Действительно, тишина в подобных ситуация пугает даже самых закалённых вояк.

Медленно, словно выползая из тумана, показался ствол танка, по-прежнему смотрящий в нашу сторону. Зазу немедленно вручила мне новый заряд, который я незамедлительно запихнул в гранатомёт и снова прицелился.

В тот день я проснулся с мыслями об охоте, но что выпадет возможность поохотиться на ТАКОГО зверя – знаете, лучше бы мы отправились зачищать очередную шахту.

В прицеле “раненый зверь” начал заливаться кровью, выть и стонать. Из дыры под башней вместо дыма и иск на землю хлынул раскалённый метал. Лился рывками, будто внутри техники билось сердце, и с каждым вдохом пульс утихал, но никто не исключает предсмертного рывка. Контрольный выстрел никто не отменял, даже в таких вопросах.

Нажать на спуск и выстрелить я не успел. Всё произошло так быстро, что даже выступившая на лбу капля пота не успела пересечь моё лицо.

Прогремел взрыв. Башню танка сорвало с плеч и подкинуло в воздух. Раскалённые осколки от разорвавшегося корпуса хлынули во все стороны. Застучали по броне БТРа, черканули по земле, подняв пыль, один – здесь отец прикладывает палец к правой щеке и указывает на огромный рубец, протянувшийся от края губы и до самой скулы – украсил моё лицо, а второй угодил в грудь. Меня спас доспех из кровомида и обычное чудо! Сантиметром выше и… Отец стукнул себя по груди, но восхвалять Императора не стал, хотя прекрасно понимал, что именно моими стараниями по-прежнему ходит по этой земле.

Меня швырнуло на дорогу, - продолжил Отец, - из-за сильнейшего удара в грудь я никак не мог сделать вдох, горела щека, заливая кровь мне под доспехи. Но самое важное – всё это время мои глаза были открыты. Всё это время я наблюдал за башней танка, поднявшуюся в воздух почти на тридцатиметровую высоту. А затем камнем полетевшую вниз. Вращаясь, брызжа искрами и выплёвывая клубы дыма, она с грохотом обрушилась на крышу деревенского дома, превратив его в гору досок и переломанных брёвен.

Ко мне подбегает Заза, помогает встать на ноги. Она громко вопит мне в ухо, чтобы я срочно забирался в БТР.

- Ты ранен! – вопит она.

- Нет! Всего лишь царапина.

- Что там у вас! – наконец появился Палёный. Рожа чёрная, вся в копоти, глаза бешенные.

- Починил? – спрашиваю я.

- Никуда не денется, заведётся, родная!

- Олег, - Зазу хватает меня за руку и пытается подтянуть к БТРу, - нужно уезжать, ты истекаешь кровью!

- Со мной всё в порядке!

Я продолжал вглядываться в остатки танка. Корпус с ходовой уцелели после взрыва, лишь место установки башки вывернуло наружу, а из нутра по-прежнему вырывались языки пламени. Я не мог оторвать глаз. Зазу продолжала мне что-то кричать, но я уже не слышал её. “Зверь” манил меня. Я не мог его вот так взять и оставить на дороге, даже не рассмотрев. Даже не насладившись видом добычи. Никакой охотник не допустит подобного!

Зазу послушно забирает из мои рук протянутый гранатомёт, а сам я вскидываю автомат. Немного взвожу затвор, чтобы убедиться в том, что патрон в патроннике. Отлично, всё на месте. И уже наведя дуло на остатки танка, я иду к своей добыче. Зазу повторяет за мной, обходит технику с левой стороны, когда я – справой.

Сожжённый остов танка напоминает распустившийся бутон розы, омрачённый вырывающимися наружу столбом дыма, и чем ближе мы подходим, тем тяжелее становится дышать. Едкий газ проникает в лёгкие, заставляя нас кашлять. Но мы не отступает. Странные ощущения. Я прекрасно давал себе отчёт в том, что если бы нам попался современный вражеский танк, коих я повидал не одну сотню, я бы даже не взгляну в его сторону. Там не на что смотреть, но тут совсем другое. Эхо войны. Целая эпоха вылезла из-под земли и хотела нас утащить за собой. Или не хотела? Дурные мысли лезли в голову. А может, этот танк нам хотел что-то сообщить? Или прогнать с этой земли… Ствол угрожающе смотрел нам в лица, но выстрела так и не прозвучало.

Мои мысли прервал детский плач. Вначале я не поверил своим ушам. Замер и опустил автомат. Прикрыв глаза, я вслушался, и убедился в том, что слух меня не подводил. Зазу быстро обогнула танк и подбежала ко мне.

- Олег, ты слышал? – встревоженно спросила она. - Мне не показалось?

- Нет. Не показалось.

Детский плач вновь вынудил нас насторожиться. Знаете, испуг – это нормально. Тогда я испугался. По-настоящему. И уже даже не припомню, когда испытывал подобное чувство. Первый день на войне напугает любого. Поток мыслей просто сумасшедший, и справиться с ним получается далеко не у всех. Вы прокручиваете в голове миллион сценариев; рывки, прыжки, выстрелы, ищите, где можно укрыться, думаете, как помочь товарищу с вспоротым животом, или гадаете - кому может принадлежать та оторванная рука, и не твоя ли она? Седина быстро ползёт по твоим вискам и за пару недель затягивает всю голову. Грязь – твоя вторая кожа, кровь – чистящее средство, ненадолго оголяющие плоть твоих ладоней. Мне всегда казалось, что я видел всё. Я был уверен, что больше ничего в жизни не услышу такого, что вновь меня по-настоящему напугает. Но детский плачь, вырывающийся из утробы взорванного танка впервые за долгое время пробудил во меня истинный страх.

Невозможно было поверить. Мне довелось слышать множество стонов и криков из объятой пламенем техники, но детский плач…

Взобравшись на борт, я вижу в глубине танка тебя, Бронислав, голым и грязным, покрытым копотью. Ты громко рыдал и извивался, лежа в лоно из расплавленного движка.

Вот такую историю поведал мне Отец, когда я попросил его рассказать о моём появлении на свет. Мне было интересно услышать его версию, ведь всё, что там произошло, я прекрасно помнил.

Отец лгал мне. В его рассказе концовка совсем не соответствовала правде, потому что я прекрасно помню тот день. Да, я попал в тело младенца, но мой великолепный разум остался при мне – и это было истинной мукой. Мукой находиться внутри пылающего танка, громко реветь и беспомощно размахивать руками. Моё крохотное тельце медленно впитывало исходящую от жара энергию, спасая меня от нестерпимой боли. Но вскоре энергии накопилось так много, что тело младенца не могло вобрать больше. Кожа начала испытывать жар, боль медленно окутывала моё сознание. Запертый в теле младенца я лишь мог громко реветь и болтать крохотными ножками, не в силах вылезти наружу. Я взревел с новой силой, и вдруг, сквозь вой пламени и треск раскалённого металла до меня донеслись голоса.

- Олег, ты слышал? – встревоженно спросил женский голос. - Мне не показалось?

- Нет, - ответил мужской голос. - Не показалось.

- Внутри младенец?

- Видимо…

- Но как это возможно? Ладно, не важно, нам надо убираться от сюда…

- Нет! – рявкнул мужчина на женщину.

- Куда ты? – взревел женский голос. – Сгоришь!

Невзирая на жар, мои глаза были всегда открыты, я не собирался принимать смерть как трус – с закрытыми глазами, уткнувшись лицом в землю. Я смотрел на небо сквозь вывернутый метал и вырывающиеся наружу языки пламени, потеряв всякую надежду на спасение. Меня предали, убили, и последнее, что отпечаталась на сетчатке моих глаз – лицо Фёдора с мерзкой улыбкой. Но тут вдруг сквозь марево жара я увидел новый лик, незнакомый мне. Мужская голова выросла надо мной и протянула руки. Лицо корчилось от жара, незнакомец громко взвыл от боли, но сумел схватить меня и вытащить наружу.

- Твои руки! – раздался женский голос. – Ты спалил всю кожу!

- Мне не больно, - спокойно ответил мужской голос. – Пламя… Пламя было магическим… Как странно…

Я хотел отблагодарить его за своё спасение, но вместо слов громко разревелся.

- Что оно такое? – спросил женский голос.

- Это не оно. Это мальчик, - уточнил мужчина. - Младенец. И я понятия не имею, как он тут очутился.

Мою крохотную ручку обхватила мужская ладонь. Пальцы грубо стиснули мою кожу, но я не почувствовал боли. Я ощутил нечто иное, поразившее меня. Накопленная энергия в моём теле быстро потекла прочь. Мужчина вбирал её в себя, а это подвластно лишь Шрамавым-рыцарям.

Мне повезло. Дважды.

Избыток энергии в моём теле медленно разрушает мой организм, разрядка нужна всегда, и мне грозила бы неминуемая гибель, не окажись я в руках шрамавого-рыцаря.

Мужчина спас меня, смело взобравшись на пылающий танк и без раздумий запустил руки в самое пекло. Он опалил плоть по локоть, теперь кожа напоминает растекающееся тесто с множеством рубцов и отверстий от пузырьков воздуха, а пальцы – узловатые ветви умершего дерева.

Для меня он – обычный смертный. Обычный смертный, вырвавший Императора из рук самой смерти. Отныне я обязан ему, я его должник, и проявить наивысшее уважение к этому человеку я мог лишь одни жестом – называть его Отцом.

В тот день они забрали меня в мой новый дом. Мы запрыгнули в БТР, где так приятно и знакомо густо пахло потом и раскалённым маслом, и помчались прочь. Я помню, как меня трясло, всё вокруг дребезжало и оглушительно ревел мотор. Отец обернул меня в грязный военный китель и всю дорогу держал, крепко прижав к себе руками. Всю правду моего происхождения знают четыре человека: Отец, Зазуля, Палёный и Князь Югов. Последний своим приказом поставил жирный крест на моей истории рождения, и даже изрядно подвыпившими, всем приходилось держать язык за зубами. Иначе последствия могли быть настолько не предсказуемыми, что вдруг вспыхнувшая война между княжествами покажется детской забавой.

Зачем Отец умалчивал детали от меня – не знаю, скорее всего опасается, что я могу сболтнуть лишнего, и тогда правда создаст вокруг меня страшный миф, способный навлечь неприятности не только на меня, но и на всё княжество.

Первые три года я пытался рассказать правду. Открывал рот и выплёвывал слова, борясь с непослушным языком. Вы даже представить себе не можете то унижение, которое мне пришлось испытать. Беспомощный младенец. Отец вслушивался в мои неразборчивые речи, а затем громко хохотал. Звал Зазулю, и тогда они вместе пытались разобрать мои слова. Импера… Уби… Преда… Я тыкал пальцем себя в грудь, бил ногой в пол, но вы же понимаете, как всё это выглядит движениями ребёнка. Им казалось, что я играю. Балуюсь, бросаясь неразборчивыми словами. Они не понимали. Мне хотелось покарать их, принудить встать на колени перед ликом самого Императора и заставить извиняться! Но на очередные мои выкрики и слёзы меня вынуждали заткнуться, оглушительно наорав. После пары месяцев такого воспитания всё желание заявить о своей Императорской принадлежности напрочь стирается. Мне было проще молчать, терпеливо дожидаясь возможности произнести всё нормальным, доступным языком.

Но чем старше я становился, тем меньше мне хотелось поведать людям правду. Меня ненавидели. Меня призирали. Обо мне мало говорили, но если вдруг губы пьяниц меня вдруг упоминали - то только как предателя человечества. Я взрослел, стараясь не обращать внимания. Откуда знать им правду? Откуда знать им, что меня предали и убили! Ультрамариновой купол полностью отрезал их от внешнего мира. И правды.

Когда я овладел языком, мне пришлось сделать сложный выбор.

Я решил молчать.

______________

Друзья, а я промолчать не могу. Если история нравится - поставьте лайк и не забудьте добавить книгу в библиотеку, чтобы не пропустить выход новый главы, и чтобы я писал для вас с удовольствием. Развитие истории в ваших руках, ну а я постараюсь выжить из себя все соки. Есть что сказать - оставь коммент. И огромное тебе спасибо, что уже дошёл до конца этой главы!!! С тебя лайк - с меня история.

Глава 6

Всё нутро купола презирало Императора.

Здесь Император – предатель, отказавшийся от своего народа. Чудище, обрекшее людей на невыносимые муки под удушающей тяжестью ультрамариновой клетки. Любое упоминание моего имени только в контексте трагедии. Мои именем не называют детей. Но моё имя досталось мне. Досталось как какая-то издёвка, напоминание, что когда был такой правитель, умеющий впитывать в себя неимоверное количество энергии, как я, когда меня впервые увидел отец. Я, по мнению отца, - шутка Императора. Его прообраз, отправленный людям только ради того, чтобы они не забыли своего правителя.

Мне было даровано моё настоящее имя только для того, чтобы народ не забыл предательство Императора.

Отныне я живу и росту под ультрамариновым куполом в собственной тени, вырваться из которой моя основная цель. Ежедневные тренировки с отцом укрепляют моё тело, изучения местной фауны и природы – мой разум, а погружения в местные феодальные разборки и делёжки – мой дух, ведь в раздоре властных людей я вижу своё спасение и возврат утерянной власти. Везде, где есть предмет спора, найдётся тот, у кого сил хватит отобрать всё. Нужно только вернуть силы! Научиться вновь ими управлять! Овладеть полностью телом и превратить его в непоколебимый и крепкий сосуд, способный скопить в себе столько энергии, что мне удастся с лёгкостью разрушить купол и с гордостью заявить своему народу, что ИМПЕРАТОР НИКОГДА НЕ ПОКИДАЛ ИХ ДУШИ! И НИКОГДА НЕ СМЕЛ ДАЖЕ В МЫСЛЯХ ПРЕДАВАТЬ ИХ!

Они увидят моё возращение, и вновь падут ниц лицом перед моим могуществом.

Шаг за шагом. Тяжко и невыносимо. Сложно, но терпимо. С боем и триумфом от победы я шагну чуть дальше. Туда, где земли, люди и солнце над головой узрят величии своего правителя.

И сейчас я совершу новый шаг к своему величию.

- Ну же, - рявкнул отец, - чего ты тянешь?!

Я стою перед полем высокой травы, скрывавшей в своих корнях самое подлое оружие человечества – мины. Мне шестнадцать, я умею выражать свои мысли, но всю правду о себе держу глубоко в душе, от куда изредка всё-таки доносятся отголоски моего величия. Все реплики отца в мою сторону я перевариваю со стиснутыми зубами и добела сжатыми губами. Их насмешки и упрёки меня бесят и раздражают, и если взрослый мужчина может их переносить молча, не обращая внимания на колкости, то гормональный коктейль подростка не позволяет мне промолчать:

- Помолчи, твой голос не даёт мне сосредоточиться!

- Огрызается еще, - заметил Палыч, усмехнувшись. – Олег, я бы не выдержал!

- Так иди к нему, и дай затрещину! – усмехнулся отце. - Разрешаю.

Я сделал первый шаг. Подошва ботинка примяла траву, наступив на мягкую почву. Ничего не произошло. Нарисовал ступней полукруг, ломая траву и срывая распустившиеся бутоны луговых цветов. Под ногой почва – и ничего больше. Да даже если бы там и была мина, особого вреда я не получил бы. Моё тело впитало бы всю выплеснувшуюся мощь, обдав меня только жаром. Но всё равно, каждый раз двигаясь в сторону неизвестности – мы всегда боимся допустить ошибку, способную откинуть нас назад – в прямом и переносном смысле. Мне уже приходилось наступать на мину, и вы знаете, в новом теле ощущения были не из приятных.

- Давай, Палыч, - крикнул я, делая второй шаг. – Иди сюда, дай мне затрещину!

- Ля, сучёшыш, - гаркнул Палы, - огрызается еще! Сейчас я тебя немножко ускорю.

Огромный мужик с изуродованным лицом вскинул автомат. Дуло предательски уставилось мне в спину, и весь цимус данной ситуации заключается в том, что пуля имеет все шансы полететь мне в след. Я поймал его взгляд и хищно улыбнулся.

Лязгнул затвор автомата.

- С ребёнком только так и можешь? – кивком головы я заманивал его к себе.

- Тебе необходимо воспитание, - прорычал мужик, - и ты его получишь, засранец!

Как жаль, что из всего разрешённого носить с собой оружия у меня лишь нож. Я, конечно, могу его выхватить с пояса и попробовать швырнуть в сторону Палыча, и промах полностью исключён, но какой в этом смысл? Потеряю оружие, превращу не на шутку взбесившегося мужика в разгневанного быка, да только он за мной так и не кинется в поле. Вот был бы у меня автомат, или на худой конец пистолет, я бы с удовольствием устроил дуэль в поле высокой травы. Тут бы он уже не выкрутился, быстро умолк, прекрасно зная, что одна пуля вреда мне не причинит. Две тоже, а вот три – еще не проверяли.

И кстати, по этой причине пистолет мне не доверяют. Лет шесть назад, когда я начал постигать пределы своего тела, мне удалось выкрасть у отца пистолет. О чём я тогда думал? Власть, и ни о чём другом! О своём могуществе! Я возомнил, что хватит одного выстрела – и моя сила вновь вернётся в моё тело. Глупец! Так опростоволоситься мог только совсем глупый юнец.

Я выстрели себе в левую ногу. Тело сумело поглотить только малую часть хлынувшей из дула разрушительной силы. Знакомый сладковатый привкус появился на кончике языка – первые потоки энергии хлынули по жилам, но в тот же момент всё оборвалось страшной болью. Пуля оставила страшный синяк на коже и сломала кость. Мне повезло, я мог бы остаться инвалидом и всю жизнь прихрамывать на левую ногу, но отделался хорошим подзатыльником, гипсом и месячным возлежанием в постели.

В тот день отец нашёл меня недалеко от усадьбы в тени деревьев, я лежал на земле и громко вопил от боли. Никак не мог сдержать себя. Меня испепелял стыд, я был противен сам себе. Я утирал слёзы, и ненавидел себя. Из последних воспоминаний прошлой жизни я помню оторванную правую руку… Я даже не пискнул! Моё лицо не скривилось от боли, и лишь хлынувшая изо рта кровь была неоспоримым свидетельством моей слабости! А тут… Мне было десять лет, наверно, плакать в таком возрасте простительно. Отец положил свою ладонь мне на плечо и вобрал те крохи полученной энергии, разрешая боли обрушиться на меня с новой силой.

Придёт время, и мои ладони ощутят не только рукоять пистолета. Обещаю! Вы еще упадёте на колено возле моих ботинок!

- Палыч, - крикнул я, - чем глубже я ухожу в поле, тем сложнее будет тебе отвесить мне подзатыльник! Испугался? Ну же, давай, беги ко мне быстрее, иначе в глазах Зазы ты снова окажешься простым балаболом!

Я вижу, как он поворачивает голову к Зазе и бросает взгляд полного недоумения. Слабак…

Широко улыбнувшись, я шагнул вперёд.

Раздался щелчок…

Улыбка не успела слезть с моего лица, как левая стопа резко дёрнулась, обжигающий жар закрался под штанину и побежал вверх по коже. Я не видел ослепительной вспышки, только услышал короткий хлопок. Высокие стебли травы с комьями земли швырнуло в сторону, я покачнулся. Всё нормально. Всё под контролем. Осколки и ударная волна остались под подошвой моего ботинка, наружу вышел излишек энергии, с которым я не смог совладать. Именно из-за этого Отец со своей бандой ждут меня в сторонке. К своим шестнадцати годам я еще не научился полностью вбирать энергию направленного взрыва. Путь к совершенствованию навыка - практика. Но лучший вариант – это когда практику смешивают с полезным делом.

- Бронислав! – проорал отец, без капли тревоги в голосе. – Ты в порядке?

Сплюнув попавшую в рот землю, я прокричал в ответ:

- Всё хорошо, Отец!

На кончике языка мерзкий вкус земли смешался с сладковатым привкусом энергии, жилы на ладонях заметно вздулись. Сжав кулаки, я ощущаю прилив сил и адреналина. Мне хочется идти дальше. Мне хочется, чтобы каждый шаг заканчивался взрывом. Возможно, сегодня именно тот долгожданный день, когда я смогу преодолеть свои рамки умений, впитать так много энергии, что ни один купол не устоит под разрушительным потоком энергии, пущенным вот из этих самых рук! Лишь бы не переборщить на первых порах, излишек может меня погубить.

Самоуверенность убивает.

Я делаю новый шаг. Ступня мнёт с хрустом траву, топчу землю, но всё в пустую. Двигаться аккуратно, размеренными шагами, чтобы после тебя люди смогли пройти шаг в шаг – халтура. Необходимо от каждого клочка земли забирать своё.

Сделав шаг левой ногой, я рисую ступнёй огромный круг. Трава трётся о штанину. В воздух взмывают мухи, огромная саранча разлетается в разные стоны, наполняя воздух хитиновым треском. И вдруг окружающие звуки в момент исчезают. Хлопок заглушает всё, даже отцовский крик. Взрыв прозвучал чуть громче первого.

Когда волна жара затухает, мне удаётся открыть глаза. Я вновь вижу перед собой знакомую картину. Ботинок немного утопает в рыхлой почве, где секунду назад разорвало мину. Легкую дымку быстро подхватывает тёплый ветерок и разносит по полю, прижимая траву к земле, будто невидимой рукой. От прилива сил скрипят зубы. Сердце колотится с такой силой, что на каждый стук - глаза будто погружаются во мрак. Затем снова просвет, и снова тьма резко набрасывается на меня, чтобы вновь отступить на короткий миг.

- Просили же: без лишнего шума! – кричит Палыч сквозь заливистый смех.

- Хочешь тишины! – кричу в ответ. – Иди сюда и сам выкапывай мины своими граблями!

- Нет, Броня, это твоя работа, за которую ты получаешь воду и хлеб, а также мягкую кровать и крышу над головой.

Придёт время, и ты сам приползёшь ко мне на коленях, слёзно умоляя предоставить тебе хотя бы прохладный уголок конюшни с кучей острого сена!

Мне сложно, но приходиться признать – всё даётся мне гораздо сложнее, чем я предполагал. Сладкая жизнь Императора закончилась, приходиться существовать в новой реальности, более жёсткой и беспощадной. Но в том и прелесть новой жизни – нет никаких границ, когда ты уже преодолел все сложности в прошлой жизни. Я прошёл всё, побывал везде, повидал так много, что не хватит и жизни дюжины смертных. Да, придётся пролить немало литров пота и крови, но результат превзойдёт все ожидания. И я уже на верном пути.

Внутри моего тела энергия несётся по жилам с сумасшедшей скоростью, и совершая новый круг внутри кровеносной системы, мой организм укрепляется, однако запас прочности есть у всего. Подавать энергию нужно мелкими порциями, иначе меня попросту разорвёт. Скорее всего, я еще смогу пережить взрыва три, может даже четыре. В любом случае сегодня я подниму ногу и ступлю на ступень выше своих возможностей! Я уже ощущаю как организм медленно, но уверенно свыкается с потоком силы. Мрак в глазах успокаивается, возникает всё реже и реже, замедляется пульс. Мне хочется больше…

Еще… Еще один шаг…

- Постой!

Голос отца раздался так неожиданно и так близко, что меня передёрнуло от испуга. Надеюсь, Палыч этого не увидел, иначе припоминать будет еще долго. Я замираю, опускаю ногу на землю, где уже ранее стояла моя стопа. Отец слишком близком, случись взрыв – и его может задеть. Зачем он это сделал?

- Отец, - говорю я, глазами шаря по траве перед собой, - зачем ты пришёл?

- Два взрыва, третий не потянешь.

- Потяну…

- Не потянешь! – гаркнул он, и его голос разбежался эхом по всему полю.

- Уйди, ты можешь пострадать!

Мне нужно прогнать его с поля. Гнусная ловушка. Пока он стоит позади меня, я не решусь сделать шаг вперёд, и, видимо, он это прекрасно понимает. Но я должен… Я должен идти вперёд!

Позади шаркнула трава. Отец приблизился так близко, что я ощутил прохладу от его тени на своём затылке, а затем и дыхание.

- Я уйду, - говорит он, - когда ты мне протянешь руку. Иначе мы вместе пойдём вперёд.

- Мне осталось пройти две сотни метров, я справлюсь. Я даже не ощущая внутри себя накопленной энергии.

Я соврал. Император, и вру. Но что не сделаешь ради власти. Да-да, приходиться врать и обманывать. Конечно, правда раздражает людей, все хотят жить в иллюзии лжи, когда в уши вливаешь исключительно несбыточные сценарии сладкой жизни. Реальность или ложь? Грязь и голод или надежда в завтрашний день?

- Отец, оставь меня…

- Вытяни руку! – прошипел он мне в спину. – Я не буду просить дважды.

Мои зубы захрустели от злости, голова затряслась. Слепни и мухи облепили вспотевшее лицо и полезли по сжатым гармошкой губам прямо в рот. Подросток внутри меня так и вопит во всю глотку – беги, не слушай отца, ничего страшного не случится! Ты сможешь! А нудный Император перечит ему – нет, остановись, если ты неверно оценил свои силы, твой организм не выдержит. Взрыв убьёт вас обоих!

Мудрое решение способен совершить лишь мудрый человек.

Я протягиваю правую руку за спину. Ладонь с огрубевшей кожей обхватывает моё запястье и сжимает пальцы. Сильно и грубо. Мне больно, но я молчу. Терплю, ощущая как энергия быстро вытекает из моего организма. Происходящее для меня является поражением. Я был в одном шаге от победы, не хватило всего пару шагов, я будто оступился, рухнул на землю, пропуская вперёд более сильного противника. Ну ничего, это не последний мой забег.

Когда моё сердце мирно билось в груди, а дыхание стало как у спящего, отец выпускает мою руку. Позади раздаются шаги, он уходит, аккуратно ступая по моим следам.

Ладонью я стираю пот с лица. До огромного сарая из сгнивших досок, внутри которого мы должны найти спуск в шахту, осталось чуть-чуть, почти рукой подать. Сидящие на крыше из металлических листов вороны раскрывают сточенные клювы и громко верещат, терпеливо дожидаясь, когда очередной бедняга подорвётся на мине, став огромным обеденным столом для целой стаи птиц. Не дождётесь!

Со стороны терриконов ударил теплый веток. Трава покладисто потянулась к земле, наполняя воздух приятным шелестом. Захрустели ветви на деревьях. Под самым куполом пробежала кривая молния, будто её рисовал раненый в плечо человек, яркая вспышка окрасила в фиолетовый проплывающие рядом белёсые облака, и я даже на мгновение прикрыл глаза. Какая мирная картина. И трудно поверить, что за ней скрывается смертельная опасность. Обман на каждом шагу.

Я оглянулся. Отец минул поле и уже стоял рядом с Зазулей и Палычем. Можно идти дальше.

Пройдя сто метров, мне удалось подорвать три мины. Какую никакую, но я вновь ощутил энергию. Вкус стал пресным, поток ощущался не так яро, не так сочно, как в первый раз. К хорошему быстро привыкаешь, однако в моём случае привычка закаляла не хуже ледяной воды.

Дальше я шагал увереннее. Страх остался где-то позади, в траве, когда уверенность вынуждала меня делать шаг за шагом, практически не замедляясь даже в моменты громких хлопков.

Последний взрыв мины я почти не заметил. Привычный хлопок не раздался, я не почувствовал жара, и только ударившая в голову вскипевшая кровь подсказала мне, что я впитал так много энергии, что вот-вот могу потерять сознание. Из носа на брызнула кровь. Ноги подкосило, перед глазами возник туман, да и слух начал подводить. Меня будто окружило эхо неразборчивых голосов. Но один голос я узнаю даже в бессознательном состоянии:

- Бронислав! - вопил отец. – Остановись!

Нет уж, ты меня не остановишь…

Сделав шагов десять, я вышел на утоптанную землю. Жидкие травинки с трудом пробирались к солнцу сквозь утрамбованный за десятки лет подошвой работяг грунт. Теперь я в безопасной зоне, хоть пляши. Земля в радиусе двадцати метров от амбара была пустой от мин. Иначе быть не может, минировать поле у себя под носом было как минимум глупо. Да и безопасную тропу старались всегда оставлять для местных рабочих, но как видите, мы нашли иной путь, чтобы не терять много времени.

Подойдя к сараю, я прижался спиной к почерневшим от времени доскам и сполз к земле. Над головой раздалось мерзкое карканье неудовлетворённых птиц. К их сожалению, сегодня никто не умер. Пока еще не умер…

Голодные вороны взмыли в небо, накрыв землю у моих ног дрожащими тенями. Голова трещит, взбесившееся сердце так и проситься вырваться наружу. Вглядываясь в поле высокой травы, я замечаю забавную картину. Когда отец уже пробирается по моей проторённой дорожке, Палыч стоит будто прикованный. Видимо, боится сделать первый шагнуть. И ему должно быть в двойне стыдно, потому что рядом с его лицом блестит широкая улыбка Зазы. Она поглядывает на здоровяка и кивает ему головой, зазывая на поле. Палыч громко рычит, сплёвывает. Видимо, он так и хочет произнести: “дамы вперёд”, но не может. Его поведение вызывает лишь улыбку, теперь у меня в рукаве завёлся козырной туз против его грязных, парой обидных выпадав в мою сторону. Поле травы нас рассудило.

Ну же, давай, иди, не бойся! Ох как мне хочется проорать на всё поле, чтобы он услышал каждое моё слово, но переизбыток энергии внутри моего тела медленно гасит моё сознание…

Вот и мой предел…

Глава 7

Палыч ломался недолго. Дождался, когда Зазуля шагнёт первой и двинул следом, направив автомат в сторону линии леса, проходящей за сараем и уходящей на восток.

К этому моменту отец уже преодолел поле, выскочил из травы и кинулся ко мне. Он опустился возле меня на колено, закинул автомат за спину и быстро хватает меня за руку. Грубо. Его пальцы с силой сжимают мою кожу, причиняя боль. Из моего носа несколько капель крови упали на его ладонь.

- Ты не слышал меня? – тревожным голосом произнёс он.

Я заглянул ему в глаза. В его взгляде гнева хватит на дюжину непослушных детей. Спорить с таким человеком – делать себе только хуже.

- Нет, - мямлю я, и его хвата становиться еще сильнее.

- Не ври мне, Бронислав! Когда я приказал тебе остановиться, ты дёрнулся. Ты слышал меня!

- Прости, но я правда не слышал твоих… приказов.

- Не язви. Ты прекрасно знаешь, что я отдаю всем приказы. За долгое время службы я разучился просить или упрашивать людей. Я такой, и ты обязан мне подчиняться.

- Подчиняться как Зазуля с Палычем?

- Да. Вы для меня семья, но нарушать дисциплину я никому не позволю. Глупец! Ты мог погибнуть. Ты мог подвести всю команду!

- Или семью?

- Да. Если тебе так будет проще, ты мог подвести свою семью. Доволен?

На кончике моего носа скопилась жирная капля крови. Утерев её рукой, я кивнул отцу в ответ. Да, я действительно был доволен его словами. Всё-таки в слове семья заложена куда большая сила и ответственность, чем в таких обозначениях группы людей как: отряд, команда и моё ненавистное – банда.

А вот и подоспели остальные члены семьи.

- Ну, Броня, - выкрикивает Палыч, прыгая по моим следам как кролик. – Сейчас ты у меня отхватишь хорошего подзатыльника!

Отец уже закончил. Энергия покинула моё тело, выпустив сознание из цепких лап. Высморкавшись остатками крови, я вдруг заметил протянутую мне руку. Отец помог мне встать, и даже отряхнул с моего плаща немного пыли и земли, осевшие после взрывов. Лёгкая улыбка на его лице не ускользнула от моих глаз. Он был доволен мной и одновременно горд. Жалко, что подобное чувство ко мне испытывал лишь он.

Диалога с Палычем мне не избежать. Однозначно, видя его безумный взгляд, мне удалось не на шутку разогнать кровь в его организме. Он выскакивает из травы. Неуверенный шаг сменяется более твёрдым и широким. Я улыбаюсь ему в лицо. И с каждым шагом моя улыбка становиться лишь шире. Палыч убирает автомат за спину, стягивает перчатку с ладони, он так и готов занести свою руку для удара. Ну давай, сейчас будет весело.

По правде говоря, отец вобрал в себя не всю мою энергию. Каждый шрамовой-рыцарь обладал своим внутренним объёмом, который мог заполнить чуждой энергией. Кто-то больше, кто-то меньше. Всё зависело от крепости организма. Еще до Фёдора мне попадались люди, которые умирали на моих руках. Избыток моей энергии сжигал их похлеще мотыльков в пламени свечи. Не знаю, чувствовал ли отец, что не сумел вобрать всё до последней капли, но поведение его не выдавало тревоги или испуга.

Мне только ухватиться за руку Палыча – и мужик познает такую ответочку, от которой явно не досчитается пары передних зубов. Ну же, давай! Иди ко мне!

Он в метре от меня. Рот злой, бешенные глаза скребут по моему лицу в попытке навсегда содрать ехидную улыбку, которой я ни капли не стесняюсь.

Моя рука наготове, его – тоже.

- Отставить! – взревел отец. – Порка только после задания! Вы мне нужны целыми! Оба!

- Оба? – рявкнули мы вместе с Палычем.

Меня искренне удивил слова отца. Какое глупое утверждение, ведь всем нам ясно - кто из драки выйдет целым, а кто не досчитается зубов.

- Зазу, Палыч, - скомандовал Отец, - быстро разобрали сектора. Мы с Броней осмотрим сарай.

Зазу вскидывает автомат, упирает приклад в плечо и двигает к левому углу амбара. Палыч повторяет действия, на бросает взгляд в сторону правого угла.

Помните я упоминал оторванную ногу? Так вот мои слова оказались пророческими. Осматривая подлесок рядом с сараем, на одной из сотни высоких сосен я приметил свисающую с ветки оторванную ногу. Плоть, видимо, сожрали птицы, а выбеленная на солнце кость спокойно держалась внутри изорванной до дыр штанине. Кто-то уже здесь побывал. Давно, но всё же.

Я указал отцу на оторванную конечность, но любопытства он никакого не проявил. Направив дуло автомата на деревянную дверь внутри огромной воротины, он потребовал от меня дёрнуть на себя ручку.

Моя ладонь легла на ржавый кусок металла.

- На счёт “три” дёргаешь на себя, - говорит он, кладя палец на спуск.

Я кивнул и замер. Когда прозвучала заветная цифра, я со всей силой дёрнул на себя. Эффект получился, мягко сказать, комичный. Дверь по-прежнему осталась на своём месте, даже не шелохнувшись, когда оторванная с корнем ржавая рукоять лежала в моей ладони.

Отец со всей ненавистью припомнил императора злым словом, сплюнул наземь, а затем резко прыгнул вперёд. Отцовский ботинок с грохотом обрушился на дверь. Взвыли сгнившие доски, поднялась пыль. Удар принёс куда больше эффекта чем мои попытки отпереть дверь более мирным методом. Сила – прекрасный ключ от любой запертой двери.

Ржавые дверные петли не выдержали удара. Дверь покосилась и со скрипом ввалилась внутрь сарая. Я начал потихоньку втягивать в себя воздух, никогда не знаешь, что может ожидать тебя за дверями. К моему удивлению, я ощутил довольно свежий воздух – прекрасный знак.

Убедившись, что воздух не отравлен посторонними газами или вонью разлагающихся трупов, я достал из нагрудного кармана фонарик и посветил внутрь. Яркий луч пронзил тьму, выхватывая парящую в воздухе пыль. Моя рука с фонарём медленно поплыла по воздуху, перемещая свет слева на право. Отец встал рядом со мной, и, продолжая целиться в темноту, опустился на колено.

Вибрирующий овал света пополз по полу, выхватывая част стены. Показались ящики с инструментами, сгнившие вёдра, в углу стояла лопата и грабли с крючковатыми черенками. На полу валялись сгнившие от сырости вещи, в которых можно было узнать рабочие робы. На некоторых проросла плесень. Пыль на полу лежала ровным слоем, что говорило о нетронутости шахты посторонними руками уже очень давно. Однако отец не собирался убирать автомат. В центре сарая мы увидели спуск в шахту, обложенный деревянным каркасом. Рядом на боку валялась опустевшая вагонетка с выпачканным угольной пылью нутром. Из широко разинутой пасти шахты выкатывался наружу стальной язык, блеснувший в свете фонаря двумя рельсами.

Во временя жестокой войны, взявшей название: “Равенства на крови”, промышленность нуждалась в невероятном количестве ресурсов. Гигантские печи, переплавляющие каждые сутки по нескольку десятков тонн метала требовали пламя с силой самого солнца. Даже сотня магов не могла обеспечить бесперебойный поток жара. Огонь угасал вместе с силой колдовства. Однако, обжигающее пламя с лёгкостью мог даровать уголь. По всей территории Атомной Росси каждый день открывались сотни новых шахт. В кротчайшие сроки мне удалось наладить ежедневный поток угля. Пламя в печи полыхало без устали. Расплавленный метал лился бесконечными реками, обеспечивая моё войско оружием, доспехами и гусеничной техникой, столь ценной при штурме городов.

Заброшенная шахта, в которую мы хотим попасть, была одной из миллиона, разбросанных по всей территории Империи. На дне каждой трудились тысячи людей, с гордостью и без капли сожаления расставаясь со своим здоровьем ради процветания человечества. Ради нового расцвета Империи, обеспечивающей защиту и крышу над головой всем нуждающимся. Внутри шахт велась своя война, иной раз куда кровопролитнее чем на перепаханных снарядами полях.

Герои были везде. Их вклад в мою победу невозможно оценить, и всё, что я могу им пообещать, – их имена будут воспеты в народных песнях, посвящённых моему воскрешению и возвращению законных земель моей Империи.

- Здесь никого нет, - говорю отцу, бросая свет фонаря в последний неизведанный угол.

Не произнеся ни слова, он поднимается с колена и ступает внутрь сарая. Я следом, продолжая светить фонарём, когда ствол отцовского автомата нервно дёргает из стороны сторону. Даже наверняка зная, что внутри никого нет, в воздухе сохранялось туго натянутая интриги. Плачевный опыт прошлого показывает, что враг, или голодная зверюга могла терпеливо дожидаться своей добычи под хламом разбросанного мусора. Или за грудой досок. Или за завалившейся на бок вагонеткой. Или за поваленными ящиками. Или даже за небольшим краном, вытягивающим стальными тросами из глубокой пасти шахты целые ряды вагонеток, забитых доверху углём.

Наконец, отец опускает автомат. Я продолжаю вести овал света через всё нутро сарая, но даже в тусклом отблеске фонаря я замечаю блестящее от пота лицо отца. Он по-прежнему напряжён, с опаской рассматривает валяющийся на полу хлам. Открывает пыльный шкаф, но не видит содержимого. Я хочу помочь ему, подхожу, но его рука быстро скользит к широкому поясу. Он достаёт фонарь и начинает им светить. Вместе мы изучаем содержимое шкафчиков – пусто. Везде пусто. Здесь нет ничего полезного, а даже то, что ещё можно забрать с собой – никакой пользы не несёт. Хлам. Мусор.

- Нужно позвать остальных, - произносит отец, пытаясь нащупать на груди спикер от рации.

Сарай наполнился эфирным шипением. Отец наклонил голову к спикеру и произнёс:

-Зазу… Палыч… Возвращайтесь…

- Приняла… - прошипел первым в спикере голос Зазулин.

Палыч молчит. Бровь отца напряжённо поползла вверх. Спустя пару секунд он решает повторно его вызвать, но в сарай неожиданно врывается огромная фигура, закрывая своим огромным силуэтом единственный проход наружу.

- Олег, - тяжело задыхаясь произнесла фигура, - я нашёл в лесу БМПэху.

Боевая машина пехоты. Почти тридцать тонн алюминия на гусеничной платформе с пушкой среднего калибра. Что-то между танком и БТРом, чье превосходство заключено в скорости и маневренности. Подобные машины предназначены для молниеносных нападений и быструю высадку десанта. Если проспать атаку хотя бы на несколько секунд – считай позиция потеряна, да и отступить тебе никто не даст – двадцати пяти миллиметровая пушка будет рвать плоть на лоскуты осколочными снарядами, словно голодный волк острыми зубами бедную овечку, и никакой кровомид здесь не поможет. Лишь милость Императора приблизит конец мучительной агонии. Но как бы враги не восхваляли своё творения инженерной мысли, мне часто попадались на глаза пылающие колонны вражьей техники вдоль моей границе. Дымящиеся остовы еще долго трещали и шипели от детонирующего боекомплекта, расплавленный метал впитывался глубоко в землю, а груды обугленных людских костей напоминали массовое захоронение внутри алюминиевой ямы. Будто машина не успела разродиться, обрекая экипаж на мучительную гибель.

- БМП? – уточняет Олег, без опаски поглядывая в сторону фигуры.

- Да, - отвечает Палыч, - вражью.

Не тратя и секунды на раздумья, Отец произносит:

- Идём!

Когда мы подходим к выходу, снаружи появляется Зазуля. В её взгляде любопытство и недоумение, вызванное заметным возбуждением на наших лицах.

- Палыч нашёл БМП, - бросает отец, проходя мимо Зазули.

Вчетвером мы заходим за правой угол амбара и уходим в сторону лесополосы. Палыч двигает во главе, глядя вперёд, что у него под ногами – ему абсолютно без разницы. Мы двигаемся уверенным шагом, слишком уверенным, будто впереди разминированное поле. Конечно, я не особо буду горевать, если Палычу оторвёт ногу, но за сохранность и целостность отца и Зазуля я сильно переживал.

- Там же могут быть мину, - обеспокоенно сообщил я отцу, поравнявшись с ним.

- Их там точно нет, - бросает Палыч, уверенно вышагивая по земле. – Опусти глаза.

Опустив глаза, я тут же хмыкнул. И как это я сразу не углядел, что мы двигались внутри неглубокого следа, оставленного гусеничной техникой. Для танка слишком узкая, а вот для трактора, или той же БМП – в самый раз. Впереди показались поваленные деревья. Стволы давно прогнили, а древесная кора укрылась под влажной шкуркой мха и лишайника.

Палыч с Зазу пошли по левой колее, мы с отцом – по правой.

- Палыч, - говорю я с усмешкой. – Как ты не испугался идти первым?

Зазу хихикнула, а огромный мужик громко взвыл на весь лес:

- Броня, не беси меня!

- Между нами от силы метра три, - продолжаю я дразнить мужика, - можешь попробовать рукой дотянуться. Или боишься?

- Бронислав, - в голосе отца гулко, как затвор автомата, лязгнула строгость. – Прекрати докучать Палыча. Он ведь может и сорваться.

- Так я ему и не мешаю…

- Прекрати!

Отчитывает меня, будто я какой-то мелкий пакостник. Кого он из себя возомнил? Героического отца, воспитывающего ребёнка-хулигана? Если бы ты знал, отец, кто идёт позади тебя… Если бы вы все знали, кто идёт позади вас и прикрывает ваши спины. Я пытаюсь сосредоточиться на важных свершениях, на покорениях новых земель, на судьбоносных решениях, которые мне придётся принять ценой жизней тысячи смертных, но мой великий Имперский разум продолжает страдает от подростковой глупости и кипящих в жилах гормонах. Мне сложно сдерживать себя от глупых поступков, но нужно признать – отец отлично справляется с этой работой. Всё же, пока я не совладаю со своим телом окончательно, мне придётся прислушиваться не только к отцовским замечаниям, но и советам.

Колея обогнула два огромных дуба и потянулась в лестную тьму. Мы зашли глубже. Глаза быстро привыкли к темноте, но с каждым шагом под ноги попадались сухие ветки или муравьиные горки, об которые я спотыкался, и от неминуемого падения меня спасала отцовская рука.

- Осторожно, - говорит отец, хватая меня под локоть, когда в очередной раз я чуть не рухнул в траву. – Здесь могут быть мины. Никому не сходить с колеи!

Спустя несколько минут Палыч произносит:

- Вон он, - вскидывает руку и указывает пальцем в сторону огромной кучи из веток и прогнивших стволов деревьев.

Метрах в двадцати я замечаю стальной зад закопавшегося в землю по катки БМП. Перед тем как окончательно встрять, машина резко взяла влево, срубив своим весом десяток деревьев. Правая сторона разута – стальную гусеницу размотало, судя по всему, БМПэха подорвалась на мине, и только когда машина отказывалась двигаться дальше, экипаж десантировался и разбежался по лесу. Возможно, они еще и отстреливались на ходу. Башня была повёрнута в нашу сторону, уставившись 25мм пушкой куда-то нам за спину.

Отец махнул мне рукой.

- Бронислав, - произносит он, бросая взгляд мне в ноги, - не оступись.

Подошва моих ботинок нащупывает ту самую сорванную гусеницу, протянувшуюся от БМПэхи почти на десять метров. Покрытый ржавчиной стальной каток глазами приметить практически невозможно, толстое одеяло из колючек, пожухлых листьев и прорезающейся сквозь щели травинок полностью укрыло сорванную гусеницу.

- Уверен, что вражий? – спрашивает отец, обращаясь к идущему напротив Палычу.

Огромный мужчина с автоматом на перевес и взмокшим от пота лицом громко смеётся. Недолго. Взгляд отца вынуждает его быстро умолкнуть и состроить на изуродованном шрамами лице подобие невинности. Сплюнув, Палыч отвечает:

- Детище англосаксонской инженерии. Ты только глянь на него - хлюпенький, больной, способный только огрызаться и шипеть как щенок. Не более. И вспомни наши машины, построенные Императором! Загляденье! Огромные звери, способные от этого леса оставить дымящиеся угли и пни!

- Этот щенок не слишком глубоко забрался? – спрашивает отец, когда мы упираемся в заднюю часть машины.

- Они явно заблудились. На этой линии фронта активные бои не велись, - с умным видом начал рассуждать Палыч, бросая взгляд в сторону шахты. – Дезертиры. Бежали с поля боя, да вот с направлением ошиблись.

- Считаешь, БМПэха очутилась здесь еще до купола?

- Точно сказать не могу. Машина гниёт под солнцем уже лет десять, не меньше, - Палыч проводит ладонью в кожаной перчатке по массивной стальной двери в задней части машины.

На землю посыпалась пыль, хлопья ржавчины с облупившейся краской и высушенные комья из листьев и сосновых игл. На обнажившемся металле проявился с трудом различимый номер “44” – принадлежность к полку или бригаде.

- Не припомню, чтобы у Фишеров было что-то подобное, - констатировал Палыч, разглядывая номер. – После купола у них еще оставалась похожая техника, но мы быстро разобрали её на запчасти, полностью лишив Фишеров острых клыков!

Палыч кривит рот и громко рычит, повторяя рык зверя-победителя. А затем добавляет:

- И номера на их технике были трёхзначные.

Глава 8

На Запорожской границе, еще до появления купола, стояли вражеские войска под командованием Адама Фишера. Я был наслышан об этом сильном колдуне еще когда был Императором. Лично я не собирался вступать с ним в бой – работа для моих солдат и боевой технике, давно доказавшей свою эффективность в решение подобных вопросов. И теперь сильно жалел, что лично упустил возможность сразиться с ним в бою. Его войска продвинулись довольно глубоко, о чем я лично узнал здесь, под куполом. Какая ирония: в теле юного паренька я обладал информацией куда большей, чем мог владеть, будучи Императором. Но это не глупость. Скорее – наивность, вызванная привычкой побеждать. И чем больше я узнавал о врагах, успевших проникнуть на мои земли, тем крепче злость выкручивала мои кости.

Я был сильно удивлён, и не менее поражён настойчивости Фишера. Единственный, кто сумел пересечь границу моих владений и остаться в живых. Да еще и так глубоко забраться!

Но не стоит им так сильно восхваляться. У каждой победы есть своя цена, и парой цена настолько высока, что восполнить её уже не получиться. Даже новыми победами.

Он не стратег, и далеко не умный парень.

Каждый квадратный километр моей земли давался огромными потерями среди солдат и техники. Цифры меня ужасали, казалось, само безумие двигало вперед этого выжившего из ума чародея. Однако, Фишера это никак не волновало. С потерями он не считался. Кровожадность и стремление к власти вынуждало его ежедневно забрасывать тысячи людских душ в печь войны. Да и с поражением он особо не мирился, а вырванный огромным количеством потерь крохотный кусок земли преподносил всем как великую победу.

Когда появился купол, все “великие победы” Фишера обернулись для него и его рода проклятьем. Те жалкие километры, что им удалось завоевать, и на которых они построили своё родовое поместье, оказались точно под куполом.

Смешно говорить, но данное событие спасло ему жизнь. Уберегло от моей кары, ведь если бы не купол и моё убийство жалким предателем, я бы с удовольствием явился в их поместье, и стёр бы все упоминания о Фишерах. Да, в редких случаях моя Империя теряла земли, но ненадолго. Я всегда забирал своё, и чтобы у врага больше не появилось желания вновь подойти к границе моих земель, я позволял себе оттяпать еще несколько квадратных километров вражеской собственности. Чаще, забирал куда больше. А лучше – так вообще всё, чтоб другие боялись.

Рано или поздно я заберу своё! Вот этими руками загребу так много земли, что любой местный князь позавидует даже крохотной горсти песка на моих ладонях!

Палыч стучит кулаком по стальной двери.

- Слышите? – спрашивает он, прислоняясь оплавленным кусочком уха к ржавому металлу.

Глухой отклик из нутра двери мне ничего не сообщил, как и остальным.

- Горючка, - улыбаясь мурлычет Палыч. – Горючка еще сохранилась.

Недоумение на наших лица Палычу пришлось стирать быстрым экскурсом по технике. Он объяснил, что толстенные двери использовались как дополнительные бензобаки. После появления купола любой ГСМ считался небывалой роскошью, запасы которой хранились в княжеских поместьях под оком дюжины солдат. Но как любой невосполнимый товар, ГСМ быстро закончился. Под куполом не было нефтедобывающих скважин, а тем более перерабатывающих станций. Бензин стал дороже золота. Соляру выменивали на скот. Техника должна была отстаивать интересы княжества ежедневно, иначе та самая граница могла быстро прохудиться.

Шла война на истощение. Первый, у кого обнажится дно топливного бака – проиграл. Запасы у всех подходили к концу, а мирного договора между княжеством еще не существовало, когда остатки мозговитых инженеров вместе с магами не открыли свойство любопытного артефакта. Да и артефактом ЭТО обзывать у меня язык не поворачивается.

После очередных “родов” АЭС группа охотников вышла на необычного лося. С виду он был обычным, обгладывал мясистые листвой ветви, когда пуля пронзила его череп. А вот когда его выпотрошили, тогда и всплыла его необычность. Его сердце билось. Огромный кусок мышцы сокращался, выпуская из клапанов воздух с такой силой, что первый охотник, решившийся взять сердце зверя в руки, лишился ладоней. А дальше – дело техники.

Охота вдруг превратилась в прибыльное дело. Даже сейчас.

При помощи магов и инженеров всю технику в спешке переоборудовали, заложив в центр чугунных двигателей мощные звериные сердца. Отныне, фраза: мотор – сердце машины - обрела буквальный смысл. Вместо масел заливалась звериная кровь, а цилиндры двигались при помощи мощного давления, создаваемого бьющимися сердцами. Жуткая конструкция. Но порой война порождает такое уродство, что прекращаешь верить в человечество.

Власть не брезгует ничем.

И страшно представить, к чему бы пришёл прогресс, не открой человечество ископаемые.

- Нужно проверить, что внутри, - говорит отец, хватая ладонью огромную рукоять двери.

- Не откроешь, - усмехнулся Палыч, стукнув ладонь по корпусу машины. – За долгие года эти двери прикипели.

- Уверен?

В отцовских жилах текла моя энергия, о чём, видимо, Палыч не догадывался. У каждого шрамавого-рыцаря есть свой предел поглощённой силы, только в отличии от моего родового дара, они эту энергию либо потихоньку выдыхают, либо могут воспользоваться, усилив прикладываемую силу. Особо одарённые могу излечить любые виды повреждений, бывало, и оторванную конечность обратно приживляли. Я видел подобное на поле боя, когда Фёдор лишился обеих ног. В тот день я даровал верному другу щедрый кусок своей силы, позволивший ему не остаться калекой. И чем он мне отплатил?

Лицо отца напрягается. На лбу и шее проступили голубоватые вены. Крепко сжатые зубы обнажились в дыре сузившихся губ. Ладонь, держащаяся за рукоять двери, затряслась, вызвав в очередной раз улыбку на лице Палыча, но раздавшийся скрип полностью стёр усмешку.

- Ну хорошо, - немного с удивлением произнёс Палыч, сложив руки на груди, - ручку ты смог опустить, а дальше что…

Раздался металлический скрежет. По дверной кромке ржавчина покрылась сотней расползающихся паутиной трещин, на землю посыпалась пыль. Поначалу дверь не поддавалась, сопротивлялась до последнего, стоная на весь лес, но Отец - мужик непробиваемый. Так просто не отступится. Всегда возьмёт своё.

Взвыв просто невыносимым скрипом, дверь поддалась. Отец давит на себя. Показалась узкая щёлка. Всё это время Палыч наблюдал за отцом. Он жаждал помочь, но я видел, как он с опаской бросал взгляд на широкий кусок земли между им и отцом. Шаг помощи мог стать роковым. Мина – и нет ноги. И это в лучшем случае.

Но Палыч находит иной выход.

Убрав автомат за спину, он закидывает ногу на гусеницу, руками хватается за борт и, отталкивается правой ногой от земли. Мне казалось, что такая огромная туша и на сантиметр не сможет оторваться от земли, а тут взмыл, будто и не весит ничего. Кряхтя, заливаясь потом, с трясущимися руками, но Палыч преодолевает почти двухметровую высоту и забирается на борт. Конечно, Зазуля под конец помогает ему закинуть ноги, что вызывает у меня только улыбку.

- Броня, - пыхтит Палыч, усаживаясь на броню, - не смей!

Мужик пытается встать на ноги, но не замечает над своей изуродованной головой торчащий из башни орудийный ствол. Глухой стук. Отборная порция мата.

- ЗАРАЗА! – вопит Палыч.

Я с трудом сдерживаюсь, чтобы от смеха не упасть на землю.

Растирая затылок ладонью и аккуратно ступая по броне, боясь задеть различные выступы - ручки, торчащие штыри, огромные головки болтов, помятые триплексы, крюки и сетку радиатора - встаёт напротив отца. Ставит грязный ботинок на толстенную кромку двери и начинает давить ногой, помогая отпереть приржавевший кусок стали.

- Твою помощь сложно переоценить, - хрипит отец, отпирая дверь.

- Не за что, - бросает сверху Палыч, убирая ногу с двери, а затем уходит в сторону башни.

Я подкрался к отцу. Будучи Императором, я никогда не проявлял интереса как к нутру машин, так и к их системе управления. Для меня было важным их боевое орудие и выживаемость на поле боя. Всё остальное – бытовуха. Но тело юного паренька горело любопытством, с которым я не смог совладать.

Я выглянул из-за отцовского плеча и бросил свой любопытный взгляд в нутро БМПэхи.

Ничего интересного. Как и в сарае с шахтой здесь царил хаос и разруха. По полу были разбросаны различные вещи в военной окраске, потускневшие стрелянные гильзы, пустые ящики, пучки проводов, листва, сухие ветки. Стены покрывали странные царапины, такие же отметены я увидел и на внутренней стороне раскрытой двери. Глубокие, краска содрана до металла.

- Олег! – кричит Палыч, - зря мучался с дверью. В башне люк не заперт.

- А ты в него влезешь? – переспрашивает отец, вглядываясь в нутро машины.

- Я – нет, - отвечает Палыч, а вот моя голова… Влезла… - раздалось эхом внутри машины. – И ствол заряжен! Мож пальнем?

- Отставить!

Отец убирает автомат за спину и залезает внутрь. Раздался скрежет гильз, часть из которых брызнула наружу. Следом вывалилось пару ящиков, а за ними на свет вылезла голова отца. Глаза напуганы. Он даже не пытался этого скрыть.

- Зазуля! – гаркнул он. – Быстро возьми сектор.

Зазу немедленно опускается на колено, вскидывает автомат и начинает стволом водить от одного дерева к другому.

- Что случилось? – спрашиваю я.

- Внутри медвежата, - отвечает оцте, глотая скопившуюся слюну.

- Живые? – раздаётся эхо внутри машины.

- Нет! – нервно отвечает отец. - Мумифицированные.

Не опуская ни на секунду автомат, Зазуля оборачивается к нам и спрашивает:

- Думаешь, мать где-то рядом?

- Скорее всего медведица выбрала заброшенную БМПэху в роли берлоги. Обзавелась потомством, но что-то случилось, и в её отсутствие двери захлопнулись. Или медвежата угодили внутрь через люк башки, а вылезти наружу не смогли. Как давно это произошло – сказать сложно. Червей нет, птицы не клевали. Кожа иссохла, шерсть на месте. В любом случае, пока запах медвежат держится – мать никуда не уйдёт.

Отец прикусывает губу, осматривается по сторонам, будто ожидая нападения в любой момент, а затем добавляет:

- Зря мы открыли эти двери.

Покинув машину, Отец перехватил автомат и проверил наличие патрона в патроннике. Рукой похлопал подсумки на груди и поясе. Это был его некий ритуал, после которого не минуемо начиналась стрельба. Заметив действия отца, Зазу повторяет за ним. Только Палыч ничего не подозревал, ковыряясь возле застывшей башни.

- Палыч! – рявкнул отец. – Уходим, немедле…

Договорить отцу помешал звериный рёв. Метрах в ста от машины, куда смотрел автомат Зазы, мы видим огромную насыпь из кучи веток, присыпанных листвой и содранными кусками древесной коры. Куча шевельнулась. В тот же миг автомат Зазы выплюнул десяток пуль. Раскалённые гильзы застучали по броне, огненные вспышки осветили вспотевшее лицо женщины.

Я немедленно перешёл по земле к Зазуле, отец, не опасаясь мин, зашагал за мной. Встав позади женщины, отец вскинул руку, приказывая мне отступить назад.

- Броня, назад!

Отец был груб, но сейчас его можно понять. Мешаться под ногами - не лучший вариант.

Ситуация быстро набирала обороты.

Когда десяток пуль раскалили ствол отцовского автомата и угодили точно в кучу веток, лес вдруг обезумел. Вороны над нашими голова взбесились. Громко каркая, срывались с веток и перелетали с одного дерева на другое, отбрасывая на нас кривые тени. Палыч уселся на колено возле башни, прицелился, но от стрельбы в пустоту воздержался. Экономил патроны. Его автомат молчал, как и он сам. Было слышно лишь тяжёлое дыхание и скрип его доспехов.

- Олег, - шепчет Палыч. – Уходим?

- Слезай, - шепчет ему в ответ отец, - медленно…

Палыч даже не успел встать с колена, как куча веток будто взорвалась. В тени густых ветвей невозможно было разглядеть проснувшееся чудище, но мы уже догадывались, кто мчался нам на встречу.

В прорезающихся сквозь листву солнечных лучах мелькнула серая шкура. Автомат отца взревел, но заглушить медвежий рык не сумел. Это был рёв гнева, но не боли. Вонзившиеся пули в шкуру, к нашему удивлению, даже не замедлили зверя. Вместо крови в воздух хлынули снопы иск. Зазу перехватывает автомат поудобнее и вновь жмёт спусковой крючок, прикусив губы. Поведение пуль всех удивило. Три трассера будто отрикошетили от шкуры медведя, улетев в соседние деревья и в небо, а вот четвёртый - потух в теле зверя. Медведь дёрнулся, и только сейчас мы услышали стон. Огромный силуэт сделал пару неуверенных рывков в нашу сторону, наполняя лес влажным фырканьем. Мохнатая туша обрушались на четвереньки и заскребла землю огромными когтистыми лапами.

Мы явно его разозлили.

Наша передышка продлилась недолго. Я только успел выдохнуть, как медведь снова бросился в нашу сторону. Снова оглушительно заверещали автоматы, гильза сыпались на землю будто слёзы женщин, оплакивающих тела мужей перед похоронами.

Рассыпая искры и заливая кровью траву, медведь сумел добежать до БМПэхи без проволочек. Перед самым носом машины, массивное звериное тело попало в яркие лучи солнца, и снова мы были поражены увиденным.

Почти трёхметровая медведица была частично закована в стальной каркас с подобием грудных плит. Массивные наплечники из бутерброда мятых листов металла врезались так глубоко в кожу, что росшая по краям шерсть полностью скрывала место стыка стали и плоти. И раны, судя по всему, не заживали. В лучах солнца поблёскивали свежие струйки гноя, текущие по всем элементам звериного доспеха. Было очевидно: каждое движение причиняло боль, превращая косолапую в комок чистой ярости. Брюхо зверя скрывалось за подобием лоскутного одеяла, сшитого всё из того же металла, успевшего покрыться вмятинами и оплавленными дырами от пуль. Перепачканная землёй защита брюха не выдержала напора пуль, медведь истекал кровью. Раны страшные, но не смертельные. Они даже не помешали зверюги со всей мощью обрушиться на БМПэху. Подвеска взвыла скрипом, машина наклонилась в бок вместе с Палычем.

Мы быстро отступили метров на пять по колее, видя, как Палыч в последний момент успел ухватился за орудийный ствол. Он хотел спрыгнуть к нам, но сейчас ему было важно удержаться, и не угодить в когтистые лапы.

Я искренне был впечатлён мощью медведя. БМПэха заскрежетала с новой силой. Левая сторона оторвалась от земли, и, если бы не прихваченная корнями левая гусеница, точно бы рухнула на бок.

- Олег! – кричит Палыч, - Убейте эту тварь!

Два ствола выплюнули дюжину путь в сторону медведя. Тройка пуль врезались в броню со стуком, сверкнув искрами. Часть проглотил доспех зверя, и парочку угодили в шею.

Оглушительно взревев, зверь отступил. Машина с лязгом рухнула на место, только вот Палыча не видать!

- Палыч упал! – кричу Отцу.

- Вижу!

Медведь прятался за машиной. Мы не могли обойти БМПэху, да и какой смысл вступать с этим обезумевшим существом в ближний бой. Конечно, мы кусали его, больно, но вот убить – это надо постараться.

За машиной ревёт зверь. Я единственный, кто может сойти с колеи и отыскать Палыча, и сейчас главное, чтобы он по возможности, не шевелился.

Я перехожу на соседнюю колею, обхожу машину справой стороны. Не успел выглянуть из-за брызговика, а уже слышу знакомое кряхтенье.

- Палыч, - шепчу я, - не шевелись!

Выглядываю из-за приоткрытой стальной двери. С правой стороны от машины на земле на четвереньках стоит огромный мужик и пялиться на меня бешенными глазами. Пот заливает лицо, губы без устали что-то нашёптывают, но я ничего не слышу. Рядом с ним трава хорошо примята, и то, что он еще не подорвался – удача.

- Не шевелись, - шепчу я.

Оставаясь на коленях, Палыч выпрямляется, перехватывает автомат. Медведя не видно, но звериный рёв не утихает. Я вижу, как за Палычем у самой морды машины мелькает стальной наплечник, поблёскивает на солнце лоснящаяся шерсть. Зверь там, притаился.

Сзади меня вырастает человеческий силуэт. Ствол автомата повисает в воздухе рядом с моим правым ухом. Если сейчас он выстрелит – я могу оглохнуть, или впитать энергию выстрела, к сожалению, мой дар не предсказуем, пока я им не овладею в совершенстве.

Вместо выстрела я слышу отцовский шёпот:

- Иди за ним.

Глава 9

За моей спиной в воздухе повис отцовский автомат. Он мог открыть пальбу в любой момент, стоит зверюге только показать зубы. Пуля – дура, могла мне и спину продырявить и в затылке дырочку оставить. Как сработает мой дар – я еще не знаю. Лучше перестраховаться.

Я пригнулся и двинул вперёд за правый борт машины. Первый шаг был самым страшным, мины могли быть где угодно, но стоило мне ступить на траву, как я с облегчением выдохнул. Видя моё напряжение, отец немного отошёл, прячась за распахнутой дверью – какая ни какая, но крепкая защита от осколков.

Я ступал аккуратно. Шуршание травы под ногами звучало куда приятнее щелчков активации мин. Увидев меня, Палыч сильно занервничал. Толи за меня, толи из-за того, что если сейчас выскочит зверюга, то тут такое начнётся. По его глазам я вижу, что он уже готов сам вот-вот сорваться с места. Да, неприятно, когда в спину тебе дышит разъярённый зверь, а вокруг лежат мины. Что выбрать?

Я делаю три шага и наступаю на мину. Раздался щелчок, хлынувший жар пробежался по телу. Рыхлая земля плеснула во все стороны, и даже попала в лицо Палычу. Получив первый прилив энергии, я сразу же сделал новый шаг.

- Не двигайся! – шепчу Палычу сквозь зубы. – Не шевелись!

Покрытое уродливыми шрамами лицо закрывает глаза, истерзанные губы дёргаются, нашёптывая толи молитву, толи какую-то непонятную мне мелодию. Пусть делает что угодно, пусть даже обоссытся, может махать руками, но только пусть оставайся на месте!

Новый шаг подарил спокойствие и тишину на короткий миг. До Палыча – несколько метров. Мой ботинок приминает траву и усердно впивается в землю в поисках скрытой угрозы, как вдруг медведь выскакивает к нам на встречу. Из пасти с огромными зубами вырывается дикий рёв, во все стороны брызжет густая слюна. Шкура на морде испорчена множеством длинных рубцов, левое ухо оторвано, однако оба глаза на месте, и оба с яростью впились в спину мужчине, покрытую плащом из кабаньей шкуры.

Над головой просвистели пули.

За спиной заработал отцовский автомат. Огненные черты пронзили воздух рядом с головой Палыча и ушли точно в грудь зверя. Когда пуля попадала в плиту на груди, раздавался звон, будто кто-то бил молотом в колокол. Громко и звонко. После мясистых звуков, гонг сменялся воплем и тяжёлым рыков.

Свежие раны вынудили зверя отступить, что позволило мне совершить еще два шага вперёд.

- Палыч, - говорю я, когда до мужика остаётся несколько шагов. – Закрой глаза и сгруппируйся.

Конечно, ему деваться некуда, но меня не покидало стойкое ощущение, что здоровый мужлан ослушается, плюнет мне в ноги и побежит прочь. Но, когда хочешь жить, внемлешь и словам ребёнка. Он прикрывает глаза и пытается натянуть плащ на голову.

Я делаю шаг. Взрыв. Энергии во мне так много, что я уже не могу полностью впитать всю силу взрыва. Из-под подошвы ботинка часть осколков вырываются наружу раскалёнными штрихами; высекают искры с борта машины, поднимают пыль с земли, срубают целые пучки травы у самых ног Палыча. Мужчина дёрнулся. Замычал, но быстро утих, подавив боль. Несколько осколков угодили ему в грудь, оставив на кровомиде уродливые борозды. Не смертельно, а вот мужской подбородок получил сполна; нагрудная пластина, вбирая в себя мощь осколков, резко подпрыгнула, как бешенная лиса. Палычу еще повезло, что все зубы остались на месте. Я лично видел, как в подобных ситуациях у людей ломало челюсти, а в худшем исходе – лопался череп.

В ушах звенело, но рёв медведя донёсся до меня без труда. Тяжёлая машина пошатнулась, утопленные в землю катки натужно взвыли, принимая на себя вес машины. Заскрежетал металл на бортах. Судя по всему, наша суета рядом со склепом бедных медвежат не на шутку раздражало медведицу. Разрывы мин лишний раз провоцировали убитую горем мать.

Морда машины немного накренилась, загудел металл. Раздался скрежет, будто кто-то острым копьём пытается пробить доспех воина, но наконечник срывается и скользит по плите, высекая искры. Еще этого нам не хватало…

Медведица взобралась на БМПэху и полезла на башню.

Отец с Зазулей начали щедро заливать её свинцом. Пули забили о жуткие, абсолютно бесчеловечные доспехи, впаянные в тело медведя. Брызнули искры, брызнула кровь. Пока медведица вопила от боли, я громко крикнул:

- Палыч! Вставай!

Мужик совсем потерялся. Обхватил голову руками, вжимая со всей силой ладони в уши. Рот открыт, глаза закрыты.

- Палыч!

Еще несколько разрывов – и я свалюсь без сознания. Кровь уже хлещет из носа, заливая нагрудные подсумки и защитный плащ. В глазах темнеет, и лишь благодаря разлившейся по телу энергии у меня получается подойти к мужчине и схватить его под руку.

- Вставай! Немедленно!

Пытаюсь поднять тушу с земли. Под ногой раздаётся хлопок. Энергия бьёт в ботинок с такой силой, что подкашиваются ноги. Я припадаю на колени рядом с Палычем. Зверюга на машине орёт еще громче. Пули продолжают с чавканьем наполнять тело медведицы, высекают искры и рикошетят по броне. Опасность куда не глянь! Куда не плюнь, везде может поджидать тебя смерть.

Оглушительный рёв обратился на нас. Приподняв голову, я замечаю медведицу. Зверюга перемещается на край машины, поближе к нам, оставляя на броне пятна крови. Автоматы умолкли совсем ненадолго, быстрая перезарядка, и воздух вновь наполнится оглушительными хлопками. Когтистая лапа проносится в метре от меня. Залитая кровью морда раскрывает пасть и ревёт. В её взгляде пылает гнев, тело грациозно извивается, демонстрируя мне всю силу и мощь, о которой человеку не позволено мечтать даже во снах. Но только не Императору…

Если бы она хотела убить меня – я бы уже валялся на земле со вспоротым горлом и вырванным лицом.

Медведица отпугивает нас. Она не хочет драться, она лишь хочет, чтобы мы ушил прочь.

- Хорошо, Милая, - гладя на медведицу, говорю я. – Мы уходим! Мы не тронем тебя.

Быстро бросаю взгляд в сторону отца. Он с Зазулей стоят в колеи, в метрах двадцати от машины. Новые рожки уже примкнули к автоматам, отец взводит затвор, а затем отпускает его и вскидывает автомат.

- Отец! – кричу я. – Не стреляйте!

Он не слышит меня. В грохоте двух стволов даже мыслей своих не услышишь.

Облако пуль вновь накрывает медведицу. БМПэха заходила ходуном, брызги крови долетели даже до меня. Я смотрю на отца и машу ему руками.

- Остановитесь! Она не хочет нас убивать!

Но меня никто не слышит. Слышит… Точно! Падаю на колени возле Палыча. Мужик по-прежнему в коматозе, крутит головой, боясь убрать ладони от ушей. На груди замечаю спикер от рации. Вот он то мне и нужен! Ладонью срываю его и тяну к своим губам. Вдавив кнопку передачи, громко ору в спикер:

- Отец, не стреляйте! – смотрю в их сторону, - Не стреляйте!

Свинец продолжает стучать по броне машины, мучать медведицу и врезаться в деревья далеко позади нас. Автоматы не утихают.

- Отец! – кричу я в спикер. – Отец! Не стреляйте!

Почему он не слышит? Почему… Меня охватывает злость, стиснув губы я со всей силой швыряю спикер на землю, и только сейчас вижу оборванный провод, уходящий в спикер. Вот и ответ на мой вопрос. Видимо осколком посекло. Как же не вовремя!

Трава рядом со мной блестит от обилия крови. Даже боюсь представить, сколько свинца сейчас засело в теле зверя, и как он еще не умер. Да, адреналин может творить невообразимые вещи.

Выстрелы умолкли.

- Отец! – вновь ору я. – не стреляйте!

- Что?! – выкрикивает отец, примыкая новый магазин.

- Не стреляйте!

- Почему?! Медве…

Слова Отца стёрла оглушительная очередь, вырвавшаяся из ствола Зазули.

Я снова громко заорал, но уже прекрасно понимал, что меня никто не услышит. Да к тому же медведица видимо устала испытывать боль, и решила уничтожить надоедливых паразитов.

БМПэха взвыла невыносимым скрипом. Кузов накренился, с залитых кровью бортов посыпалась пыль и грязь. Скрепя когтями по металлу медведица перебралась с башни в конец машины и взмыла в воздух. Огромная волосатая туша, облепленная пластинами металла, пролетела метров пять. Пули высекали из её тела искры и крохотные брызги крови. Я не знаю, что вообще могло её остановить. Граната? Выстрели из РПГ? Противотанковая мина?

Медведица c грохотом обрушилась на землю между колеями от траков. Незамедлительно прогрохотал взрыв. Неудачное приземление, точно на мину. Но зверя не остановили даже такие серьёзные повреждения. За пару ударов сердца ветер смахнул с дороги облако пыли, обнажив разъярённую медведицу. Задние лапы полностью лишены шерсти, и обрили их явно не сегодня. Оставленные на плоти уродливые рубцы и шрамы до самых колен были результатом сотни подрывов. Методично, взрыв за взрывом осколки слизывали шерсть с лап, оставляя после себя изуродованную серую кожу, загрубевшую от сотни шрамов.

Люди ко всему привыкают. Звери не исключение, и сильный организм может привыкнуть даже к невыносимой боли от проникающих под кожу раскалённых осколков.

Наполнив воздух рыком, зверь бросился в сторону отца. Загрохотали автоматы, раздался очередной взрыв. Медведица замедлилась, махала лапами и громко ревела. Но с каждой секундой сокращала разрыв до надоедливых паразитов, больно кусающих её шкуру.

Она точно их нагонит. Скоро закончится боекомплект у обоих – и от острых когтей им не убежать.

- Палыч, вставай! Отцу нужна помощь!

- М-м-м-м-м-м… - продолжает он выть.

- Вставай!

От бесконечной стрельбы и разрывов мин дорогу затянуло пылью. Я уже никого не вижу, но звуки битвы медленно отступают. Их нужно выручать! Иначе… я даже думать не хочу, что может случиться!

Палыч медленно приходит в себя. Выпучивает глаза. Лицо кривится каждый раз, когда он широко открывает рот и жадно глотает воздух. Пока он очнётся, медведица уже всех растерзает. Пытаюсь стянуть с огромного мужика автомат, перекидываю ремень, но мешает левая рука.

- Палыч, отпусти!

Он поворачивает голову и бросает на меня обезумевший взгляд. Глаза прилипают к автомату в моих руках, и видимо это хорошо так отрезвило здоровяка.

- Ты чего творишь, - шепчет он, и я замечаю, как ушибленная челюсть причиняет ему боль. - сучёныш…

- Пока ты тут прохлаждаешься, медведица сейчас нагонит отца с Зазулей!

- Где они? – спрашивает он сквозь боль, пытаясь встать с земли.

Огромное тело покачивается, левая рука утопает в скользкой от крови траве. Я хватаю его за правую руку, которой он пытается ухватить воздух, и помогаю встать.

- Есть гранаты? – спрашиваю я.

- Нет… оставил в Бэтере…

Каждое слово даётся ему с трудом. Взгляд как у пьяного, стрелять ему пока что явно противопоказано. Да и мне самому херово. Избыток энергии бьёт в голову, из носа продолжает сочиться кровь. Мне бы выплеснуть её… попробовать…

- Дай автомат, Палыч!

- Даже не думай! Олег с меня шкуру снимет!

- Если ты мне его не дашь, шкуру снимут с Олега и Зазули!

- Нет! Я сам…

Он вскидывает автомат, упирает приклад в плечо и направляет дуло в сторону ярких вспышек в облаке пыли. Все его движения вялые, автомат в ладонях ходит ходуном от сильной тряски.

- Куда! – кричу я. – Хочешь своих положить?

- Не неси чушь!

Мне нужен ствол. Любой! Немедленно!

Беспомощность угнетала. Я злился, и сильно ненавидел Палыча! В накинувшемся на меня отчаянии кручусь на месте, и всё впустую! Глаза цепляются абсолютно за всё, в голове водоворот мыслей, от которых пользы - жирный нуль! А затем я замечаю смотрящий в сторону дороги орудийный ствол БМПэхи.

- Палыч, вроде ты говорил пушка заряжена?

- Зачем тебе?

- Просто ответь!

- Да! Что ты задумал?

Не переживай, скоро всё узнаешь.

Рывком я подхожу к машине и пытаюсь взобраться на борт. Закидываю правую ногу на гусеницу и прошу Палыча помочь мне. Вспомнив Императора дурным словом, он опускает автомат, подходит ко мне. Массивные ладони хватают меня за талию и, практически, закидывают на борт машины.

- Броня, не занимайся глупостями! – кричит Палыч под несмолкающий рёв автоматов. Некоторые пули пролетают мимо зверя и ложатся на броню БМПэхи, высекая искры рядом с моими ногами. - Пушка не выстрелит! Даже если патрон не отсырел за столько лет, автоматика не сработает. В блоках дистанционного управления птицы свили гнёзда, и только сила Императора позволит стволу выплюнуть пулю!

- Ну так и попросим Императора нам помочь!

Оставив Палыча возмущаться рядом с машиной, забираюсь в башню наполовину. Куда не глянь – всюду ржавчина. Рычаги управления башней прикипели наглухо, и только гнулись, стоило мне на них надавить. На глаза попадается 25мм пушка, точно смотрящая в облако пыли. Вся покрытая ржавчиной, забрызганная медвежьей кровью и присыпанная пылью. Но целая и ровная.

Опускаю глаза и нахожу казённик. Внешний вид куда лучше, несмотря на то что, краска облупилась и часть табличек с надписями потускнели до не читаемости. Действительно, механизм словил глухой клин. Пушка не двигалась как по горизонтали, так и по вертикали. И как бы я не пытался её сдвинуть – ничего не получалось. Я – ИМПЕРАТОР АТОМНОЙ РОСССИИ, И НЕ МОГУ СДВИНУТЬ С МЕСТА КУСОК РЖАВОГО ЖЕЛЕАЗ! Будь на моём месте отец, или любой другой шрамавой-рыцарь – он бы справился с этой задачей без труда. Но к моему глубокому сожалению, наши умения работают по-разному.

Автоматы умолкли. Облако пыли быстро рассеялось, оголив огромное тело медведицы и два людских силуэта, отступающих по колеи от яростного зверя. Они пройдут еще метров десять и точно попадут на линию ствола. И если отодвинуться еще дальше, освободят место медведице. Момент, который я использую! Только бы не оплошать.

Медведицу убивать жалко, но, если я этого не сделаю - пострадают остальные. Всегда в жизни приходится делать нелёгкий выбор, и даже настолько тяжёлый, что невероятный вес может переломать все кости. Такая сложная доля Императора, принести в жертву тысячу жизней ради спасения миллиона беззащитных сердце. Готов ли ты пойти на такой шаг? Нет? А для меня служение народу стало повседневностью…

Ладонями сжимаю казённик, внутри которого прячется патрон. Просунуть кулак внутрь не получается, заклинил затвор, попробуем так, другого варианта у меня нет. В прошлой жизни, когда мне было примерно столько же сколько и сейчас, настоящий отец учил меня обращаться с оружием. С любым, даже со сломанным. И для выхода нашей силы всегда нужна точка перехода. Микровзрыв, служивший неким зеркалом, от которого мог отразиться поток моей энергии. И тут самое важное, соблюсти правильные пропорции выдачи энергии, иначе можно остаться без рук, лица и даже глаз.

Отец с Зазулей сошли с линии огня.

Медведица опустилась на четвереньки и быстро нагоняет их, не обращая внимания на разрывы мин под лапами.

Я уставился на горизонт и сфокусировался на огромной туше. Ствол пушки расплылся. Осталось совсем чуть-чуть, нужно торопиться. Стиснув зубы и губы, я начал концентрировать энергию внутри казённика, заливая её через ладони. Кровь разогналась, сердце заколотилось в груди, наполнив нутро машины гулким эхом.

Огромная туша на дороге поравнялась с краем расплывчатого ствола. Один удар сердца. Я закрываю глаза и выплёскиваю всю накопленную энергию в казённик. Короткий миг – и ничего не произошло. Но я даже не успел испугаться, как вдруг ощутил болезненный выход энергии. Поток хлынула из рук прямо в орудие, внутри которого сумел разыскать патрон. Мне повезло. Время и сырость не сумели испортить патрон, утроба пушки бережно уберегло его, как любимое дитя. Порох воспламенился, и каждая искорка вбирала в себя часть моей энергии. Впитывала как губка, расширяясь до такой степени, что окружающий воздух раскалился. Металл вздулся. Пуля еще не успела покинуть гильзу, как получило под зад всю мощь моей силы.

Прогремел выстрел.

Меня так тряхнуло, что выбило всю дурь.

В ослепительной вспышке, продлившейся меньше секунды, я успел запечатлеть разорвавшийся ствол и вырвавшийся наружу поток огня. Казённик лопнул, лицо обдало жаром как при взрыве гранаты. Осколки мне не грозили, создаваемое в моменте выхода энергии поле поглощало все до единой капли свинца. Могли пострадать мои брови, но от этого я страшней не стану, наоборот, местные девчонки станут куда с большим интересом вглядываться в мои уста, когда я стану рассказывать очередную нашумевшую историю о наших похождениях.

Однако любую историю можно приукрасить, а вот с физикой - договориться невозможно.

Выход энергии оказался таким сильным, что не выдержала сама сталь. Башню словно выкорчевало из корпуса машины и подбросила в воздух. И всё то время, пока она подлетали и со свистом летела к земле, я был внутри. Держался руками за разогретый металл и пытался не откусить язык из-за сильного перепада давления. Как слабо юное тело. Раньше я даже не знал подобных ощущений, каждый взрыв, каждый стон железа и людской крик – я всё воспринимал со скоростью звука. Окружающая материя глубоко засела в отпечатках моих пальцев. Не было острой необходимости держать глаза открытыми. А сейчас…

Мне большого труда стоило удержать в себе содержимое желудка, когда башня с грохотом вонзилась в землю. Я выкатился наружу, подорвал пару мин. Во рту появился противный привкус земли и крови. Но несмотря ни на что, чувствовал я себя отлично.

Никто не бежал мне на встречу. Палыч стоял у дымящейся машины, не решаясь сделать и шагу в мою сторону. Участок дороги, куда я выстрелил, затянуло густым облаком пыли. Я никого не видел.

Попал или не попал?

Вскакиваю на ноги и бегу к Палычу. Подошва мнёт траву, вгрызается в мягкую почву. С каждым шагом я так и жду, когда сила взрыва уйдёт мне в ноги, или обдаст жаром лицо. Но ничего подобного не происходит. Без каких-либо проблем и препятствий я ровняюсь с Палычем. Его лицо покрыто потом, густые капли заливают нагрудник. Плащ из кабаньей шкуры весь вымазан землей и травой. Только увидев меня, он сразу же пытается мне что-то сказать, но я опережаю его.

- Палыч, быстро за мной, шаг в шаг.

- Не приказывай мне! – бросает он.

- Ну и оставайся здесь.

Позади раздались шаги, мужик двинул следом. А куда ему деваться!

Пройдя вдоль борта машину, спускаемся в колею. К этому моменту пыль на дороге почти осела. Позади лязгнул автомат. Палыч, идя за мной и тяжело дыша, вскинул автомат, целясь на рассеивающуюся зернистую пыль.

- Не стреляй, - говорю я.

- Не учи меня… - огрызнулся Палыч, сплёвывая на землю.

Метров шесть мы прошли молча. Впереди в пыли проявились несколько силуэтов.

- Олег! – ревёт Палыч во весь голос, да так громко, что у меня звенит в ушах. – Вы живы?

Я замер, боясь в лишнем шуме не услышать отцовский голос.

- Живы!

Никогда не думал, что буду радоваться голосу постороннего мне человека. Но нужно признаться: чем дольше мы сосуществуем вместе, выбираемся вместе на задания, ведём совместный быт, я всё чаще забываю, что Олег мне не родной отец. Скорее, он больше родной, чем не родной. Появилась некая привязанность, проявление которой я испытываю в минуты одиночества. Я становлюсь слабым? Или еще не окреп духом? Мне страшно даже думать, что со мной будет, если Олег… Если отец…

С шага я перешёл на бег. Пыль совсем осела, и лицо отца я видел так же хорошо, как чувствовал своим затылком тяжёлое дыхание Палыча. Лежащая на дороге, между нами, огромная куча не шевелилась. Автомат отца смотрел точно в сторону медведицы, но мне уже от сюда было ясно, что в этом нет никакой необходимости.

Выстрел из пушки достиг своей цели. В быстро расползающейся по земле луже крови лежал изуродованный труп медведя. На спине зияла огромная дыра, оставленная разрывным снарядом. Не помогла стальная пластина и тяжёлый наплечник, от которых остались обглоданные куски по краям раны. Шкуру опалило, правая лапа неестественно изогнулась.

Медведица лежала на боку, и мне было сильно жалко бедного зверя. Роковое стечение обстоятельств забрало жизнь из такого могущественного создания, который только хотел отпугнуть нас. Отогнать подальше от стальной берлоги, где вечным сном спали её дети. Но люди такие существа, что понимают только силу. Просьбами сохранить себе жизнь слишком трудно в современном мире.

Возможно, мои слова могут показаться жестокими, но я оправдываю свой поступок одной мыслью – мать, всё это время терзаемая горем от потери детей, наконец обрела покой.

- Броня, - отец уставился на меня, лицо каменное, но уголки губ дрожат. – Ты в порядке?

- Да.

Он опускает автомат, затем убирает за спину. Зазуля идёт следом, не спуская глаз с туши медведя. Я с трудом подавляю желание обвинить её… именно её в произошедшем. Но молчу. Я не имею никакого морального права в случившемся обвинять хоть кого-то. Когда рядом свистят пули, взрываются мины, а на тебя вот-вот сорвётся огромный зверь с длинными когтями, каждый из нас даже не представляет, как может себя повести. Работу мозга замещает инстинкт. И вот он уже решает - кому жить, а кому умереть.

Мы сгрудились в одной колее и всё никак не могли оторвать взгляд от мёртвого зверя. Я сожалел о случившемся, но у меня просто не было иного выхода. Правда, мою грусть не все разделяли.

Гробовое молчание нарушил отец:

- Отличный выстрел.

Палыч хохочет, от чего мне не по себе.

- Размазал тварь… - роняет он, но резко затыкается.

- Заткнись! – не выдержал я.

- Что!? Да я…

- Палыч! – ревёт отец, переводя его гнев на себя. – Отставить! Бронислав спас нас, и пошёл за тобой по минному полю! Запомни это! Хорошо запомни! – Отец переводит взгляд на меня и говорит: - Мы не могли поступить иначе. В любом сражении погибают невинные. Таков закон.

Я знаю. Я хорошо знаю законы войны, ведь большинство пунктов были написаны вот этими руками

Зазуля опускается на колено, бросая взгляд на холку зверя. Она протягивает руку, приподнимает огромную складку шерсти, испачканную кровью.

- Фишеры, - говорит она. – Их рук дело. Датчик еще пульсирует.

- И давно здесь поселилась медведица? – спрашивает отец, опускаясь на колено рядом с Зазулей.

- Не знаю. Разве у Фишеров есть зверомаги?

- Значит - заполучили. Серая зона… - шепчет себе под нос отец. – Не забываем, что мы в серой зоне.

Палыч натужно выдыхает, вынимает из автомата рожок, испачканный землей и кровью. Затем с довольным видом вставляет обратно, убедившись в наличии внутри патрон.

- Не нравиться мне всё это, - говорит он. – Зря мы сюда приехали…

- Приказ есть приказ, рыцарь, - в отцовском взгляде блеснула ярость, – и как ты знаешь – приказы не обсуждаются!

Недовольное фырчанье потухает в лязге затвора. Отец проверяет патрон в патроннике. На этот раз пусто. Задёрнув бровь и что-то нашёптывая себе под нос, отстёгивает пустой магазин и убирает в сбросник на поясе, отягощённый другими опустевшими магазинами.

- У кого сколько магазин осталось?

Отцовский голос звенит железом. Безоговорочное послушание к себе и излишняя требовательность с отрезвляющей мощью звучит в каждой букве, брошенной в рыцарей сквозь изуродованные губы.

Все принялись стучать себя по висящим на груди подсумкам.

- Три, - отвечает Зазуля.

- Пять, - отвечает Палыч.

- Передай мне два, - требует отец, протягивая руку Палычу и сухо добавляет: – Возвращаемся к шахте.

Глава 10

Чувство тревоги не покидает нас ни на секунду.

Двигаясь в сторону сарая, никто не решился опустить автомат. Стволы постоянно сканировали горизонт, иногда замирали, когда ветер клонил траву к земле. Приходилось останавливаться и приседать. Отец требовал от отряда в любой ситуации быть начеку, ни на секунду не позволять расслабляться, даже когда ты уверен, что тебе показалось. По личному опыту он знал, что такое “показалось”. Когда напарник накидывает улыбку на лицо, встаёт, а затем раздаётся свист - и он замертво валиться к твоим ногам с огромной дырой во лбу. Стирая с лица чужую кровь, ты понимаешь, что сверкнувший вдалеке огонёк, показавшийся тебе отблеском солнечного луча – далеко не чудо природного явления.

Показалось…

Мы сидим в двухстах метрах от сарая в неглубокой колее и вглядываемся в поле. Мы не шевелимся, лишь наши глаза медленно ползут по горизонту высокой травы, в попытке засечь врага. Капли пота обжигают глаза, затекают в губы. Голодные слепни атакуют нас со всех сторон, жадно впиваются в плоть, а ты даже не можешь смахнуть его ладонью.

- Идём дальше, - наконец произносит Отец, и мы дружно встаём.

И даже подойдя к сараю – все наготове. Подойдя к выбитой двери, мы быстро ощетинились фонарями. Отец первым входит, отдавая себя густой тьме. Луч света падает на пол и ползёт вперёд.

- Заходите, - командует отец, углубившись шагов на десять.

Следом заходит Зазу, бросая луч света в ноги отцу. Затем я. Замыкает Палыч. Огромный мужик спотыкается о поваленную дверь и с трудом удерживается на ногах. Ругается, материться. Я оборачиваюсь и свечу ему под ноги:

- Тише, - шепчу я.

Он рычит. Бросает свет своего фонаря мне в лицо, и, видимо замечает улыбку.

- Я сейчас сам кого-то утихомирю навсегда и отправлю прямиком к императору, - слова Палыча с трудом протискиваются сквозь стиснутые губы.

Ослепительный овал света падает на нас обоих, мне приходиться зажмуриться. Раздаются шаги, сбоку кто-то встаёт и в приказном тоне ревёт:

- Заткнулись оба! – голос отца дрожит от напряжения.

В воцарившейся тишине, в которой было слышно лишь сопение здоровяка, отец наконец уводит фонарь в другую сторону. Луч света скользит по стене, а потом застывает на огромной пасти шахты, похожей на лесной муравейник, только раз в тысячу больше. Глубокая глотка давно готова нас принять.

- Броня, - говорит отец, - пойдёшь первым.

Поджав губы, я киваю ему. Ничего сложного, и тем более страшного. Обычный туннель, уходящий глубоко под землю. Что там может быть страшного, кроме грызунов и насекомых?

- Палыч, - продолжает отец, - передай свой фонарь Броне, и пойдёшь следом за ним.

- Есть.

Голос Палыча был ровен и податлив, как нижестоящий по званию рыцарь он не имел права выражать своё недовольство или сомнения в приказах. Однако, он мог сделать это иначе.

Огромная лапища в кожаной перчатке протягивает мне фонарь. Я пытаюсь перехватить его, но Палыч его не выпускает. Дергаю на себя. Слышу, как сопение и мужской хрип сбивчиво прерываются в подобие смеха. Ну что ж, а если так? Снова бросаю луч света ему в лицо. На короткий миг получается сбить его с толку. Он щурится, злится, и мне как раз хватает той секунды, чтобы выдернуть фонарь.

- Идём, - бросаю ему, - будешь прикрывать мне спину.

- Не боишься? – фырчит он. – Пуля тебя не остановит, Броня, я знаю, а вот мои ладони так и чешутся.

- Зазу, - говорит Отец, подходя к девушке. – Идёшь за Палычем, я – замыкаю.

- Повезло тебе, Броня, - бормочет Палыч, гулко топая за мной. – Зазуля присмотрит за тобой, можешь не волноваться.

- Зазуля присмотри за тобой, чтобы снова не завалился на спину…

- Заткнитесь! – ревёт отец. – Идём молча! Чтобы ни единого звука! Выполнять!

- Есть… - бросил Палыч.

- Есть… - бросила Зазу.

- Есть… - бросил я.

Освещая пол фонарями, я подошёл к спуску в шахту. Два ярких луча света скользнули внутрь глубоко уходящего зева, вырытого специальной машиной со стальным буром в диаметре почти два метра. Затем люди ровняли пол, при помощи толстых балок укреплялись стены. Насколько уходил в глубь туннель – всегда по-разному, всё зависело от глубины залегания породы. Часто встречаются шахты уходящие на километр вглубь земли. Сколько шагов нам предстоит сделать, пока мы доберёмся до дна, – нам неизвестно. Никакой информации заполучить не удалось. Принадлежащая шахте контора со всей документацией и чертежами, скорее всего находится где-то недалеко, но всё же мы в серой зоне, и лишние вылазки нам не к чему. Отец пытался отыскать хоть какую-то документацию в давно опустевших шкафчиках, ковырялся в разбросанных по полу пыльных листах бумаги, открывал толстенные папки, но вместо бумаги оттуда сыпалась пыль.

Мы были готовы ко всему. Даже к самому худшему. У нас имелись запасы воды и еды на пару суток, аккумуляторы и достаточный боекомплект.

Впереди в свете фонаря тускло поблёскивали ржавые рельсы. Я встал по левую сторону от них и начал медленно спускать в шахту. Отряд шёл ровно за мной. Идти по шпалам было опасно, дерево давно сгнило, и любой шаг мог закончиться болезненным падением.

Угол спуска оказался не таким крутым, однако рыхлая почва отягощала наше путешествие. По потолку тянулась гирлянда фонарей, соединённая силовым проводом. С виду он был цел, но мы все прекрасно понимали, что сегодня прогулки под ярким светом фонарей нам не видать.

Пройдя метров сто, мы ощущаем сильную влажность. Затхлый запах и вонь от фекалий грызунов невыносима, но быстро привыкаешь. Под ногами постоянно копошатся полевые мыши. С громким писком шерстяные ручейки протекают в обеих направлениях, наполняя шахту принесённой с поверхности различной едой, злаками, травой, сухими ветками, ягодами, орехами. Наличие еды порождает насекомых. Помимо мышей под ноги попадаются целые полчища тараканов, чьи хитиновые спинки мерзко поблёскивали в свете фонаря. Подошва отяжелела не только от налипшей грязи, каждый шаг обрывал сотни жизней насекомых, проживающих бесполезную жизнь в сырой тьме.

Впереди показалась стойка приема вагонеток. Отличный знак. Спуск окончен. Зазуля с отцом бросили лучи своих фонарей в направлении моих. Ничего подозрительного. Рыхлый пол с валяющимися лопатами. Обглоданные грызунами рабочие сапоги, грязные спецовки и дюжина фонарей. У правой стены начинается ленточный конвейер, уходящий в глубь шахты. На широкой полосе лежат под толстым слоем пыли неубранные угли. Покоящийся на толстых стальных опорах огромный двигатель, отвечающий за работу конвейера, давно умолк, и казался мёртвым монстром, от которого остался один скелет. Я посветил на него. Овал света выхватил огромную панель управления с нескольким десятком кнопок, давно не видавших людских пальцев. Слой пыли не позволял даже определить цвет кнопок; всё стало каким-то серым и мёртвым. У меня сердце кровью обливалось каждый раз, когда я видел такое катастрофическое падение моей атомной Империи. Предстоит много работы. Уйдут десятилетия, чтобы вновь оживить всё то, что умерло в моё отсутствие. У каждой Империи есть свой рассвет, как и закат. Солнце ушло за горизонт, оставив меня в темноте, но пройдет время – и я снова увижу багровый восход, знаменующий возрождение моей новой Империи.

Зазуля подходит к разбросным по полу фонарям, присаживается. Вначале она изучает всё взглядом, подсвечивая вокруг фонариком. Она что-то шепчет себе под нос, неразборчивое. Аккуратно переминается с ноги на ногу, а затем ведёт луч света по полу в глубь шахты.

- Кроме грызунов здесь давно никого не было, - говорит она, убирая автомат за спину.

Её ладонь в кожаной перчатке вырывает из пыльных объятий один из десятка фонариков. Беглый осмотр позволяет ей уверенно заявить:

- Батареек нет. Ни в одном.

- А толку от них, - бурчит Палыч, - в такой сырости от них толку, как от этого пыльного движка.

Как и Зазуля, он убирает автомат за спину, а затем с ехидной почти без губой ухмылкой, подходит ко мне, прикрывая ладонью лицо от яркого света.

- Броня, я просить дважды не буду, - говорит он.

Да и не надо, я и так всё понял с первого раза. Император Атомной России далеко не глупый человек… Или не человек…

- Держи, - говорю я, протягивая ему в лапищу его фонарик.

Палыч тут же бросает луч света на конвейерный двигатель. Увиденное вызывает у него улыбку, стянувшую изувеченное лицо. Сидящий в нём дух механика просто не может позволить ему пройти мимо, не заглянув в каждую щёлку, не бросив взгляд на выпуклые детали, и как же можно не потрогать “вспотевшие” патрубки или провести пальцами между деталями в поисках подтёков масла.

Неуклюже, дробя грязной подошвой разбросанные по полу фонари он подходит к двигателю. Внимательно осматривает, трогает, щупает. Мне не видно его лица, но там точно застыло разочарование, судя по сползшим лоскутам уродливой плоти на левой щеке. И чем больше он вглядывался в безжизненную машину, тем больше было его разочарование. Последней каплей стали попытки оживить аппарат при помощи панели управления. Он нажал пару клавиш - а в ответ тишина.

Зарычав, огромный мужик с уродливым лицом ругнулся.

- Ничего полезного. Прогнивший хлам!

- Мы здесь не для этого, - успокоил его отец мягким голосом, словно пытался унять недовольное дитя. – Идём дальше.

Мы встали в шеренгу и двинули вперёд, освещая туннель в четыре фонаря.

Картина особо не поменялась. Стены поблёскивали от влаги, сгнившие опоры готовы были обвалиться от одного прикосновения, но только в редких случаях это влекло за собой обрушении шахты. Потоки грызунов с насекомыми продолжали бурлить под ногами, особо не обращая на нас внимания, и только случайно брошенный под ноги луч света вынуждал стаи мышей забурлить пронзительным визгом – длительное пребывание под землёй почти полностью лишило грызунов возможности видеть, и когда яркий свет попадал им на потускневшие глаза – в агонии невыносимой боли зверёк слеп окончательно.

Туннель начал вилять. Мы то уходили влево, то брали вправо. После часа блужданий появились ответвления. Я пытался светить в них фонарём, но свет не справлялся с их глубиной. Уходить в них не было никакого смысла, кроме как заблудиться и остаться здесь навсегда. То, что мы ищем будет и на главной дороге, выделяющейся своей шириной и высотой.

- Олег, - проворчал Палыч, водя лучом света по стене напротив. – Может меня глаза подводят, но я в упор не вижу “слёз Императора”.

- И я не замечаю, - подчеркнула Зазуля, осветив своим фонарём стену напротив.

“Слезы Императора” – это именно то, ради чего всё и затевалось. И это еще одна из причин, по которой меня так яро ненавидит местный люд. Полное отсутствие воды под куполом. А купол – проклятье императора, что заявляет здесь каждый второй. Ультрамариновой купол полностью обрубил землю от внешних источников воды. Русла рек стремительно обогнули купол, не в силах пробиться внутрь. Водоёмы обмелели, родники больше не пускали струйки чистой воды, которой можно было напиться вдоволь в жаркий день. Как оказалось, “проклятье Императора” не просто накрыло людские лица синеватым свечением солнца. Магический купол уходил глубоко под землю, образую огромную сферу, полностью ограничивающую связь с внешним миром. Нам еще повезло, что сюда проникает воздух, а под самим куполом появилось некое подобие атмосферы, изредка радующая нас дождями.

Наш клочок земли хуже муравейника.

Хуже осиного гнезда.

Конечно, мы могли бы быть в полной безопасности, если бы периодически с “родами” АЭС к нам не наведывались целые полчища непонятных созданий.

Единственным источником воды были дожди и “слёзы Императоры” – ледяные кристаллы, росшие внутри заброшенных шахт. Почему ледяные? Потому что те единственные, кто решились притронуться к торчащему из земли кристаллу без перчаток – лишились ладоней. Сильнейшее обморожение. Ожог, сравнимый с ожогом от раскалённой лавы. Вокруг кристаллов даже воздух леденел. На заиндевевших стенах вырастали кристаллы льда различных размеров, сбором которых занимаются целыми деревнями. И чем больше у княжества шахт во владении – сами понимаете, вода – бесценный товар, за который порой разворачиваются нешуточные битвы. Особенно за шахты в серой зоне.

Откуда и почему вообще в глубинах шахт появились такие ценные артефакты – я не могу ответить. Возможно – магия. Возможно, результат смешения магии и радиации. Ранее мне не встречались подобные вещи, и о них я никогда не слышал. Но одно точно могу сказать: если бы не “слезы Императора” – под куполом бы давно не осталось живых людей.

Отсутствие “слёз Императора” на стенах шахты, с одной стороны, можно было принять как нечто хорошее – сюда не примчатся соседские кланы с автоматами на перевес и кучей гранат, чтобы только нас выкурить от сюда. Но в том, что мы вернёмся с пустыми руками нет ничего хорошего. В пустую растрачен самый главный ресурс – наше время. Израсходован огромный запас БК. Выпито не мало драгоценной воды. Впрочем, получен опыт, на карте можно гордо начертить новый крестик, и забыть об этом месте навсегда.

Палыч выдыхает в луч света.

- Даже пара нет, - говорит он.

- И на стенах нет и намёка на иней, - добавляет Зазуля, проводя голыми пальцами по стене из окаменевшей глины.

- И мыши… - говорит отец, направляя фонарь на пол, - …мыши никуда не делись.

“Слёзы Императора” остужают воздух до минусовой температуры. Где бы мы не находили кристаллы – в радиусе полукилометра отсутствовало всё живое. Иней на стенах и гигантские отростки льда, торчащие во все стороны, будто застывший взрыв, - мало кто захочет поселиться рядом с ледяным пленом.

- Дальше идти нет смысла, - с отцовских губ срывается разочарование и горечь. – Работу мы свою выполнили.

- Да, только оплату не получим, - буркнул Палыч, вызывая на себя взгляд отца.

- Палыч, прекрати жаловаться! – зубы отца сильно сжаты, двигаются лишь губы. – Рыцарь, возьми автомат в руки и веди нас к выходу!

Бросив косой взгляд на отца, Палыч подчиняется. Кряхтит себе под нос, перехватывает автомат и, держа в левой руке фонарик, а в правой - рукоять автомата, разворачивается и быстро отдаётся целиком влажной тьме туннеля. Совсем скоро наша кожа вновь ощутит на себе ласку солнечных лучей сквозь призму ультрамаринового купола.

Мы двинули следом. Заза ровняется с Палычем и говорит ему:

- Голодным и грязным не останешься, - смеётся она. – Только не забудь девкам поплакаться в трусики - какой ты несчастный и бедный.

- И поплачусь! – рявкает Палыч, но без злобы. – И помоюсь! И пожру как следует.

- Князь Югов потребует отчёт о потраченном БК, - говорит отец, хлопая ладонью по нагрудным подсумкам. – Никакой медведицы не было. И никуда в сторону мы не сходили.

- А в кого стреляли? – спрашивает Зазуля.

- В Фишеров. Шахта пустая, и как потом оказалось - на разведку приехали мы не одни. Завязалась перестрелка, полетели гранаты.

- Ага, - сплюнул Палыч, - и мне досталось больше всех…

- Бедненький, - жалеет здоровяка Зазуля, поглаживая ладонью по его огромному плечу, прячущемуся под толстой шкурой кабана.

Здоровый мужик, а ведёт себя как малое дитя. Если бы такой человек в звании рыцаря находился бы рядом со мной, и допускал себе подобное поведение в моём присутствии, он был бы немедленно разжалован до рядового. Возможно, я через чур строг. Наблюдая последние шестнадцать лет за внутренним общением и бытом этой троицы у меня сложилось стойкое понимание, что они давно уже не часть военной машины, где необходимо молча исполнять поставленные приказы. Эта троица чуть больше. Они стали друг для друга чем-то больше, чем сослуживцы. Они стали семьёй.

Семьёй, где тебя выслушают, поддержат, и даже утрут слёзы, если ты не сможешь их сдержать. Отец пытается играть командира, но всё чаще эта роль заканчивается, чуть стоит нам выехать за княжеские владения.

Не имею права осуждать его за подобную слабость, мы давно не на поле боя, где каждую минуту гибнут люди. Проявлять строгость – излишний показ эмоций незрелой личности. Всегда можно договориться. Но серая зона ошибок не прощает. На данный момент мы в том месте, где может пролиться кровь в любую минуту, и командир должен оставаться командиром, даже если ему приходиться руководить членами семьи.

Проходя мимо множества ответвлений, любопытство вынуждало меня бросить поток света в каждый. И в каждом я видел одну и туже картину. Раз за разом. Шаг за шагом. Блестящие от влаги стены, тараканы и мыши. И когда свет упал на пыльную штанину, я просто убрал фонарь. Мозгу понадобилось пару секунд, чтобы вынудить меня замереть на месте, а затем отступить на несколько шагов.

Я вытягиваю руку и бросаю подрагивающий овал света во тьму ответвления. Всё также вижу поблёскивающие влагой рыхлые стены, потолок с потухшими навсегда плафонами и свисающими с них лианами пыли. Но стоит мне опустить руку с фонарём, как на глаза мне попадается совсем непривычная картина, от вида которой я обомлел.

___________

Друзья, а мне нельзя обомлевать и сидеть на месте! Если история нравится - поставьте лайк и не забудьте добавить книгу в библиотеку, чтобы не пропустить выход новый главы, и чтобы я писал для вас с удовольствием. Развитие истории в ваших руках, ну а я постараюсь выжить из себя все соки. Есть что сказать - оставь коммент. И огромное тебе спасибо, что уже дошёл до конца этой главы!!! С тебя лайк - с меня история.

Глава 11

Жуткая находка приковала меня на месте. Я должен сообщить им, мы не можем просто взять и пройти мимо!

Я кричу друзьям в спины. Прошу остановиться, подойти ко мне. Но их силуэты в густой тьме растворяются, как сахар в кипятке. Я вновь кричу им, свечу фонарём в быстро удаляющиеся спины. Стены туннеля доносят до меня их болтовню, их заливистый смех, их горячие споры. Если сейчас побегу за ними – могу потерять загадочное ответвление, в котором обнаружил странную находку. Или еще хуже – мне никто не поверит.

Ладно, пусть идут. Догнать всегда успею. Не думаю, что они уйдут далеко, рано или поздно моё отсутствие кто-нибудь да заметит.

Я опустил фонарик и подсветил дорожку, уходящую в узкое ответвление. Ослеплённые ярким светом мыши будто в болезненной агонии бросаются под ноги, тараканы хрустят как сухие ветви. Я делаю шагов десять и замираю. Как он тут оказался?

И сколько он здесь пролежал, если остался один скелет? Свет фонаря просачивается между костей, и замирает лишь там, где еще остались остатки одежды. На нём походная куртка, камуфляжные штаны и один ботинок. Второй ботинок отсутствует, как и пол ноги. Сомневаюсь, что местные мыши смогли уволочь часть конечности себе в норку, да и остаток кости у самого основания сильно раздроблен, будто по нему били палкой, или… Обрывок штанины открыл мне всю картину. Этот мужчина наступил на мину. А затем он долго спускался в шахту. Зачем? Или от кого-то убегал? Может медведица вынудила его, истекающего кровью забраться так глубоко?

Рядом с его ладонью, от которой остались одни кости, лежит давно потухший фонарик. Кнопка включения – вдавлена. Он умер еще до такого, как закончились батарейки. На изувеченной ноге, выше колена виден жгут. Мужчина пыталась остановить кровь, возможно и остановил, но судьба распорядилась иначе. А мыши и насекомые не смогли пройти мимо. Не осталось ничего, кроме костей.

Опускаюсь перед ним на колено. На груди обычная жилетка с подсумками, боевых плит нет. Он не солдат. В подсумках всякий хлам: заржавевшие ножницы, сгнивший бинт, посечённый осколками компас, опустевшая фляга. Рюкзака за спиной нет, но под скелетом виднеется сумка. Фонарём залезаю в каждую щель под костями – опасность может подстерегать везде, нам встречались и не такие ловушки.

Всё чисто. Кладу ладонь на плечо скелету, хочу перевернуть на бок. Неприятный хруст наполняет узкое помещение, скелет разваливается. И там, где еще лежало подобие человека – теперь каша из ветхой одежды и торчащих костей.

Я шепчу ему:

- Прости, друг, я не хотел тебя потревожить.

Хватаюсь за рукав его куртки и оттягиваю в сторону. Показалась сумка. На вид - сделана мастерски: отличная кожа, крой, есть даже молния. Она закрыта, защищая тайны владельца от чужих глаз. Я догадался, кем был этот человек. Такие сумки носят “бумажники” – от слова: бумага. Свободные путешественники, блуждающие по серым зонам. Там, где могут встретиться интересы двух княжеств – бумажники могут перемещаться без опасения быть убитым или похищенным. Между домами есть договорённости, люди с таким статусом считаются неприкасаемыми. Каждого бумажника знают в лицо, каждый бумажник не принадлежит ни к одному из домов, и каждый бумажник парой становиться отличным инструментом в сложных княжеских интригах. Но если вдруг бумажник позволял себе открыть рот и сболтнуть лишнего посторонним людям – неминуемо наступало наказание. И быстрая смерть – довольно щедрая награда.

Незавидная участь ждала бедолагу, но люди есть люди. Алчность, зависть, лишний заработок и любовь женщин. Короткий миг славы, богатства и женского внимания в обмен на жизнь? Почему бы и нет…

Вот и сейчас, я сижу и думаю: а не стало ли наше путешествие в эти края – ловушкой? Уж слишком всё странно складывалось…

Я уже хочу расстегнуть молнию на сумке, как вдруг слышу:

- Отходим! – ревёт отце на весь туннель.

Его голос злой, пропитанный тревогой, явно вызванной не грызунами на земле.

Я даже не успел подняться с колена, как прозвучали выстрелы. Автоматные, хлопков десять… А вот это уже странно!

- Уходим! – вновь ревёт отец.

Забрав сумку покойника, я повесил её через плечо и быстро встал. Рука с фонарём поднялась будто сама, освещая проход ответвления. Впереди слышалась ругань, орал отец. Стрельба утихла, но ненадолго. Стоило мне сделать пару шагов в сторону выхода, как вновь взревел автомат. Волнение породило плохие мысли. И зачем я вообще полез сюда, ради чего? Ради этой сумки?

Прибавляю хода, и резко замираю. Вновь раздаются автоматные хлопки. Только глуше, словно стреляют издалека, из глубины туннеля, куда мы и двигались.

В дрожавшем кругу света моего фонаря мелькнули три фигуры. Отец, Зазу и Палыч пробежали мимо меня, огрызаясь короткими очередями.

- Отец! – кричу я, и резко затыкаюсь.

Зачем, зачем его звать? Отвлечётся на секунду - и получит пулю в спину.

Свист вражеских пуль разорвал воздух рядом с выходом из ответвления. В ответ сверкнули яркими чёрточками десяток трассеров. Отец с друзьями продолжал отстреливаться, но вот БК у нас было не шибко много. Я смотрю в проход, смотрю на свет своего фонаря и вдруг меня как обухом топора по голове! Фонарь! Противник может увидеть мой свет… И как только я об этом подумал, несколько пуль с влажным чавканьем вонзаются в стену напротив меня. Противник стреляет по диагонали, прекрасно зная, что внутри ответвления сижу я.

Тройка ослепительных трассеров легла в стену рядом с моим лицом. В щеку брызнули куски горячей породы, я быстро припал к противоположной стене и выключил фонарь. Угол атаки быстро увеличивался, еще пару мгновений и я увижу ствол, и быть может лицо противника.

В туннеле завязалась нешуточная битва. Противник продолжает давить, отправляя килограммы свинца в сторону отца. Выстрелы раздаются так часто, что уже начали сливаться в один оглушительный рёв. Изредка раздаются ответные выстрелы, но их интенсивность с каждой секундой утихает.

Кусок стены напротив выхода из ответвления постоянно озаряется яркими вспышками стрельбы. Завязался перекрёстный огонь. Поправке говоря, вылезать наружу я побаивался. Одним словом – выход в пустоту. Там, в туннеле, между собой сорилось серьёзное оружие, пули которого могли оставить во мне дыры. Свой дар я еще полностью не освоил, и последствия предугадать не мог. Но внутри меня зарождался гнев. И видя рисующиеся перед глазами полосы света от трассирующих снарядов, меня всё сильнее обуревает желание вырваться наружу и с рёвом ворваться в схватку.

К счастью, моё желание унял луч вражеского света, вдруг появившийся на выходе из моего ответвления. Противник близко, совсем близко…

Так близко, что я увидел высунувшийся из-за угла ствол автомата, который еще и открыл по мне огонь! Несколько пуль разорвали воздух у меня над головой. Я присел еще ниже, оглушённый свистом, вынул нож и громко заорал.

Затем застонал, эмитирую мучительные ранения. Я мычал, громко. Мы частенько пользовались подобным приёмом, и в семи случаях из десяти - срабатывало.

Но… не сегодня…

Прямо к моим ногам залетает граната. Она бьётся о штанину, ударяется о ботинок и падает на рыхлую землю. Адреналин давно течёт по жилам, я готов к любой развязке.

Ослепительная вспышка успевает озарить всё вокруг. Обжигающая волна вырывается из-под ног, несётся по стенам, вытряхивая пыли и сразу же отражается. Раскалённые осколки яркими искрами взмывают в воздух. Здесь бы никто не выжил. Подобный взрыв оставит от человека истерзанный кусок мяса, завёрнутый в изодранную, словно звериными когтями одежду.

Но я не человек! Но и не Бог…

Ударная волна врезается в моё тело и тут же затухает. Вся энергия стремительно впитывается в мою кожу, кости, вены и кровь. Раскалённые осколки немедленно потухают и валятся на землю, холодными и абсолютно безопасными для человека. Я впитал всё. Всё до последней капли. Вся энергия взрыва внутри меня течёт по венам. Пострадали лишь десяток мышей, не успевших спрятаться в первый миг взрыва, и сотня тараканов, которых я передавил в суете.

В туннеле продолжается перестрелка. Под вспышки выстрелов я умолкаю и медленно выпрямляюсь. Нож в ладони подрагивает, я нанесу столь стремительный удар, что моё движение жертва даже не заметит.

Противник всё никак не угомонится. В моё ответвление еще что-то закидывает. Стена напротив стонет глухим стуком, затем нечто падает к моим ногам. Мои чувства резко обострились. Всё происходящее вокруг меня будто замедлилось, стало густым и вязким, однако тяжесть происходящего на меня никак не влияет. Мои движения остры и быстры. Быстры на столько, что граната не успевает упасть на землю, как мой ботинок откидывает её обратно.

За стеной началась суета, свет вражеских фонарей словно забился в агонии, задёргавшись во все стороны. Даже умолкли выстрелы. Людские голоса взвыли, и тут же стёрлись в оглушительном взрыве. Поднятая пыль в воздух ощущается в носу и на губах.

Либо сейчас, либо никогда.

Укутавшись плотно в плащ, я выставил вперёд руку с фонарём, пригнулся и выбежал из ответвления в основной проход туннеля. Перед глазами – зернистая пыль. Фонарик выхватывает на полу сотни гильз, бурые пятна. Мне бы к отцу рвануть, но какой в этом смысл? Сидеть там вчетвером, без БК. Итог будет один – смерть.

На полу я замечаю изувеченное осколками тело, а рядом - застывший автомат. Имперский защитник – отличная модель, созданная лучшими конструкторами Империи для защиты её границ. Под куполом почти у каждого была подобная модель, и даже сквозь года автомат продолжал служить верой и правдой, не подводя своих хозяев в бою. Крепкая чёрная сталь с массивными заклёпками. Приклад и пистолетная рукоять из ценных пород вековых деревьев. Для изготовления этого шедевра было принято брать исключительно лучшие материалы. Крепкий корпус обязан был удержать внутри себя всю мощь патрона, обращённого свинцовой головкой в сторону врага. Мне было больно осознавать, что сейчас такое прекрасное оружие было обращено против нас.

Без лишних раздумий я припал к земле и попытался забрать Имперского защитника, но это оказалось не так просто. Ладонь противника продолжала сжимать рукоять. Как оказалось, очень крепко. Я пытаюсь вырвать автомат, но с первого раза не получается. Да еще и оказывается, что человек дышит.

Я уселся ему на грудь и ударил ножом в шею. Мой выбор был обусловлен тем, что тело почти полностью пряталось под комплектом тяжёлого доспеха.

В короткой суматохе я выронил фонарь, получил вражеской ладонью по лицу. Его ногти оставили ссадины у меня на шее, а пальцы крепко уцепились за воротник кителя. Ему даже хватило сил подтянуть меня к себе. И мне пришлось ударить еще раз.

Мужчина содрогнулся, горячая кровь хлынула мне на ладонь. Ему уже не до меня. Он отпускает мой воротник, выбрасывает автомат и тянется ладонями к огромной ране на шее, из которой заструилась кровь. Он начинает захлёбываться, сопит и дёргает ногами, скребя подошвой по полу. Его покрасневшие глаза уставились на меня, в них гнев и ярость. Я вижу весь этот ужас в пучке света моего фонаря, лежащего рядом. Он удачно осветил туннель, и мне удаётся заметить впереди нездоровое шевеление на полу.

У меня нет времени его добить. Прости, но тебе придётся помучиться перед смертью… Я быстро слезаю с умирающего мужика и ложусь рядом, прячась за ним как за стеной. Разворачиваю фонарь в сторону врага. Луч света выхватывает медленно поднимающуюся фигуру с пола, между нами – метров двадцать, а за ней, еще в метрах двадцать из-за угла ответвления высовывается другая фигура. Отброшенная мною граната припугнула врага, подарив мне драгоценные секунды.

Подобрав вражеский автомат, я вжимаю приклад в плечо и ловлю в прицел фигуру напротив. Он почти очухался, вскинул автомат, и даже направил его в мою сторону, однако свет моего фонаря его слепит.

Я не стал дожидаться, пока его глаза привыкнут к свету, и он откроет по мне огонь. Было очевидно – переговорам места нет. Они пришли сюда, чтобы нас уничтожить, и здесь не должно быть никаких иллюзий. Но так просто мы им не дадимся! Зубки то я им пообломаю.

Автомат в моих руках дёрнулся. Раскалённые гильзы взмыли в воздух. Несколько трассеров окрасили туннель в ярко-красный и с жадностью вонзились в чёрный силуэт. Снопы искр брызнули из тела во все стороны – первые две пули расплющило о вражеский доспех, но алый след от третей - угас в плоти, прозвучав напоследок влажным шлепком.

Фигура свалилась, будто подкошенная. Туннель наполнился жутким мычанием и воем. Я только и успел перевести дух, как из-за дальнего угла в лицо ударил луч вражеского света. Он появился всего на мгновение, затем потух. Затем снова появился. Играется со мной? Или хочет оценить поле боя, часто выглядывая из-за стены?

Предсказуемость противника меня удивила.

Я поймал момент, когда в очередной раз из-за угла появился пучок света и выстрелил в ответ. Приклад автомата приятно ударил в плечо, шум пальбы отразился от стен и ударил по барабанным перепонкам, вызвав головную боль. Ощущение, будто ударили кулаком в лицо, а затем ещё раз. И в ухо.

Я мог вложить накопленную энергию в выстрел, и попробовать разнести стену и всех, кто за ней прячутся на мелкие ошмётки, но вдруг прикинул возможные последствия, вплоть до того, что туннель может обрушиться, и передумал. Пока повременим, ситуация под контролем, да и расстояние в пол стони метров практически исключает промах. И в этом я убедился, когда мучительный стон отразился от стен. Точно не знаю, куда угодила пуля, но вражеский свет резко померк, и кто-то тяжёлый выпал наружу, громко стоная.

Лежащий рядом со мной мужчина умолк, его ладони застыли скрюченными, держась за шею. Продолжая держать туннель на прицеле, я привстал. Мои руки потряхивало, дыхание сбивчивое. Такого волнения и выброса адреналина у меня не было давно. Я даже ощущал азарт от короткой победы. Казалось, что я могу в одиночку уложить всех. Отец будет гордиться мною!

Я обернулся назад, в надежде увидеть отца с друзьями. Видимо, они прятались за стеной, до которой метров сто, не меньше. Слабый свет их фонарей ползал по полу и рывками перескакивал на стену напротив. Я хотел крикнуть им, но услышал впереди тревожное шуршание и стоны.

Я быстро поднял с пола фонарь и направил свет на дальний угол. Рядом на полу должен был лежать сражённый мною противник, но там никого не было, лишь лужа крови. Его затащили обратно? И только стоило мне об этом подумать, как из-за этого самого угла ударил ослепительный луч света, и вместе с ним на меня обрушился град пуль. Рядом со мной раздался жуткий свист, туннель озарился светом трассирующих снарядов. Лежащее у моих ног тело мужчины покачнулось с мерзким чавканьем и хрустом костей; пару пуль вонзились ему точно в затылок, оставив от головы мокрое место.

Я немедленно открыл огонь в ответ.

Пули вонзаются в край стены, выбивают струйки пыли и выбивают куски земли. Вражеский свет пропадает. Спрятался за углом, или попал? Непонятно…

Замерев на месте, я продолжал всматриваться вперёд, ожидая появление врага. Так всё легко и быстро закончиться не могло. Меня снова охватывает желание позвать отца, крикнуть ему, что со мной всё в порядке. Однако, мне пришлось быстро откинуть эту идею. По полу заплясал тусклый свет вражеских фонарей. И далеко не одного! За углом точно есть живые, и их, судя по всему, немало.

Хочу опробовать старый приём, правда он мерзкий, но срабатывает почти всегда.

Я начинаю мычать. Изображать раненого, прошу помощи…

- Я здесь… - хриплю я. – Я…

Из-за угла появляется пучок света.

Вжимаю пальцем спусковой крючок. Автомат выплёвывает пару пуль и резко утихает. Неожиданно! Кончились патроны…

Я даже не успел моргнуть, как прилетает ответка. У меня над головой вражеские трассера разорвали воздух, страшный свист вынудил меня повалиться на пол. Признаюсь честно, я был напуган. Впереди почти весь пол был освещён светом фонарей. Сколько врагов за углом? Десять? Быть может больше… И у всех автоматы и гранаты. Какие у нас шансы на выживание? Я даже считать не собирался…

Я быстро подполз к трупу. Мужчина лежал на спине в неестественной позе. От него разило потом, палёной плотью и чем-то похожим на протухшую воду. Мне с трудом удавалось подавить рвоту, пока я ладонью нащупывал подсумки у него на груди. Я искал за что можно ухватиться, и когда нашёл – схватился и потянул на себя. Мне удалось перевернуть тело набок, спиной к противнику и полностью укрыть себя от света вражеских фонарей.

Тут же несколько пуль с треском врезаются в доспех на спине мужчины и разлетаются искрами. Следом через туннель пролетает еще пуль десять. Под жуткий свист мне удаётся отыскать в липких от крови подсумках заряженные магазины. Быстро отстёгиваю пустой, примыкаю полный. Затвор приятно лязгнул, вгоняя патрон в патронник.

Когда свист прекратился, я решил позвать отца:

- Отец! Это я!

Я дёрнул рукой с фонарём, надеясь привлечь их внимание. Вдалеке, где-то в метрах ста замечаю поблёскивающие потом лица, выглянувшие из-за угла. Вдалеке туннель расходился в стороны “рукавами”, и в каждом кто-то прятался. Увидели они меня? Вроде… В ответ не полетели пули, что уже меня обрадовало. Правда, их молчание могло быть связано и с отсутствием БК. В любом случае, за свою спину и затылок можно не беспокоиться. Вся опасность впереди, за стеной.

Я еще раз дёрнул фонарём, обозначив свою позицию друзьям. Затем выпрямился и уже собирался проползти в бок, чтобы можно было выглянуть из-за трупа и оценить ситуацию, как услышал глухой стук, будто совсем рядом что-то упало на землю.

Я только и успел зажмуриться, как граната обдала меня жаром. Моё тело вбирает всю энергию взрыва. Почти. Лицо посекло осколками, часть из которых разлетелась по тоннелю, пичкая труп, стены и потолок металлическими заусенцами.

Я на пределе. Меня распирает от избытка энергии. На губах - привкус крови, взгляд медленно окутывает туман. Страх плотно прижал меня к земле, не позволяя оптимистичным мыслям пробраться сквозь густой лес пессимизма. Мины, гранаты, даже выпущенная пуля из пистолета – всё это мне пришлось опробовать на собственной шкуре, и как видите, я по-прежнему живой. Ничего из этого напугать меня не могло, кроме пули, выпущенной из Имперского защитника. Скоростью - почти семьсот метров в секунду. Невообразимая скорость! И я понятия не имею, как отреагирует моё тело. Успеет ли дар спасти меня? Возможно, я даже ничего не почувствую. Не пойму, что моё тело не справилось с пулей, податливо впустив кусок свинца мне в сердце.

Еще одного броска гранаты я могу не пережить…

Мне нужно выплеснуть энергию… полностью…

Свой фонарик я положил на землю рядом с трупом таким образом, чтобы свет бил в сторону врага. Затем резко вскочил, перехватывая автомат обеими руками. Впереди, из-за дальнего угла высовывается овал ослепительно света, в центре которого появляется рука с гранатой.

Мой Имперский защитник выстрелил...

Зарычав, я выплеснул всю накопленную энергию. Автомат с рёвом изверг ослепительное пламя, озарившее весь туннель. Блеснули стены, из-за бесчисленного количества копошащихся в ногах тараканов пол показался живым. Извергающий искры пучок света вонзился в стену напротив торчащей руки с гранатой и взорвался.

Ударная волна разошлась по тоннелю.

В лицо ударил жар, меня швырнуло наземь. Перед глазами – белая пелена, в ушах – звон, но он быстро умолк, стоило мне дёрнуть головой. Вокруг творилось безумие. Всюду валялись куски породы, охваченные пламенем. Фонарь швырнуло к стене напротив, но пучок света продолжал бить в сторону противника, правда, там всё затянуло пылью, и я ничего не видел, кроме бурлящих на полу мышей.

Грызуны пищали, забирались друг на друга, волной разбивались о стены. Охваченные паникой и ослеплённые яркой вспышкой взрыва, они пытались выбраться из туннеля любой ценой. Мой взгляд упал на бугорок из меха в нескольких метрах от меня. И не просто так… В свете фонаря были отчётливо видны мышиные лапки, скребущие по человеческой ладони. Оторванной. Сжимающей граната. Волна из грызунов обрушалась на кисть с новой силой, протащила её по полу почти на метр, и увиденное меня резко отрезвило. На мгновение в мышином ковре появилась брешь, в которой мне на глаза попалась оторванная ладонь, но уже без гранаты.

И куда она делась?

В голове только-только утих вопрос, как сильнейший взрыв обдал меня осколками, горячей мышиной плотью и жаром. В моих жилах вновь беснуется энергия, требующая выхода наружу. Вены вздулись, в глазах – жадно пульсирующий туман. Я давно не обращаю внимания на кровь, сочащуюся из носа. Она тут всюду, куда не глянь. Багровые пятна испачкали землю, руки, автомат. Я даже чувствую, как ладони успели прилипнуть к рукояти автомата.

Я разлепляю глаза, слипшиеся от крови. Впереди, куда я палил ранее, вновь всё ожило. Раздались глухие шаги, по полу поплыли круги от фонарей. Надо действовать…

Страх отступил. Мой фонарь снова отшвырнуло, и теперь свет падает на меня. Спрятаться не выйдет, придётся действовать открыто. На глаза попался труп мужчины. Замечаю скобу гранаты, торчащую из подсумка на его поясе. Мне повезло, что она не рванула рядом с моей головой, да и осколками её не посекло. Целая. Вынув, крепко сжимаю в левой ладони и выдёргиваю кольцо. Но не бросаю. У меня всего одна попытка, а для точного броска мешает тьма и пыль, хочется закинуть прямо к вражеским ногам. Один бросок – и всё покончено. Нужно подойти ближе…

Перехватит автомат, я открыл огонь в сторону врага.

С гранатой в руке удерживать автомат оказалось не так просто. От первых выстрелов ствол тут же подкинуло, и несколько пуль ударили в потолок. Моя пальба привлекла внимание. Из-за стены выглянула рука с автоматом, но Имперский защитник в моих руках вынудил врага вновь спрятаться.

Я выпустил три пули, затем – короткая пробежка вперёд. Необходимо припугнуть врага, патроны могут закончиться в любой момент, и тогда я стану отличной мишенью. Сквозь облако пыли мне удалось приметить впереди угол, рядом с которым по полу гуляли круги света. Я опустился на колено и выстрелил, передав всю энергию пуле.

Огненная, пылающая жаром и сыплющая искрами пуля нарисовала яркую полосу ослепительного света и разбилась точно об угол, вспыхнув фонтаном ярких искр. Неожиданно, мне в лицо ударил жар, ладони будто обожгло кипятком. Боль… Я ощутил невыносимую боль, опустившую меня на колени. Во всём теле свело мышцы, я даже замычал, но уже через секунду всё прошло. Моё тело сумело переварить случившееся… А случилось то, что сталь Имперского защитника оказалась слаба перед моим даром. Автомат в моих руках разорвало на части. В страхе я сжал ладонь левой руки. Граната чудом осталась на месте, когда в правой ладони даже осколков рукояти не было.

Ну всё, надо действовать. Лучшего момента мне не подобрать…

Перехватив гранату правой рукой, швыряю её прямиком в край стены, и попадаю. Она успевает скрыться в густой тьме, в которой укрылся враг. Я улыбнулся, довольный своим броском, но в тот же миг мне пришлось горько пожалеть, улыбка быстро сползла с моего лица. Взрыв еще не прогремел, а из-за угла на меня уже поглядывал ствол автомата.

Глава 12

Брошенный мною стальной мячик со смертельным нутром успел спрятаться за стеной, прежде чем разорвался яркой вспышкой и градом убийственных осколков. Прятавшийся там противник был выброшен взрывной волной.

Он успел выпустить в меня три пули, прежде чем холодная тьма забрала его душу.

Первая пуля просвистела над головой, вторая – обожгла щеку, как оса. А вот третья могла с лёгкостью убить меня, если бы летела на пару сантиметров ниже. Яркая полоска трассирующей пули вонзилась мне в левое плечо, прямо в складку защитного плаща. Да с такой силой, что удар молота показался бы пустяком. Воздух немедленно покидает мои лёгкие, а сам я рухнул на землю, словно подкошенный. Дар сработал, но вобрал в себя лишь часть сумасшедшей силы вражеской пули. И я был напуган мыслью, что если бы не плащ – свинец прошил бы во мне дыру. Нужно обзавестись нагрудником! Я не бессмертный… Но спасибо, что еще в сознании!

Я судорожно начинаю щупать землю пальцами, в поисках оружия, ножа… неважно, лишь бы найти хоть что-то, чем можно сражаться! Что можно швырнуть! Но кроме тараканов и мышей под руку ничего не попадается. Меня окутывает злость. Я стискиваю зубы, рычу, и сгребаю в кулак насекомых. Швыряю их в сторону противника и громко ору им:

- Подавитесь!

Мой фонарик светит куда-то в сторону, однако свет вражеских фонарей прекрасно выдаёт их место укрытия. До меня доносится суету, разговоры на непонятном языке, стоны и ругань. Из-за стены появляется свет. Яркий круг падает на пол и медленно ползёт вперёд в моём направлении. Свет выхватывает еще одно окровавленное тело, выброшенное вперёд взрывом брошенной мною гранаты. Воину хорошо досталось, окровавленное лицо мерзко поблёскивало даже не смотря на слой пыли, налипший на свежую кровь, обе руки и левую ногу неестественно вывернуло. Он еще дышал; на губах вздувались алые пузыри и тут же лопались.

Сожалею ли я содеянном?

Нисколько. Не по нашей прихоти их оружие первым отправило в нашу сторону свинцовый ливень.

Где-то за мной раздался топот. Я хочу обернуться, но взгляд улавливает знакомые до боли очертания ствола, медленно выползающего из-за стены. Я хочу открыть рот, громко закричать – ложись, но оглушительные хлопки выстрелов и свист пуль над головой вынуждают меня опустить голову.

Вражеский ствол убрался обратно.

- Броня, ты как?

Голос отца. Он падает рядом со мной и отправляет в сторону противника еще несколько пуль. Затем хватает меня за капюшон плаща и начинает оттаскивать. Ствол автомата повис над моей головой. Отец тяжело пыхтит, ему явно тяжело, да к тому же его силуэт перекрывает свет моего фонарика, бросая на стену впереди колышущуюся тень. Враг точно это видит.

Я начинаю скрести землю ногами, вгрызаюсь ладонями, помогая отцу быстрее меня оттащить назад. Перед глазами туман, в груди барабаном долбит сердце. Энергия переполняет меня, выливается за края, и, если сейчас в нас бросят гранату, или “наградят” десятком пуль – я не смогу нас спасти. Мы оба погибнем.

- Забери энергию! – кричу я. – Немедленно!

Протягиваю руку назад, к отцу, и чувствую, как он в ответ на мою просьбу хватает моё запястье. Интересное чувство – передача энергии. Напоминает миг облегчения, когда проходит острая боль и настаёт покой, в котором нет места страданиям и мукам. Переполнявшее тело давление быстро скидывается, разум проясняется, сердце приходит в обычный ритм. Чем больше отец вберёт – тем больше я смогу вобрать из вне.

Из-за стены вновь появляется ствол автомата.

Отец отстреливается, гильзы валятся мне на голову, закатываются за шиворот, и больно обжигают кожу.

Позади нас раздаётся еще одна автоматная очередь. Но быстро затихает, как и автомат отца.

- Сука, патроны закончились… - слышу я обречённый отцовский голос.

В следующий миг отвечает автомат противника. Яркие вспышки озаряют туннель и валяющиеся на полу трупы. Я машинально закрываю рукой лицо, отворачиваю голову. У стены, опустившись на колено, стоит Зазуля, за ней в полный рост - Палыч. Я уже хотел улыбнуться, как вдруг получаю сильнейший удар в грудь… в плечо… в ногу…

Жар разливается по всему телу. Пули насыщают меня таким количеством энергии, что я с трудом остаюсь в сознании. Желудок скрутило, а голову будто зажали в тиски и сильно давят на рычаг, пытаясь расплющить мой череп. Мои веки пытаются слипнуться, но сквозь узкую щёлку я замечаю Зазулю, стоящую совсем рядом. Она и Палыч прятались за углом стены, куда успел подтащить меня отце. Губы Зазу кривятся в крике, а глаза Палыча – белые и страшные. Они не стреляют в сторону врага, им нечем.

Отец резко выдыхает. Сноп багровых искр разлетается над головой – одна из пуль угодила ему в нагрудную плиту. Горячая кровь брызнула мне на голову. Я поднимаю лицо и вижу, как отец корчится от боли. Чавкающий звук. Пуля влетает ему в руку, вторая – в район живота, прямо в складку между плитами. Отец валиться на колени и погребает меня под своим телом.

И в тот же миг тьма окутывает и меня.

Слабость – самое мерзкое чувство. Ты будто выпадаешь из жизни, не в силах ощутить её на своих кончиках пальцев. Всё проносится мимо тебя. События лишены какого-либо смысла, если ты не в cилах хоть как-то на них повлиять. На происходящее вокруг я уже никак не мог повлиять.

Женский рёв приводит меня в сознание.

- Дайте мне осмотреть Олега! – кричит Зазуля без единой капли страха в голосе.

Приоткрываю глаза. Место действия не изменилось – душный туннель шахты. Я лежу рядом с отцом, нас уложили на пол штабелями вместе с остальными трупами, решив, что мы покойники. Однако я вижу, как грудь отца вздымается. Он жив…

- Нет! – раздаётся грубый мужской голос с иностранным акцентом. – Первым делом ты осмотришь его!

Туннель залили светом десятка фонарей. Даже пульсирующая тьма перед глазами не мешает мне разглядеть происходящее. Перед Зазулей стоит мужик в тяжёлом доспехе, отличающегося от наших лишь окраской; цвета подобраны не под лесистую местность, а больше под песчаные карьеры. Бронеплиты окутывают тело с ног до подбородка, а выше – лицо незнакомца никогда не видело защиты; множество различных шрамов искажало скулы, нос казался отлитым из воска, одна бровь полностью отсутствовала, когда вторая – словно была паяльником приварена к виску, от которого тянулся десяток бледных рубцов к рваному уху. Но при всём этом уродстве мужчина носил аккуратно стриженную прическу с бритыми висками.

Я уже догадываюсь, кто это. И лишнее подтверждение своей правоте нахожу на его доспехах. На тяжелых наплечниках сверкают теснения герба семьи Фишеров – тракторный ковш с пятью зубами, закапывающий в землю солнце.

Раньше нам не доводилось встревать в подобных передрягах. В коротких перестрелках учувствовали частенько, но чтобы так…

Этот мужик с изуродованным лицом хватает Зазу за плечо и швыряет к лежащему на полу телу с переломанными конечностями.

- Ему уже не помочь! – кричит Зазу.

- Тогда и Олегу никто не поможет! – вопит в ответ мужик.

- Да что я могу сделать? – оправдывается Зазу.

Впервые слышу, чтобы её голос дрожал от отчаяния, мне не хочется признавать, но там есть и нотки страха.

- У него множественные осколочные ранения, - говорит Зазу, бросая свет фонаря на потерпевшего. – Перебита рука в нескольких местах, нога…

В луч света попадаются губы раненого. Они шевелиться, слабо-слабо, и не понятно, что именно вынуждает человека двигать ими; может быть жажда жизни, а может быть воздух, гонимый из лёгких болью.

На губах надувается кровавый шарик. Лопается. Зазу стаскивает с тела грудной доспех, срезает майку. На её лице, залитом десятком фонарей, - злость и отчаяние. Поджав губы, она перехватывает фонарь правой рукой и светит на обнажившуюся грудь цвета венозной крови.

- Повреждены лёгкие, шея… - нервно тараторит Зазу, ощущая рядом со своей головой ствол автомата. - … ему не помочь.

Зазуля и мужчина в тяжёлом доспехе окружены десятком солдат в таких же доспехах как их главарь. Рядом, уткнувшись лицом в стену на коленях стоит Палыч. Даже отсюда я вижу, как из его разбитых губ к земле тянутся алые нити из крови и слюны. Руки связаны за спиной, в затылок уткнулось дуло автомата.

Тяжелые доспехи главаря взвыли и заскрежетали, когда мужчина опускается на колено возле Зазули.

Он смотрит Зазе в лицо вожделенным взглядом, полного любопытства, страсти и какой-то животной дикости.

- А что бы ты сделал, если бы перед тобой лежал Олег? – спрашивает он убаюкивающим голосом.

- Я… - замялась Зазу. – Я бы…

- Убила бы его?

Зазу поджимает губы, глаза неотрывно следят за умирающим.

- Да, - твёрдо отвечает она.

- Тогда вот, - произносит мужчина и что-то протягивает Зазуле.

Девушка в полной растерянности ловит взгляд мужика. По лицу пробегает волна сомнений, сменяющаяся прищуром отрицания. Зазуля крутит головой, и строго отвечает:

- Нет, я не возьму.

И только сейчас я замечаю в мужской ладони рукоять пистолета, смотрящую в сторону Зазули.

- Нет, ты возьмёшь! – настаивает мужик. – То, что с ним произошло – дело ваших рук! Неужели ты не чувствуешь ответственности за содеянное?

- Нет… - дрожащим голосом отвечает Зазу. – Вы первые напали.

Туннель наполняется жутким гортанным смехом. Уродливые губы вытягиваются в улыбку, пистолет снова тянется к Зазуле.

- Мы в серой зоне, глупышка, - говорит мужчина с иностранным акцентом. – Если бы мы вдруг повернулись к вам спиной – вы не задумываясь воспользовались бы нашей опрометчивостью.

- Нет! – рявкает Зазу.

- Ты лжёшь мне! Не зли меня!

Он бьёт её ладонью в плечо с такой силой, что Зазуля заваливается на раненого солдата. Затем еще один удар. И он снова говорит:

- Не лги мне, сука, - он наклоняется к ней, запускает уродливый нос в её испачканные пылью и потом волосы и делает глубокий вдох. - Я чувствую ложь так же хорошо, как и твой страх.

Мне нужно что-то сделать. Немедленно. Отцовское дыхание тяжёлое, почти как и мои руки. Мне приходиться приложить немало усилий, чтобы сжать пальцы. В тот же миг острая боль пронзает руку, плечо, бьёт прямо в мозг, опухший от избытка энергии. Энергия… Сейчас я - доверху заполненная батарея, и всё, что мне надо, - найти оружие, из которого я изолью на этих ублюдков весь свой гнев…

Отец лежит в своём доспехе. Ткань успела пропитаться кровь, даже плащ из шкуры белого медведя окрасился в алый. Подсумки на груди пронзило пулями, изодрало осколками, а лежащие внутри автоматные рожки вывернуло в спирали. Автомат искать нет никакого смысла, гранаты мы брать не стали. Оставался только один предмет, способный мне хоть как-то помочь. Я опускаю глаза и вижу широкий кожаный ремень с закрытой кобурой. Медленно, сгребая рыхлую землю, веду ладонь к кобуре.

Отец всё также тяжело дышит и сбивчиво кряхтит. Ранения серьёзные, спору нет, но он – Шрамавой-рыцарь, таких парней нужно еще постараться убить, и чаще, старания противника заканчиваются собственной кончиной. Перед тем как пули попали в тело отца, он успел впитать в себя довольно хорошую порцию моей энергии. Сколько – немало. Однозначно, для заживления нескольких пулевых ранений хватит вполне – проходили, знаем. Его организм – уникален. Отличная регенерация от природы, чья функция возрастает в разы под влиянием моей энергии. Вопрос только в том, как быстро он придёт в сознание?

Сегодня?

Завтра?

Или через неделю?

Сейчас у нас нет даже свободной секунды, в любой миг может произойти непоправимое.

Когда я нащупываю кобуру пальцами, мужик с акцентом говорит:

- Хватит на сегодня мучений, успокой его. Или мне придётся успокоить твоего друга.

Ствол автомата грубо упирается в затылок Палыча. Он сильнее вжимается лбом в стену, рычит от злости.

Когда Зазуля забирает из мужских рук пистолет, я запускаю свою ладонь в отцовскую кобуру. Пальцы нащупывают прохладную рукоять, обхватывают её. Через боль в теле, я выуживаю пистолет и направляю ствол на мужика в блестящих доспехах.

Между нами - метров десять, увернуться никто не успеет. Омраченное шрамами мужское лицо кривиться в порыве недоумения и обречённости. Глаза блестят, губы растянуты в улыбке. Он слишком уверен в себе.

Он снова протягивает оружие Зазуле.

Заполучив пистолет в руки, Зазуля вскакивает на ноги, направляет ствол в висок главаря и нажимает спуск. Кроме металлического лязга курка об ударник ничего больше не звучит. Как это наивно. Поверить в то, что тебе враг протянул заряженный пистолет…

Вокруг нас всё замирает. Я не дышу. На короткий миг нас окутывает жуткая тишина, в которой не слышно ни тараканьего шелеста, ни мышиного писка. Я даже не слышу биения своего сердца, всё моё нутро сосредоточено на сидящего впереди меня мужчине.

Или сейчас, или никогда.

Палец вжимает спусковой крючок. Мысленно я внутри пистолета, рядом с патроном, смотрящего пулей через весь ствол прямо в морду мужику. В момент возгорания пороха внутри гильзы я изливаю всю свою энергию через кости и кожу прямиком в кусок металла, зажатого в моей ладони. У меня в голове – каша. Мысли затуманены, я только и думаю о мести. Но перед самым выстрелом в голове вдруг проноситься страшная мысль: там же Зазуля…

Вместо выстрела – пистолет разрывает на части в моих руках. Ослепительная вспышка обжигает глаза, мелкие осколки и обломки деталей корпуса пистолета разлетаются во все стороны яркими искрами. Особо крупная часть залетает мне в переносицу и разбивает её в кровь. Головокружение только усиливается, мне не удаётся излить большую часть энергии, внутри меня по-прежнему запасы слишком велики, чтобы чувствовать превосходно. Слабость и злость – всё, что остаётся во мне.

Обожжённая ладонь причиняет нестерпимую боль, пальцы разжимаются, выбрасывая на землю раскалённую до красна рукоять. Я заваливаюсь на бок, и моя глотка больше не в силах удерживать внутри крик.

Сквозь стиснутые зубы я кричу. Мычу, мой стон заполняет весь туннель.

Раздаётся тяжёлый топот. Вокруг меня выстраиваются солдаты, направляя на меня стволы орудий. Каждый тяжело дышит, каждый готов открыть огонь по мне в любую секунду. Их намерения читаются во взгляде, в жутких оскалах и коротких смешках.

Мужчина что-то выкрикивает на непонятном мне языке, а в ответ один из солдат кивает ему головой. Затем мужик грубо хватает Зазулю за шкирку, и они вместе идут ко мне. Девушка не сопротивляется, опустив голову пытается переступить лежащего на земле человека, но случайно наступает ему на грудь, от чего тот громко мычит.

- А это кто тут у нас? – иронично спрашиваем главарь, опускаясь возле меня на колено. – Вот это сюрприз! Со вторым днём рождения тебя, мальчик.

Его чёрные глаза с обезумевшим блеском липнут к моему лицу, заглядывают в каждый уголок, осматривают каждый шрам, они шарят по мне, будто увидели что-то необъяснимое и… и страшное.

- Ты кто такой? – спрашивает он, но вопрос адресован не мне. Он спрашивает у самого себя.

Мужская ладонь в кожаной перчатке грубо хватает мою руку. Глаза опускаются на мою почерневшую ладонь, он внимательно рассматривает её, а потом говорит:

- Пистолет разорвало… странно… Или нет.

Тяжёлые наплечники издаёт неприятный хруст и шелест, цепляя тканевый нагрудник, когда он наклоняет тело в бок, чтобы бросить взгляд рядом со мной. Он опускает правую руку на землю, пальцами что-то хватает. Это оказывается обугленный кусок от корпуса пистолета.

- Забавно, - говорит он, рассматривая в свете фонарей стальную пластинку с вывернутыми углами. – Будущий шрамавой-рыцарь, я правильно понимаю?

Я не сразу догадался, что вопрос адресован лично мне. Его взгляд долго душил меня, пока я не кивнул головой.

- Постой…

Его пальцы сжимают моё запястье с новой силой. Глубокие чёрные зрачки быстро закатываются, оставляя после себя поблёскивающий белок. Он задирает голову. Кадык под кожей дёргается в нервном смешке, сбивая с гладковыбритой кожи густые капли пота прямо на воротник боевой рубахи. Я не сразу понял, что со мной происходит. Энергия, протекающая по моему телу, вдруг начала остывать. Сердце медленно успокаивалось, и я будто медленно приходил в себя после часовой пробежки.

Он высасывал из меня накопленную энергию пуль и взрывов гранат. Жадно вбирал в себя, продолжая громко смеяться. Меня окутало странное чувство, будто меня обворовывают, силой забирают то, что было заработано долгими годами, и литрами пролитой крови и пота.

А затем резко отдёрнул мою руку, будто она была раскалённым металлом.

Глава 13

- Ты не Шрамавой-рыцарь, сопляк! – шипит вожак в блестящих доспехах, уставившись на меня волчьими глазами. - Твоя энергия… Ох, неужели я сумел прикоснуться к энергии, сравнимой со вселенской силой! Будто дух самого Императора поселился в твоём теле. Жалкие крохи в сравнении с его мощью, но всё же… - он улыбнулся. - Будто в насмешку над нами сам Император решил напомнить о себе, поделившись с жалким смертным своим щедрым благословлением. Но, ты не Император, парень. Император остался где-то там, - он обводит взглядом потолок, - за куполом, вынудив нас сражаться за тёплое местечко под солнцем. Прости, такова людская природа – сильные пожирают слабых. Нет… Нет… Нет… Твою энергию мы отдадим в другие руки.

Он умолкает, услышав стоны отца. Мужчина переводит на него взгляд. Уродливое лицо будто пытается нарисовать широкую улыбку, переставляя шрамы и рубцы между собой в давно забытой последовательности.

- Погоди… - шепчет он. – Погоди…

Мужчина поднимается, перешагивает через меня и опускается на колено рядом с отцом. Левую руку отца чуть потряхивает, видимо от боли, но мужик так сильно хватает её за запястье, что тряска утихает.

- Энергия… - шепчет мужчина, задрав голову. – В нём есть энергия! Это всё меняет!

Тяжёлый доспехи натужно хрустит, огромные наплечники лязгают, когда мужик поворачивает голову, чтобы вновь уставиться на меня.

- Это ты провёл их через минное поле? – спрашивает он. – Это он тебя заставил? Не бойся, мне ты можешь признаться, мальчик.

Его голос болен лицемерием. Он смеётся и издевается над нами, а я даже не могу толком ответить. Мне хочется убить его. Душить и смотреть в глаза, пока они не скроются за посиневшими веками. Ублюдок…

- Не молчи, - рявкает он, - я в любом случае узнаю.

Его истерзанные шрамами губы выгибаются в подобие трубочки. Короткий свист проносится через весь туннель, и быстро обрывается кряхтением Палыча. Ему вновь вставляют ствол автомата в затылок.

- Да! Это он нас провёл! – раздаётся женский голос. - Доволен?!

Холодная тень неизвестности ломает даже самых сильных. Зазуля не выдержала, ответила за меня. И на что она рассчитывает?

- И вам не стыдно? – иронизирует мужик с усмешкой. – Ребёнка выпустили в минное поле! И кто вы после этого? Небось, считаете меня монстром, - он вдруг переходит на громки рёв, - КОГДА САМИ ПУСКАЕТЕ ПАРНЯ НА УБОЙ!

В наступившей тишине я ощущаю как медленно восстанавливается моё тело. И процесс протекал бы гораздо быстрее, если бы этот ублюдок не прикасался ко мне. Спасибо еще, что забрал не всё.

Тишину вспарывает словно острым ножом неприятная интонация, исковерканная акцентом незнакомца:

- Олежик, ты будешь жить. Представляешь себе, - мужчина ладонью в кожаной перчатке поправляет испачканные кровью ласканы и воротник отцовской боевой рубахи, чей краешек выглядывал из-под тяжелого бронежилета. – А я-то уже тебя в покойники записал. Не переживай, я не оставлю тебя одного в этой душной дыре. Мыши и тараканы никогда не вкусят твоей плоти, потому что она мне самому пригодится.

Громко засмеявшись, мужчина встал на ноги, окинул туннель взглядом.

- Что за день! – ревёт он так оглушительно, что даже пищат мыши. - Одни чудеса, куда не плюнь! Забирайте его, он поедет с нами.

К нам бросились несколько солдат. На ходу они перекидывают автоматы за спину, чтобы освободить руки, которыми тут же хватают отца за ноги, за руки, и отрывают от земли.

- Куда вы его забираете?! – вопит Зазуля.

Палыч громок мычит, дёргается, но ствол автомата крепко прижимает его к стене, не давая даже покрутить головой.

Сейчас мы на пике нашей беспомощности. Сопротивление подавлено, нам остаётся только одно – наблюдать.

И я беспомощно наблюдаю как солдаты в тяжёлых доспехах грубо, почти как со скотиной, обращаются с отцом. Вначале волокут по полу, затем приподнимают, практически выворачивая руки. Кто-то предлагает раздеть его, и они вдвоём начинают стаскивать с него доспехи, ботинки, срезают наплечники и швыряют в сторону плащ из медвежий шкуры. Смотреть больно. Но я ничего не могу поделать. Только смотреть и копить внутри себя гнев, который, в обозримом будущем поможет мне переломить всем этим смертным их хрупкие шеи!

Мужик идёт к Зазуле, хватает ладонью её за подбородок и тянет к себе.

- Чего ты испугалась? – спокойным тоном шепчет он ей в лицо. – Если бы мне нужно было вас убить – давно лежали бы здесь с простреленными головами. Олег – сильный шрамавой-рыцарь, выкарабкается. А может и не выкарабкается… Всё будет зависеть от вас. Понимаешь меня?

В свете десятка фонарей, ярко освещающих туннель, я вижу губы Зазули. Она пытается ими шевелить, пытается что-то сказать, но мужские пальцы слишком грубо стиснули её подбородок и щёки. Вместо слов – Зазу выдаёт шипящие звуки.

- Умница, - говорит мужчина, - я знал, что ты всё поймёшь.

Наконец, он отпускает её. Зазуля держится молодцом: не рыдает, не пускает сопли, голова не дрожит, наоборот – её взгляд, твёрдый как камень, устремлён в лицо мужчины, и даже мне заметно, как Зазуля кривится от отвращения, вызванное видом перерытой шрамами, рубцами и дырами куска плоти, туго натянутой на череп иностранца.

Тяжелые доспехи вновь заскрежетали. Мужчина делает несколько шагов в мою сторону, наклоняется и поднимает с земли отцовский плащ из медвежий шкуры. Он испачкан кровью и пылью, но мужчина не обращает на это никакого внимания. А затем вмести с ним возвращается к Зазу.

- Вот, - говорит он, тыча плащом девушке в грудь. – Передашь Югову.

- И что сказать? – спрашивает Зазу, вглядываясь в глаза иностранцу.

- Ничего, - бросает он. – Югов неспроста у вас в князьях ходит. Человек он умный, догадается. С этим, я думаю, разобрались. Теперь твоя очередь, парень.

На лице, больше похожем на лоскутное одеяло из кусков плоти разной прожарки, сверкнула пару глаз. Ублюдок бросил на меня взгляд и издал нечто похожее на смешок. Я пытаюсь нащупать на поясе ножны… вот они… каждое движение вызывает боль, в глазах пульсирует туман, моя одежда липкая от крови и каждое движение сопровождается влажным чавканьем и хлипом.

Вот они, ножны. Трясущиеся пальцы нащупывают кусок выдубленной кожи… Только не это… Только не сейчас… Ножны пусты. Моя последняя попытка взять в руки хоть что-то, чем я смогу защищаться, провалилась.

Обречённость – странное чувство. Быстро приходит смирение, ты принимаешь свою участь, и прекращаешь какие-либо попытки выжить. Неужели, так и задумано природой? Я тяжело выдыхаю и расслабляюсь. Что задумал этот иностранец? Чего он от меня хочет?

Мужчина подходит ко мне. Нос грязного ботинка, на подошве которого виднеется сантиметровый слой перепаханной земли вместе с кровью и ошмётками тел тараканов, утыкается мне в плечо.

- Как ты себя чувствуешь? – спрашивает он.

- Не твоё дело, - отвечаю я.

- Да ты - бунтарь! – хохочет он. – Сопляк! Гормоны пересилили страх и так сильно ударили в голову, что ты даже не можешь связать между собой недавние события, и просто подумать, чем всё это может для тебя обернуться! Понимаешь? Да кого я спрашиваю. Ты кого из себя возомнил? Я встречал таких как ты. Знаешь, в чём их проблема?

- Мне плевать…

- Эти глупцы возомнили себя бессмертными. Они считали себя детьми самого Императора!

Жуткий, гортанный смех, испорченный кривыми губами, заполняет туннель. Иностранец смеется, не отрывая от меня взгляда. Слюни блестят на губах, на подбородке, он даже не пытается их смахнуть или вовсе убрать. Они копятся. Копятся до тех пор, пока не начинают стекать вниз, растягиваясь прозрачной леской, поблёскивающей в свете фонарей как паутина.

- Сопляк, - успокоившись говорит он, - то, что ты можешь лечить себя при помощи энергии пламени – не даёт тебе права считать себя бессмертным!

- Я и не считаю…

- Я сейчас достану пистолет, и пущу тебе пулю в лоб. Выдержишь?

Его ладонь в кожаной перчатке потянулась к поясу. Он расстёгивает ремешок на кобуре, достаёт пистолет. Отодвинув затворную крышку, взглядом проверяет наличие патрона в патроннике, а затем, натянув жуткую улыбку, целиться мне в лицо.

- Стреляй… - шепчу я. – Я выдержу…

Он снова смеётся.

- У меня девять пуль в обойме. Вот, глянь.

Иностранец опускается на колено рядом со мной, вынимает обойму и тычет ею мне в лицо. Я успеваю увидеть в боковой прорези обоймы блеск пуль. Сколько их там – я не считал. Они там есть, остальное мне не важно.

Обойма с лязгом вошла обратно в пистоле, чьё дуло вновь смотрит мне в глаз.

- Давай, - говорю я. – Стреляй…

Дуло пистолета чуть подрагивает. Лицо мужчины искажает злость, и я ловлю себя на мысли – не переборщил ли я. А смогу ли я…

- А ты хитрец, - вдруг говорит он, растягивая кривые губы в улыбку. – Хитрец! Думаешь, сумеешь перехватить поток и взорвать пистолет прямо в моих руках?

- А ты попробуй.

- А ты хорош. Я теперь понимаю, зачем Олег нянчится с тобой. Знаешь, если бы судьба уготовила нам встречу чуть позже, я допуская тот факт, что на твоём месте мог бы оказаться я. Но как видишь, судьба распорядилась иначе.

Он не выстрелит. Слишком просто, да и план мой раскусил, у него слишком большие шансы остаться не только без руки, но и… его лицо уже ничто не испортит. А вот поболтать он любитель, может получиться выудить ответ на мучающий меня вопрос.

- Кто вам рассказал о нас? – спрашиваю я.

- Ответ очевиден. Судьба, - и он улыбается, сверкая поломанными зубами.

- Стреляй! – реву я сквозь боль, обжигающую легкие и кости.

- Нет, дружок, мы поступим иначе. Твой дар слишком хорош, чтобы его оставлять. Не в те руки ты попал. Не в те. Я помогу тебе, сброшу с твоей шеи неподъёмную ношу, и будешь жить дальше, как дворовая собачка. Сучек гонять во дворе, пьяным спать на улицах, ссать где попало. Жрать объедки, и вечно грязным скитаться по местным деревням в надежде, чтобы хоть кто-нибудь пригласил тебя переночевать холодной зимней ночью.

Он убирает пистоле в кобуру. Бросает взгляд через плечо и нежно произносит:

- Сара, подойди ко мне.

Из десятка солдат, охраняющих ответвления туннелей, один поворачивает голову. Вжимая приклад автомата в плечо, он стоял на колене, всматриваясь куда-то в глубь туннеля. И лишь когда он встал – я заметил его рост. Он был ниже всех на голову, даже чуть ниже меня.

Не убирая автомата, солдат подходит к иностранцу. На нём доспехи как на остальных – тяжёлая сборка из бронежилета с подсумками, наплечников, защиты паха, доходящей до самых колен, и всё это завёрнуто в толстенную ткань чёрного цвета.

Поначалу я не вижу его лица, но, когда он становиться в метре от мужика, и поднимает голову, я сильно удивляюсь. Этот солдат… Это девушка, совсем молодая, возможно, моя ровесница. Загорелая кожа, пухлые губы и огромные глаза, поблёскивающие в свете фонарей. Как и большинство людей, проживающих на этой земле, её кожа не избежала суровой реальности. Несколько шрамов украшали щеку, совсем бледный рубец, видимо свежий, тянулся от подбородка до мочки левого уха. Правая бровь была поделена надвое, и чудо, что ей удалось сохранить глаз. И всё равно, шрамы нисколько не унимали её красоту. Она была прекрасна, как и её бархатный, но резкий голос. Её губы шевельнулись, выбросив ком иностранных слов, среди которых мне удалось понять одно. Пауль. Она обращалась к мужику по имени Пауль, а затем он ответил ей:

- Моя дорогая, говори на местном диалекте, даже несмотря на то, что он звучит хуже лая.

- Хорошо, Пауль.

- Сара, - говорит мужчина, приглашая её ладонью подойти ближе. – Смотри что я тебе приготовил. Уникальный случай, ты такого еще не видела. Почти бессмертный лежит у наших ног.

Девушка делает несколько шагов по ковру из насекомых, приближаясь ко мне. Он бросает на меня взгляд и тут же кривит лицо. Видимо, мой вид несколько смутил её. Могу представить – лежит на земле грязный парень, весь в крови, одежда испачкана не только пылью и багровыми пятнами, раздавленные тела насекомых покрывают ткань твёрдой коркой. Сейчас я противен сам себе…

- Он не похож на полубессмертного, - говорит она.

- Пусть его вид не вводит тебя в заблуждение. Поверь мне.

Мужчина начинает нервно крутить головой, бросая взгляды то на Зазулю, то на Палыча, пыхтящего у стены.

- Я совсем забыл о приличиях, - кричит он, брызжа слюной. - Я хочу представить вам мою любимую племянницу. Сара. Дочь самого Адама Фишера! Прошу любить и жаловать.

Мыс ботинка снова упирается мне в плечо, и я слышу, как раздаётся под потолком мужской голос:

- Парень, пришло время представиться, а то я начинаю сомневаться в трудах Олега по воспитанию буйного подростка. Не посрами честь своего наставника.

- Меня зовут Бронислав!

- Как?! Мне не послышалось? Сара, ты тоже это услышала?

Девушка лишь кивнула головой, на что Пауль – видимо так зовут этого урода – громко захохотал.

- Бронислав, - медленно произносит иностранец. – Иронично. Это Олег так пошутил? Бронислав. У моих ног валяется сам Император! Вы только посмотрите. Какая прекрасная картина, жаль только, что всё это неудачная шутка. Как и всё, - он переходит на откровенный рёв, злость пылает в каждой букве, протиснутой вместе со слюной через плотно сжатые губы, - что происходит здесь, под куполом, на этой чёртовой земле!

Сразу видно, что реальность его не устраивает нисколько. Природа человека не подразумевает длительное пребывание в клетке, или в иных условиях, ограничивающих твоё перемещение. Купол – наша общая клетка, постепенно превращающая людей в зверей. Иногда мне кажется, что земля – это мой стальной вольер, из которого мне хочется выбраться. Я гоню прочь эти мысли. Стараюсь сразу же закапываю их как можно глубже.

Если даже не закончится вода, мы все, рано или поздно, потеряем рассудок.

Тишина продержалась совсем недолго. Мужчина скрипнул доспехом, кладя ладонь на плечо девушки. Он сказал мне:

- Бронислав, тяжелое бремя подошло к концу. Твой дар больше не будет тебе усложнять жизнь. Останется лишь имя, которое… моя личная рекомендация – сменить тебе имя. Выбери что-нибудь попроще. Ненужно привлекать к себе внимание. Незачем. Незачем лишний раз тревожить судьбу. А то могут за спиной вырасти совсем не нужны тени. Как сейчас. Сара, подойди к нему.

Девушка шагнула вперёд, бросив на меня свою тень. Встав рядом со мной, она опускается на колено. В глазах – полное безразличие. Шлем скрывает большую часть головы, однако от моих глаз не спряталась копна седых волос, уходящая по шее в воротник за спиной.

Окинув меня беглым взглядом, она стягивает кожаную перчатку с правой ладони. Пятерня с короткострижеными ногтями тут же повисла в нескольких сантиметров над моим лицом. Легкий аромат цветов защекотал ноздри, я не удержался и сделал глубокий вдох. Её кожа пахла чистотой и свежестью.

- В нём есть сила, - заявляет девушка. - Энергия льётся по венам.

- Я знаю, - подтверждает мужик, кивая головой. – А знаете, какую роль играет Сара в нашем отряде?

Вопрос адресован Зазуле, всё это время стоящей в нескольких метрах. Молчаливая и злая. Женщина наблюдала за происходящим, имея возможность вмешаться только словами. Грубыми и тяжелыми.

- Да нам плевать, кто такая твоя Сара! – вдруг рявкнула Зазуля. – Если мы не вернёмся через два дня, Югов…

- ЗАТКНИСЬ! – громко ревёт Пауль. – Женщина, я разве дал тебе хоть какой-то повод для переживаний? Успокойся, ты увидишь Югов. Мы только разговариваем, сегодня и так было пролито слишком много крови. Довольно. От твоих неуместных заявлений у меня разболелась голова.

- Верните Олега…

- А вот здесь ты уже не вправе диктовать мне условия! В следующий раз, когда я буду лежать на полу – потребуешь всё что угодно, и я, по возможности, выполню всё. А пока, слушай меня. Сара у нас… как это называется на вашем языке… обсорбер… Она “впитывающая”. Понимаешь, что я имею ввиду?

Зазуля кивнула. Если бы я мог, я бы кивнул тоже, так как прекрасно понимаю, кто такие “впитывающие”. Этот дар настолько редкий, что я даже не допускал мысли, что когда-то мне выпадет возможность заглянуть в глаза человека с подобным умением. Боялся ли я его? Скорее нет, чем да. А вот имело ли моё бесстрашие реальный фундамент, или зиждилось лишь на самоуверенности – это мы сейчас узнаем.

- Оставьте парня в покое! – кричит Зазуля.

- Его никто и пальцем не тронет, - в мужском голосе дрожит ирония. – Плоть останется нетронутой, мы потревожим лишь душу. Сара, забирай!

Повисшее надо мной лицо скривилось. Губы дёрнулись, глаза покосились в бок. Даже её ладонь задрожала. Немного помолчав, она говорит:

- Но ведь он может умереть…

- Ты справишься!

- Я… - её голос дрожит. – Я могу не справится… Как тогда…

- ЗАБУДЬ! Тогда ты была совсем юна! Бедующий Инквизитор не имеет права сомневаться в своих деяниях! Ты либо делаешь, либо забываешь на всю жизнь о своём даре! Выбор за тобой…

Мне не послышалось? Она будущий инквизитор? Неужели они действительно готовят эту хрупкую девушку к столь сложной профессии? Кошмар. Девочка обречена. Обречена потерять душу и никогда в жизни не попробовать самого важно – вкуса жизни. Не познает любви, ласки и дружбы. Серая и мрачная, порой убогая жизнь сулит всем инквизиторам, решившим стать на столь сложный путь.

Уважение? Нет, его не будет.

Власть? Нет, её не будет.

Страх – это всё, что они получают. Всеобщий страх перед их силой. И только на страхе зиждиться всё их существование, ведь только страх сдерживает всех нас от всеобщей войны, которая не оставит под куполом не единого живого существа.

Пауль делает несколько тяжёлых и широких шагов в нашу сторону. Накрывает Сару тяжёлым взглядом и тенью, и также тяжело произносит:

- Делай! Вбирай!

Глава 14

Её зовут Сара. Красивая девочка в чёрных доспехах и каске на голове. Лицо перекосило от внутренней борьбы сомнения и страха перед близким родственником. Застывшая над моим лицо женская ладонь задрожала. Она не хочет делать того, что от неё требуют, но иного выхода у неё нет. И нет, она не боится причинить мне боль, или в худшем случае убить. Она боится разочароваться в собственном даре.

Я поймал её взгляд и тихо произнёс:

- Меня зовут Бронислав. Бронислав Стволобой.

Я тяну к её лицу окровавленную ладонь, чтобы снять шлем. Мне хочется увидеть её целиком, хочу увидеть её красоту, не омрачённую каской.

Она схватила меня за запястье и сквозь плотно стиснутые губы прошипела:

- Меня зовут Сара.

В следующий миг меня охватывает невыносимый жар. Он быстро сменяется холодом, сковавшим мои кости и мышцы. Боль усилилась многократно. Я даже не могу сдерживать себя. Меня изогнуло, волна тряски ходит от кончиков пальцев до самого подбородка, мои губы распахиваются, а из глотки вырывается оглушительный крик.

В ушах эхом раздаётся крик Зазули.

Кажется, из меня уходят все силы. Усталость накидывается диким зверем, от которого ты убегал километров десять, но он всё же нагнал тебя. Сражаться нет смысла, нет сил…

Но разве я стал бы Императором, если позволил себе хоть раз сдаться?! Конечно же нет! Стоя на краю смерти, мы вынуждены принять сложное решение, после которого твоя жизнь либо принадлежит тебе, либо ты падаешь на дно пропасти? и о тебе больше никто не вспоминает. Твоё имя теряется среди миллиона имён погибших, твои заслуги не стоят ничего, их даже не упомянут в бесконечных трактатах геройских завоеваний.

Тебя нет.

Ты ничто.

Ты хуже пыли.

Ты не пахнешь залой.

Ты даже не липкий дым от пылающего топлива.

Я переступаю смертельную пропасть, запихав всю боль в самый дальний уголок своей души. Я стискиваю зубы, открываю глаза и ловлю взгляд девчонки.

Она сильная, сомнений нет никаких. Поглощает мою силой с такой жаждой, будто воды не видела дней пять. Энергия рывками, словно волнами, расходится от сердца с каждым ударом, вспучивая вены, к которым и присосалась женская ладонь.

Моё запястье, за которое она держится, будто разогревается. Моё запястье – центр притяжения всего тепла. Пару ударов сердца – и там вспыхивает жар. Обжигающий. Между пальцев словно вырываются языки пламени. Плоть взывает болью. Губы Сары разжимаются, голова трясётся. Она противится боли. Но как долго? Как долго она сможет сопротивляться, и чем вообще может закончиться наше противостояние? Или проиграю я… Что будет со мной? Она действительно заберёт все мои силы…

Жар настолько сильный, что даже я не выдерживаю. Я кричу, громко. Кричит и Сара.

Мы вместе громко вопим друг на друга. Она пытается отпустить меня, отлепить пальцы от моей жгучей кожи, а я пробую увести руку, но у нас ничего не получается. Нас не расцепить, мы словно приклеились друг к другу. Срослись. И только…

Раздаётся оглушительный взрыв. Волна жара окутывает всё моё тело и запах гари ударяет в нос. Вокруг всё обрушивается в хаос. В воздух взлетают комья грязи, срывается пыль. В ослепительной вспышке я вижу Зазу, Пауля, солдат. Они вскидывают ладони, защищая глаза от яркого огня, и в следующий миг - Сара срывается места и словно брошенная кем-то сильным и невидимым улетает от меня в дальнюю стену. А затем тьма окутывает меня с ног до головы плотным саваном неизвестности.

- Броня! Ты как?

Женский голос, кажется, напуганным. Я пытаюсь разлепить веки, но их будто крепко прижали к глазам, не давая распахнуться. Но мне это кажется, людские пальцы их не касались. Их держит – моя слабость, с которой я борюсь изо всех сил. Пытаюсь поднять руки, сделать глубокий вдох. И снова… Снова каждое движение причиняет боль, только на этот раз куда сильнее.

Я иссушён. Из меня высосали абсолютно все запасы энергии, лишив хоть какой-то возможности заживить раны. Мне повезёт, если пулевые отверстия успели затянуться…

- У него течёт кровь! – говорит Зазуля.

- Да вижу! – рявкает Палыч.

Моя нога повисает над пропастью смерти. Сорвусь или перепрыгну? Назад дороги нет, меня уже толкнули в спину.

Они сгрудились вокруг меня. Свет нескольких фонарей кружит по моему лицу, неприятно ослепляя глаза. Мне хочется открыть рот и сказать – прекратите…

- Губы! – замечает Палыч. – У него шевельнулись губы! Живой!

- Да что толку, - обречённо заявляет Зазу. – У нас нет медикаментов. Ублюдки забрали всё! У него дыра в руке, в плече, а что тут…

Я чувствую, как от живота отлепляют край рубахи…

- У него и в животе дыра! – прозвучал женский голос, охваченный страхом и безнадёжностью. - То, что он еще жив – чудо. Но чуду явно осталось недолго.

То, что я еще жив – заслуга Императорского дара. Всё это время моя внутренняя энергия не позволяла крови вытекать наружу через пулевые дыры в моей плоти. Полученные ранения вызывали острую боль, но они заживали. Заживали медленно, но гораздо быстрее чем у обычного человека. Возможно, прошло бы несколько часов – и на моём теле не осталось бы и царапины, но увы, меня полностью лишили моих запасав. Сейчас я – почти обычный человек. И у меня в теле обычные пулевые отверстия из которых хлещет кровь…

- Сейчас перевяжу руку, - бросает Палыч, и начинает отрывать руках с моей рубахи.

Мою правую руку, чуть ниже плеча крепко и болезненно стягивают.

Я собираю последние силы и пробую произнести:

- Вы…

- Что? – спрашивает Зазу.

Она так близко ко мне, что я ощущаю жаркое дыхание на своём лице. Сбивчивое и тяжелое. Кто утверждает, что страх не пахнет – ошибается. Пахнет, еще как пахнет. Разит, словно пот, густой и липкий.

- Вы… - шепчу я.

- Что мы? Броня, что “мы”? Скажи! Что нам сделать?

- Выстрели… в… меня… - с трудом выдавливаю я из себя.

- Он серьёзно? – изумляется Палыч. – Или бредит?

- Да кто же его поймёт. Выстрелить… А ведь он прав, Палыч! – в голосе Зазули прозвенела надежда. – Нужно в него выстрелить!

- Выстрелить… - мямлит мужик. – Выстрелить…

Огромное тело забегало вокруг нас. Тяжёлые ботинки безжалостно перемалывали насекомых, мяли почву, а потом Палыч будто ударил что-то тяжёлое, да так, что предмет со свистом улетел вдаль.

- Тут нет ничего! – ревёт он. – Ублюдки забрали всё! Зазуля, у тебя осталось что? Пошарь по карманам.

- Нет, - отвечает она, после короткой паузы. – Ничего нет! Обчистили до последнего.

- Зараза! Постой, может здесь что осталось… Нет, обойму от пистолета вывернуло наизнанку. Может у Брони есть что в карманах?

- Да откуда у него, Олег строго настрого запретил.

- И что тогда делать? Ладно! Ладно… Спокойствие!

Рядом со мной раздались мясистые шаги. Огромное тело охнуло, присаживаясь. Палыч тяжело дышит, рывками. Раздаётся звук, похожий на почёсывание подбородка.

- Броня, - говорит он, и каждое слово отравлено злостью от безысходности, - терпи! Слышишь?! Держись! Я сейчас смотаюсь до нашей ласточки, возьму БК и пулей обратно. Ты только держись!

Он встаёт. Срывается с места, но Зазуля его тормозит. Я слышу, как она останавливает его, подзывает к себе. Она пытается быть тихой. Она хочет быть тихой, словно шелест утреннего ветерка, застрявшего в кронах невысоких яблок. Она пытается шептать, притягивает Палыча к себе как можно ближе, и с такой силой, что мужчина охает, а его доспехи шелестят, и кажется, что вот-вот ткань не выдержит и лопнет.

- Что? – переспрашивает Палыч у шепчущей ему на ухо Зазули.

Она хочет, чтобы её слова слышал только Палыч. Этот разговор для двоих, но я вынужден их слушать. Я вынужден их слышать.

Она шепчет ему на ухо, но чуть громче:

- Ты не успеешь.

Неужели всё так плохо? Я пытаюсь приподнят правую руку, слегка повернуться набок. И снова боль пронзает моё тело. Влажная от крови одежда хлюпает и словно стягивает всю мою кожу, не позволяя мне пошевелиться.

- Успею! – кричит Палыч.

Зазуля уже не сдерживает себя, женщине в принципе сложно сдерживать свои эмоции, особенно когда рядом происходит такое. Она пыталась. Она всеми силами пыталась не допустить, чтобы я осознал обречённость.

- Нет! – кричит она, впадая в истерику. – Ты не успеешь! Придумай что-нибудь! Палыч, придумай хоть что-то!

- Успокойся, женщина! – вопит Палыч. - Иначе я буду вынужден тебя успокоить!

- Так успокой! Ты настоящий мужик? Давай, попробуй успокоить! Я жду!

Мужское рычание заполняет туннель. В Палыче я мог не сомневаться. Мужчина вспыльчивый, переполненный тестостероном, но, чтобы руку поднять на женщину – никогда. Если только она сама не попросит. Рычание утихло, а после - Палыч звонко произнёс:

- Постой… Зазуля, погоди! У меня есть идея!

- Какая?

- Те мертвяки… Ну, которых поднял их главарь!

Воцарилась тишина, в которой я слышал, как тараканы копошатся рядом с моим лицом.

- Мертвяки… - задумчиво давит из себя Зазуля. – Они не обыскивали их! Палыч, ты прав! Пойдём, надо быстрее найти их!

- Нет, я пойду один, - с тяжестью в голосе произнёс Палыч. - Останешься с Броней!

Раздался лязг, похожий на то, когда вынимают нож из ножен.

- У тебя есть нож? – спрашивает он.

- Есть.

- Хорошо! Всё, я пошёл. Послушай, если я не вернусь через…

Тяжёлые шаги покатились куда-то вдаль, откуда прозвенел мужской голос:

- Ждите меня! – голос Палыча прозвучал куда увереннее - Я обязательно вернусь!

Зазуля подходит ко мне. Я слышу, как подошва её ботинка раздвигает всю живность в стороны, боясь хоть кого-то раздавить. Подойдя, опускается на колено. Скрипит её доспех, тяжёлое дыхание звучит убаюкивающей мелодией. Тихой и спокойной, почти предсмертной.

- Броня, - говорит она, кладя руку мне на плечо. – Держись! Палыч сейчас вернётся! Он найдёт патрон, обещаю тебе. После того, как между тобой и той девкой произошёл… даже не знаю, как точно обозвать увиденное… взрыв… когда между вами прогремел взрыв, и девчонка отлетела к стене, к ней тут же подбежал тот огромный мужик. Он грубо поставил её на ноги, и обрушился с вопросами. Ей явно было не по себе, и к стене она приложилась ну очень сильно, другой бы на её месте после такого удара и двух слов бы не связал, но её губы зашевелились. Она уставилась в пол и произнесла: всё, я забрала из него всё. А потом Пауль, её дядька, начал орать на неё, что данную информацию необязательно было выдавать на нашем языке. Но голос девочки явно дрожал.

Зазуля усмехнулась, перевела дыхание, не сумев замаскировать влажное хлюпанье носа. Она плакала.

- Я услышала сомнения, - продолжает она, - а когда она бросила на меня взгляд, в нём без труда читалась неуверенность. Она словно сомневалась сама в себе, будто до конца была не уверена. Броня, поверь мне, мы – женщины -прекрасно друг друга понимаем, можем лгать в глаза, но каждая будет точно знать – врут ей, или нет. Так вот та девчонка нагло лгала. Я уверена. Ничего она у тебе не забрала. А потом… А потом Пауль присаживался возле трупов, клал им на грудь свою ладонь и начинал что-то шептать на непонятном языке. Ритуал продолжался не больше минуты, по окончанию, мужчина встал и подошёл ко второму телу. Мне казалось, что он зачитывал прощальную молитву, отпускал грехи, или просто желал спокойной дороги в мир иной. Как я ошибалась. В тот же миг первый труп охватила судорога, по коже побежало зелёное пламя, осветившее практически туннель целиком. А затем мы услышали гортанный вой. Последний раз подобное я видела во время войны, когда наши окопы атаковали полчища мертвяков. Их можно отличить по хромой поступи, но тогда мы не знали, что такое вообще возможно.

Зазуля шмыгнула носом, провела ладонью мне по лицу.

- Броня, держись.

Моё дыхание с каждой минутой учащалось, тело медленно отдавалось во власть холода. Наверно, меня уже знобило.

Зазуля проглотила подступивший ком и продолжила:

- Мы стреляли в них, их тела издавали мерзкие звуки каждый раз, когда свинец пронзал их плоть, но они и не думали останавливаться. Безумие. И я еще никогда не испытывала подобного страха. На моих глазах они начали заваливать окопы. В их руках не было оружия, но с нами они могли справиться большинством! И только когда они были от нас на расстоянии вытянутой руки… только тогда мы увидели, что их тела были истерзаны снарядами и пулями еще за долго до нас. Теперь я знаю ответ, на долго мучащий меня вопрос. Теперь я знаю… Те два трупа, они поднялись. Подобно факелам, охваченным зелёным пламенем они разбрелись в разные стороны, а Пауль смотрел им спины и продолжал что-то нашёптывать. А затем они забрали у нас всё оружие, патроны и припасы. Пауль проверил твой пульс. И когда на его лице появилась улыбка – у меня внутри будто всё скрутило. Ты не представляешь себе, как я обрадовалась, когда подбежав к тебе смогла нащупать пульс.

Зазуля снова хлюпает, утирает ладонью нос. Мне даже кажется, что её слёзы разбиваются о мои щёки.

- Затем они ушли. Забрали с собой даже рожки от автоматов. Хорошо еще наши накидки не тронули. А еще они забрали Олега. Но ты не переживай, мы обязательно его вернём! Обязательно!

Зазуля умолкла, и мы быстро погрузились в тишину. Я знаю её как сильную женщину. Женщину, способную перенести все невзгоды, трудности и трагедии. На её глазах произошло немало убийств. Где-то даже ей пришлось убивать. Гибли как враги, так и близкие люди. К сожалению, во время войны никто не застрахован. Психика каждого человека понесёт неминуемую расплату, чтобы сохранить хоть малую часть личности, словно семя, из которого потом вырастит новый человек. Плод будет искажён ужасом войны, и не станет таким же сладким как прежде, но он по-прежнему будет спелым. И останется свежим, если вокруг постоянно будет семья, друзья и над головой будет светить солнце.

Но без нужного присмотра любой плод может скиснуть.

Безусловно, наши руки испачканы кровью, но как сильно – я не берусь судить. У каждого убийства есть своё оправдание, смывающее наши грехи. По локоть? Нет, не думаю. Ладони Зазули чисти, если и есть где пятна кровь – то только под ногтями.

Тишина нарушалась еле заметным плачем и всхлипыванием. Зазуля пыталась маскировать свои чувства, но у неё плохо получалось. Тёплая женская ладонь продолжала гладить меня по щеке, по волосам, и с каждым её поглаживанием я всё меньше и меньше ощущал тепло.

Наверное, я даже периодически отрубался, теряя всякую реальность с миром. Затихающий голос Зазули в какой-то момент начинал греметь рядом с ухом громче автоматной очереди. Я прихожу в себя, и снова чувствую боль. Мне уже не хочется, чтобы она звала меня из глубины моего осознания, но что я могу поделать – мои губы плотно сжаты нечеловеческой слабость.

И в очередной раз, когда липкие пальцы холодной бессознательности жадно утягивали меня из реальности, мужской голос вдруг ворвался в мой разум и, охваченным пламенем мечом, принялся разгонять тьму.

- Нашёл! – ревет Палыч.

Его голос был таким громким и радостным, что я даже нашёл в себе силы приоткрыть глаза.

Надежда творит чудеса. Лучшее средство от смерти.

Бросая перед собой луч фонарного света, Палыч нёсся нам на встречу. Левая рука высоко задрана над головой, и я замечаю зажатый пальцами рожок автомата.

Мужчина подбегает к нам и валиться на колени. Он тяжело дышит, на изуродованном ожогами лице появились глубокие кровоточащие раны.

- Ты ранен, - напугано спрашивает Зазуля.

- Не важно! Посвети мне.

Зазуля бросает луч света на руки Палыча. В огромной лапище автоматный рожок кажется таким маленьким, а выглядывающий патрон так вообще крохотной иголочкой.

- Нам повезло, - гордится Палыч, - последний!

Лезвием ножа он выбивает патрон из рожка на землю. Зазуля ловко подхватывает его и говорит:

- И что дальше?

Повисает тишина.

- Как мы выстрелим? – вновь спрашивает она.

- Я… Я добыл патроны! – заявляет Палыч в лихорадочных раздумьях.

- ДУМАЙ! – вопит Зазуля.

- Я думаю!

Их ругань напоминает ссору моих родителей. Те тоже постоянно перекладывали ответственность друг на друга. Для меня подобное поведение – признак непозволительной слабости. Ситуация полностью выходит из-под контроля, и вы можете оказаться в опасном и неуправляемом водовороте, способном разрушить не только вашу жизнь. Сильный никогда не допустит подобного. Сильный всегда остановит водоворот еще до того, как появиться глубокая воронка. Император не допустит даже появление воронки. Император и есть та самая воронка, в которой сгинут все проблемы.

- Дайте мне… - шепчу я.

- Что? – говорят они в один голос.

Я выдавливаю из тела остатки сил, только чтобы поднять левую руку и протянуть им ладонь.

- Дайте мне… - говорю я.

- Зачем? – спрашивает Зазуля, и кладёт патрон мне на ладонь.

В холодном металле заключена истинная смерть, но сегодня я попробую обратить её в жизнь.

Я сжимаю пальцы, и поворачиваю кулак так, что зажатый патрон смотрит на них своим задом, прямо золочёным капсюлем.

- Стреляйте… - выдавливаю я из лёгких.

- Как… - трясущимся голосом произносит Зазуля.

- Так, - голос Палыча твёрдый и уверенный. – Я зажму его ладони, а ты врежешь по капсюле.

Зазуля кивает. Запускает руки в нагрудные подсумки, затем в боковые, висящие на ремне. Выуживает ножницы, а затем рыщет глазами рядом с ногами. Свет фонаря медленно бродит по рыхлой земле, переходит на выпачканные грязью колени Палыча.

- Чего ты ищешь? – нервно бросает Палыч.

- Чем ударить! – отвечает Зазуля не менее раздражённо.

- Вот, - Палыч протягивает ей пустой рожок.

Забрав, Зазуля проверяет его вес, подёргав в воздухе, словно он молоток.

Тут же мою ладонь обхватывает грубые мужские руки и сживают с такой силой, что из вен отступает вся кровь. Я уже не чувствую ничего, моя рука безжизненно висит в воздухе, удерживаемая Палычем.

Он бросает на меня взгляд, два лоскута плоти, служившие мужчине губами, растягиваются в подобие улыбке. Я слышу:

- Броня, всё будет хорошо!

Медицинские ножницы блеснули серебром в свете фонаря. Зазуля утыкает их кончиком в комок плоти из переплетённых между собой ладоней и пальцев. Патрон напрягается в моей ладони под весом медицинских ножниц.

- А если не получится? – спрашивает Зазуля.

- Бей! – кричит Палыч, потряхивая руками с такой силой, что меня приподняло с пола.

Вначале Зазуля шипит. Дыхание вырывается сквозь стиснутые губы и сочится обратно в лёгкие с жутким свистом. На губах выступают слюни, на глазах – слёзы. Рожок намечает цель. Женщина делает пробный удар, чуть коснувшись рожком колец ножниц. Она делает вдох. Рожок поднимается над нашими головами, повисает в воздухе. Вместо выдоха – Зазуля начинает громко вопить.

Женская рука резко опускается. Рожок успевает сверкнуть в свете фонаря, и в следующий миг будто молотом ударяет о ножницы.

Глава 15

Удушливая вонь горячего машинного масла ударила в нос.

Густая и липкая, она сочится прямо в лёгкие, вынуждая моё тело содрогнуться. Спазм скручивает горло, вызывая дикий кашель. Слюни смачивают подбородок, голова подпрыгивает на чём-то жёстком и с болью обрушивается обратно. Боль…

Осознание того, что я живой, приходит не сразу. Напоминает выход из глубокого сна, после целой ночи распития красного вина и свежего холодного пива в огромном кругу верных воинов, с которыми удалось очистить очередной город. Было сложно, но, как оказывается, еще сложнее будет утром. Жаль только мало кто об этом думает. Ведь даже те, кто защищали город, не планировали быть убитыми в тот день.

Я сжимаю кулак. Боли нет, как и страшной усталости. Однако, чуть позже боль всё же наступает, лёгкая, совсем безвредная, говорящая только об одном – я живой. Я разжал пальцы, выдёргивая ногти из плоти, и с облегчением выдыхаю. А еще меня трясет. Голова и тело дергаются во все стороны словно я… Точно! Я в нашем БТРе, весь трясусь, уложенный на жесткий откидной диван. Сумев разлепить глаза, замечаю сидящую напротив Зазулю.

Женщина, сложив на груди руки и склонив голову, мирно спала. Её тело, как и моё, подпрыгивало на каждой кочке, но это никак не мешало крепкому сну. Как и гулкое биение шести звериных сердец, упрятанных в моторном отсеке. Будто кто-то снаружи молотком простукивал кузов машины, обходя её вокруг. Раз за разом. Без остановки.

Огромные сердца, чьё биение невозможно было угомонить, превращали двигатель БТРа в бешенного зверя. Стоило включить первую передачу, как машина тут же отзывалась хорошим пинком. За долгие годы отрегулировать сцепление у Палыча так и не получилось, да и он особо не переживал. Во времена Император технику проектировали лучшие инженеры империи, там запас прочности на тысячу лет, любил говорить Палыч, когда в очередной раз машина отзывалась скрежетом и лязгом металла.

Сейчас, когда стук сердец раскатывался эхом внутри моей головы, я сильно жалел, что топливо под куполом иссякло. А еще на полу громыхали ящики, позади меня тряслись металлические канистры, наполняя всё нутро машины какой-то дикой музыкой. Знакомой мелодией…

Предвкушение войны. Я вдруг испытал далеко забытое чувство. Я вновь увидел давно забытое прошлое, мрачное и дурно пахнущее. Вид машинного масла вперемешку с кровью забыть невозможно, как и густой запах пота, смешавшийся со страхом всех тех, кто сидит внутри металлической “банки”, несущейся прямиком на поле боя.

Предвкушение войны ни с чем не перепутать. Атмосфера стоит такая, что подбрось нож – и он повиснет в воздухе между воинами, чьи рты жадно хватают воздух от волнения. И только речь Императора могла разрядить обстановку. Только правильно подобранные слова могли заставить напуганных людей взглянуть на предстоящую битву с другой стороны. Я внушал им их непобедимость. Мы взирали на поле боя глазами победителей – никакой слабости, никаких мыслей о поражении. Только победа. И они уверовали в себя. Они действительно верили в то, что стали непобедимы. И со многими мы в будущем распивали холодное пиво и вино, собравшись в тесный круг победителей в очередном очищенном городе.

Я уже шестнадцать лет катаюсь в этом ящике, а только сейчас ощутил знакомый привкус бойни. Лёгкая тревога, но это всего лишь воспоминания. Ни на какую войну мы не ехали, но это как еще посмотреть.

Покрутившись на месте, я ощутил неприятное прикосновение одежды к моей коже - кровь успела свернуться и стала грубой коркой. Кровь… Что со мной?

Приподнявшись, я осматриваю правую руку: оторванный рукав, туго стягивающий руку чуть выше пулевого ранения, отсутствовал, а на месте того самого пулевого ранения – бледный кружок. На животе так же ничего страшного я не обнаружил, когда приподнял грязную от крови рубаху и майку. Плоть зажила, когда одежда превратилась в тряпьё.

Я с облегчением выдохнул. Всё-таки осознавать себя живым – великолепное чувство. Но с ним не сравниться осознание того, что та девчонка не смогла вобрать в себя мою силу. Мой дар остался при мне! От этой мысли я сразу же бросаю взгляд на левую ладонь, в которой держал пулю. На коже не единой царапины, всё зажило как на лысой-собаке, попавшей в радиус “Родов” АЭС. У меня получилось впитать энергию выстрела, только вот я ничего больше не помню. Энергия, успевшая в меня влиться, исцелила мои смертельные раны. Остались шрамы – но разве это можно сравнить со смертью? Я остался жив, еду домой с друзьями. Силы целиком не восстановились, слабость еще разливается по телу, но это такой пустяк, что я даже не думаю об этом.

Но одна мыслишка всё никак не выходит из головы.

Девчонка по имени Сара просчиталась. И просчиталась прилично, заявив о том, что полностью высосала из меня силу. Улыбка медленно расползается по моему лицу, однако сомнения быстро закрались в мою душу. Просчиталась или обманула?

Плевать! Это не имеет никакого значения. Глупая дура. Меня больше беспокоит факт того, что они забрали Отца! Нужно как можно быстрее его вернуть! Любыми средствами! Любым способом, лишь бы он снова оказался рядом с нами и с улыбкой взирал в наши лица, выискивая в них поддержку и дружеское плечо.

Я хочу позвать Зазулю, но в горле пересохло так сильно, что первые слова выходят как битое стекло. Смочив горло слюной, я снова кричу:

- За…

Я только открыл рот, как БЭТР подбросило на кочке и меня выбросило в ноги Зазули. Я даже не успел ухватиться за ремни или за одну из десяток стальных труб, пронизывающих всё нутро машины.

Некогда прекрасные дороги Империи давно превратились в ухабистые тропы. Разбитые, с огромными ямами, парой появляющиеся на ровном месте. Сейчас только глупец двинет в дорогу по старой карте. Заманчивый маршрут, проходящий через деревни и ровные поля, оказывается дорогой в один конец. Выход из сложной ситуации один – своя дорога. И каждый раз – разная. Как правило, мы едем через леса. Едем там, где нет дорог. Мчимся через поля, поднимая за собой столб пыли, способный скрыть ультрамариновое солнце на несколько минут.

Я только упал на пол, как меня снова бросает в сторону, прямо на колени Зазули. Наконец, девушка просыпается. В машине царит полумрак, но даже в нём я вижу покрасневшие от усталости глаза, блеснувшие слезами.

- Броня! – кричит Зазу. – Ты очнулся!

- Пустяк, - бросаю я, пытаясь встать на ноги.

Сильные руки Зазули подхватывает меня и помогают усесться рядом с ней. Она смотрит на меня, не отрывая взгляда. Улыбка чуть подёргивается, как и островатый подбородок. Наверно, её взгляд можно сравнить с материнским, когда женщина рыщет по лицу своего ребёнка, боясь отыскать на коже любые царапины и синяки. Вот только Зазу так и не испытала подобного чувства. Чувства материнства. Купол забрал у них многое, так и не дав вкусить всю прелесть жизни.

То нескончаемая война. То чёртов купол.

Им есть за что ругать Императора, и когда я слышу из их уст оскорбления в мой адрес, мне проще прикрыть глаза и промолчать.

- Как… - пытается произнести Зазу. – Как ты себя чувствуешь?

Любой разговор в несущемся на всех порах БЭТРе сводится в сложную последовательность сбивчивых фраз и звуков. Каждая кочка или яма обращает ваше слова в набор из икающих букв, который не всегда складывается в слово. Рёв двигателя только всё усугубляет.

- Со… мной… - говорю я, пытаясь задержать взгляд на лице Зазу. – всё в порядке.

Она просит протянуть ей левую руку, а затем внимательно, в тусклом свете пытается разглядеть мою ладонь.

- Она ошиблась, - радостно заявляет Зазуля. – Та сучка в туннеле ошиблась. Она ничего не забрала у тебя! Броня, это отличная новость!

- Да, - говорю я. – Это единственная отличная новость. Но они забрали Олега! Они забрали отца.

Я выдернул руку из её ладони и стиснул зубы. Никогда не думал, что в столь юном теле может быть так много злости, и это еще полбеды. Эту злость практически невозможно унять. Она ядом течёт по моим венам, разливаясь по всему телу. Мои пальцы рук сжимаются в кулаки, а пальцы ног… просто сжимаются до боли. Я не могу унять гнев.

Я боюсь, что могу стать рабом гнева.

Марионеткой, управляемой невидимыми нитями кукловода, засевшего глубоко в моём мозгу. Разрушительная сила, не сулящая ничего хорошего. Каждый шаг нужно совершать с холодной головой, в которой злости и гневу попросту нет места. Мне хочется вытрясти из себя всю эту дурь, сбрить острой бритвой, начисто вымыть, наконец, отскоблить как высохшую краску.

Подавить в себе злость – удел сильных и мудрых. Видимо, мне снова предстоит стать сильным и мудрым.

- Броня, не злись! – говорит Зазу, вновь хватая меня за руку. – Мы ничего не могли поделать. Ты и так приложил немало усилий. Навёл такой суеты, что мы в какой-то момент подумали, что всё – мы все умрём.

Рука Зазули обхватывает меня вокруг шее. Женщина тянет меня к себе, вынуждая положить голову ей на плечо.

- Поверь мне, всё будет хорошо, - говорит она, трясущимся голосом. – Мы обязательно вернём Олега.

Мне на глаза попался диван, на которых я очнулся. Кожаная обивка испачкана кровью и потом, в конце ряда – куча сваленных вещей, среди которых я замечаю мой защитный плащ из оленей шкуры и потрепанный пулями китель. Кое чего не хватало.

- Где моя сумка? – спросил я.

На плече Зазули моя голова чувствовала себя комфортно, но вопрос с сумкой меня по-настоящему беспокоил. Я убрал голову и уставился на Зазулю.

- Твоя? – переспросила она, задёрнув одну из тонких бровей. – Ты уверен?

- Давай рассуждать логично, хорошо? Она висела у меня на теле? Да, и это не оспоримый факт.

- Ты ошибаешься, Броня. Ну давай, если ты хочешь рассуждать логично. Во-первых, она лежала рядом с тобой.

- Такого быть не может!

- Может! Пули разорвали ремешок, и эта сумка валялась в стороне. Чудо, что мы вообще её заметили и прихватили с собой. И, во-вторых, где ты её нашёл? Ты хоть знаешь, что лежит внутри? Может там связка гранат?

- И ничего страшного, - я гляжу на Зазу исподлобья, намекая на свой родовой дар. – Я бы всех вас спас.

- Ты уверен?

- Думаю, да.

- Думаешь?

- Хочешь проверить?

- Я сейчас хочу домой! - сердито заявляет Зазу. - Таз горячей воды и тишину.

Женщина устало выдохнула, искривившись в кресле. Немытые волосы черканули по воротнику, когда она запрокинула голову, облокотившись о мягкий подголовник. Глаза часто моргали, и мы несколько минут провели в тишине, наслаждаясь диким рёвом мотора и лязгом всего, чего только можно внутри металлической коробки, несущейся через леса и поля.

- Возьми сумку, - шепчет Зазуля, потряхиваясь на кочках, – она под плащом.

Машину снова тряхануло. Чтобы не улететь в сторону, я взялся за трубки, проходящие по потолку машины, и шагнул в сторону дивана напротив. Убрав плащ, я увидел ту самую сумку, найденную в туннеле. Взяв её и вернувшись на место, я слышу, как Зазуля говорит мне:

- Ты так и не ответил мне, где ты её нашёл.

- В одном из ответвлений туннеля. На полу, рядом с телом мужчины.

- Живого?! – Зазуля даже чуть привстала и посмотрела на меня с изумление.

- Нет, конечно. От него остался один скелет, да и то, что это был мужчина я определил по вещам. Это был “бумажник”.

- Ты уверен?

- Да, - ответил я, кладя пыльную сумку себе на колени. – При нём не было оружия, кроме ржавого ножа. Да и весь его вид прям так и говорил, что передо мной лежал никакой ни солдат. Передо мной лежал человек, которому не повезло наступить на мину.

Я ощупываю пальцами сумку. Вдруг внутри окажется связка гранат? Но ничего подобного не ощущаю. Да даже уже нет никакой необходимости открывать сумку – содержимое мне понятно. Внутри лежали бумаги. Не более.

- Открывай, - говорит Зазуля.

Молния заклинила, и мне пришлось срезать её ножом. Внутри, как я и подозревал, ровной стопкой лежала цела кипа бумаг. Я пошарил по дну рукой – ничего. Но нужно согласиться, любопытство вспыхнуло внутри меня обжигающим пламенем.

Манимый любопытством, я обхватываю стопку бумаг ладонью и выуживаю наружу. Несколько листов вывалились из общей стопки и медленно спланировали на пол, прямо в маслянистые пятна. Один спланировал прямо к Зазуле в ноги, девушка чуть нагнулась и подняла его. Кроме пятна масла листок был абсолютно чист.

- Пустой, - говорит Зазу, крутя лист бумаги у глаз. – А остальные?

Я начинаю перебирать бумажки. Чистые швыряю на пол, и с каждой минутой кучка у наших ног становиться всё больше и больше. Большинство листов испортились от времени, превратились в пыль, но даже поднося их к тусклой лампе, на бумаге не было следов от карандаша или ручки.

Мы уже отчаялись найти хоть что-то полезное, или мистическое. Стопка стремительно уменьшалась, а новой информации у нас был жирный нуль. Женский взгляд снова устремился в потолок, потеряв какой-либо интерес, но я не сдавался. Ну не может такого быть! Он должен был оставить хоть какие-то заметки. Может быть карты… Стихи. Роман, наконец. Неужели он блуждал по округе, лишь взирая на происходящее?

На руках оставалось три листа. Два я скомкал от злости и бросил на пол, и уже собирался поступить точно так же с третьим, как заметил на нём штришки. Да-да. Точно. На бумаге были видны следы от карандаша, или ручки. Не разобрать, видимо от времени бумажка полностью выцвела, однако подставив его перед тусклой лампой, я увидел нечто похожее на набросок. К сожалению, в такой трясучке разобраться с тем, что изображено, было невозможным. Нужно больше света, да и карандаш не помешает.

- Зазуля, смотри.

Девушка повернула голову. Она сразу заметила лист бумаги в моей вытянутой руке.

- Что там? – спрашивает она. – Карта сокровищ?

- Инструкция по созданию ядерного реактора!

- Серьёзно?

Зазуля даже прильнула ко мне ближе и выпучила глаза.

- Конечно нет.

Широкая улыбка растянула моё лицо. Зазуля хихикнула. Хорошо, когда в такие трудные моменты мы не отчаиваемся и умеем находить короткий миг для шутки.

- Не могу разобрать набросок, - продолжая водить лист бумаги рядом с лампой, говорю я. – Нужно больше света, стол и карандаш.

- Придётся обождать до дома.

- А кстати, как долго нам еще до дома?

- Сейчас узнаю.

Зазуля выпала из кресла и двинула в нос машины по маслянистому полу, заваленному листами бумаги. Женщина сбросила свои доспехи, и ничто не мешало ей ловко протискиваться между вьющимися всюду трубами, свисающими проводами, торчащими из стен лампами и деревянными ящиками с патронами. Проследив за ней, я увидел дрыгающийся в сиденье затылок и спину Палыча. Огромный мужчина сидел в одной серой майке перед узким триплексом. Обе руки, охваченные невыносимой вибрацией, крепко держали руль, когда колени обеих ног практически торчали на уровне пояса, то отпуская газ, то снова вжимая педаль в пол. Изуродованная кожа на мужской голове поблёскивала потом, капли заливали шею, и ни каждый мог управлять таким монстром, сидя в душной кабине.

Зазуля подошла к Палычу и наклонилась. Её губы замерли рядом с местом, где у обычного человека есть ухо. Палыч не оторвал взгляда от дороги, когда Зазуля ему что-то прошептала. Мужчина только кивнул головой, после чего Зазуля вернулась обратно. Усаживаясь рядом со мной, она сказала:

- У меня отличные новости. Трястись нам еще несколько часов.

- Отличная новость.

Я уже хотел выбросить сумке на пол, как Зазуля выхватила её из моих рук.

- Все карманы обшарил?

- Их там нет.

- Есть.

Зазуля с такой силой раскрыла сумку, что затрещали швы. Затем подставила широченную горловину под лампу. Свет проник внутрь сумки, и нас удалось разглядеть на внутренней стенке прорезь, оказавшуюся потайным карманом. Длинные и тонкие женские пальцы незамедлительно скользнули внутрь. Лицо Зазули немедленно озарила улыбка, она подмигнула мне и выудила наружу бумажный конверт.

Обычный конверт без каких-либо меток, надписей и подписей. Однако внутри явно что-то было.

Мы не смогли долго терпеть. Зазуля сразу же вскрыла конверт, который и не был запечатан, и вытащила сложенный пополам лист бумаги.

- Письмо, - говорит Зазуля, внимательно осматривая лист бумаги в своих пальцах. Она расправляет лист бумаги, переводит взгляд на меня. – Почитаем?

- Текст сохранился?

- Сохранился.

- Тогда читай.

__________

Друзья, читайте))) Если история нравится - поставьте лайк и не забудьте добавить книгу в библиотеку, чтобы не пропустить выход новый главы, и чтобы я писал для вас с удовольствием. Развитие истории в ваших руках, ну а я постараюсь выжить из себя все соки. Есть что сказать - оставь коммент. И огромное тебе спасибо, что уже дошёл до конца этой главы!!! С тебя лайк - с меня история.

Глава 16

При помощи триплекса внешнего слежения я любовался проносящимся мимо нас неухоженным лесом и внимательно вслушивался в голос Зазули, изо всех стараясь отсечь надоедливый лязг и шум, царившие внутри машины. Лицо женщины обратилось в мою сторону, чтобы я лучше слышал, когда её глаза упали на жухлый лист бумаги. Содержимое письма воспринимать в серьёз было трудно, в суть каждого прочитанного предложения было сложно поверить, но также было сложно и опровергнуть, ибо так далеко из нас еще никто не забирался. В письме утверждается, что город Энергодар и прилегающая к городу АЭС окружены смертельным уровнем радиации, который не сможет преодолеть ни один смертный. И вся эта заражённая территория является для кого-то невероятно сильного домом, в котором не то, чтобы не жалуют гостей, в принципе если до порога кто и доберётся, то только в лежащем состоянии и с органами, ставшими чуть гуще киселя. А потом Зазуля произносит фразу, заставившую меня оторваться от триплекса.

- Возможно, - читает она, - сам Император обитает внутри Энергодара, так как он единственное существо на нашей земле, способное игнорировать столь сильный уровень радиации. Или вовсе, его организм не восприимчив к этому смертельному явлению.

Прочитанное вызвало у Зазули истерический смех, когда у меня в голове взревел водоворот из волнующих мою душу слов. Невосприимчив к радиации. Император. Правда? Или ловушка? Ведь мне в жизни не приходилось сталкиваться с радиацией так близко, чтобы хотя бы ощутить её разрушительное действие на своём организме. Перед смертью Фёдор обмолвился об опасениях профессора Борисова, насчёт того, что я могу впитать силу солнца. Но ведь солнце излучает так много радиации, что местная АЭС даже и рядом не стояла. Были ли его страхи обоснованы научными доказательствами, или просто выдвинул гипотетическую теорию, основываясь на визуальном представлении масштабов моей силы?

Зазуля продолжала смеяться, а мне не терпелось узнать продолжение. Я уже собирался выхватить из её рук письмо, как она вдруг успокоилась, посмотрела на меня и спросила:

- Хочешь узнать продолжение этой сказки?

- Хочу.

Выставив листок на свет, Зазуля склонила голову и начала читать:

- Я был в пятидесяти километрах от АЭС, когда грянули очередные “роды”. Мои наблюдения позволяют мне утверждать, что под куполом постоянно собирается ионизированное облако, невидимое человеческому глазу из-за ультрамаринового свечения. Само облако не видно человеческому глазу, но как оказалось, при помощи него можно разглядеть невероятное явление. На моих глаза над АЭС появился полупрозрачный столб, уходящий в самый потолок купола. Это был поток энергии, внутри которого частички радиации двигаются с такой скоростью, что успевают пронзить пар и обратить его в микроскопические капли воды. Словно мгновенные штрихи, оставленные карандашом сумасшедшего художника, решившего исполосовать лист бумаги. Я предполагаю, что этот столб состоит из чистой радиации. Какова его роль - утверждать сложно, да и знания мои не слишком богаты, чтобы хоть что-то утверждать. Однако, ничто не мешает мне предполагать. Я попробую, и, если окажусь прав хоть в чём-нибудь, ты будешь знать об этом. У меня есть две версии, насколько они банальны – судить не мне.

Первая – столб направлен разрушить купол.

Вторая – столб направлен укрепить купол.

Зазуля вдруг утихла, но её глаза продолжали бегать по листку, будто следуя от одного предложения к другому.

- Что там написано? – спрашиваю я, немного разозлившись.

- Подожди! – рявкает она, продолжая читать про себя.

Когда её глаза опустились в самый конец, она убрала лист в сторону и посмотрела на меня.

- Что там написано? – я никак не мог угомониться. Мне нужны ответы! Немедленно!

- Там написана чушь!

- Что именно! Отдай мне листок…

- Броня, да что с тобой не так!

Она увела руку в сторону, и уже собиралась скомкать лист бумаги, когда я прошипел сквозь зубы:

- Мне нужно знать, что там написано!

Женщина состроила кислую гримасу.

- Да пожалуйста, - она протянула мне руку, - держи. Это ведь твоя сумка, следовательно, и письмо тоже твоё.

Я выхватил лист бумаги и принялся читать последние строки.

“Мои предположения относительно жизни за куполом слишком пессимистичны. Я никак не могу себе представить обстоятельства, при которых Император мог бы избавиться от нас. Огородиться навека. Накрыть глухой крышкой, но при этом оставить доступ воздуху, и даже вопрос с водой был логически решён. О нас позаботились – иначе я не могу обозвать то, что сейчас с нами происходит. Забота – как бы дико это не прозвучало. На глаза мне попадались старые библии, написанные еще до прихода Императора, и там есть любопытное упоминание о ковчеге – судно, на котором люди и животные спаслись от всемирного потопа. Наш купол – это и есть тот самый ковчег, которым он так бережно и любимо накрыл нас от смертельной катастрофы, а мы – его любимые звери. Сегодня я прекращаю всякие поиски способа покинуть купол, созданный заботливыми руками нашего Императора. Сегодня я принимаю новую жизнь, осознано говоря себе: Храни нас Император. Император спас нас. Он где-то снаружи, ходит по выжженной земле, всеми силами охраняя нас от жестокости внешнего мира. Я никому не хочу навязывать свою верну, но вы просто разуйте глаза. Подумайте. Загляните вглубь себя и сопоставьте факты. Отныне я буду искать способ попасть в сердце АЭС, чтобы собственными глазами увидеть приход нашего спасителя. Я упаду перед ним на колени, и он заберёт меня с собой, чтобы и я смог служить ради вашего спасения. Да не разгневается он на детей своих, когда узнает об их грехах. Об их предательстве. Надеюсь, я успею до того, как на вас падёт его кара.”

- Чушь! – злобный рык вырывается из меня сам собой.

Меня вновь охватывает юношеская злость, и мне хочется кулаком стучать по стальной стене БТРа.

- А вдруг… - шепчет Зазуля, но так неуверенно, будто сама боится поверить в прочитанное. – А вдруг там написана правда.

- Нет!

- Да откуда тебе знать?! – она вновь сложила руки на груди и обратила на меня взгляд хищницы.

- Всё было не так!

- Броня, прекрати. Это уже не смешно.

Хоть мы с Зазуле и одного роста, но силёнок в ней раза в два больше. Мои изнурительные тренировки начались, когда мне стукнуло семь. Каждый день отец загонял меня на турник, затем пробежки вокруг дома до потери сознания, а вечером мне приходилось уходить в центр и встречать машину, ежедневно привозившую питьевую воду в наш маленький городок. Домой я возвращался с двумя вёдрами по десять литров, и первые дни мне казалось, что мышцы и плоть просто лопнут под тяжестью воды. Но спустя неделю я ощутил, как мои руки укрепились, и они больше не свисали канатом под тяжестью воды – вёдра с лёгкостью взмывали в воздух на высоту моих плеч, а затем медленно опускались, чтобы уже через мгновение вновь повторить упражнения.

Уже к десяти годам моя фигура не уступала по красоте подтянутому и жилистому воину, проходившему невероятно тяжёлую подготовку в Имперской армии. Мой внешний вид как удивлял, так и пугал людей. Но я точно знал, что внутри меня течёт та самая кровь – Императорская. Однако до Зазули мне ещё далеко. В её руках сидела силища долгих лет тренировок и сотни схваток на поле боя, чему моё новое тело могло лишь позавидовать.

Женщина крепко обхватила меня руками и сильно сдавила. Чувство, будто на меня навалился огромный медведь. Все органы сжало, я попытался вырваться, но сопротивляться было бесполезно. Я даже не успел возразить. Я даже не успел дёрнуться. Она вырвала листок из моей ладони, и быстро разорвала его на множество обрывков.

Озверевшая баба.

Быстро отдышавшись, я резко спросил у неё:

- И во что ты веришь?

Её лицо покраснело, а глаза стыдливо уставились в пол.

- Тебя это не касается.

- За куполом есть жизнь! Никакого потопа или еще чего, что может разрушить землю - там нет!

Она резко уставилась на меня, её глаза сверкнули в свете тусклых ламп.

- Да откуда тебе знать? Мы даже не можем приблизиться к краю этой чертовой штуковины, окрасившей округу в ультрамарин. Ох… как же я ненавижу этот цвет!

- Нам необходимо найти способ снять купол.

Зазуля молча смотрит на меня. Колени охватил нервный пляс. Она вытирает вспотевшие ладони о штанины, и говорит:

- Знаешь, я рада, что вокруг АЭС смертельная радиации. Какой ни будь дурак не сможет нас лишить последней защиты и снять купол.

- Дурак не сможет, - утверждаю я. – А Император – да.

- Ну, раз сам Император явится вытащить нас из-под купола - тогда мне нечего бояться.

Следующие два часа мы провели в полной тишине. Зазуля склонила голову и отдалась глубокому сну, невзирая на сильную тряску и неумолкающий гул внутри десятка трубок, тянувшихся над нашими головами. Я снова обшарил сумку, боясь, что от наших глаз могло еще что-нибудь ускользнуть. Чтобы наверняка ничего не упустить - искромсал ножом. Пусто. Даже не знаю, радоваться этому или нет. Вид храпящей Зазули вызывал у меня желание последовать её примеру, покемарить не мешало, да вот только закрывая глаза я всё никак не мог провалиться в сон. Все мои мысли были обращены на отца. Где он? Что с ним? Живой? И как скоро я смогу вновь его увидеть?

С этой мыслью я просидел следующие два часа, глядя на окружающий мир сквозь узкое окошко триплекса.

Когда густые леса поредели и замелькали деревенские домишки, парники и трудолюбивые люди, я наконец ощутил радость. Мы почти добрались. Мне не терпелось увидеться с Юговым, и как можно быстрее отрапортовать ему о случившемся, и получить новое задание. Я не сомневался, он пошлёт нас за Олегом, выдаст полны набор вооружения, благословит и мы сразу же бросимся в сторону Фишеров. Хорошо бы еще если с нами поделились информацией о “бумажнике”, подкинувшем нам неверные координаты. Никаких “слез Императора” мы не нашли. Нам еще повезло, что умудрились сохранить свои шкуры. Хорошая разведка, ничего не скажешь. Потеряли человека, БК, оружие. Надеюсь, Югов войдёт в наше положение. “Бумажник” должен заплатить за своё предательство! Или начать плясать под нашу дудку. Будь я Императором, я бы поступил именно так.

Показалась окраина Мелитополя. Наш дом.

Долг Императора перед человечеством заключается не только в сохранности и безопасности любого жителя империи. Комфорт каждого трудящегося человека – вот, на что я старался опираться. Ведь только человек с уверенным взглядом в будущее может принести Империи стабильное процветание. И я давал комфорт каждому. Уютные дома, вкусная еда, свет, вода, и, наконец, дороги. Бесчисленное количество асфальта было уложено в земли нашей Империи, да бы соединить между собой все города. Я соединял семьи. Я сумел соединить прошлое с будущем. Были проложены широкие трассы, протяжностью больше миллиона километров. Поверьте, это огромный труд, но для меня человек всегда стоял на первом месте.

К сожалению, слово “комфорт” я произношу с грустью. Поход в уличный сортир, вечерняя помывка чуть тёплой водой, вместо красивых стрижек – налысо обритые головы. Современный комфорт, подаренный нам куполом. И вы знаете, мы уже и этому рады.

От прекрасного асфальта остались лишь ухабы и булыжники, валяющиеся на обочине под ультрамариновым солнцем.

БТР сильно тряхнуло.

Столб зернистой пыли тянулся за нами густым облаком, заволакивая дома. Не удивлюсь, если узнаю, что люди всегда плюют нам вслед и бросают дурные слова. Мало кому понравится хруст песка на зубах. Палыч всегда притормаживал при въезде в Мелитополь, но сейчас всё было наоборот. БТР будто ускорялся.

Что-то случилось…

Машину так сильно трясло, что я не сразу сумел ухватиться за рукоять триплекса. Да еще Зазуля болталась из стороны в сторону, ударяясь о меня своей головой. Я мог только позавидовать её крепкому сну. Подперев девушку плечом, я ухватился за рукоять триплекса и сумел прильнуть к узкому стёклышки.

Мы уже въехали в город. БТР несётся по улице с разбитой дорогой, вдоль которой по обе стороны мелькают двухэтажные домишки с каменным основанием и брусовым верхом. Довольно просторное жилище. В таких могли проживать почти по пятнадцать семей. Свет, вода, ванная, туалет. Комфортное проживание обеспечивалось с первых дней заселения. И когда мне на стол положили проекты данных домов, я без каких-либо раздумий поставил свою печать на каждом чертеже.

Мне посчастливилось ежедневно любоваться результатом своего решения. Знаете, каждый мужчина просто обязан в своей жизни принять ряд сложных решений только для того, чтобы иметь возможность собственными глазами созерцать созданное. Нет ничего приятнее на свете.

Мужчина обязан создавать.

Император обязан создавать лучшее на земле!

Я кручу триплекс в сторону башни БТРа, чтобы разглядеть горизонт. Мы уже близко. За серебристым лесом стальных крыш виднеется уродливая постройка – имение Юговых. Выложенная из бруса “П” образная конструкция с десятком смотровых башен вызывала у меня отвращение. Серая, с огромными окнами и облупившейся штукатуркой. Это был плевок в лицо Императору. Каждая княжеская усадьба согласовывалась со мной лично, и её внешний вид ни в коем случае не должен был омрачать общий облик города. Усадьба должна дополнять, гармонировать. Усадьба должна стать частью прекрасного и за этим прекрасным должны ухаживать. Но это… Юговы возвели своего уродца уже внутри купола, когда им никто не смел сказать “нет”. Местный люд был насильно сослан в леса для добычи толстых брёвен, и уже спустя год на прекрасной и плодовитой земле стоял трёхэтажный монстр, отбрасывающий своим видом мрачную тень на лицо Мелитополя.

Всего год… Когда рабочая техника гниёт в сараях, год – слишком быстро.

Стремление поскорее заявить о своём статусе имело высокую цену. И, как всегда, за желания богатых расплачиваются бедные. Сотня рабочих расстались со своими жизнями, не имея возможности отказаться. Их никто не спрашивал. Им даже не приказывали. Их просто заставили. Заставили умирать против своей воли. Думаете, хоть кто-нибудь увековечил их память? К моему сожалению, нет.

Каждый раз вглядываясь в этот монумент бесчеловечности, мне в голову лезет лишь одно сравнение – шрам. Эта башня - шрам на лице Мелитополя. Шрам на лице самого Императора.

БТР и не думает тормозить. В узком стёклышке триплекса я вижу разбегающихся в страхе людей. Успевшие выпрыгнуть почти из-под колёс, они замирали и бросали гневный взгляд нам вслед.

Машина резко берёт влево, меня качнуло так сильно, что я чуть не вылетел с сиденья на пол. Крепкая хваткая за рукоять триплекса удержала меня на месте. Прямо перед нами показалась старая крестьянская телега, запряжённая парой лошадьми. Палыч крутанул руль, пытаясь избежать столкновения, но маневр получился запоздалый. Стальной нос БТРа в щепки разнёс зад телеги и отшвырнул её в сторону. Хранившиеся внутри брёвна хлынули нам под колёса, присыпанное сверху сено брызнуло в воздух. Возчику повезло. Я видел, как он подлетел на пару метров, вцепившись обеими руками в поводья, а затем тяжело рухнул на место и чудом не свалился к нам под задние колёса. Лошади встали на дыбы, и что там было дальше – так и останется позади нас, скрытое в клубах зернистой пыли. Скотина цела – и это самое главное. Сейчас каждая голова на счету. Лошадь – это всё. Это жизнь. Это еда. Это комфорт. И частенько люди в погоне за комфортом совсем теряют голову и… здравый рассудок. Это же сколько надо было выпить местной сивухи, чтобы до такого догадаться?

Несколько лет назад местные решили заполучить новый вид скакунов. Более выносливый, живучее, и, как они считали, практически не требующий еды. Глупцы. Истинные глупцы. Они увели из города почти дюжину голов в сторону АЭС. Поговаривают, что мужики хотели как можно глубже проникнуть в серую зону и дождаться очередных “Родов”. Лошади должны были на себе ощутить пиковую силу радиоактивной волны, и мутировать в новый вид. И знаете, что из этого получилось?

Верно, и мы не знаем. Теперь этого никто не знает.

После “родов” никто не вернулся. Ни скотина, ни мужики.

БТР резко берёт в право. Мы входим в поворот, не сбавляя скорости!

С Палычем что-то не так! Мужик будто обезумел или совсем съехал с катушек.

Глава 17

БТР несётся через улицы Мелитополя будто неуправляемый. С глазами у Палыча всё в порядке - дорогу он видит, а вот его рассудок вызывает у меня тревогу. Так и до греха недалеко. Подавим народ – и придётся мужику отвечать по все строгости закона.

Я трясу Зазулю. Её сну можно только позавидовать, пушкой не разбудить. Кричу ей прямо в лицо:

- Зазуля, проснись! Палыч обезумел!

Слипшиеся веки неохотно разомкнулись. Женщина крутанула головой, помогая сонным глазам сориентироваться в полумраке утроба стальной машины. Она уже собиралась зевнуть, но я снова крикнул ей в лицо:

- С Палычем что-то не так!

- Почему? – мямлит она без какой-либо тревоги в голосе.

- Мы уже в Мелитополе, и несёмся с бешенной скоростью.

В доказательство моим словам БТР сильно тряхнуло. Зазуля прильнула к триплексу, покрутилась на месте, изучая окрестности. Мне стало обидно, она будто не доверяла моим словам, выискивая правду где-то у меня за спиной.

Ничего не сказав, она спрыгнула с кресла и бросилась к Палычу. Я двинул за ней. В окружении толстого металла, увитого трубами и проводами, мы подошли к нашему водителю. Палыч обливался потом, его всего трясло. Лихорадка? Нет, не может быть. Его голова твёрдо держится на толстой шее, побелевшие ладони крепко сжимают руль. Он или обезумел, или невероятно злой.

Зазуля встаёт напротив, кладёт ладонь ему на плечо. Женское лицо искажено тревогой, она начинает трясти мужчину в стальном кресле.

- Палыч, – женский голос практически стирается в гуле шести звериных сердец, и Зазуле приходиться кричать ему в ухо. – Сбавь обороты, мы уже в городе!

- Олег… – злостно шипит Палыч.

- Палыч, немедленно останови машину!

- Он ответит мне за всё!

- Прекрати, ты же прекрасно знаешь, чем всё закончится. Он не будет терпеть твои выходки. Ты доиграешься!

- Предатель!

- Нет, - рявкнула Зазуля. – Ему откуда было знать?

- Ну вот он нам и расскажет, - произносит Палыч, и весь напрягается, вжимая педаль газа в пол с новой силой.

Я догадался о ком они говорят. Палыч вспыльчивый мужик, и не редко, когда её характер выставлял нас не в лучшем свете. Но сейчас ситуация куда сложнее. И как поведёт себя дальше Палыч – даже я боюсь представить. Зазуля тоже подозревает к чему всё идёт. Сегодня хватит с нас сюрпризов.

Зазуля зарычала и в следующий миг завалилась на Палыча. Женские руки впились в руль, она потянула на себя и громко проревела:

- Палыч, он накажет не только тебя, но и нас!

- Плевать! – он почти содрал её руки с руля и грубо отпихнул. – То, что произошло с Олегом – наша общая вина. И мы вместе понесём наказание, если оно потребуется!

Нас качнуло. Где-то за спиной лязгнули металлические ящики. Лицо Зазули выражало ярость, да оно и понятно. Убирав с лица рассыпавшиеся волосы, она бросила холодный взгляд на водителя. Не похоже, чтобы Зазуля снова хотела вмешаться, ей проще остаться на месте, медленно мучая Палыча своим присутствием.

Я нахожу ближайший триплекс, заглядываю. За толстенным стеклом с ультрамариновым отсветом появляется усадьба Юговых, огороженная от города высоким каменным забором и чугунными воротами с вензелями, похожими на стальную клетку. Абсолютная безвкусица. Будь в моих силах, я бы разнёс их к…

- Палыч… - обречённо сорвалось с моих губ, - тормози…

Зазуля уже открыла рот, чтобы хоть как-то вразумить нашего бешенного водителя своим рёвом, но вместо женских слов нутро машины заполнилось лязгом грядущих неприятностей.

Не сбавляя хода, мы снесли с петель эти самые ворота. Машину чуть тряхнуло, одну из воротин прожевало огромными колёсами, когда другая проскрежетала по кузову БТРа, высекая ослепительные искры.

Интересно, что со мной будет, как нашу машину разнесут в клочья залпом снарядов? Я больше чем уверен, что уже сотня стволов уставились на БТР, нагло несущийся по ухоженному газону в сторону усадьбы. Дюжина снарядов от РПГ так и ждут команды, когда можно будет покинуть тубусы гранатомётов со свистом и вонзиться в тяжёлый ком стали на колёсиках и оставить от него обгоревший остов.

Выйду ли я из него живым? Сумею впитать всё энергию до последней капли, или меня и моих друзей найдут в виде обугленных костей?

Я зажмурился, ухватился за трубы на потолке и начал ждать. Ждать, когда нас тряхнет, а чрево машины на короткий миг вспыхнет шипящими искрами и людскими криками. Удушливый едкий дым обожжёт лёгкие, из глаз хлынут слёзы. Мне страшно только от одной мысли – Палыч и Зазуля могут умереть не сразу.

Зазуля решительно бросается на Палыча. Её ладони хватают руль, и девушка заваливается на бок. Я прыгаю на Палыча со спины, обхватываю руками его массивную шею и хочу немного придушить. Он начинает пыхтеть, дёргается. На его огромных плечах я будто лёгкая накидка, которой он размахивает из стороны в сторону. БТР резко берёт вправо. Мы успеваем проехать метров десять, прежде чем машина почти колом встаёт на месте. Меня кинуло вперёд, руки соскользнули с влажной кожи. Я рухнул на Зазулю, и мы вместе завалились на пол рядом с водительским сиденьем.

- Палыч, - кричит Зазуля, отпихивая меня в сторону. – Какого хрена ты творишь?!

- Отойди…

Цепляя руками рычаги и клавиши на панели, мне удалось вскочить на ноги и быстро юркнуть вперёд, за водительское кресло, откуда я наблюдал как употевшее массивное тело во влажной майке вылезает из стального сидения, чуть сгорбившись. Водительский люк над его головой слишком узкий для его габаритов, плечи широкие, да и пузо выпирает, из-за чего ему всегда приходится входить и выходить через откидную дверь в боку машины.

Палыч аккуратно, стараясь не грубить, легонько убирает в сторону возникшую на его пути Зазулю. Следующий – я. Он ломиться в мою сторону, с трудом протискиваясь в узком проходе. Задевает головой потолок, переплетения десятка труб, гоняющих в себе раскалённое масло и жидкости, обжигают его непокрытый затылок. Он зол. Зол как никогда раньше. Я даже боюсь представить, что со мной будет, если я не решусь отойти в сторону. Тусклый свет ламп падает на его лицо, в котором человеческого - лишь глаза, и то, когда тень снова падает на изуродованное лицо, я вижу сверкание двух звериных глаз.

Я пячусь назад, пока не появляются боковые двери.

- Остановись! – раздаётся женский голос за спиной Палыча.

Она идёт следом за ним. Догнав, хватает за майку. Ткань, с изображением кинжала, входящего по самую рукоять в раскидывающее во все стороны золотистые лучи солнце, с хрустом натягивается, подчёркивая грубую мускулатуру Палыча.

-Пусть идёт, - говорю я. – Его не остановить.

Громко зарычав, Палыч проносится мимо, одарив меня гневным взглядом. На меня у него нет времени, пусть свой гнев изливает на других.

- Он за всё ответит, - продолжает рычать мужик.

Палыч хватается за массивные дверные ручки и со всей силой тянет их вниз. Ему не терпится выбраться наружу. Он торопится. Что-то делает не так, и дверь с первого раза не открывается, из-за чего он рычит еще громче. Кожа на его руках будто шевелится из-за вздувшихся вен. Он бьёт ногой в тяжёлую дверь и снова тянет ручки вниз, приговаривая:

- Быстрее! Быстрее! Быстрее!

Будто машина охвачена пламенем, и через секунду мы все сгорим заживо.

Наконец, раздаётся металлический лязг. Узкая полоска света падает на мужское лицо и быстро расползается вместе с раскрывающейся наружу дверью.

- Не глупи, - бросает Зазуля ему в спину. Но тот даже не обернулся. Как только дверь целиком открылась, он сразу же выбрался наружу. Я бросился следом, но сделав пару шагов, обернулся, в надежде увидеть Зазулю. Её не было. Чего она мешкает? У нас каждая секунда на счету! Я уже собирался вернуться к машине, как вдруг Зазуля вылезла из квадрата тьмы, держа в руках плащ Олега, испачканный кровью.

- Быстрее! – рявкнул я, срываясь с места следом за Палычем.

Зарычав, она тут же бросилась за мной.

Палычу бы в забегах участвовать, и откуда такая гибкость и скорость в таком массивном теле? Мы пробежали метров десять, когда Палыч успел дать стометровку. И только бросившиеся ему на перерез пару солдат сумели замедлить огромную тушу. Они что-то кричали ему и угрожали автоматами, но быстро умолкли, стоило кулакам Палыча коснуться их лиц. Давно известный факт – охрана Югова набиралась из местных крестьян, и обучалась такими же местными крестьянами, отслуживших чуть больше полугода. Кроме как тыкать оружием и громко орать – они больше ничего не могли. Палыч прекрасно это знал, и с удовольствием воспользовался моментом.

Когда один из солдат уже валяется в его ногах, второй успевает прилично отхватить, но ему удаётся отскочить в сторону. И вроде – вот он момент, когда за тебя должно говорить твоё оружие, но нет. Вместо стрельбы, я слышу жалобные стоны:

- Не бей… мне больно…

Палыч ударил еще раз, после чего отшвырнул беднягу и рванул вперёд, в сторону усадьбы, напоминающей вырванную волчью челюсть с застрявшими кусками плоти между зубами. Палычу осталось пробежать пол сотни метров, и преодолеть дюжину солдат до заветной цели.

А мы с Зазулей только и могли, что бежать по его следу, с сожалением бросая взгляды на ошеломлённые лица солдат, большая часть из которых была разбита в кровь. Кто-то выплёвывал зубы, кто-то держался за кровоточащий нос, а кто-то языком облизывал разбитые губы. У каждого был автомат, и ни один из них не выстрелил в спину бегущему мужчине.

Все всё понимали.

Понимали и мы с Зазулей, что у нашего друга нет никаких шансов.

Раздался грохот. Палыч хотел протаранить двустворчатые дубовые двери, врезавшись в них плечом на полном ходу, но ничего не получилось. В гневе он врезал по ним ногой, затем еще раз, но двери так и остались запертыми. Мужчина закрутился на месте, рыща взглядом по земле.

- Только не это, - выдохнула на ходу Зазу. – Не смей!

Взгляд Палыча замер на автомате, валяющийся рядом с оглушённым солдатом.

А вот это уже попахивает проблемами. БОЛЬШИМИ проблемами.

Левая и правая часть усадьбы, стоявшие напротив друг друга огромными стенами, играли роль бараков. Сколько внутри проживало солдат – не сосчитать, но то количество, что неслось на Палыча - вполне хватит, чтобы наконец усмирить взбесившегося мужика.

Палыч вырывает из обмякших рук автомат, отводит затвор, проверяя патрон в патроннике. Всюду раздаются крики и требования замереть на месте. Бегущие со всех сторон вояки требуют от Палыча бросить автомат. Но он будто не слышит их. Или просто не хочет. Сейчас в его голове правит гнев, которому удалось упрятать рассудок так далеко, что даже мы с Зазулей не можем достучаться.

Палыч встаёт напротив дверей и наводит ствол на замок.

Я боялся, что сейчас услышу сотню одновременных выстрелов, и на моих глаза человек, выбравшийся живым из пылающего танка замертво рухнет и покатиться вниз по лестнице к наших ногам. Но мы вовремя подоспели.

Зазуля вырвалась вперёд, быстро взобралась по лестнице и схватилась обеими руками за ствол автомата. Я взлетел по лестнице следом. И резко повернулся лицом к травянистому партеру у подножья усадьбы, где уже собралась куча гневных мужиков в военной форме. Отборный мат звучал из каждой пасти. В нашу сторону смотрел лес стволов, и каждый из них мог выстрелить в любой момент, ведь Палыч перешёл границу дозволенного.

Меня охватил страх. Я вытянул вперёд руки и расправил пальцы на ладонях, приготовившись впитать как можно больше энергии от пуль. Всё вобрать не получится, но я хотя бы попробую защитить своих друзей, даже несмотря на то, что по вине одно из них мы очутились в столь неприятной ситуации.

Нам нет никакого оправдания, мы перегнули палку. Подобный выходки были не редкостью. Бывало, из-за пары пулевых ранений, полученных на очередном задании, Палыч мог взорваться у самых ворот усадьбы и начать трясти их руками, или обовью топтать газон, или вообще мог помочиться на дерево недалеко от усадьбы, да так, чтобы его причиндал могла узреть вся аристократическая знать. И за каждый свой проступок он нёс тяжёлое наказание. Но чтобы брать в руки автомат и направлять на двери усадьбы – очень храбрый поступок. И глупый.

- Остановись! – вопит Зазуля.

- Я хочу войти! – ревёт Палыч.

Охрана усадьбы подошла ближе. Сквозь свои пальцы я вижу, как первая волна почти из двух десятков солдат передёргивает затворы, стволы угрожающе смотрят не только на меня. Я обернулся и бросил через плечо:

- Успокойтесь! Иначе сегодня вместо крови в наших венах потечёт свинец!

- В моих венах сегодня потечёт пиво! – вопит в ответ Палыч. – Дай только разберусь с этим гадом…

- Опусти автомат, - требует Зазуля, чуть мягче. – Твоя глупая выходка подняла всех на уши!

- Не опущу, пока эта дверь не распахнётся передо мной!

- Так она открыта!

- Нет! Я пробовал! Бил ногой! Бил головой! Она заперта!

- Дверь открывается на себя.

Я слышу, как позади меня заскрежетал металл. Заскрипели ржавые ставни, тяжелые дубовые двери распахнулись с натужным треском.

Вот что за человек? Когда перед глазами дверная ручка есть, он бьёт ногой. Когда надо дёрнуть на себя – мы бьём головой.

- Броня, - бросает Зазу мне в спину, - давай за нами.

- Немедленно отойди от дверей! – раздаётся басовитый голос из толпы охраны. – Сложить оружие, повернуться к нам спиной и встать на колени. Руки поднять!

Не слишком ли много требований?

Я громко шикнул в их сторону и резко дёрнулся. Неожиданно, но подействовало. Подошедшие к подножью лестницы охранники замерли, взирая на меня почти с испугом.

- Хорошо, - бросаю я им, - Я повернусь к вам спиной.

Я медленно обернулся и рывком нырнул в распахнутые двери следом за друзьями.

В нос ударил тяжёлый запах старости и сырости. Внутри усадьба была так же ужасна, как и снаружи. Старинная мебель явно подбиралась человеком, не обладающего изысканным вкусом. Диван не подходил к стульям, цвет обивки отличался. Шкафы в углах были либо слишком высокими, либо слишком низкими, а покосившаяся дверь была частым явлением. За петлями никто не ухаживал, поэтому дверной скрип можно было услышать чаще человеческой речи. Деревянный пол устилали красивые и очень дорогие ковры, сшитые еще во времена моей Империи. Прекрасные узоры из дорогих нитей могли вышивать лишь лучшие мастера, прошедшие обучения в специальных школах. Каждый ковёр – произведение искусства, украшающее ваш пол, когда картины - стены. Но то, что было у меня под ногами, ничего кроме жалости не вызывало. Местные хозяева не сильно жаловали чистоту, да и не осталось мастеров, способных залатать появившиеся дыры. Мрак. Нет никакого желания разуваться, хотя этикет так и заставляет меня наклониться и развязать шнурки на ботинках, чья подошва, да и не только моя, успела испачкать ковёр пятнами масла.

Палыч запирает двери перед самым носом охраны. Парочку успели взобраться по лестнице; их разгневанные лица и угрожающе выставленные автоматы мы успели разглядеть в узкую щёлку между дверьми. Палыч пропихнул забранный автомат между ручек, блокирую возможность отпереть двери.

- Палыч, я прошу тебя… - запела старую песню Зазуля. – Успокойся! Ты уже и так наколотил…

- Я? – рявкнул Палыч, бросая взгляд на огромную деревянную лестницу, витком уходящую вверх, на второй этаж. – А вы с Броней… Вы так? Не со мной? Мы, вроде, были одной командой.

- Вот именно! Мы – команда, и должны вместе принимать решения.

Не обращая внимания на слова Зазули, Палыч проходит мимо, даже не удосужившись поглядеть на неё. Всё его внимание на лестнице. Ему нет никакого дела даже до меня. Задрав голову, он проходит мимо меня и подходит к лестнице.

Лестница – последний плацдарм. За ней нас ждут проблемы. Палыч это прекрасно понимает, но не обращая никакого внимание на наши просьбы, хватается ладонью за лакированную периллу и быстро устремляется вверх, не стесняясь громкого топота. Просторный коридор заполняется гулкими шагами, тяжёлое мужское тело мучительно обрушивается на усталые доски, почти прогибая их. Мы поторопились следом.

Зазуля молчит, все её попытки ни к чему не привели, и женщина просто следовала за огромным амбалом, чьё громкое рычание вдруг утонуло в звуках музыки. Казалось, что наверху играет оркестр. До моих ушей донеслись игра скрипки, виолончели, контрабаса. Пианино звучало куда сильнее и красивее, слишком сильно выбиваясь из общей пьесы.

Мы не только потревожим хозяев. Мы еще и сорвём концерт. Великолепно.

Палыч перемахнул последнюю ступень и застыл, рыща головой вдоль стены с множеством дверей. Просторный холл второго этажа заливала светом шикарная стеклянная люстра, и она бы могла светить куда ярче, если бы с неё сдули пыль.

Музыка заиграла громче и резвее. Шаги Палыча были тяжелы, и даже пыльный ковёр под ногами не мог приглушить тяжёлую мужскую поступь, но всё же они тонули в импульсивной игре скрипки и виолончели. Мне не хотелось нарушать концерт. Наверно, это самое прекрасное, что мне довелось услышать за последние шестнадцать лет. Как же мне хочется остановить Палыча. Не дать ему подойти к двери. Ударить по граблям, которыми он жадно впился в дверные ручки. Повернуть к себе лицом и громко проорать ему в харю: НЕ НАДО ЭТОГО ДЕЛАТЬ! И от одной только мысли, что мы втроём станем виновниками срыва концерта, я испытываю стыд и разочарование.

Палыч распахивает двери и входит внутрь. Музыка прорывается в холл с новой силой и тут же утихает. Инструменты, как и музыканты застывают, грубо оборвав ноты. Повисает короткая тишина, в которой мы заходим следом за Палычем, и слышим, как он успевает со всей грубостью произнести:

- Нас предали! Где…

И Палыч резко затихает. Он замирает на полушаге, в воздухе застывают его руки. Ладони не шевелятся, расставленные от злости пальцы будто задубели. Да и со стороны он выглядит как окоченевший труп, только с одним отличием – сердце Палыча по-прежнему стучит в груди.

Глава 18

Нас никто не ждал, однако наше появление не стало сюрпризом.

Мы с Зазулей встаём по обе стороны от застывшего Палыча и видим в конце просторного зала замерших музыкантов с инструментами в руках. Воцарившаяся тишина по-настоящему пугала. В огромном квадрате света от широкого окна напротив сидели на мягких стульях отпрыски Югова: две дочки и сынок. Все в чёрных фраках, осанка ровная, как бетонная стена. Немытые головы лоснятся ярче вспотевших лиц. Духотища невыносимая, но искусство требует жертв. Ради сохранения великолепной акустики, все окна просторного зала были заперты.

Югов стоял напротив своих детей. Высокий мужчина в камуфляжном мундире с золотистым аксельбантом до самого пояса с огромной пряжкой с выдавленной эмблемой – пронзающий солнце кинжал – окинул нас взглядом. Его ровный подбородок продолжал лежать на скрипке, когда смычок в левой руке застыл на струнах. Нас разделяло пол стони метров, лица Югова я разглядеть не мог. Что на нём? Злость, раздражение, ненависть или ничего, завёрнутое в пустоту безразличия? На его бы месте я смотрел бы на нас с презрением и ненавистью, как это делает его точный портрет на огромной картине за спиной. Этого будет вполне достаточно, чтобы внутри нас кровь немного охладела и полностью вывела весь адреналин.

Мы молчали. Своим дерзким появлением мы уже всё сказали. Мне хотелось выйти вперёд, и рассказать о случившемся. Рассказать о похищении Олега, и что нам надо срочно выдвигаться на его поиски. Внутри меня пылало желание броситься к Югову и потребовать недельный запас провизии и патрон, только ради спасения отца. Мальчишеский дух бушевал внутри меня, и мне приходилось вести с ним тяжкую битву. Я сдерживал себя, прекрасно понимая, что Югов сейчас никого слушать не будет. И то, что мы еще могли пошевелить своими пальцами на руках и ногах – исключительно его милосердие.

- Сергей Павлович, - пророкотал Югов на весь зал, не убирая инструмента от головы, - вы будете наказаны.

Сергей Павлович – это и есть Палыч. Югов происходил из старой династии, в которой чтили этикет, уважение и справедливость. До наших дней дошло немного, но обращаться по имени к приближённым к княжеской семье он не позволял никому, даже своим детям.

- Вы осознаёте непозволительность своего поведения в стенах дома Югова? – последние слова он проревел на весь зал.

Губы Палыча затряслись. Он силился ответить, но сейчас Югов решал, когда и кто будет говорить.

- Нет, - вдруг произнёс Палыч, прохрипев.

- Я так и думал.

Тело Палыча, а точнее его мускулы сейчас находились в полной власти Югова. Родовой дар, которым обладала вся семья. Кто-то в большей степени, кто-то в меньше. Но глава семьи за долгие годы сумел раскрыть потенциал дара в полной мере. Собственными глазами я видел, как почти два десятка человек склонили перед ним головы и упали на колени. Они рыдали и умоляли отпустить их, хотя часом ранее были готовы свергнуть и убить всю семью. Их ладони сжимали рукояти мечей и автоматов, но пальцы не слушались. Их ноги онемели, а руки словно жили своей жизнью. Я стал невольным свидетелем ужасной расправы, в которой изменники перебили друг друга. Глупцы, решившие свергнуть власть под покровом ночи. Они громко вопили, их подбородки дрожали, а щёки заливали слёзы, когда клинки и пули пронзали их плоть. В тот миг на лице Югова ничего не было. Там не было ни злости, ни грусти, ни страха. Он и не радовался. В его власти был каждый мускул предателя. Они были его марионетками, с которыми он устроил великое представление, отрезвившее умы смертных. Больше никто и мысли не допускал о свержении князя, избранного самим Императором.

Наверно, он упивался справедливостью, а справедливость – вещь без эмоциональная. Справедливость – закон жизни, который нужно блюсти без лишних эмоций.

И если лицо с огромной картины бросало на нас суровый взгляд, я был уверен, что на лице Югова сейчас нет ничего, кроме справедливости. Всё решиться без кровопролития. Я надеюсь…

- Присаживайтесь, - командует Югов в нашу сторону.

Зазуля хватает меня за рукав и тянет за собой. В полной тишине мы подходим к стене и усаживаемся на скамью с мягкой подложкой из красного бархата, на котором уже имеются давнишние отпечатки чужих задниц. Палыч остался стоять на месте. Сколько ему предстоит провести времени в таком положении – воля Югова, а он, судя по всему, своё великое шоу только начинал.

Взгляд Югова обратился в нашу сторону, он открыл рот и звонко, с гордостью и величием, произнёс:

- Гости, вам выпала уникальная возможность быть первыми, кто услышит новое произведение, написанное общими усилиями всеми членами моей семьи. Три часа! Три часа ваш слух будет наслаждаться великолепными звуками, льющихся из наших инструментов. Я завидую вам, вы можете созерцать прекрасное, когда мы – лишь создавать.

Три часа?

Три часа?!

Он серьёзно?

Ну ладно еще мы с Зазулей, наши попы онемеют, не более, но что будет с Палычем? Массивная туша, весом почти чуть больше центнера, будет всё это время опираться на колени, которые привыкли быть большую часть жизни согнутыми. С одной стороны, мне было его жаль – поддался эмоциям, здесь любой мог оказаться на его месте. Как можно пребывать в полном спокойствие, когда с твоим лучшим другом происходит не весь что? Но куда же делся холодный расчёт? Почему мы с Зазулей сумели сдержать себя в руках, а он – нет? С другой стороны – пусть расплачивается за свою импульсивность, в следующий раз будет держать себя в руках. Но, как говорится, - горбатого могила исправит, и не будет он никогда держать себя в руках. Он из тех людей, которыми управляют эмоции.

- Наше произведение, - продолжил Югов, - мы назвали: Реквием по Императору. Первый час вы окунётесь в стремительный рост Императорских завоеваний, прочувствуете на себе всю мощь его сокрушительной силы и могущества. Второй час переместит нас в конфликт интересов сложных решений, что выпали на душу правителя. Мы на кончиках наших пальцев ощутим весь негатив от неверных шагов, и всю гордость за вовремя принятые, отчасти сложные, но правильные решения. И, наконец, завершающий нашу грандиозную эпопею третий час окажется самым болезненным. Вы ощутите на себе всю мерзость и низость предательства императором своего народа.

- Ложь… - шепчу я сквозь зубы. – Ложь…

Я почти вскочил со скамьи, но Зазуля вовремя меня схватила за рукав и утянула назад.

- Броня, - шепчет она, - ты какого хрена делаешь?

- Мне… мне Палыча жалко, - соврал я, борясь внутри с обжигающим огнём несправедливости. – Ложь…

- Чего ты там бормочешь? – шикает Зазуля. – Сиди смирно и слушай. Иначе знаешь где будешь?

- Где?

- Рядом с Палычем. Понял?

Я сомневался в её словах, хотя проверить так и не сумел. За шестнадцать лет я видел многое. Видел казни. Видел наказания. Видел принуждения к работам, на которые человек в здравом рассудке не за что не согласится. Югов мог подчинить каждого, возможно даже Инквизитора. Но Императора… На себе испытать всю его мощь и гнев мне еще не довелось, веду себя хорошо, поводов не давал. Но это пока. В любом случае, рано или поздно мне придётся узнать не только насколько силён мой дар, но и как сильно он может противостоять чужим способностям. Если вдруг окажется, что Югов не имеет надо мной контроля, - случится может всякое, вплоть до ликвидации моей персоны. И вот чтобы лишний раз не привлекать к себе чужих взглядов, приходиться быть прилежным подростком, слушающим и уважающим не только своих родителей, но и старших.

Просторный зал с множеством огромных картин, изображающих семью Югова в нескольких поколений при помощи красочных масел, быстро наполнился прекрасной музыкой. Ритм задала отец, когда дети вторили его резким, и парой, нервным выпадами, выжимая из скрипки все соки, словно дивное вино из лозы сочного винограда. Мне нравилось. Я прикрыл глаза и окунулся в первые годы своего правления.

В те дни слово “тяжко” обрело для меня ключевой смысл. Каждая секунда моей жизни прогибалась под тяжестью обычного, повседневного слова, срываемого с уст всех крестьян. Первые отвоёванные клочки земли. Первые княжества. Первые перешедшие на мою стороны воины и волшебники. Затем целые земли присоединялись к моим владения, формирую огромную Атомную Россию. Сложные назначения, парой заканчивающиеся предательством и переходом на сторону врага. Убийства собственными руками предателей. Первые друзья. И снова предательство. Последний час я отказывался слушать музыку несмотря на то, что она была всё так же прекрасна. Но правды никто не знает, и я могу только надеяться на то, что пройдёт время и мне удастся вытащить всю правду наружу, и тогда люди вновь обретут в меня веру.

Ведь я уже сумел совершить подобное. Сумею и во второй раз.

Блуждая глазами по картинам, я ненароком наткнулся на Палыча. Третий час подходил к концу, мужчина по-прежнему стоял на ногах. Тело чуть потряхивало, губы стиснуты. Самое ужасное, что ни на секунду его веки не сомкнулись. Все три часа он стоял с широко раскрытыми глазами, и единственное, что могло хоть немного смочить его вздувшиеся от притока крови глазные яблоки – это пот. Густые капли скатывались дождём с его головы, мучительно обжигая глаза, и он даже не мог моргнуть. Пота вытекла так много, что лакированный пол под ногами Палыча заблестел.

И чего я смотрю на этого амбала. Сам виноват. Можно было спокойно напроситься на концерт без лишнего представления, и все три часа наслаждаться музыкой, не переживая ни за кого. Лучше погляжу на музыкантов. Персоны там куда симпатичнее Палыча.

Природа сполна одарила дочерей Югова. Глаз не оторвать, жаль только, что сижу далековато, но и от сюда мне видна их естественная красота. Длинные русые волосы закрученными прядями скатывались по плечам и дёргались в эмоциональных порывах, когда музыка подходила к своему апофеозу. Лица искажались в эмоциональном порыве, губы увлажнялись. Они потели и плакали, увлекаемые невидимой силой музыки. Хочешь увидеть женщину во всей красе – дай ей сыграть на инструменте любимую песню. Не каждому мужчине дано увидеть подобное. Но если вдруг подвернётся возможность - обязательно воспользуйся.

Та, что за роялем – Ира. Старшая, двадцать два года, прекрасный возраст для юной девицы, но только не под ультрамариновым куполом, где каждый день идёт борьба за выживание. Её длинные пальцы скользят по клавишам, голова откинута, а волосы свисают до самого пояса. Чёрный костюм плотно обтягивает её прекрасное тело, низ брюк заканчивается чуть выше щиколотки, оплетаемой тонкими ремешками высоких туфель, таких же чёрных, как и дуло автомата.

Вторая дочь – Настя. Как и отец, она играет на скрипке, в точности дублируя не только отцовские ноты, но и его движения. Лоб блестит, голова трясётся в безумном ритме, и кажется, что эту пляску может оборвать лишь смерть. Но что особенно поражает – её глаза закрыты. В первые минуты игры её веки опустились и больше не открывались. Удивительно. Надеюсь, её чуткое следование отцовским движением происходит не в результате влияния дара, а чистый профессионализм. Как знать. Она самая младшая, моя ровесница… по местным меркам, конечно же.

И по центру высокий и худощавый парень с фаготом в губах – Сергей. Обритый наголо с сероватым пушком над верхней губой раздувал до кросна щёки, изрыгая из своей флейты музыку, выбивающуюся из общего строя. Нет, это не было чем-то плохим. Наоборот. Столь отречённая музыка была неким подчёркиванием особенности определённого события. Так общая композиция смотрелась куда живее, было полностью исключено однообразие, и все три часа мы слушали прекрасные переходы от одной интонации к другой. То резкий подъём, то – спуск. Мы будто плыли по эмоциональным волнам, и вот-вот ожидали, когда одна из волн всё же накроет нас с головой и утащит на дно. Вот этой волной и был фагот Сергей, врывающийся в зал каждый раз так неожиданно, что я даже отвлекался от вида сестёр.

Смычок Югова замер, в зале воцарилась тишина. Тяжёлое дыхание музыкантов медленно подступало к нашим ушам. Зазуля резко вскочила и звонко зааплодировала. Мне не хотелось поступать подобным образом, но врать себе я тоже не мог. Музыка была прекрасной, я увидел себя практически везде, и образ мой был передан удачно, только концовка с предательством не давал мне покоя, но я закрываю глаза на исторически допущенную ошибку, встаю со скамьи и громко аплодирую.

Сестры встают, и вся семья во главе с Юговым отвешивает нам поклон.

Прекрасно. Реквием по Императору меня сильно впечатлил, и признаюсь, с каждым днём я всё сильнее и сильнее забывал свои достижения. Каждый день стирает прочь из моей души весомый поступок, последствия которого можно было измерить человеческой жизнью. Страшная плата, о которой я начал забывать.

Но что Югов хотел донести до своих слушателей, мне так и не понять. Хороший я правитель, или нет? Я не признавал ошибок, считая, что такого понятия не может существовать в моих деяниях. Всё что не делалось – делалось ради чего-то, и последствия прокладывали новый путь. Поступи я иначе – и плевать, я уже иду по дороге своих решений. Но, подойдя к нам, Югов попытался озвучить свою идею:

- Если Император больше не вправе влиять на наши судьбы, - говорит он, - это значит, что нам дарована свобода. В свободе нет ничего хорошего, как в рабстве – плохого. Служение – некая форма жизни, обретающая смысл. Есть ради чего просыпаться, и есть ради чего без сил ложиться ночью спать. А теперь у нас сплошное выживание. Существование и выживание. Чувствуете разницу?

- Я предпочту выживание, - говорю я. – Здесь я могу полагаться на самого себя, на свои умения и на свою силу. Каждый мой прожитый день будет зависеть исключительно от принятых мною решений. Если мой желудок будет полон – значит, я принял верное решение. Если пустой – в следующий раз я подумаю дважды. Существование подразумевает жизнь, за которую ты не несёшь ответственность. Ты не принимаешь никаких решений, кто-то другой решает за тебя. И он решает – будешь ты сегодня голодный или сытый.

- И что же здесь плохого? – спрашивает Югов.

- Скорее всего, со временем мне захочется большего.

Губы Югова растянулись тонкой стрункой.

- Ты мудр не по годам, Бронислав Олегович. В отличии от вашего друга.

Причмокнув губами, Югов повернул голову на Палыча.

- Как вы считаете, - спрашивает он у нас, - ваш друг, Сергей Павлович, в данный момент пребывает в моём рабстве, или абсолютно свободен?

Мои губы шевельнулись, желая выдать ответ, но мне не дали. Даже не дождавшись наших версий, Югов продолжил:

- Верно, он абсолютно свободен от поспешных решений и глупостей, способных привести его к гибели. А сейчас, - Югов медленно моргнул, и Палыч тут же рухнул на четвереньки, успев в последний момент подставить руки, – он снова раб своих эмоций, влекущие за собой необдуманные действия. Сейчас у него больше шансов на выживание? Не утруждайте себя бессмысленными ответами. В любом случае мы все умрём. Кто-то раньше, кто-то позже. Отрезок нашей жизни настолько короток, что пытаться урвать десяток лет жизни по средствам принятия сложных решений не имеет никакого смысла.

Палыч закашлял. Тяжёлое дыхание и озноб накинулись на его огромное тело, вынудив рухнуть на пол. Он корчился и стонал. Плевал слюной и заливался потом. Огромный мужик, способный своими руками свернуть шею не только человеку, но и животному сейчас валялся у наших ног, не в силах произнести ни слова. Лишь отрывистые звуки, среди которых я мало что смог понять.

- Зазуля Тарасовна, - бархатно обратился Югов к Зазуле.

- Да, Борис Игоревич, - кивнула она.

- Вы то у нас свободный от эмоций человек?

- По правде говоря, сдерживаю себя с трудом.

- Великолепное качество, - воскликнул Югов. - И я вижу, какие трудности вам приходится преодолевать, держа в руках плащ Олега, выпачканный кровью.

Глава 19

Рядом с Юговым Зазуля вела себя сдержанно: ровная спина, грудь впереди подбородка, ноги на ширине плеч. Зазуля хороша во всех смыслах, но не думаю, что в её голове зреет план занять место почившей наш мир супруге Югова. Как минимум местные законы и уставы лежат в основе главного правила – никаких союзов между “Высшими” и смертными. Сила рода обязана передаваться по наследству, всегда, но только в союзе между двумя “Высшими”. Возможно, когда-нибудь Югов устанет от своей власти и уйдёт в изгнание, завещав своим детям всё, но свидетелем такого события навряд ли когда-нибудь станут наши глаза. Но ничто не мешает Зазуле в присутствии Югова надевать маску покорности, за которой скрывалась неуправляемая деваха. И стоит нам покинуть имение - и Палычу точно не поздоровится. Однозначно. Зазулина армейская выправка будет немедленно забыта, сменившись агрессией и безумием, хлынувшим на плечи Палыча таким водопадом, что он еще долго не сможет поднять головы, или сказать хоть слова поперёк её мнению.

Женское лицо не выделялось улыбкой, или излишней хмуростью. Зазуля смотрела перед собой, соблюдая строгую субординацию. В подаче информации любой рыцарь обязан быть свободен от эмоций. Каждый доклад – сухая выжимка. Только факты и имена. Всё остальное – душевные терзания, абсолютно не волнующие Югова.

Губы Зазули приоткрылись, но мужской голос тут же оборвал её на полу слове.

- Зазуля Тарасовна, я обязательно дам вам возможность высказаться, но вы меня извините, мои дети три часа без отдыха - наша встреча лишь продлевает их муки.

Югов оторвал взгляд от испачканного кровью плаща Олега, висевшего на руках Зазули, и обернулся к детям. В тот же миг через весь зал пронёсся его голос:

- Дети, вы свободны.

У дальней стены началась суета. Инструменты полезли в чехлы, крышка рояля тихо захлопнулась. По полу заскрежетало кресло, но котором сидела Анастасия. Она убрала скрипку в кожаный чехол и поплыла с остальными в нашу сторону. Тонкий каблук застучал по полу молотком. И мне показалось, что эта “мелодия” пробуждала во мне довольно приятные ощущения. Подобный звук я хотел бы слышать куда чаще.

Первой мимо нас прошла Ирина, за ней – Сергей. Замыкала хвост Анастасия. Моё сердце ёкнуло, в горле пересохло. Мой взгляд был прикован к её лицу, и подойдя к нам ближе, я сумел узреть её красоту, и не важно, что у меня было всего пару секунд. Пару ударов сердца, за которые я сумел насладиться видом её прекрасной кожи, острого носа и прекрасного подбородка с ямкой. Ладонью с длинными пальцами она закидывает прядь волос за плечо и смотрит на меня. У меня даже закружилась голова, и, если бы я не взял себя в руки, ноги бы точно подкосило. Какие же мы слабые. Мне тошно от самого себя, набор нестабильных гормон, почти взявших власть над моим телом. Будучи Великим Императором Атомной России, я бы ни за что не позволил себе даже краем глаза взглянуть с вожделением на подобное создание. Но сейчас… Сейчас моя шея крутится следом за Анастасией, примечая её легкую походку и не очевидное подмигивание. Она частенько так поступает, когда видит меня. Но все наши встречи происходят в присутствие её отца, и все эти очевидные и нежные знаки внимания в мою сторону – всё ради того, чтобы позлить отца. Не более.

Да, таков расклад. И это самая большая моя вселенская печаль. Наверно, нам не суждено быть вместе, и мне еще долго придётся испытывать муки неразделённой любви, пока моё тело окончательно не созреет и разум не возьмёт верх над бурлящими гормонами. Мне остаётся надеяться только на то, чтобы это произошло как можно быстрее.

Поговаривают, что все отпрыски Югова обладают таким же даром – брать контроль над людскими мышцами. Кто-то в меньшей степени, кто-то в больше. На моих глаза ничего подобно ни разу не происходило, возможно говорят правду. А возможно… Как знать. Во всяком случае подвергать сомнению наличие дара в каждом ребёнке – глупо. Их мать была из “Высших”. Их отец – “Высший”. У детей явно течёт в жилах нечто сильное, сомнений быть не должно, а кто не верит – пусть сам проверит.

Я лишь молча провожаю взглядом Анастасию, скрывшуюся за дверью, и ловлю на себе взгляд Югова. Тяжёлый, вылезающий из-под кустистых бровей и лба, сползшего на переносицу. Я смотрю в ответ. Я не боюсь его, но в данном случае моя храбрость – лишнее проявление глупости. Между нами нет никакой дуэли, но в данный момент я – простой мальчишка, даже и близко не обладающей той властью, что была у меня раньше.

Мне приходится опустить глаза, как бы сложно и унизительно это для меня не было.

- Вы голодны? – вдруг спрашивает нас князь, когда дети покидают зал и коридор второго этажа.

- Наш голод не имеет… - начала отчитываться Зазу, но её быстро оборвал Югов.

- Имеет, - чмокает он влажными губами, и встаёт напротив Зазули, желая видеть её глаза. – В ваших глазах я вижу блеск, подчёркнутый исключительно эмоциями. Ваш доклад будет красочным, конечно же, но я не хочу слушать ваши эмоции. Мне нужны сухие факты. Выжимки. Понимаете, о чём я говорю?

Зазуля снова кивает, не отрывая взгляда от князя, однако с эмоциями женщине совладать не так-то и просто. И не важно – боец ты имперской армии или обычная кухарка.

- Но Борис Игоревич, - дрожащим подбородком роняет Зазу, - это срочно…

- Вашу проблему можно решить сиюминутно? Можно решить за пару часов? Можно решить сегодня?

Немного помолчав, Зазуля закрутила головой, поджав губы.

- Ну вот видите. Сегодня я дам вам возможность всё высказать. Я приглашаю вас на ужин. Через два… - Югов быстрым взглядом оценил наш внешний вид. – Через три часа жду вас.

- Игорь Борисович, мы благодарим вас, - говорит Зазу, - но у меня есть вопрос.

- Задавайте.

- Будем только мы?

- Будут все.

- Нам пришлось…

- Если вы переживаете за то, что ваш доклад услышат мои дети, так в этом нет ничего страшного. Они уже взрослые, пусть знают правду. Пусть услышат из ваших уст, что может случиться с теми, кто решится посетить серую зону. Мои дети ровесники Бронислава Олеговича, а старший сын куда взрослее, однако в их взгляде нет даже и крохи того мужества и храбрости, что я вижу в твоих.

Югов заглянул мне в глаза.

- Зазуля Тарасовна, вы хотите защитить моих детей от чего? От реальности? Я считаю ваш поступок несправедливым, когда вы сами лично с собой таскаете Бронислава Олеговича, делая из парня настоящего мужика.

- Я вас поняла, - говорит Зазуля, стыдливо опуская глаза.

Рядом раздаются стоны.

Палыч только-только нашёл в себе силы, чтобы поднять своё тяжелое тело на ноги. Задыхаясь, обливаясь потом и слюнями, он тяжело выпрямился. Взгляд полный гнева обратился на князя, губы дрожали, из последних сил сдерживая за собой острый язык.

Югов перевёл взгляд на Палыча и сказал:

- А вы, Сергей Павлович, не приглашены. В вашей речи еще как минимум несколько дней будет преобладать эмоциональный фактор, который вы в данный момент с трудом сдерживаете. Отдыхайте. Выпивка у Василича за мой счёт. Впрочем, как и всегда.

Югов окидывает нас безразличным взглядом, и мягко добавляет:

- Вы свободны.

Мы с Зазулей поклонились по уставу, когда Палыч с большим трудом согнул спину и весь затрясся. Выпрямиться ему помогли мы, взяв под руки и уведя прочь из замка. Он принялся ворчать на лестнице. Князь остался позади, тяжёлый взгляд больше не ощущался на наших спинах, и Палыч начал изливать душу. Мы с Зазулей не могли понять его возмущения. Всю дорогу он слышал наши упрёки и предупреждения, чем для него закончится его очередная глупая выходка, но мужик упорно не слушал нас, и теперь сетовал на князя, в чём мы неохотно его поддерживали.

Спустившись на первый этаж, мы обнаружили, что входные двери были по-прежнему заперты, однако в дверных ручках отсутствовал автомат, а ковёр на полу был испачкан дюжиной следов солдатских ботинок. Так странно, охрана замка сумела проникнуть внутрь, но нас никто не потревожил. На протяжении трёх часов никто даже не решился постучать в двери, что могло нарушить прекрасную симфонию Юговых. Неужели князь во время игры на скрипке сумел остановить своих людей? Я мог только догадываться о его силе, но, если это так, Югов слишком могущественный человек. Опасно могущественен.

Недалеко от входных дверей нас встречал наш БТР. Нетронутый, всё также подёргивающийся от работы шести сердец, вынуждающих стонать мотор подобно раненому зверю. Уххх… ну и делов мы наделали! Только сейчас замечаю перепаханный колёсами прекрасный газон, за которым ухаживает не один садовник. Огромная колея тянулась практически от самых сорванных ворот. Палыч тоже замечает последствия своих деяний, только в отличии от нас, искренне напуганных увиденным, изуродованное шрамами лицо мужчины сильно кривится в попытке натянуть улыбку.

- Как вам моя роспись? – спрашивает он, хихикая.

- Смотри, чтобы её в увольнительном не пришлось ставить, - бросает Зазу.

Держа Палыча под руки, мы подводим его к боковой двери БТРа. Мы хотим помочь ему протиснутся в узкий проход, чтобы он не ударился головой, или не оступился об откидную дверь, как он неожиданно стряхивает нас, плеснув руками.

- Я сам могу… - ворчит он.

- За руль сможешь сесть? – спрашивает Зазу.

В ответ Палычи лишь сплюнул и молча забрался в чрево машины, где тут же скрылся в густом мраке. Когда во внутрь залезла Зазуля, я опустился на колено и взялся за дверную ручку. Я не собирался ехать с ними, я только хотел помочь закрыть дверь.

- Ты не поедешь? – Зазуля перехватила рукоять на двери и потянула на себя, помогая мне закрыть тяжёлую дверь.

- Прогуляюсь, - бросил я.

Дверь с лязгом захлопнулась, машина затрясло сильнее. Вместо рёва движка - заметно усилились глухие хлопки сердечных клапанов, выплёвывающих звериную кровь в шланги и трубки с новой силой. Машина дёрнулась, огромные колёса жадно вгрызлись в землю, и Палыч оставил на газоне новую “подпись”, добравшись до сорванных ворот совсем не по прямой.

Я так часто поступал - добирался до дома пешком. Вместо десятиминутной тряски в БТРе – а именно столько занимала дорога до дома - я предпочитал пройтись по улицам Мелитополя на своих двоих. Вид местной архитектуры всегда пробуждает внутри меня тёплое чувство. Лирика. Всегда приятно вновь окунуться в те светлые воспоминания прошлого, где я был великим правителем. Меня почитали, меня слушали, мне подчинялись. Я любил дни, когда мог себе позволить выйти в народ и пообщаться с людьми.

Услышать их проблемы.

Увидеть их нужды.

Узнать их судьбы.

Они взирали на меня с надеждой, и я своим ответным взглядом успокаивал их. Они чувствовали безопасность. Чувствовали на своих плечах ту самую поддержку, с которой открывали утром глаза с мыслями о процветании Империи.

Сейчас, по пути домой прогуливаясь по улицам Мелитополя, я вглядываюсь в глаза прохожих, и на душе у меня появлялась грусть. Там больше нет той самой искры, с которой они просыпались и засыпали. Там нет надежды, там нет страсти… там ничего нет, кроме смертельной усталости. В потускневших от ультрамаринового купола глазах застыл страх. Закралась боль и отчаяние. Они не живут. Они тянут жалкое существование на медленно умирающей земле. Их мысли еще долго будут погружены в холодный мрак забвения, ибо никто не может вселить в их души самого главного.

Надежда.

Изнурительная работа в полях.

Сложная, парой смертельно опасная работа в шахтах.

Бесконечные вылазки в серую зону, где быстрая смерть – это милосердный уход из жизни. А еще, как оказалось, ты можешь обратиться в мертвяка, и блуждать по бесконечным туннелям шахт, и что происходит с твоим сознанием – никому не ведомо.

Жизнь под куполом – не сахар, а постоянный труд, сложный, парой - смертельный. И никто другой не позаботиться о твоей шкуре, кроме тебя самого.

Мне повезло, у меня есть семья. Кому-то повезло меньше. И в потускневших глаза местных жителей я вижу эту несправедливость, с которой так долго и усердно боролся на протяжении длительного времени. Сколько лет? Я не смогу ответить. Могу сказать так – сколько себя помню с момента, когда смог победить сметь.

И сейчас, пробиваясь сквозь серую хмурь к людским глазам, у меня одно желание – подарить им хотя бы крупицу надежды. Но у меня ничего не выходит. Наоборот, мой вид нервирует людей. Вызывает тревогу. А где-то - пробуждает страх.

Надеюсь, что в скором времени мы услышим новое произведение Юговых, и пусть оно будет называться: Воскрешение Императора. Реквием звучал хорошо, и посыл способен залезть глубоко в душу. Но что будет вынуто наружу? Именно! Очередные страхи и безнадёжность. Слушать подобное народу запрещено. Но и иные произведения сочинять никто не позволит.

Пронёсшийся как ураган БТР по ухабистой улице поднял столб пыли, из-за которого улицы быстро опустели. В очередной раз разочаровавшись в своём бессилии, я перешёл на бег и последнюю сотню домов пробежал с мыслями об ужине. Есть и приятный момент – увижу Анастасия. Возможно, получится перекинуться парой слов. Сегодня нас пригласили на ужин в первый раз, что говорит о глубокой вовлечённости Югова в наше дело. Или всё же отсутствие Олега сумело пробудить в нём тревогу, которую он с трудом маскировал, и не собирался проявлять слабость в момент выслушивания доклада из уст Зазули?

Сколько же вопросов. Сколько событий. А мы по-прежнему топчемся на месте, когда мой отец неизвестно где, и что страшнее - неизвестно что с ним происходит!

Наш дом ничем не выделялся среди остальных. Двухэтажный, из бруса, крыша из металлических листов, мерзко громыхающих в сильный ветер. Он бы слился в ряду однотипных домов, если бы не торчащая из ворот массивная задница БТРа.

Палыча я застал рядом с машиной. Он старательно выкладывал на корпус машины пустые вёдра различной расцветки, словно ставил банки пациенту. В любой момент могут пойти дожди, и все жители Мелитополя старались уловить каждую каплю, брошенную нам с небес, как подаяние попрошайке. Конечно, в шахтах добывалась вода, но исключительно питьевая. И нет, вы не могли себе позволить ею омыть своё тело, или постирать вещи. Вам просто жажда не позволит совершить подобную глупость. На каждого человека предполагалась суточная норма, и норма имела как приятную, так и неприятную прямую зависимость от количества шахт в серой зоне. Часто нам выпадает задание проведать очередную шахту, собрать избытки льда и привезти обратно в Мелитополь. И не редко, когда по приезду на точку мы обнаруживали незваных гостей. Как правило - пущенная автоматная очередь в воздух, или к ногам незнакомцев решали все вопросы, но не сегодня.

Зазуля уже была в доме. Войдя внутрь, я обнаружил ванную запертой. По пути в свою комнату, я задержался у двери и спросил:

- Ты скоро?

- Скоро, - ответила она.

В комнате я стянул с себя грязные, пропахшие потом вещи. Оставшись в одних трусах, дождался стука в дверь со словами:

- Я закончила.

Давно высохшие половые доски натужно заскрипели под весом уходящей Зазули, и когда они окончательно смолки, я покинул свою комнату.

В ванной было душно, стоял пар. Приятно потрескивали угли внутри печи, стоявшей в дальнем углу. Как приятно, Зазуля оставила разогреваться воду в ведре на печи. Рядом стояла огромная ванная, только ирония в том, что последний раз наполняли её водой в день появления купола. За шестнадцать лет краска успела полностью облупиться, обнажив изъеденный ржавчиной стальной покров. Всё никак руки не доходят вынести её на улицу, да и не мешает она нам здесь. Возможно, настанет день, и мы сможем окунуться целиком в горячую воду, оставив снаружи лишь голову и кончики пальцев на ногах.

А пока мне приходится довольствоваться несколькими литрами бурлящей воды на дне ведра. Не густо, но смыть запёкшуюся кровь и пот с тела должно хватить.

Встав в пустой таз, я набрал в ковшик кипятка, разбавил холодной водой и начал лить на себя тонкой струйкой. Я растягивал каждую секунду. Теплая вода приятно ласкала мою кожу, и казалось, что очищаюсь я не только от грязи. Уходят плохие мысли, крепнет дух. Я бы простоял так весь день, но зачерпнув в третий раз ковшик, пришло тяжкое осознание того, что воды осталось на донышке. Моя дневная норма израсходована.

Замешав в ведре остатки холодной воды и кипятка, я выливая на себя всё до последней капли. Надеваю чистые трусы и ухожу к себе в комнату.

На ужин полагается не только быть чистым. Ты обязан выглядеть подобающим образом. Не так сильно блестеть, как хозяева, но и не казаться конюхом, только-только вышедшим из амбара. Ты обязан отсвечивать, но не так, чтобы люди слепли от твоего вида.

Глава 20

Ужин у князя обязывает нас выглядеть “с иголочки”. Кровь, пот и злость мы оставляем дома, забирая с собой – гордость, силу и непоколебимость. Мы лучшие, и должны выглядеть лучше всех. Мы должны пахнуть уверенностью, чтобы князь ни секунды не сомневался в своём выборе – то есть в нас.

Отперев дверцу шкафа, нахожу свой мундир. Двубортный, с позолоченными пуговицами и белым аксельбантом из нежной ткани. До меня он принадлежал отцу, и даже спустя столько лет он выглядел как новый, словно вчера его скроил местный портной исключительно по моим меркам и лично принёс мне в руки. Длина соответствовала моему росту, талию не перетягивало, плечи выглядели чуть больше, что было скорее плюсом, чем минусом. Мундир нисколько не стеснял моих движений, и это было его главным преимуществом.

В дверь комнаты постучали.

- Ты одет? – спрашивает Зазуля. – Я зайду?

- Да, - отвечаю я.

Она заходит, когда мои руки скользят в рукава мундира. Я посмотрел на неё. Голова немыта, волосы сильно зачёсаны назад и собраны в хвост. Наверно, хотела оставить мне побольше воды. Почти заботливая мать. Почти…

- Дай я тебе помогу, - говорит она, подходя ко мне.

От неё не разит потом или чужой кровью. Женские ладони тянуться к моему воротнику, поправляют его. Я улавливают еле заметный аромат душистой розы, тянущийся от её нежной кожи. Взгляд преисполнен тревоги, как и мой, не позволяющей нам друг другу улыбнуться свободно, в полную силу, будто ничего и не произошло. Но скверные мысли диктуют нам настроение, и это настроение мрачное и чёрное, как её мундир, только в отличии от мыслей - он чистый с ослепительным блеском, даже не смотря на тусклое освещение комнаты.

Она чуть наклонилась и раздался лязг её медалей. Грудь Зазули словно лопнувшее зеркало - отбрасывает мне в лицо десяток коротких вспышек при любом движении. Императорские награды, вручённые за особые заслуги перед Империей. Не каждый солдат доживал до такого. Не каждый вышедший живым из боя мужчина мог похвастаться и малой частью тех наград, что слепили мне глаза. Массивный ряд начинался с двух орденов стойкости, полученные за два ранения, омрачивших плечо и живот Зазули уродливыми шрамами из-за кривых и грубых швов, которые она сама себе и наложила.

Следующие пять звёзд были за спасённые жизни. Конечно, нет никаких сомнений, что Зазуля на войне спасла куда больше людей, но когда рядом с вами ложится артиллерийский снаряд, вздымается земля почти на десять метров, а разлетающиеся во все стороны осколки срезают толстые стволы деревьев и верхушки летят вам на головы, и вдруг сочившаяся ручьями кровь из бедра раненого солдата вдруг останавливается благодаря вашим рукам, вы непременно заслуживаете высшей награды не только за спасение раненого. Последующие три медали были вручены за проявленное мужество и храбрость. Ими особо гордилась Зазуля, выставляя в начало ряда так, чтобы мужской взгляд, падающий ей на грудь, непременно увидел и тут же осознал – кто перед ним стоит и какие проблемы сулят ему, если он так и продолжит считать Зазулю всего лишь хрупкой женщиной, не в силах постоять за себя.

Меня переполнялась гордость за то, что такой великий и храбрый человек помогал мне застегнуть пуговицы на мундире. Я без какой-либо застенчивости или брезгливости мылся в тазу, в котором минутой ранее мылась она. И мне было абсолютно без разницы на мысли людей, видящих вместе нас на улице.

Она застёгивает последнюю пуговицу под горлом и спрашивает:

- Где твоя фуражка?

- А без неё нельзя?

- Нужно надеть, обязательно! Она часть твоего образа. Без неё ты словно солдат без автомата. Артиллерист без снарядов. Корабль без моря. Понимаешь?

- Понимаю.

Но я так ненавижу фуражки. Под ними потеет голова, и могут завестись вши. Особенно сейчас, когда голову удаётся помыть только в первые минуты дождя. Приходится бриться наголо, это и спасает. Жаль только от ношения фуражки не спасает.

- Ты уже должен привыкать к военной форме, - говорит Зазуля, - В военной академии никто не позволит тебе шастать по коридорам без головного убора. Всё по уставу. Ты прекрасно знаешь Имперский устав.

Какая ирония, я и был создателем того самого Имперского устава, а теперь пытаюсь всеми силами его не соблюдать. Но это всё юная кровь, не понимающая смысла и силы могущественного образа победителя, который должен нести в себе каждый воин. Каждый дисциплинированный человек, поставивший себе только одну цель – процветание Империи. Всё остальное придёт само.

Всё строго, всё по уставу. И снова учиться! Нет, бесспорно, я люблю учиться, постигать что-то новое, изучать новые предметы и языки новых племён, присоединённых к нашей огромной Империи. Когда выпадала свободная минута, мои пальцы сразу же лезли к тяжёлым книгам, занимавших бесконечные ряды бесчисленного количества полок. Но неужели они в серьёз считают, что смогут обучить меня чему-то новому? Мне самому впору обучать их учителей. Но кто меня, шестнадцатилетнего пацана будет слушать? Мне тяжело это признавать, но учиться придётся. И стоит мне попасть внутрь стен училища, я всем им покажу, как думает и действует настоящий воин. Им выпадет великая честь лицезреть своими глазами возвращение самого Императора!

- Броня, не дёргайся! На мундире не должно быть ни единой складки!

Она дёргает меня за рукава, вытягивает низ доломана и поправляет воротник. Я кручу головой, удобно осаживая её на шее. Мне нравиться как моё тело со всех сторон словно что-то подпирает. Вселяет уверенности. Да и комфортно. Вот теперь я точно готов взглянуть в глаза Анастасии и широко улыбнуться. Она точно не устоит перед таким обаятельным парнем. Ниток не устоит.

Перед самым выходом мы покрыли головы фуражками и вышли на улицу. Палыч ждал нас у входа в БТР, хмурый и злой, всё в той же вонючей потом майке. Уже внутри машины Зазуля сделала ему замечание, на что мужик отмахнулся и заявил, что в отличии от нас, ему нравиться нажираться в помойных ямах, где никто не будет его нюхать и причитать за его внешний вид. Спасибо еще что согласился нас подвести.

До имения Юговых мы добирались в полной тишине. Изредка до нас доносились ворчания и ругань, но мы никак не реагировали, хоть и прекрасно понимали, что Палыч всеми силами пытался выбить из нас хоть какую-то поддержку. Когда машина резко свернула с дороги, я прильнул к триплексу. В узком стёклышке показался огромный забор, мы съехали с главной дороги и неслись в сторону уродливого имения. Сорванные с петель ворота убрали с дороги и заменили десятком солдат, которым пришлось разбегаться в стороны, когда Палыч даже и не думал притормозить при въезде. Машина чуть замедлилась, колёса слетели с твёрдой почвы и погрузились рыхлую газонную землю. Внутри машины раздаётся злобный смех, прорывающийся через гулкие хлопки сердечных клапанов. И откуда в нём столько ненависти? Неужели он действительно считает, что Югов мог специально послать нас на заведомо гиблое дело, да еще и бросить в лапы к Фишеров?

Я не могу обвинять Палыча в глупости. За свою огромную жизнь мне довелось повидать многое. И предательство мелькало перед моими глазами гораздо чаще, чем-то что-то хорошее и доброе. Но это не значит, что весь мир такой. Проблема в могуществе, и чем его у вас больше, тем чаше в ваших ногах появляются людишки с нечистой головой, жаждущие протянуть свои тонкие пальцы к вашей силе.

Могущество порождает зависть.

БТР замер рядом с бетонной лестницей, ведущей прямиком ко входу в имение. Палыч затормозил так резко, что нас с Зазулей сильно качнуло. Смеясь и разбрасываясь ругательствами, Палыч вылезает из водительского кресла и, пригнувшись, идёт в нашу сторону в тусклом свете гудящих ламп. Недовольная поведением взрослого мужика, Зазуля уже сама собиралась отпереть дверь, но Палыч положил ладонь ей на плечо и усадил на место.

- Я сам, - бросил он, состроив ехидную улыбку, если только кривую щель на истерзанной плоти можно было обозвать улыбкой.

Заскрежетал металл, дверной механизм поддался. Палыч ухнул, надавил на дверь. В нос ударил ночной воздух, очищенный от запахов масла и рабочей проводки. На улице в траве цикады готовилась к долгой прозорливой ночи, наполняя поляну своей музыкой. Встав со своего места и подойдя к выходу из машины, я вижу ровно подстриженный газон, накрытый бледно голубоватым свечением – так луна окрашивала нашу жизнь через ультрамариновый купол.

Палыч протянул ладонь Зазуле и помог ей первой покинуть машину. Я пошёл следом, мне, конечно же, руки никто не подал. Палыч вылезать не стал, он лишь вытащил наружу голову как черепаха из панциря и пробурчал с недовольным видом:

- До дома доберётесь сами.

Мы с Зазулей обошлись без лишних вопросов и расспросов, на что Палыч немедленно отреагировал:

- Я к Василичу, - на обожжённом лике блеснули краешки зубов в растягивающейся улыбку. - На всю ночь. Князь угощает, сами понимаете, за руль садиться категорически запрещено.

Это уж точно, вытаскивать БТР из-под завала рухнувшего дома не самое увлекательное занятие, а нам уже как-то приходилось заниматься подобным, и храни нас Император, что в том доме давно никто не проживал.

- Хорошо вам посидеть, - съязвил напоследок Палыч и скрылся внутри машины.

Тяжёлая откидная дверь оторвалась от земли, скрипнула, словно напоследок и полностью отрезала от нас весь уют и затхлый запах нутра машины. БТР задрожал, передние колёса выкрутились, и Палыч надавил на газ. Тяжеленая машина развернулась и направилась в сторону выезда. Вначале медленно, а потом мы увидели, как из-под колёс в воздух хлынули комья грязи, и Палыч на скорости проскочил ворота поместья.

Зазуля окинула меня взглядом, я – её. На мундирах не единой складочки, я только снял с плеча Зазы седой волосок, выпавший из собранного на затылке хвоста.

- Идём, - бросает она, и гордо тянет спину.

Мы неторопливо взбираемся по лестнице к главному входу, где нас уже дожидается десяток солдат. Нам оказывают достойный приём, на который мы не могли рассчитывать. При виде Зазули каждый солдат вскидывает руку, подносит ладонь к виску и резко отдает честь. Их автоматы упираются прикладами в пол, когда стволы смотрят в небо. Полная гордости, Зазуля идёт первой. Её глаза блестят, губы растягиваются в улыбку, неторопливо, со стеснением, будто всё происходящее никак к нам не относится. Словно мы - самозванцы, не заслужившие подобного обращения. Но её награды говорят об обратном. Она заслужила подобный приём.

Перед нами распахиваются огромные двери. Моим глазам требуется несколько движений, чтобы разглядеть уже знакомый нам огромный зал. С каждой стены на нас взирают мужские лики, запечатанные в прекрасные картины. С потолка льётся свет, пахнет дорогим парфюмом и вкусной едой. К горлу тут же подступила слюна, сколько мы не ели? Сутки? Последнее, чего касался мой язык – вода. Питьевая вода.

Нас встречали дворецкий и служанка. Мы ступили внутрь замка на мягкий ковер, который к нашему приходу успели очистить, или вовсе сменить. Я уже не помню, как выглядел старый, да и нет никаких сомнений, что у Юговых, скорее всего есть целая комната, где лежат сваленные друг на друга сотни ковров. На каждый день. На каждый праздник.

Служанка и Дворецкий поклонились нам, на что мы сняли наши фуражки и поклонились в ответ.

- Прошу, - прохрипел дворецкий, указывая рукой в сторону коридора.

Мужчина разменял шестой, а то и седьмой десяток лет. Немытые седые волосы ровно подстрижены и сильно зачёсаны назад гребешком. Ровный чёрный костюм. Каждое его слово сопровождалось шелестом густых ухоженных усов с открытой губой. Я всегда раздражался видом неухоженного уса, лезущего прямо в рот. Будь моя воля, я бы лично таким сбривал всё на лице острой бритвой. Не можешь ухаживать за собой - так не носи, не вызывай у людей лишнего отвращения. Вид мужчины вызывал у меня только уважение.

Служанка не произнесла ни слова. Красивое худое лицо с усталым взглядом, волосы убраны в чепчик, а вид её фигуры прятало закрытое белое платье с чёрным фартуком. Кожа бледная, руки болтаются вдоль тела. Глаза, губы и нос будто нарисованные, пока мы стоим, она даже не моргнула. Её взгляд замер на пустоте позади нас, наш внешний вид не производил на неё никакого впечатления. Мы были для неё обычными людьми с улицы. Странная какая-то. Дунь на неё – и она завалиться на пол. Может Югов её голодом морит?

Держа фуражки в левых рукам, мы с Зазулей двинули следом за дворецким. Он повёл нас через широкий коридор, служивший картинной галереей. Настенные светильники излучали приятный глазу оранжевый свет, и мне без труда удавалось разглядеть каждую картину. И ни одна из них не вызвала внутри меня трепет, или иное чувство. Всё было пресным и безвкусным. Обычные лица, обычные подвиги. Людям всё досталось посредством их родовой магии. Никто из семьи не гнул спину, не работал в шахтах, не умирал на тяжелой работе. И у них могло бы быть куда больше земель и богатства, если бы я вовремя не пришёл к власти и не уровнял простых людей с ними – “Высшими”. Ох как я ненавижу это название. Всегда хотел закрепить за ними совсем другое, но увы, придумать не успел. Подобные Югову успели подготовить заговор за моей спиной и в полной мере воплотить его в жизнь. И сейчас, идя сквозь коридор тщеславия, я смотрел в сгорбленную спину дворецкого, и жалел лишь об одном – снова “Высшие” сумели прибрать власть к своим рукам. Но что поделать, сила диктует правила. Так было всегда, и так будет везде.

Запах еды стал невыносим. Горячий аромат быстро наполнил лёгкие, вызвав приступ голода. У меня закружилась голова, в животе забурчало так сильно, что даже Зазуля глянула на меня с осуждением. Я ничего не мог поделать с собой. Лишь выше задрать голову и выставить вперёд подбородок.

В таком виде мы предстали перед семейством Юговых.

- Ваше сиятельство, - прохрипел дворецкий, - ваши гости прибыли.

Мы попали в огромный зал, заливаемый мягким светом сотней свечей. Югову ничто не мешало установить лампочки, как это было сделано в коридоре, да и в остальных комнатах замка, но мода диктовала свои правила. Свечи были данью моде, гостей нужно принимать не просто в огромном имении. Людям нужно подарить полное погружение в атмосферу власти и вседозволенности. Пол устилал мягкий ковёр, стены скрывались за багровыми обоями с золотыми тонкими полосами, тянущимися к полу от самого потолка с лепниной по углам. Прямо по центру зала стоял массивный стол, напоминающий своими размерами кусок стены. Он был огромен и широк, за таким можно смело прятаться от пуль. По левую руку во главе сидит Югов в бархатном мундире, дети - по обе стороны. Никто не есть, различная еда лежит на блюдах и даже от сюда я вижу еле заметные клубы пара, поднимающиеся от горячих блюд.

Как только дворецкий умолкает, Югов тут же вскакивает со стула и неторопливо подходит нам.

- Вы вовремя, - говорит он, вставая напротив.

На его лице мелькнула короткая улыбка. Мы поклонились. Дворецкий со служанкой забрали наши фуражки и положили их на столик в дальнем углу зала.

- Зазуля Тарасовна, - произнёс Югов, - прошу вас.

Югов протягивает ей руку, и Зазу немедленно отвечает. Женская ладонь ложится в мясистую кисть Югова, прикосновение вызывает улыбку на её лице, искреннюю, неподдельную, и я пытаюсь вспомнить, когда в последний раз видел что-то подобное, но в голову ничего не приходит.

Югов уводит Зазу к столу, к противоположной стороне от себя, где уже приготовлен стул с мягкой обивкой из вельвета. Мне он указывает на пустой стул рядом с его сыном, сидящем к нам спиной. Я подходу к стулу, и когда кладу ладонь на спинку, Сергей бросает на меня тяжёлый взгляд. Хоть он и старше, меня это никак не страшит. Даже его мундир военной академии с одним рядом золочёных пуговиц и не единой награды не производит на меня никакого впечатления. Наоборот, он больше похож на того самого самозванца, убившего в спину воина только ради его формы, в которой сумеет сбежать прочь от войны, но от своей трусости ему никуда не деться.

В ответ я бросаю на Сергея не менее тяжёлый взгляд, подчёркнутый моей усталостью и грузом прошедших дней. Наша зрительная дуэль продлилась всего несколько секунд, после чего он перевёл взгляд в сторону своего отца. И тут уже на его лице рисуется совсем другая картина, полная злости и непонимания. Растерянность медленно заползала в глубокие тени на его лике, позволяя вылезти наружу искреннему гневу. Ему сложно принять поражение. Лежащие на столе приборы вдруг подпрыгнули, когда сынок Югова подорвался со стула. Его тонкие губы скривились от ненависти, и он произнёс:

- Отец, я не понимаю тебя! Ты хочешь усадить их за стол? Я возражаю!

Югов замер. Свет пламени лишь подчеркнул навалившуюся хмурость на его лицо. В глубине глаз я заметил пробуждающуюся ярость.

- Сын, - медленно проговорил князь, подавив в себе гнев, – объяснись. Кого ты имеешь ввиду под местоимением “их”?

- Эти люди. Они простолюдины. Твои наёмники, им не место за нашим столом!

Голос Сергея, сына Югова, звучал надменно с пренебрежением, но с каждой секундой я замечал нарастающую дрожь. Честно, мне уже хотело ударить его в лицо и размозжить нос, но пока я только сжал кулак. Только пусть посмеет открыть рот и высказать хоть что-то подобное мне в лицо!

- Сын, - рявкает Югов, и просторный зал угрожающе усиливает его голос, - кто дал тебе право называть наших гостей таким мерзким словом?

- В академии…

Слова Сергея утонили в оглушительном треске дерева. Югов ударил кулаком по столу, продолжая глядеть на сына обезумевшими глазами.

- Здесь тебе не академия! Запомни это, сынок. И чтобы я больше не слышал подобного в стенах нашего дома. Зазуля Тарасовна и Бронислав Олегович наши гости, и ты обязан проявить к ним должное уважение.

- И ты усадишь её на место матери? – с обидой бросил Сергей.

Я невольно перевёл взгляд на Зазулю. На лице появился румянец, глаза уставились в пол. Ей было стыдно и неприятно, и она не собиралась терпеть подобное обращение. Набрав воздух в грудь, она задрала голову и попыталась отойти от стола. Её губы шевельнулись, неуверенно произнеся:

- Мы пойдём…