Зов Жертвенника

Глава 1. Шум из глубин.

В лунной обсерватории «Дальний Рубеж», погребенной глубоко в толще древнего реголита кратера Тихо, царила особенная, почти священная тишина. Здесь, на расстоянии трехсот восьмидесяти четырех тысяч километров от родной планеты, время теряло всякий привычный смысл, превращаясь в вязкую, бесконечную, почти осязаемую субстанцию. Оно не текло, а медленно оседало, словно лунная пыль на всех поверхностях и в человеческих душах. Толстые стены из лунного бетона и композитных панелей, покрытые тонким, никогда полностью не оседающим слоем вечной пыли, надежно поглощали все внешние звуки, оставляя лишь низкий, едва различимый гул систем жизнеобеспечения. Этот гул был похож на медленное, усталое биение сердца самой станции, бьющегося в такт с холодным, безразличным дыханием космоса.

Полумрак главного зала обработки сигналов был густым и тяжелым. Его нарушало только холодное синее свечение спектроанализаторов да призрачное мерцание сенсорных экранов, которые отбрасывали дрожащие, мертвенные тени на лицо сидящей перед ними женщины. Эти тени казались странно живыми, будто пытались обрести собственную форму в этом царстве мертвого камня, вакуума и абсолютного молчания.

Доктор Елена Вронская не отрывалась от данных уже шестнадцать часов подряд. Высокая, стройная, с резкими, почти скульптурными чертами лица, она сама напоминала часть этого безжизненного лунного ландшафта, словно была высечена из того же холодного и равнодушного материала, что и окружающие ее стены. Темные волосы с первыми серебряными нитями седины были собраны в строгий хвост. Серо-зеленые глаза, обычно спокойные и сосредоточенные, теперь горели лихорадочным, почти болезненным блеском. В этом блеске уже проступало нечто большее, чем простое научное любопытство. Начало одержимости. Ее пальцы двигались по виртуальной клавиатуре с точностью хирурга, но в этом движении уже чувствовалась едва заметная внутренняя дрожь, которая была предвестником чего-то неизмеримо большего, чем обычное научное открытие.

Это был сигнал.

Сигнал пришел из пустой области созвездия Жертвенника, из того отдаленного региона пространства, где, согласно всем существующим расчетам и моделям, не должно было быть ничего, кроме абсолютной, мертвой, девственной пустоты. Сначала его отнесли к разряду обычных космических шумов, случайных аномалий, возможных отголосков далекого пульсара или искажений реликтового излучения. Однако Елена уже при первом взгляде на сырые данные ощутила глубокое, почти инстинктивное беспокойство. В этом шуме присутствовала структура. Странная. Неправильная. Слишком упорядоченная, чтобы быть простой случайностью, и в то же время слишком чуждая, чтобы ее можно было сразу осознать и осмыслить. Шум пришел, как будто из ниоткуда.

— Я доберусь до тебя, доберусь… — тихо прошептала она в который раз, сосредоточенно глядя в экраны, словно пыталась проникнуть взглядом сквозь толщу пространства и времени.

Она уже чувствовала, что этот сигнал не похож ни на один из тех, с которыми она работала прежде. В нем было нечто такое, что заставляло кожу покрываться холодом даже в теплом, тщательно контролируемом воздухе обсерватории. Где-то там, в ледяной пустоте, на нее смотрел кто-то очень древний, очень терпеливый и совершенно равнодушный к ее существованию. И это равнодушие пугало сильнее любой открытой угрозы.

Она запустила финальную очистку. Алгоритмы, которые она совершенствовала долгие годы, слой за слоем снимали природные помехи. Реликтовое фоновое излучение, следы космических лучей, далекий гул галактического ядра. Каждый новый слой, который удавалось снять, открывал перед ней пространство, где хаос постепенно отступал тяжелым занавесом, и под ним начинало проступать нечто совершенно иное. Глубокое, темное, невыразимо древнее, будто поднимающееся из самых сокровенных глубин Вселенной.

Елена откинулась в кресле, ощущая, как напряжение сковывает тело. Воздух в легких внезапно стал тяжелым и ледяным, будто она дышала уже не очищенным кислородом станции, а самой космической пустотой, пронизанной холодным дыханием вечности. Этот воздух нес в себе привкус бесконечности и забвения. Ее разум, привыкший к строгим математическим моделям и чистым абстракциям, начал отчаянно сопротивляться. Он возводил барьеры гипотез, выстраивал сложные вероятностные конструкции, пытался найти хотя бы какое-то рациональное объяснение происходящему. Но под этими хрупкими интеллектуальными сооружениями уже поднималось другое, нечто первобытное, экзистенциальное и бесформенное. Оно поднималось медленно, неотвратимо, как темная вода в затопленном колодце.

Шум становился вязким, всепоглощающим. Он уже не просто звучал, а затягивал в себя, как топкое, бездонное болото, где каждый шаг только ускорял погружение в глубины трясин. Чем глубже она погружалась в очистку, вслушиваясь в бесконечный шум, тем сильнее ощущала, что этот шум обладает какой-то странной, почти осознанной плотностью.

Она увеличила разрешение одного из фрагментов. Перед ней развернулся короткий, но далеко бесконечный и глубокий отпечаток шума. То, что всего секунду назад казалось обычным хаотичным нагромождением помех, внезапно изменило свою природу. В его глубине проступило нечто иное, плотное, упорядоченное, густое, почти живое в своей неправильной, нечеловеческой последовательности. Шум уже не был просто шумом. Он приобрел странную, пугающую структуру, словно под тонким слоем статики скрывалась огромная, медленно пульсирующая масса, существующая вне времени, вне пространства и вне всякого человеческого понимания.

Но чем дольше она вглядывалась в очищенный фрагмент, тем отчетливее проступала пугающая правильность. Это было не просто нечто упорядоченное. Это было совершенное в своей чуждости. Математика, лежащая за пределами любой человеческой аксиоматики, логика, где причинность и следствие менялись местами, как будто время здесь текло в обе стороны одновременно. Елена почувствовала, как ее собственные мысли начинают казаться грубыми и примитивными. Все теории, все модели, выстроенные человечеством за века, вдруг предстали жалкими детскими игрушками перед лицом этой структуры. Она не несла сообщения. Она не была обращена ни к кому. Она просто существовала в своем огромном, вечном безразличии, делая само понятие «понимания» бессмысленным. Но ведь это что-то же значило?

Чем дольше она вслушивалась, тем яснее становилось, что это не случайность и не природное явление. Это было что-то чужое. Чего по всем законам известной Вселенной просто не должно было существовать. Оно не стремилось к контакту, не угрожало и не предупреждало. Оно просто было. Казалось, что в этом абсолютном, холодном бытии заключалось небытие.

Елена закрыла глаза, крепко сжав подлокотники кресла. Она встряхнула головой, пытаясь отогнать нарастающее головокружение, и снова обратилась к общему спектру сигнала. Он длился уже сотни миллионов лет или только появился? Непрерывный. Бесконечный. Могло показаться, где-то в глубине пустоты работал огромный механизм, посылающий этот сигнал в вечность без всякой цели и без всякого адресата.

— Этого просто не может быть… не может быть… — прошептала она в пустоту зала. Ее голос прозвучал слабо и одиноко, растворившись среди холодных стен.

В эти мгновения она впервые по-настоящему осознала всю глубину своего одиночества. Не просто физического, здесь, на Луне, вдали от Земли. А гораздо более страшного, метафизического одиночества. Она поняла, что заглянуло во что-то такое, рядом с чем вся человеческая история, вся наука и все достижения разума становятся ничтожно малыми и незначительными. И это понимание вызывало у нее головокружение и легкое чувство надвигающегося необъяснимого беспокойства и тревожности.

В этот момент она впервые ощутила, как сигнал перестает быть просто внешним явлением. Он не просто транслировался из глубин космоса, а медленно, незаметно, но методично, проникал в ее сознание, обволакивая мысли мягкой, но тяжелой пеленой. Это проникновение было плавным и неумолимым, как холодная тьма просачивалась сквозь незаметные трещины в ее разуме. Как будто нечто огромное и древнее начало ее изучать. Спокойно, без спешки, без злобы, но с абсолютным, пугающим вниманием. Оно исследовало ее растущее любопытство, ее нарастающий страх и особенно ее человеческую хрупкость, такую ничтожную и эфемерную на фоне вечности.

Елена резко поднялась из кресла. Движение получилось слишком резким, почти судорожным. Она медленно подошла к широкому иллюминатору, чувствуя, как ноги едва слушаются. За единственным толстым кварцевым стеклом, выходившим на поверхность, простиралась мертвая поверхность Луны. Серая, изрытая бесчисленными кратерами, безжалостная в своей абсолютной неподвижности. Ни единого движения, ни единого проблеска жизни. Только бесконечный, безмолвный ландшафт смерти.

Земля висела над горизонтом тонким, хрупким голубым серпом, точно последний слабый отблеск жизни в безбрежном океане тьмы. Она стояла у иллюминатора, прижав ладонь к холодному кварцу, и смотрела на этот далекий, почти нереальный серп. Земля казалась теперь не родным миром, а всего лишь слабым, случайным воспоминанием, которое космос вот-вот сотрет из ее сознания. Все ее воспоминания, о своем доме, отце и матери уже постепенно стирались. Она их давно не видела, и сейчас они казались ей совершенно чужими, несмотря на душевное волнение при воспоминании.

Здесь, в мертвой тишине «Дальнего Рубежа», Елена впервые ясно поняла, что они ничего не значат. Ни их любовь, ни их страдания, это просто было, и теперь этого просто нет.

Там, внизу, миллиарды людей продолжали жить, любить, надеяться, ссориться и мечтать, даже не подозревая, что где-то в холодной пустоте уже исходит неведомый шум, который, возможно, имеет свой источник. Возможно разумный, древний и совершенно чуждый источник. В это было сложно поверить. Почти невозможно.

Вернувшись к консоли, Елена сохранила очищенный файл. Потом включила текущую трансляцию шума и села, надев большие наушники. Она хотела, она должна была погрузиться в это нагромождение помех сама, до самого дна, вместе со спектральной машиной, надеясь, что прямое, физическое соприкосновение поможет ей наконец понять.

Шум нарастал, гипнотизировал, затягивал. Сначала появились отдельные вспышки. Они были короткие и обрывистые, ни на что не похожие. Затем эти вспышки начали сливаться в широкие, полноводные потоки. Потоки постепенно превращались в могучие реки шумов, а реки, наконец, слились в безбрежный, черный океан, где тонули миллиарды оттенков звукового полотна, собранных за сотни миллионов лет. Этот океан был живым в своей мертвенности. Он дышал, пульсировал и медленно поглощал ее.

Внутри нее что-то надломилось окончательно. Хрупкая конструкция рационального мира, которую она выстраивала всю жизнь, треснула по швам. Она резко отбросила наушники. Те упали на консоль и продолжали издавать громкий, яростный треск тысячи тяжелых и необъяснимых помех, превращаясь в сплошной безбрежный океанический шум.

Елена отошла в сторону, пытаясь унять сильную дрожь в руках. Шум продолжал нарастать, становясь все плотнее и тяжелее, почти обретая материальную силу. Автоматические системы лунной обсерватории «Дальний Рубеж» уже выводили на экраны тревожные красные цифры перегруженности, предупреждая, что потоки данных полностью захлестывают вычислительные мощности. В такой огромной машине не хватало ресурсов обработать поступающие сигналы, очистить их, классифицировать. В это было сложно поверить.

Вычислительные мощности обсерватории едва справлялись с этим поступающим бесконечным напором. Она взяла дрожащими пальцами чашку с давно остывшим кофе и поднесла ее к губам. Глоток должен был вернуть ее в реальность, зацепиться хоть за что-то привычное и простое.

Внезапно шум оборвался.

На долю секунды воцарилась абсолютная, пугающая тишина. Такая глубокая, что в ушах возник тонкий, болезненный звон. А затем, сквозь эту мертвенную пустоту, прямо в наушниках, но достаточно громко, проступило нечто. Короткий, обрывистый звук. Нечеткий, едва уловимый, но мучительно знакомый. Интонация, которая коснулась самых скрытых глубин памяти, не становясь при этом ни словом, ни голосом.

Чашка выскользнула из ослабевших пальцев и с резким, неестественно громким звоном разлетелась по металлическому полу на десятки мелких осколков. Елена стояла неподвижно и тяжело дыша. Сердце билось так яростно, будто пыталось вырваться из груди и убежать прочь от этого места. Мысли лихорадочно и хаотично крутились в голове, пытаясь найти точку логической опоры, и не находили ее.

Когда она наконец заставила себя надеть наушники снова и проверить запись, перематывая фрагмент за фрагментом, там ничего не было. Только густой, безличный шум. Он был все таким же ровным, равнодушным, поглощающим и бесконечным. Что там было, чем прервалось, что так задело струны ее души? Она пыталась отыскать ответ, но слышала только треск помех, всю ту же холодную и безучастную структуру.

Ей показалось.

Но эта мысль не принесла никакого облегчения. Она лишь оставила после себя ту самую холодную, липкую пустоту, которая медленно расползалась в глубине души, заполняя собой все трещины, которые только что появились в ее сознании.

Она продолжала смотреть на экраны, где сигнал медленно разворачивался перед ней, древняя, не предназначенная для человеческих глаз, рукопись. В этом узоре не было ни ритма, ни симметрии, доступной земному разуму, лишь бесконечная, самодостаточная сложность, которая существовала вне всякой цели и вне всякого наблюдателя.

Елена чувствовала, как ее сознание начинает трещать по швам, пытаясь подогнать увиденное под привычные категории энтропии, информации, структуры. Но каждая попытка только обнажала собственную беспомощность.

Что это могло быть? Не естественное явление? Созданное…эта мысль подействовала на нее удушающе, словно разум попал в капкан. Невозможно допустить мысль о том, что реально где-то в глубинах пространства работает какой-то механизм…или…или что это. Неизвестный ранее пульсар, шум которого только-только стал доходить до Земли?

Человечество со всеми своими обсерваториями, формулами и надеждами показалось ей лишь мимолетной рябью на поверхности этого безбрежного, холодного потока и исполинских расстояний бесконечной Вселенной.

Елена сидела посреди зала, окруженная осколками чашки, и в ее голове впервые родилась мысль о том, что необходимо связаться с командным пунктом на Земле. Она должна была доложить.

Должна была произнести вслух все то, что уже разрушало ее изнутри, те мысли, которые поглотили ее. У сигнала есть структура, он равнодушно правильный и бесконечный. Он чужд этой Вселенной, ее природе, но если он вне этой системы космоса, значит его источник вполне конкретен. Ведь так?

Ее пальцы потянулись к панели связи, но движение вышло медленным и нерешительным, она все еще сомневалась. Что она скажет? Как можно передать словами то, что лежит за пределами всякого языка? И главное, что о ней подумают коллеги?

Она представила те самые дежурно-вежливые лица операторов, их привычные вопросы, протоколы и запросы на дополнительные данные, и внезапно почувствовала трусость. За такие рапорты ее могут снять отсюда и перевести работать в какой-нибудь архив. Но зачем тогда она здесь, как не ради этого момента?

Она нажала кнопку активации канала, чувствуя, как в груди разрастается холодная пустота, с этого момента изменится или только ее жизнь, или жизнь всего человечества.

Глава 2. Решение о безумии.

В большом конференц-зале Центра международных конференций в Женеве собрался внеочередной Мировой научный консилиум. За окнами мягко падал осенний дождь, а внутри воздух был пропитан напряжением и запахом крепкого кофе. Здесь присутствовали сто сорок три человека, от директоров космических агентств и ведущих астрономов, до представителей правительств и военных советников.

На главном экране отражалось живое изображение доктора Елены Вронской с Луны. Даже через расстояние было заметно, как сильно она изменилась за последние дни, как устала и осунулась. Председатель консилиума, астрофизик доктор Амира Халил, вела заседание спокойно, но твердо.

— Мы получили подтверждение, — ее слова нарушили тишину зала. — Сигнал из созвездия Жертвенника скорее всего не является природным феноменом. Он структурирован. Имеет определенную структуру, которая пока не поддается расшифровке. И, что важнее всего, содержит модуляции, которые невозможно объяснить случайными процессами в межзвездной среде. Мы стоим перед фактом. Перед возможной реальностью чужого разума. Вопрос теперь том, что мы готовы с этим делать. Игнорировать его или изучать?

Она замолчала, позволяя сказанному проникнуть в сознание каждого. В зале повисло тяжелое, почти физическое напряжение. Некоторые ученые опускали взгляды, кто-то снисходительно хмыкал, скрывая нервозную усталость и свой страх.

Доктор Елена Воронова сидела в своем тесном кабинете в лунной обсерватории «Дальний Рубеж», прижавшись спиной к холодной металлической стене. Свет ламп дневного спектра падал на ее лицо, подчеркивая глубокие тени под глазами. Она почти не спала уже третью неделю. Ее почти сразу после того памятного заседания хотели отозвать на Землю. Институт «Центр глубокого космоса», который она представляла, отреагировал, как она и ожидала, мгновенно и жестко. Ее доклад, где она осмелилась назвать сигнал не обычным шумом, а чем-то иным, был воспринят как опасное отклонение. «Компрометация института», — сухо сообщили ей в закрытом канале. Сначала речь шла об увольнении. Потом о временном отстранении по состоянию здоровья. Ее готовились списать, как неудобный элемент.

Но Елена осталась на базе. Не потому, что ее пожалели. По мере того как новые данные продолжали поступать, по мере того как независимые группы в разных странах начинали находить в сигнале те же странные, не поддающиеся расшифровке модуляции, ее слова перестали казаться антинаучной ересью.

Теперь, спустя месяцы, она сидела здесь, под тяжелым, почти физическим прессом собственного института, который не топил, а толкал ее вперед в авангарде.

Руководство института, изначально желавшее избавиться от нее как от источника ненужного беспокойства, теперь гордо представляла ее как героя и открывателя. Сейчас она сидела как первопроходец, совершенно не ощущая себя таковым, пальцы нервно перебирали стилус.

Она смотрела через монитор на собравшихся в зале людей и видела на большинстве из них растерянность или страх. Где все эти романтики, шедшие за открытиями, лелеющими надежду, что они увидят внеземную жизнь? Еще вчера они верили, что наука способна объять Вселенную. Сегодня эта вера трещала по швам. А осознание чего-то иного, вселяло в них трепет.

Несмотря на далекий источник шума, учеными планеты был обнаружен вскоре объект ближе, на расстоянии шестидесяти двух световых лет, который они назвали ретранслятор, он находился гораздо ближе и усиливал шум. Возможно он появился недавно, а возможно просто был скрыт и теперь усилил сигнал из-за изменившихся обстоятельств. Что это было, никто не мог сказать точно. Именно вокруг него разгорелись нешуточные споры, так как объект представлял интерес, вызывал вопросы о его природе.

— Доктор Халил, — подал голос один из присутствующих ученых, протянув руку, словно ученик за партой, — я внимательно изучил все данные и полностью согласен с подтверждением структуры шума и его, эм…скажем так, необычностью. Но давайте не будем спешить с термином «разум», как некоторые спешно окрестили источник сигнала. Мы видим лишь что-то отличное от нашего привычного миропонимания. Мы проецируем на этот сигнал все наши человеческие категории. Коммуникация, намерение, сообщение. Но это может быть все что угодно, просто структурированный шум по тем законом, которые нам не известны, может быть послание, а может быть…дыхание? Или эхо чего-то такого огромного, что само понятие «разум» к нему неприменимо? Это все подходы без научной обоснованности. Мы рискуем совершить ошибку антропоцентризма.

Амира Халил слегка наклонила голову, изучая коллегу. Она сама до конца не могла определиться, что же это такое, поэтому с интересом ученого, а не фанатика, изучала мнения других. За эти месяцы она изучила все доклады, все расчеты и теории. Как

— Именно поэтому мы здесь, — ответила она спокойно, — чтобы не спешить и решить все взвешенно. Если мы даже примем вашу точку зрения, остается главный вопрос. Что нам делать с этой информацией? Нам нужна позиция, твердое решение.

По залу прошел тихий ропот. Кто-то из астрофизиков младшего поколения, Алекс Ривера, поднял руку:

— Но если это действительно разум... Если они узнают, что мы их услышали...Это может представлять опасность.

— Вот именно, — громко поддержал ее какой-то толстоватый и раскрасневшийся военный советник. — Пока мы будем спорить о протоколах и этике контакта, он может дорого и болезненно обойтись всей планете. Вы осознаете масштаб рисков? Если этот шум идет давно, а мы его случайно поймали, не стоит ворошить осиное гнездо.

— А если они уже про нас знают? Без подготовки и разведки нам точно будет плохо!

Амира Халил уняла дрожь в руках и положила ладони на стол. Несмотря на внешнее спокойствие, внутри нее самой, за этой выверенной твердостью, тлела неуверенность . Человечество впервые столкнулось с реально дилеммой и решение, определяющее всю судьбу Земли, теперь лежит на плечах собравшейся группы людей.

— Ваши опасения обоснованы, — произнесла она наконец. — Но отказ от действия тоже является действием. И будет иметь последствия. Вы готовы оказаться неправым? Нам предстоит решить, будем ли мы пытаться понять то, что, возможно, не предназначено для понимания, отправив туда экспедицию или оставим все на самотек.

— Уважаемые коллеги, — прогремел в микрофон генерал-лейтенант в отставке, он стоял, как нерушимая глыба, посреди остальных, а его голос, усиленный динамиками конференц-зала, звучал как тяжелый набат, — не кажется ли вам, что мы стоим на краю пропасти, которую сами себе роем? Вы ученые, вы привыкли к изучениям и открытиям. Я же, несмотря на свой пост специального представителя, имею прошлое боевого генерала, прошедшего многие конфликты, включая конфликты, где противниками были страны, чьи представители сейчас здесь.

— Что вы этим хотите сказать, — раздался из дальнего угла возмущенный голос.

Бывший военный резким жестом руки остановил речь возмущенного и продолжил:

— Этот сигнал из созвездия Жертвенника вы с восторгом приняли за подарок судьбы, будто это зов далеких братьев. Но если даже здесь мы не можем договориться между собой, даже сейчас идут кровопролитные конфликты в Африке и на Ближнем Востоке. Почему вы решили идти на контакт с совершенно чуждыми нам? Если это действительно может быть разумная жизнь? Вы представляете себе цивилизацию, которая способна веками, а возможно, и долгими тысячелетиями, как утверждают многие ученые, посылать мощный, структурированный сигнал через сотни световых лет? Такая цивилизация не нуждается в нашем дружелюбии. Она уже преодолела все барьеры, которые мы только мечтаем покорить, и если она враждебна, а история нашего собственного вида учит нас, что технологическое превосходство почти всегда означает экспансию и поглощение слабых, то мы, человечество, окажемся в положении примитивных племен, которые впервые увидели на горизонте паруса европейских кораблей. Мы откроем им свое местоположение, свои технологии, свою уязвимость. И нас постигнет незавидная участь. Война на истребление.

— А если они уже знают? — возразил толстоватый ученый, сидящий в первых рядах, он неуклюже поднялся, держась ладонями за кресло, — мы говорим не только о научном любопытстве, если вы человек военный, то представляете, что такое разведка. Планета итак выдает множество своих сигналов. И у нас нет цели ответа. Разведка, экспедиция, вот что нам важно. Узнать, что там, угроза или нет. Разве я не прав? Разве в военном деле не для этого существует разведка?

— Генерал, вы говорите так, будто мы первобытное племя, а они н конкистадоры, — медленно проговорила в микрофон доктор Халил. — Но это ошибка антропоцентризма. Да, наша история полна крови и завоеваний. Однако мы также научились создавать ООН, вакцины, создали международное право, мы тоже умеем создавать космические станции и корабли, способные преодолевать огромные расстояния. Мы уже не те, за кого вы нас считаете. — Она обвела взглядом зал и продолжила, — вы боитесь, что технологически превосходящая цивилизация обязательно будет агрессивной. Но почему? Потому что мы сами такие? Это примитивная проекция. Цивилизация, способная посылать сигнал столько лет, скорее всего давно преодолела стадию ресурсного голода и территориальной экспансии. Иначе она просто не выжила бы сама, а самоуничтожилась бы гораздо раньше. Энергии, необходимые для такого сигнала, говорят не только о мощи, но и о долгосрочном мышлении. О стабильности. И, как правильно заметил мой коллега, мы не наивные дурачки, как вы нас представляете, мы не собираемся идти с ними на прямой контакт. Речь о разведывательной экспедиции. Потому что мы еще до конца не знаем, что там. Но мы должны узнать. Если это надвигающаяся угроза, к ней нужно быть готовыми.

В зале снова поднялся шум, но его быстро прервал сухой, резкий голос с задних рядов. Встал высокий худощавый мужчина лет шестидесяти в строгом темно-синем костюме.

— Меня зовут Томас Вандермер, я главный экономист Всемирного банка, — начал он, поправляя очки без оправы, — уважаемые коллеги, пока мы здесь с жаром обсуждаем военные риски и философские парадоксы, позвольте мне задать крайне прозаичный, но, возможно, самый важный вопрос. Как именно мы собираемся финансировать эту экспедицию к ретранслятору сигнала из созвездия Жертвенника? — он сделал паузу, обводя взглядом притихший зал. — По самым скромным предварительным оценкам, которые уже подготовили наши аналитики, только первая фаза проекта, разработка корабля, двигательной системы, систем жизнеобеспечения и защиты потребует не менее двух с половиной триллионов долларов в течение ближайших десяти лет. Это при условии, что все пойдет идеально. А мы прекрасно знаем, что в таких проектах ничего идеально не идет. Два с половиной триллиона. Это больше, чем совокупный ВВП большинства стран мира. Это средства, которые могли бы пойти на ликвидацию голода на планете, на борьбу с изменением климата, на подготовку к реальным, уже существующим угрозам. Пандемии, кибервойны, обрушение экосистем. — Вандермер повысил голос, скрывая волнение. — Мы говорим о путешествии к звезде, находящейся на расстоянии многих световых лет!

— У нас уже есть двигатель Алькубьерре, — раздался голос из зала

— Экспериментальный! Всего лишь! — сорвался кто-то на крик, — Как он себя поведет, и будет ли работать…

— Самое время проверить!

—Вы сошли с ума…даже при самых оптимистичных прорывах в физике мы говорим о десятилетиях полета без возврата инвестиций, — продолжил главный экономист, игнорируя спонтанный спор в зале. — Это не бизнес-проект. Это какой-то наивный акт веры, оплаченный деньгами налогоплательщиков всего мира. И я спрашиваю вас прямо, как вы сможете объяснить это миллиардам людей, почему их дети будут жить беднее, почему больницы не будут достроены, почему школы в бедных регионах останутся без учителей. Ради чего? Призрачной надежды узнать, есть ли кто-то в созвездии Жертвенника? — Он облокотился руками о спинку кресла перед собой. — Я не против науки. Я против безумного расточительства. Если мы действительно идем на этот контакт, давайте хотя бы честно признаем цену, которую заплатит человечество. И давайте проголосуем не только за экспедицию, но и за то, кто именно и за чей счет будет ее оплачивать.

В конференц-зале стояла тяжелая, почти гнетущая тишина. Доктор. Взгляд острый, движения резкие.

— Давайте без иллюзий. — резко подал голос ученый Эрик Ван дер Меер, он резко поднялся, и, нелепо дергая головой и руками, как-то неестественно и рвано, взял микрофон, — это не просто экспедиция. Это полевые испытания поколения двигателей Алькубьерре в экстремальных условиях.

Он достал листики со схемами и планами и потряс ими, но никто ничего не мог рассмотреть из-за расстояния. Ассистент позвал его к визуализатору, рядом с трибуной и ученый, как-то хаотично передвигая ногами, чудом дошел до места и положил первые лист на него, изображение схем варп-метрики и таблицы расчетов. вывелись на мониторы сидящих в зале и он продолжил:

— Три прототипа уже демонстрировали стабильный пузырь с плотностью отрицательной энергии в пределах допустимых значений. Мы подтвердили устойчивость на дистанциях до 0,8 светового года. Это стоило сотни миллиардов долларов уже сейчас. — Он выразительно ткнул рукой с микрофоном в сторону экономиста. — Теперь нам нужно проверить поведение метрики в зоне, где дрейфует постоянная Планка, скорость света и гравитационная постоянная. Это единственная возможность собрать реальные данные о коллапсе горизонта, накоплении касимир-эффекта и деформации ткани пространства-времени. — Ван дер Меер сделал паузу, голос стал жестче, — Инвестиции в программу, которые уже обошлись миру сверхдорого, окупятся сторицей. Если двигатель покажет себя работоспособным на межзвездных дистанциях, мы получим возможность выхода в пояс Койпера, к троянцам Юпитера и дальше к богатым рудным астероидам других звездных систем. Платина, редкоземельные элементы, гелий-3 в промышленных масштабах. Один успешный рейс к системе в сто световых лет окупит весь проект за несколько лет. — Он обвел взглядом присутствующих. — Мы либо получим работающий сверхсветовой двигатель, либо ценнейшие данные о его отказе в реальных испытаниях. В любом случае именно так всегда работало человечество, развивалось. А если двигатели выдержат... человечество наконец перестанет быть прикованным к одной умирающей системе. Руда, энергия, новые территории. Конкретные, измеримые выгоды…

— Вы забываете еще о том, — тихо заметила Халил. — Что сейчас мы все вместе и если ничего не сделаем, через несколько десятилетий на сигнал ответят другие, если примут свое решение. США, Китай, Индия, частные корпорации... Тогда мы окажемся в положении тех, кто опоздал и погрязнем в склоках.

— Создание одного корабля, тем более небольших размеров, за десяток лет, явно финансово невыгодно, — подал голос кто-то из сторонников экономиста, — мы считали, все равно не окупается.

— Не все сразу! Первые автомобили и поезда тоже приносили убытки, а потом человечество не могло без них обойтись!

— Корабль может просто взорваться, мы зароем эти деньги.

— Вы забываете об основной угрозе!

— Это решение о безумии!

— Просто подумайте о перспективах и масштабах, это будет прорыв!

Яростные дебаты шли почти сутки. Говорили о рисках, о бюджете, о протоколах безопасности и о том, как именно объяснить это миру. Страх, амбиции и научное любопытство переплетались в этом зале в тугой клубок. В конце концов поставили вопрос на голосование о начале подготовки к экспедиции к источнику сигнала ретранслятора. И несмотря на всеобщие споры и сомнения, человеческое любопытство и тяга к знанию пересилило все возможные страхи и опасения. То самое чувство, которое из века в век тянуло человечество вперед, в неизведанные земли.

Сто десять человек проголосовали за. Трое воздержались и тридцать проголосовали против. Решение было принято большинством голосов и наконец объявлено миру. То, что раньше было на уровне домыслов и слухов, стало теперь гласным и подробным.

Новость облетела планету в мгновения.

Глава 3. Суд Человечества.

Амира Халил стояла за трибуной в большом зале штаб-квартиры ООН в Женеве. Свет был холодным, почти операционным. За ее спиной висел огромный экран, пока еще темный. Зал был переполнен, в нем толпились журналисты, дипломаты, ученые, военные в форме.

Камеры всех ведущих каналов мира были направлены на спикера. Она не улыбалась. Объективы фиксировали ее понурое, усталое лицо и тихий твердый голос, когда она начала говорить:

— Сегодня у нас важный день, — она словно не решалась продолжать и отпила глоток воды из стакана, продолжила, — мы развеем слухи, что многие годы будоражат новостными заголовками. Да, человечество получило сигналы, которые не являются естественным фоном, а скорее выступают подтверждение того, что звук искусственный, мы нашли ретранслятор, от которого этот шум, сигнал отражается или усиливается, куда мы сможем долететь, — по залу прошел тяжелый вздох, то ли удивления, то ли страха. — Сигнал, обнаруженный доктором Еленой Вронской, исходил из созвездия Жертвенника. Мы не знаем точно, что это и поэтому нам необходимо изучить объект. Мы, как вид, стоим перед самым важным выбором в своей истории, — продолжила Халил, сжимая руками края трибуны. — Выбор между верой, страхом, надеждой и разумной осторожностью. Между желанием немедленно ответить и необходимостью сначала понять, с чем мы имеем дело. Я призываю все государства проявить максимальную сдержанность. Никаких несогласованных ответных передач. Никаких самодеятельных проектов. Мы обязаны действовать как единое целое…туда будет отправлена разведывательная экспедиция. — Она сделала паузу. В зале повисла напряженная тишина. — А теперь, — сказала она тихо, — вы услышите то, что услышала доктор Вронская.

Амира кивнула техникам. Свет в зале притушили. На огромном экране позади нее и на всех подключенных экранах мира одновременно появилась визуализация сигнала.

Возникла холодная, пульсирующая голубовато-зеленая волна, похожая на кардиограмму сердца. Она медленно поднималась и опускалась, сначала идеально, потом рваными шагами и мелкой дробью. В нем не было логичности и повторяющегося цикла. А потом до зрителей пошел звук.

Сначала низкий и глубокий гул, словно далекие раскаты грома в пустоте. Затем в него вплелись странные, металлические обертоны, идущие в странной и алогичной последовательности. Сотканный шум был одновременно гипнотически-притягательным и крайне неприятным. Он будто проникал под кожу, вызывая мурашки и легкую тошноту. По всему миру люди замирали. В Нью-Йорке на Таймс-сквер толпа одновременно выдохнула. Кто-то упал на колени. В Пекине на площадях люди инстинктивно прижимали руки к груди. В московском метро пассажиры снимали наушники и молча смотрели на экраны поездов. В домах, где шло веселое застолье, целые семьи теперь сидели в полной тишине. Звук длился почти сорок секунд. Когда он затих, экран продолжал показывать визуализацию в виде странных пульсаций.

В мегаполисах люди замирали посреди улиц, будто кто-то внезапно выключил звук всего мира. Машины замедляли ход, пешеходы останавливались, поднимая головы к большим городским экранам или напряженно вслушивались, глядя в свои смартфоны. Сигнал из созвездия Жертвенника пульсировал холодно и настойчиво, безжалостно врываясь в миллиарды жизней одновременно.

Экраны показывали чужой ритм, и толпа то затихала, то взрывалась. Кто-то кричал от восторга, кто-то громко возмущался, в нарастающем липком страхе. Молодая женщина в деловом костюме опустилась на колени прямо на тротуаре и плакала, повторяя сквозь слезы:

— Мы не одни… мы никогда не были одни. Я это знала.

Ночью в дном из кампусов группа студентов запустила в небо дроны, сложившие слово «Hello». Воодушевление одних вызвало резкую критику со стороны других, кто воспринял новость с тревогой и недоверием. Пока в барах незнакомые люди обнимались, пытались посылать радиочастотные сигналы из своих гаражей и мастерских, другие с плакатами, страхом и ненавистью в глазах пикетировали посольства, пытаясь запретить любой контакт.

— Вы обрекаете нас на гибель, — надрывались мегафоны активистов, а в идущих в научные центры ученых летели бутылки и камни.

В дело вмешивалась полиция, точно море они напирали на толпу, нещадно разгоняя ее перцовыми баллонами, ударами дубинок и прикрываясь щитами от летящих в них кирпичей с мостовых. Некоторые города превратились в настоящее поле боя.

Там, где доступ пытались ограничить, несмотря на жесткие попытки контролировать информацию, социальные сети взрывались тысячами постов и видео. На площадях собирались толпы с фонариками и телефонами в руках. Многие видели в сигнале подтверждение древних легенд о небесных гостях, которые построили современную цивилизацию, другие люди шептались о том, что это может быть началом конца привычного мира.

В Варанаси, на берегах Ганга, тысячи паломников проводили импровизированные пуджи. Священники объявляли сигнал проявлением Брахмана, единой космической души, которая наконец заговорила. Однако в воздухе висело не только благоговение, но и тяжелое, древнее беспокойство.

Многие внезапно почувствовали себя внезапно маленькими и беззащитными перед лицом пугающей бесконечности.

Реакция религиозных лидеров вышла особенно острой и пронзительной. Папа Римский выступил из Ватикана всего через пять часов после объявления новости. Стоя под куполом собора Святого Петра, он говорил хоть и с заметной усталостью, но спокойно и твердостью во взгляде:

— Если во Вселенной есть другие разумные существа, они тоже творения Всевышнего. Это не конец нашей веры, а ее подтверждение. Но мы должны встретить их не только с любовью, но и с мудрой осторожностью. Не быть гордецами, самонадеянно совершая ошибки.

Его слова принесли утешение миллионам, но вызвали и новые споры среди тех, кто видел в сигнале скорее предупреждение, чем подарок для планеты.

В Мекке имамы собирались на экстренный совет. После бесчисленных споров они высказали общую позицию, которую озвучили, что Аллах есть Господь всех миров. Его милость простирается далеко за пределы Земли. Но верующие должны оставаться верными и бдительными. Неизвестное несет в себе как возможность, так и опасность.

В Иерусалиме у Стены Плача собирались паломники, а в это время раввины спорили между собой, одни видели в этом знак и приближение Мессии, другие же утверждали, что человечество ждет новое, суровое испытание.

В это же время во многих регионах мира активизировались радикальные сектанты, которые утверждали, что грядет апокалипсис, внося смуту в разум слабых людей. Они требовали немедленно остановить безбожную экспедицию, которая приведет к гибели мира.

В Лагосе и Карачи вспыхнули массовые беспорядки, собравшиеся фанатики жгли чучела, разбивали витрины, нападали на офисы научных организаций. Несколько ученых, публично поддержавших проект, были убиты.

Интернет заполнялся миллионами роликов и теорий. Конспирологи утверждали, что сигнал секретное оружие правительства, которое просто случайно открыли не те люди совершенно случайно.

Другие утверждали, что все это фейк, просто способ отвлечь от реальных кризисов и проблем в мире. Другие утверждали, что капиталисты готовы на все, лишь бы обогатиться, и это все глобальный отмыв денег у всех на виду.

Те, кто встретил сигнал с восхищением, видели в нем величайший момент человеческой истории. Молодежь и энтузиасты выходили на улицы с плакатами «Мы не одни!» и «Время выйти к звездам!». Для них это была надежда на прорыв, на новые технологии, на то, что человечество наконец перестанет быть одиноким в космосе.

Они говорили о братстве разумов, о будущем, где границы Земли станут лишь воспоминанием. Их восторг был искренним и заразительным, хотя часто граничил с наивным безрассудством. Для многих, погрязших в бедности, рутине и потери смыслов жизни, это стало надеждой, новым смыслом и великой целью.

Каждый день сводки были неутешительными, как предсказывали социологи, часть человечества была в эйфории, а другая находилась в глубоком страхе или в агрессивном отрицании. Это не могло не привести к мировому социальному напряжению. Какие-то государства вышли из проекта, решив отправить свои экспедиции.

Подготовка к экспедиции началась почти сразу после официального подтверждения сигнала. Решение отправить корабль было принято на экстренном заседании Совета Безопасности ООН после нескольких недель ожесточенных споров, несмотря на яростное сопротивление почти трети стран-участниц. Многоступенчатые согласования выматывали, но в конце концов подтвердили результат самого первого голосования специальной комиссии.

Многие государства открыто называли проект безумием и угрозой всему человечеству. Корабль, как и весь проект, получил название «Эхо Земли». Подготовка включала не только техническую сторону, но и глобальную политическую мобилизацию, создание новых международных соглашений и распределение огромных финансовых ресурсов, которые могли бы пойти на решение земных кризисов.

Строительство шло в основном на околоземной орбите, на гигантской космической верфи, собранной из старых модулей международных станций и новых конструкций, доставленных с лунных баз. Тысячи инженеров, техников, специалистов по системам жизнеобеспечения и роботов-строителей работали в три смены без выходных, в условиях жесткого радиационного фона и постоянного дефицита времени.

Корпус корабля собирали из новейших композитных материалов, способных выдерживать длительное воздействие космического излучения, микрометеоритов и возможные перегрузки при разгоне. Двигательная установка представляла собой экспериментальный термоядерный прямоточный реактор, который теоретически позволял разогнать корабль до 0,3 скорости света, что позволяло преодолеть расстояние всего за десять лет в одну сторону при самых реалистичных расчетах.

Это был не красивый белоснежный лайнер из старых фантастических фильмов. «Эхо Земли» выглядел сурово и угрожающе.

Каждый месяц возникали новые проблемы, то нестабильность системы охлаждения реактора, то забастовки рабочих, требовавших повышенных страховых выплат и гарантий безопасности для семей, то политические скандалы и попытки отдельных стран вывести своих специалистов из проекта, то диверсии на земле, замедляющие отправку грузов.

По всему миру реакция на строительство оставалась глубоко расколотой. Общество разделилось на три непримиримых лагеря, и каждый день это разделение становилось все более болезненным. Все понимали, что пуск корабля снизит градус напряжения, как свершившийся факт, поэтому спешили, пока была возможность и пока солидарность лидирующих государств не рассыпалась, похоронив проект и оставив мир в тревожно-ожидающей неизвестности.

Новости о ходе работ вызывали либо вспышки энтузиазма, либо волны страха и протестов. Социальные сети и новостные каналы были переполнены спорами, которые часто переходили в настоящие информационные войны. Никто уже не мог оставаться равнодушным. Неизвестный сигнал и готовящаяся экспедиция стали главным событием эпохи.

Энтузиасты и трансгуманистические движения устраивали массовые митинги поддержки по всему миру, собирая миллиарды долларов в виде пожертвований и краудфандинга. Для них «Эхо Земли» был не просто космическим кораблем, это стало символом нового этапа человеческой истории и первой реальной попыткой шагнуть за пределы Солнечной системы.

Молодые инженеры, ученые и пилоты рвались в проект, мечтая о технологическом прорыве, возможном контакте и бессмертии человечества среди звезд. Они видели в экспедиции шанс вырваться из колыбели и наконец стать по-настоящему космической цивилизацией. Отбор добровольцев был колоссальным и жестким.

Осторожные голоса в научном сообществе, военных кругах и среди старшего поколения требовали отложить запуск минимум на пять-семь лет. Они настаивали на дополнительных испытаниях всех систем, создании резервного корабля и разработке крайне строгих протоколов безопасности, а также выгод для государств, в случае, если экспедиция их принесет.

Позиция этого блока скептиков была холодной, расчетливой и основанной на горьком земном опыте конфликтов и катастроф. Период романтики и оптимизма они оставили далеко в молодости, получив множество ран.

Несмотря на все это, строительство продолжалось с упорством, граничащим с отчаянием. Международные соглашения держались на честном слове и взаимном недоверии, но деньги и ресурсы продолжали поступать. Инженеры работали через силу, политики торговались за влияние, а ученые старались предусмотреть все возможное. Каждый новый этап сборки воспринимался как маленькая победа над хаосом и сомнениями, хотя общая атмосфера оставалась тяжелой и напряженной.

Амира Халил, ставшая фактическим лицом всей программы, почти перестала спать, погрузившись в бесконечные переговоры, давление правительств, попытки сохранить хрупкий международный консенсус и ежедневные доклады о новых угрозах и инцидентах.

Корабль строился четыре с половиной года. За это время мир успел устать от самого сигнала, но так и не смог привыкнуть к мысли о предстоящем контакте и будет ли он. Сигнал продолжал пульсировать все так же ровно, все так же чуждо, хаотично и настойчиво.

За годы строительства «Эхо Земли» стал чем-то большим, чем просто космический корабль. Он превратился в зеркало, в котором человечество увидело все свои противоречия, все свои надежды и страхи. Он стал символом прогресса и угрозы, надежд и дерзости человечества.

Для одних это был шаг вперед, для других коллективным самоубийством. В школах учителя проводили уроки о космической этике, в церквях и мечетях молились за души экипажа и всего рода людского, а в подпольных форумах сторонники теории темного леса, при котором не стоит активно проявлять себя в космосе, разрабатывали планы, как уничтожить корабль, пока не сделали его запуск.

Культура мира изменилась необратимо, отражаясь теперь в искусстве, фильмах-катастрофах о первом контакте, которые уже были не фантастикой, а предостережением. Люди смотрели теперь не с восторгом, а внутренним напряжением и осмыслением новой реальности. Все задавались вопросом, что же там или кто?

Особенно тяжелыми были последние полгода перед запуском. Психологическое напряжение общества достигло пика. Среди инженеров и членов экипажа фиксировали вспышки суицидальных настроений, паранойи и внезапных нервных срывов. Некоторые специалисты отказывались от участия в дальнейшей работе, не выдержав давления общественного мнения или постоянных угроз.

Семьи ведущих ученых и инженеров жили под круглосуточной охраной, их дети ходили в закрытые школы в сопровождении телохранителей.

Когда космический корабль «Эхо Земли» наконец был полностью собран и прошел все финальные испытания, он висел в пустоте, подсвеченный яркими прожекторами верфи темной, тяжелой, внушительной громадой, готовый к отчаянному и смелому прыжку в неизвестность.

В этот момент он стал воплощением древней человеческой сущности, того самого вечного, неутолимого беспокойства, которое никогда не позволяло человеческой цивилизации оставаться на одном месте, которое гнало наших предков через ледники, океаны и пустыни, а теперь толкало в неизвестную и жуткую бездну космоса.

Корабль стал живым свидетельством той странной двойственности, что всегда определяла человека. Который одновременно боялся неизвестного до дрожи в коленях и все равно тянулся к нему с почти болезненным упорством. Человечество, всегда пугавшееся темноты и одновременно влюбленное в нее, теперь отправляло часть себя, свою лучшую, самую отчаянную и смелую часть, в бездонную, равнодушную пропасть, будто бы пытаясь в последний раз доказать себе, что страх все-таки слабее любопытства, а жажда знания сильнее инстинкта самосохранения. Этот корабль висел в пустоте как символ всей людской истории, которые предпочитали сгореть, но не сидеть спокойно у костра.

Тех, кто сначала боялся грома, а потом научился вызывать его сам. Тех, кто сначала трепетал перед небом, а потом начал его покорять.

Вопрос, который висел в холодной тишине, не имел ответа и пугал своей простотой. Готово ли разумное существо по-настоящему узнать правду о своем месте во Вселенной? Или же существуют такие двери, которые лучше никогда не открывать, такие истины, после которых уже невозможно вернуться к прежней жизни и потому не стоит их находить? Ответов на этот вопрос никто найти не смог.

Глава 4. Последний день на Земле.

Елена Вронская стояла у широкого панорамного окна и не отрывала взгляда от корабля, висевшего в черной пустоте. «Эхо Земли» был поистине огромен, почти пятьсот метров матовой черной стали, вытянутый эллипсоид, который выглядел одновременно изящно и угрожающе.

Пять долгих лет его собирали на орбите, подгоняя каждый элемент под точный расчет лучших ученых планеты. Именно под эти пять лет жизни подстраивался весь ритм жизни землян.

Теперь, в сорок два года, Елена понимала, что время выбрало их идеально. Она знала этот корабль лучше, чем многие знали своих детей. Знала, как он будет дышать, как будет дрожать при активации поля, каково будет внутри жилого модуля.

Рождение технологического чуда, способного согнуть само пространство. И все же он казался ей хрупким и почти беззащитным перед тем, что ждало их во многих световых годах отсюда. Она до сих пор не знала, почему из множества сотен добровольцев, выбрали ее. То ли за то, что она первая открыла этот источник и осознала его природу, став символом. То ли все же за ее компетенции, профессионализм и одержимость наукой.

Когда все узнали о шуме, у многих в душе все еще были сомнения в природе сигнала, а Елена уже жила им. Она проводила дни и ночи в обсерватории «Дальний Рубеж», анализируя каждую модуляцию, каждое отклонение. Именно она первой осмелилась заявить об этом первой, взяв удар на себя.

В комнате финальной подготовки было тихо. Елена медленно застегивала комбинезон, чувствуя, как мягкая ткань облегает тело. Полет длинною в десять лет только в одну сторону. Когда они вернутся, многие из тех, кто их отправлял, не смогут их встретить. И жизни у них как таковой уже не будет. Но ее здесь ничего не держало. Родители покинули этот мир, когда она была еще совсем ребенком, муж-испытатель погиб в один из полетов очень давно. А с дочерью их мало что связывало. Елена была слишком занята работой, наукой, чтобы обращать внимание на дочь и это оставило глубокий рваный след в их отношениях. Она в глубине души надеялась, что дочь если не придет, то позвонит, чтобы попрощаться с ней. Но ничего из ее ожиданий не сбылось, сжимая и выжимая ее душу, как капли из снежка выжимает кулак. Превращая ее сердце окончательно в лед.

На столе лежала одна единственная вещь, которую она брала с собой. Старый серебряный медальон с фотографией мужа. Пожалуй, единственного человека, которого она страстно любила. Больше ничего ее не держало.

Все остальное она оставляла в прошлом, которое она уже почти не чувствовала своим. Елена подумала о том, как постепенно превращалась в человека, которому Земля стала просто не нужна. Возможно, она жила только ради этого полета, и поэтому только она смогла все это расшифровать. Поэтому выбрали ее, а не кого-то другого.

— До старта тридцать минут, — раздался механический голос из динамиков. — Прошу пройти на борт.

Она последний раз посмотрела на родную планету, которая была физически гораздо ближе к ней, чем ментально, потом кивнула самой себе и вышла. То, что начинается сейчас, уже невозможно отменить. Елена заняла свое кресло в центральной сфере и пристегнулась. Через иллюминатор все еще была видна Земля. Огромная, сияющая, невероятно красивая.

***

Алексей Торн стоял у широкого обзорного окна командного уровня орбитальной станции и неподвижно смотрел на корабль, висевший в абсолютной черноте космоса. «Эхо Земли» был огромен, каждый контур корпуса, каждая линия генераторов варп-метрики несли на себе след его расчетов.

Именно он был одним из тех, кто превратил когда-то безумную идею Алькубьерре в реальную инженерную возможность. Теперь этот корабль казался ему настоящим триумфом человеческого разума, достижениям человечества, которым можно гордиться.

В свой пятьдесят один год он был самым старшим членом экспедиции. Высокий, сухощавый, с коротко стриженными седеющими волосами и глубоко посаженными серыми глазами, Торн выглядел так, будто время долго и тщательно вырезало его из твердого и неподатливого материала. Жесткое угловатое лицо покрывали глубокие морщины, а движения оставались предельно экономными, почти военными.

Он давно уже не тратил силы на лишние слова и эмоции. Все, что ему было нужно, он находил в уравнениях. Он с большим увлечением погружался в физику высоких энергий, в метрику пространства-времени и в тончайшие расчеты сверхсветовых полей. С открытием источника шума, его движения, ретранслятора, ему внезапно открылась такая очевидная теперь мысль, что человечество не венец эволюции и не великая надежда космоса.

Как эксперта, который разбирается не только в науке, но и в пилотировании, несмотря на его возраст, комиссия его утвердила в экспедицию. Все понимали, что скорее всего это дорога будет оставшейся частью всей его жизни. Вернется он уже стариком. Сам Торн философски и спокойно относился к экспедиции. Возможно они не достигнут цели, взорвавшись на старте или где-то в пути. Но их имена навечно впишутся в анналы истории, как только они покинут пределы Солнечной системы. Малые космические экспедиции и станции на близких планетах уже никого не удивляли и были логичной программой освоения Луны, Марса и экспедиций дальше. Но такого масштаба космического плавания человечество еще никогда не знала. Столько рисков, которые были открыты, и которые посчитали приемлемыми, он никогда не видел и все равно согласился, потому что в глубине души желал этого и стремился. Туда, в неизведанное, его тянул азарт ученого и пилота.

— До старта двадцать пять минут, — раздался спокойный механический голос у него в наушнике. — Командиру Торну просьба проследовать на борт.

Он последний раз взглянул на огромный голубой шар, который застыл так далеко и так близко одновременно из-за своих колоссальных размеров. Торн не чувствовал ни горечи, ни страха. Только то самое глубокое научное любопытство и решительную готовность бросить вызов. Он отвернулся от окна и уверенным, размеренным шагом направился к шлюзу. Все уже решено, дело осталось за малым.

***

Рауль Эстебан стоял на верхней смотровой галерее стартового комплекса и не отрывал глаз от «Эха Земли». Даже на таком расстоянии корабль казался гигантом.

Почти пятьсот метров черной стали, опутанной тонкими голубыми линиями генераторов поля. Его корабль. Его детище. Его проклятие. В свои тридцать девять лет он выглядел крепким и приземистым, как старый мексиканский грузовик. Коренастый, широкоплечий, с густой черной бородой, в которой уже пробивалась седина, и усталыми темными глазами.

Руки были покрыты мелкими шрамами и ожогами, следы бесчисленных ночей, проведенных внутри прототипов двигателей. Он никогда не носил перчатки. Говорил, что должен чувствовать металл кожей.

Рауль родился в бедном районе Мехико. Самоучкой с юных лет он дошел до престижного инженера-механика с разными степенями и уровнями допуска.

Никто бы не верил, и он сам в первую очередь, что простой парень с низов сможет пробиться в программу Алькубьерре. А он пробился. Зубами, умом, кропотливым трудом и упрямством.

Дважды его чуть не выгоняли из проектных институтов за слишком рискованные испытания, за нарушение протоколов безопасности, за то, что он ставил на кон человеческие жизни. Но каждый раз большие боссы видели его потенциал и пользу, оставляя и даже негласно поощряя его рискованные авантюры.

Его выбрали в экспедицию, потому что никто, кроме него, не понимал этот двигатель так, как он. Были те, кто понимал, но не горел желанием рисковать своей жизнью. У людей были семьи, обязанности и желание жить на Земле, а не отправляться в глубины мрака на десятилетия. Им были чужды желания, которые обуревали экипаж нового корабля.

Для Рауля «Эхо Земли» было не просто машиной. Это был его ребенок, с которым он проводил все время, с самого его рождения. Он знал каждый стык, каждый контур охлаждения, каждую капризную катушку генератора экзотической материи. Он мог проснуться среди ночи от мысли, что где-то в расчетах спряталась ошибка. И тогда он вскакивал, мчался в лабораторию и проверял все заново.

Сегодня он стоял и смотрел на корабль с странной смесью гордости и тревоги. Двигатель был готов. Рауль это знал лучше всех. Но именно это его и пугало. Если двигатель сработает идеально, если пространство действительно прогнется так, как рассчитывал консилиум разработчиков, значит, человечество только что взломало один из фундаментальных законов Вселенной.

А Рауль не был уверен, что Вселенная прощает такие вещи. Он сунул руки в карманы комбинезона. Ладони были влажными. Больше не от страха за свою жизнь, а за двигатель. За то, что он может подвести…или, наоборот, не подвести.

Иногда Раулю казалось, что второе будет куда страшнее. Он вспомнил, как два года назад во время тестового запуска чуть не потерял весь стенд. Тогда он кричал на инженеров, матерился по-испански и лично полез в реакторную зону, хотя все датчики кричали об опасности. Его едва успели вытащить. После этого его хотели отстранить.

Но капитан Торн встал за него горой. И вот теперь они летят вместе. Рауль усмехнулся в бороду. «Если мы не вернемся, — подумал он, — то хотя бы не потому, что мы построили этот корабль плохо».

Он отправлялся в это путешествие из-за гордости, желания доказать себе, своим родственником и стране, что они на равных занимают это место в мире. Пусть им гордятся, пусть помнят. Время есть, он получит тот дизненный опыт, которого не было ни у кого на планете Земля за все время существования человечества. Он будет там, куда даже не дотягивался взгляд лучших телескопов мира. И это было сладким предвкушением и заставляло его испытывать чувство гордости.

— До старта восемнадцать минут, — раздался в динамике спокойный голос. — Инженеру Раулю Эстебану просьба проследовать на борт.

Он последний раз посмотрел на огромный черный корпус «Эхо Земли» издалека, когда был виден почти весь космический корабль, словно старому другу, и тихо сказал:

— Не подведи меня, cabron. Мы в тебе столько вложили, столько сделали...

Он отвернулся от окна и твердым шагом направился к шлюзу. В его усталых темных глазах горел огонь человека, который готов на все, ради того, чтобы доказать, что его детище работает. И что он достоин чести быть тем, кто будет в ней лететь.

***

Доктор Марта Ковач стояла на открытом балконе Центра подготовки экспедиций в Куру и медленно курила, смотря, как над Атлантикой поднимается бледно-розовый рассвет. Она бросила курить очень давно, но сегодня ее последний день на Земле. Когда она вернется обратно? Так что, она позволила себе прикоснуться к своему студенческому прошлому.

Легкий влажный ветер трепал ее светлые волосы. В свои тридцать шесть лет она выглядела удивительно юной и хрупкой, она была среднего роста, тонкого телосложения, с бледной, почти прозрачной кожей и большими голубыми глазами, которые казались слишком выразительными для лица ученого.

Эта внешность часто мешала ей, ведь люди подсознательно воспринимали ее как младшую себе по статусу, беззаботную и не очень умную. Может в стремлении переломить стереотипы, она так усердно трудилась, пока не стала одним из лучших специалистов по космической психопатологии.

Марта была одним из немногих людей на планете, кто по-настоящему понимал, что происходит с человеческим разумом, когда он остается наедине с бесконечностью, испытывает нагрузки на психику, пройдя долгие полеты. Ее научные работы, хотя и вызывали скандалы в академических кругах, были безупречны по методологии. Она изучала ветеранов дальних миссий, наблюдала, как люди медленно теряют связь с реальностью, как у них появляются галлюцинации, как рушатся их личности. И помогала их лечить, исцеление не всегда приходило. Через годы полетов или нахождения вдали от планеты с людьми, люди менялись часто бесповоротно.

Именно она впервые ввела термин «космическая энтропия сознания», в котором образовывалось постепенное растворение личности к космической пустоте.

В Марте был, как и у всех, дух ученого и первопроходца, жажда увидеть все собственными глазами, испытать все на себе, изучить, не замыкаясь в бумажках.

Комиссия по отправке экспедиции понимала, что в таком долгом полете нужен человек, который не будет прятаться от психических кризисов, а пойдет им навстречу, а также сможет более здраво рассуждать при вероятности какого-либо контакта с психологической точки зрения.

Марта была именно таким человеком. Она сама прекрасно это знала. Глубоко затянувшись, Марта выпустила дым в сторону океана. Мотив, по которому она летела, был сложным и не до конца понятным даже ей самой.

Двадцать лет в замкнутом пространстве с четырьмя другими людьми, где она сама будет подопытной и сможет лучше во всем разобраться, был для нее слишком идеальным экспериментом, чтобы отказаться. Войдут ли они в историю, куда ведет точка маршрута и что они там найдут, ее не слишком волновало. Она была тем самым скептиком, и сомневалась, что достигнув цели экспедиции, они встретят какой-то разум. Ей было интересно изучение ее теорий на практике.

Внизу к зданию подъехал большой электробус от космической орбиты, который должен ее забрать к команде для посадки. Это были интересные люди, с которыми она провела достаточно времени вместе, что понять, насколько сильные и странные личности будут рядом с ней. Что ж, это только добавит интереса к изучению, планшет и блокноты будут заполнены заметками для будущих теорий и книг. Она затушила сигарету, собрала все вещи, подошла к двери, потом махнула головой и вернулась, налив себе маленькую стопку мартини.

Она знала, что это нарушение протокола. Знала, что если медики учуют хотя бы намек, ее могут снять с борта, заменив на запасного члена экипажа. Но именно это и делало момент сладким. Она опрокинула стопку, поморщилась, быстро зажевала жвачку с ментолом и глубоко вдохнула.

— Если заметят и снимут с рейса, значит судьба, — прошептала она с нервной усмешкой. — Значит, даже космос не хочет меня туда пускать.

«Или я не хочу улетать, и отчаянно сопротивляюсь этому?» Мелькнула в голове мысль и тут же пропала.

Она вышла из номера, не закрыв дверь. Будь что будет.

***

Кагэ Куросаки сидел в жестком противоперегрузочном кресле внутри кабины тяжелого орбитального челнока, пристегнутый страховочными ремнями. Руки спокойно лежали на коленях. Сквозь небольшой иллюминатор была видна Земля. Огромная, голубая, залитая утренним светом. Он смотрел на нее спокойно, без суеты и без видимой грусти.

В свои сорок лет Кагэ был крепким, сильным и жилистым мужчиной. Невысокий рост не мешал ему производить впечатление физически мощного человека. Широкие плечи, мощные предплечья и сухие, как стальные тросы, мышцы, выработанные годами тяжелой практической работы.

Коротко стриженные черные волосы с сединой на висках, аккуратная седая бородка и темные, глубоко посаженные глаза, в которых всегда читалась спокойная, почти пугающая сосредоточенность.

Он выглядел именно так, как и должен выглядеть человек, которому доверяют бурить неизвестные небесные тела. Когда Японии предоставили право отправить одного представителя в состав международной экспедиции «Зов Жертвенника», выбор пал именно на него.

Не на более молодых и амбициозных ученых, не на медийных лиц, а на Кагэ Куросаки. Потому что он был лучшим. Не просто хорошим, а лучшим в мире специалистом по глубокому бурению в условиях экстремальной среды. Он обладал уникальным сочетанием теоретических знаний, инженерной интуиции и почти сверхъестественной выдержки.

За свою карьеру он провел больше успешных операций глубокого бурения на астероидах и ледяных спутниках, чем любой другой специалист на планете. Его методики считались эталонными. Его команда никогда не допускала серьезных ошибок. Кто как не он сможет исследовать неизвестный объект, изучить его параметры и дать рекомендации, что с ним можно сделать, а чего категорически нельзя.

Для Японии он был идеальным кандидатом, человек старой школы, который не станет искать славы, не будет устраивать шоу и точно выполнит поставленную ему задачу. Когда ему предложили участвовать, он ответил коротко и просто:

— Если Родина считает, что я нужен, то я полечу».

Никаких долгих раздумий. Никаких условий и торга. Только долг. Сейчас, сидя в кресле челнока, Кагэ думал о семье. О жене Акико, которая до последнего момента держалась с достоинством. О сыне Кэнто и дочери Юне. Он не жалел, что улетает. Если бы жалел, значит сомневался в правильности пути. А он не сомневался.

Для него понятие путь было не просто философией, а ежедневной практикой. Путь важнее результата, честь важнее жизни, а долг важнее желания.

Кагэ медленно выдохнул и закрыл глаза, приводя разум в состояние глубокой внутренней тишины. Там, далеко, их ждало нечто, чего еще никто не видел. И именно ему, возможно, придется первым прикоснуться к этой тайне.

— До готовности двадцать минут, — объявили в наушнике. — Всем членам экипажа занять места в креслах.

Кагэ открыл глаза. Вокруг него уже садились члены экипажа, погруженные в свои мысли, лица у всех были сосредоточенные, напряженные. Каждый проживал свои последние воспоминания о Земле, думая о предстоящем долгом пути в неизвестность.

Глава 5. Первые годы полета.

Елена Вронская не замечала времени. В модуле анализа сигналов, герметично отсеченном от остального корабля, дни сливались в непрерывный поток данных. Она старалась не пересекаться с экипажем, сознательно это было или нет, а сосредоточиться на изучение сигнала, на который она потратила столько времени и сил.

Когда «Эхо Земли» вошел в режим Алькубьерре, то не было привычного рева двигателей или перегрузки, вдавливающей тело в кресло. Вместо этого наступила внезапная тишина. Корабль не разогнался, а просто перестал быть частью обычного пространства.

Легкое, почти неуловимое давление в основании черепа, будто бы невидимая мембрана отделила их от Вселенной. За бортом звезды начали медленно искажаться, стали не яркими точками, а превратились в вытянутые, размытые дуги, стекающие к корме, будто сама ткань реальности сминалась перед носом корабля и расправлялась позади.

Внутри модуля воздух стал тяжелее, плотнее, как будто гравитация слегка изменила свою природу. Сердце билось ровно, но каждый удар отдавался эхом в пустоте груди. Не было ускорения, не было инерции, было только странное, тошнотворное ощущение, что корабль стоит на месте, в то время как вся Вселенная течет мимо, обтекая невидимый пузырь. Елена закрыла глаза и почувствовала, как внутри нее тоже что-то сжимается и расширяется. Это был страх, восторг и глубокое, холодное понимание, что уже ничего не вернуть. А потом ничего. Она вошла в привычный ритм новой жизни.

Стены ее лаборатории из композитного сплава, покрытые матовым покрытием, поглощали звук и свет. Только холодное сияние голоэкранов и мерцание нейроконнекторов нарушало тьму. За бортом космического корабля простиралась абсолютная, равнодушная бесконечность.

Елена сидела в кресле-фиксаторе, серо-зеленые глаза не мигали, пока алгоритмы разбирали очередной пакет модуляций из созвездия Жертвенника и ретранслятора.

Тремор рук, который она начала замечать три месяца назад, ее слегка тревожил, но она старалась не придавать ему значение.

— Как вы себя чувствуете? — спросила как-то на обязательном сеансе терапии у нее Марта Ковач, — прошло полгода с момента старта. Вы закрылись в себе и почти не разговариваете с командой.

— Я была такой всегда, — сухо ответила она, — давайте следующий вопрос и побыстрее закончим, меня ждет работа.

Ковач посмотрела на нее своим прищуренным взглядом, который раздражал Елену. Она привыкла изучать, а не быть объектом изучения. Но она терпела это из профессиональной этики ученого.

— Вам нужно больше проводить время в общении, чтобы сохранить ясность и критичность восприятия мира, — резюмировала Ковач, что-то записывая в блокнот.

— Мира? — удивленно спросила Елена Вронская, обводя рукой вокруг, — какого мира? Его для нас больше нет.

Она ушла, оставив глубоко в раздумьях Марту. С каждым месяцем сеансов с ней становилось меньше, а их продолжительность короче. Это не могло не радовать ее. Вронская думала, что это она отбила желание общаться с ней, не догадываясь, что Марта Ковач сама становилась замкнутой и постепенно отрешалась от мира, ощущая невероятное психологическое давление пустоты вокруг.

Елена снова была на своем рабочем месте и слушала радиошум, пульсирующий, чужеродный гул, пришедший из глубин космоса. Звук накатывал ледяными волнами. И в нем постепенно она стала видеть свои какие-то образы, чего раньше не замечала. Эти сигналы становились яснее и понятнее по мере приближения.

Ей угадывался ритм чужого сердца, скрежет колоссальных металлических конструкций и шепот на языке, зародившемся еще до появления звезд. Сознание тщетно пыталось ухватиться за знакомые ассоциации, но этот первобытный, космический сигнал не поддавался осмыслению, вызывая лишь подсознательный, липкий ужас перед бесконечной пустотой Вселенной. Она сама не замечала, как ее поглощала неизвестность, медленно, шаг за шагом.

***

Капитан корабля, Алексей Торн, соблюдал порядок с почти религиозной точностью. Каждое утро по корабельному времени он просыпался в одно и то же время, делал комплекс физических упражнений, принимал душ и садился за завтрак в общей столовой. Он был лидером и командиром, а командир не имел права позволять себе слабость. Дисциплина и порядок. Такое мнение разделял с ним разве что Кагэ Куросаки, который чаще чем кто-либо завтракал с ним в общей столовой в одно и тоже время.

Там, где время течет медленно, словно мед, превращаясь в тяжелую и вязкую субстанцию, такая стабильность привычки давала якорь. В первые годы полета капитан был твердо уверен, что сможет удержать корабль и экипаж в рамках дисциплины. Он составлял графики, проводил учебные тревоги, проверял системы корабля, подробно вел бортовой журнал и еженедельно требовал отчеты о проделанной работе от экипажа. Он старался быть тем стержнем, вокруг которого должна держаться вся команда.

По вечерам, когда искусственное освещение переходило в режим ночи, Торн часто сидел в командном отсеке один, задумчиво созерцая приборную панель. Перед ним светились голоэкраны с расчетами траектории, состоянием варп-поля и прогнозами расхода ресурсов. Как всегда, цифры были идеальными, двигатель работал в штатном режиме. Корабль летел точно по проложенному курсу и все было сделано как надо.

Он не сразу понял, что отчасти вся его кипучая деятельность была попыткой заглушить тревожные мысли о том, поступил ли он правильно, согласившись на этот полет?

Он наблюдал за экипажем. Елена Вронская уже почти не выходила из своего модуля. Он видел, как она медленно погружается в сигнал, и ничего не предпринимал. Не потому, что не беспокоился. Просто понимал, что это ее работа и вмешаться, значило нарушить естественный ход вещей и ее работы.

Марта Ковач вела свои наблюдения с все более жадным интересом. Он методично посещал ее сеансы, подробно рассказывая о себе, позволяя все подробно документировать. Пусть изучает, это ее работа. Каждый должен быть занят своим делом, быть механизмом для слаженной работы. А потом иногда ловил на себе ее изучающий взгляд и задумывался, стоило ли быть таким откровенным.

Как-то они вместе с Раулем находились в отсеке спасательных шлюзов, где датчик указывал на неисправность системы. Надо было изучить, в чем проблема и устранить потенциальную неисправность. Они вместе проверяли детали блока, сидя на корточках у стены.

— Капитан, — неуверенно начал Рауль, — а вы хоть раз пожалели, что полетели?

Торн поднял взгляд, оценивающе посмотрел на Рауля, только спустя год он увидел в нем какую-то нотку отчаяния, какого-то потаенного страха. Инженер прятал в глубине своего разума сожаления. И сейчас они ярко отпечатались в его взгляде. Алексей захлопнул крышку блока и медленно поднялся, отряхивая руки о штаны.

— Рауль, на планете не найдется ни одного человека, который бы не пожалел в такой ситуации, что покинул планету людей. — он подал руку, подтянув механика на ноги, — Мы достигли определенного прогресса, летали в пределах солнечной системы, но только на такие расстояния, что могли в приборы увидеть огни родной земли. А сейчас мы единственные среди всего человечества, кто оказался в такой ситуации. Конечно где-то есть чувства сожаления. Но если провести линию, взвесить все за и против. Дай мне выбор еще раз, я не изменю решения.

Рауль понимающе кивнул головой, казалось, ему стало немного легче. Поддержка человека человеком всегда была ценна в любое время и в любом месте. Даже за многие световые годы от родной Земли.

Однако ночью Торну снились сны о родном доме, о родителях, о теплых летних днях за городом у бабушки с дедушкой. Казалось, это была его другая жизнь. Ему снился старый деревянный дом, где он проводил каждое лето. Снились теплые июльские вечера, когда воздух пахнул нагретой землей, скошенной травой и дымом от печки.

Снились его родители, еще молодые, смеющиеся, сидящие на веранде с кружками холодного компота. Они были гораздо младше, чем он сейчас. Но он видел в них взрослых, а себя маленьким ребенком.

Мать в легком сарафане, отец с сигаретой в зубах. Во сне Торн снова был маленьким мальчиком. Он бегал босиком по теплым доскам веранды, ловил светлячков в стеклянную банку и слышал, как бабушка зовет его ужинать. Все было таким живым и настоящим, запах малины с куста у забора, скрип старых качелей, теплый ветер, приносящий запах реки. Он хотел быть там, а не здесь.

В его теплом детстве не было никаких уравнений, никаких варп-полей и никаких загадочных сигналов. Все было просто и понятно, так тепло...

А потом он просыпался. Открывал глаза в тесной каюте «Эха Земли», где воздух был всегда чуть суховатым и стерильным, а в коридоре тихо гудели системы жизнеобеспечения. Он, налетавший столько времени вне родной планеты, воспринял свою слабость как предательство самого себя, но ничего не мог поделать, кроме как затолкать свои мысли куда-то глубоко в подсознание.

Каждый раз после таких снов внутри него оставалась тяжелая, ноющая пустота. И чем дольше они летели, тем чаще снились ему сны о его прошлом, а в сердце зарождалась какая-то непонятная ему искра негодования и непонятной ему фрустрации о своей жизни. Он все чаще смотрел назад, оценивая ее и как потратил свои лучшие годы.

Он никогда не рассказывал об этих снах, чувствах и мыслях никому. Даже Марте Ковач, хотя знал, что был обязан. Возможно в глубине души он осознавал, что стоит только начать говорить про это и слова, сказанные Раулю, могут оказаться ложью.

***

Доктор Марта Ковач вела дневники ежедневно. Один был официальным, который она заполняла для архива экспедиции, а второй был личным. В нем она писала уже для себя и в более свободной форме. Все свои смелые заметки, идеи и наблюдения.

Она в отведенное время принимала у себя экипаж корабля, в свободное время ходила по отсекам с планшетом, наблюдала и проводила обязательные психологические оценки, также в ее обязанности входило следить за сном и гормональным фоном экипажа, а также снимать другие медицинские показатели по приборам, которые носили в виде браслетов.

На удивление, первые годы полета она с уверенностью держалась, даже без намека на какой-то стресс, апатию и страх, который теплился глубоко в подсознании у других членов экипажа. В этом ей помогали ее психологические методики, медитация и увлечение изучением психологическим состоянием других людей.

Команда корабля была создана из действительно сильных людей. Елена Вронская, которая была поглощена чем-то своим, непонятным для остальных, в лаборатории. Вне обязательных посещений они почти не виделись. Изредка пересекались в обеденное или вечернее время в общей столовой. Утром она знала, что в определенное время всегда увидит там Алексея Торна и Кагэ Куросаки.

— Этот полет, самое необычное и чистое исследование в моей жизни, — как-то сказала она Раулю, который задумчиво сидел у большого голографического экрана, смотря какой-то сериал из серверной библиотеки.

— Этот полет для всех необычен, — машинально ответил он.

— Ты стал меньше заходить ко мне, — она подсела к нему ближе аккуратно положив руку ему на плечо, — если что-то тебя гложет, мы всегда можем говорить.

Он повернулся к ней и грустно улыбнулся, выключив серию.

— Спасибо, пожалуй я пойду пройдусь, проверю системы корабля.

— Рауль, — она посмотрела ему прямо в глаза, — ты же знаешь, что я тут для того, чтобы поддержать.

Он усмехнулся и неспешно вышел из помещения.

Марта почти всегда участвовала в общих вечерах отдыха, которые поначалу организовывал капитан Торн. Играла в шахматы, смотрела фильмы вместе с остальными и всегда присоединялась к разговорам. Но не в качестве друга, а в качестве ученого, который изучает подопытных. Возможно это не позволяло ей сблизится с людьми, те понимали о чем идет речь и почему она с ними общается.

По вечерам она часто уходила в маленькую оранжерею корабля. Крошечный отсек с гидропоникой, где росли салат, базилик, кинза и несколько карликовых томатов. Там она часами могла возиться с растениями, подрезать листья, проверять кислотность раствора, аккуратно протирать листья от пыли. Она говорила, что это помогает ей держать контакт с природой.

Марта любила находиться среди живого, пусть даже такого скромного и искусственного, мира. Запах мокрой земли и зелени был для нее одним из немногих оставшихся настоящих запахов. В отличии от большинства, она не жила космосом в своей карьере. Она представляла, что просто сменила место работы, ей и раньше не было времени куда-то часто выходить, из-за бесконечного потока посетителей и изучением материалов, а сейчас даже время свободное появилось.

Иногда она занималась странным, почти ритуальным рукоделием. У нее была большая коробка с иглами, нитками и тканью.

Она вышивала паттерны. Сложные, повторяющиеся геометрические фигуры, которые, по ее словам, помогали ей упорядочивать мысли. С течением времени некоторые узоры становились все более запутанными и хаотичными.

Также она записывала на диктофон размышления вслух о себе, экипаже, событиях, коих тут было немного и, на удивление, совершенно не замечала, как меняется ее восприятие пространства, как начинает все больше нравиться тишина одиночества.

Марта также много читала, от художественной литературы до клинических описаний психических расстройств, дневники полярников и космонавтов прошлого века, отчеты о длительной изоляции. Иногда она перечитывала одни и те же страницы по несколько раз, ища в них подсказки о том, что ждет их всех дальше. Все это представляло для нее научный интерес, и она словно губка, поглощала воду знаний. Она готовилась к будущему вызову.

***

Рауль Эстебан буквально жил в инженерных отсеках космического корабля. Если бы можно было, он бы вообще не выходил оттуда. Для него это место стало не просто рабочей зоной, а настоящим домом, теплым, шумным, живым. Здесь пахло металлом, озоном, смазкой и пластиком. Здесь он чувствовал себя на своем месте.

В свободное время, которого у него было не так уж мало, Рауль почти всегда занимался технической поддержкой корабля. Тот был как живой организм и ему всегда требовалась поддержка и заботливая рука знающего человека.

Рауль мог часами ползать внутри технических тоннелей, проверяя каждый стык, каждый механизм, каждую систему охлаждения. Когда он не возился с техникой, то оставался наедине с собой и ему становилось от этого не по себе.

Он стал чаще задерживаться допоздна, даже когда все системы работали идеально. Сидел, прислонившись спиной к корпусу генератора экзотической материи, и просто молчал. Иногда гладил холодный металл ладонью и тихо шептал:

— Ты-то хоть держись… Не бросай меня здесь одного.

Страх пришел для него неожиданно. Он никогда не думал всерьез, а что они будут делать, когда действительно долетят до ретранслятора. Что там их ждет у цели?

Невозмутимый капитан и молчаливый японец его начали раздражать, потому что он видел свою слабость на фоне этих сильных личностей. С Еленой он виделся редко и отдушиной ему служили пространные монологи, которые он изливал Марте на сеансах и всем остальным на редких вечерах, где постоянно кого-то не хватало.

— Вы только подумайте, — залился смехом он на одной из вечерних посиделок, — нас всего пять человек, пространства минимум. Но почти никогда мы тут не можем собраться вместе.

И он залился каким-то странным безудержным смехом, скрывающим сожаление и потребность в человеческом обществе.

— Такова природа человека, этого нам не понять, — ответила с улыбкой Марта, и посмотрела в сторону Елены.

Та сидела с кружкой чая, она была с ними, впервые за очень долгое время. Сколько прошло, когда она была здесь, месяц, два, полгода? Но сейчас она казалось еще более отдаленной от компании экипажа, чем когда ее тут не было вовсе.

Как и другим, Раулю Эстебану, по ночам снились сны о родном доме. В его Мехико, родные места, мать, которая очень переживала за него и не дожила до знаменательного пуска своего сына в неизвестность. Гордилась бы она им? Во сне он видел лица родственников, слышал голоса, чувствовал запах родной улицы после дождя. А просыпался в холодном, стерильном воздухе корабля и долго лежал, глядя в потолок.

— Что я здесь делаю? — иногда еле слышно он шептал себе, прислонившись к стене. — Что я тут делаю…

Он стал более раздражительным. Ругался из-за мелочей, срывался на Елену, когда та слишком долго занимала общий канал связи. Один раз даже накричал на Кагэ, хотя тот ничего плохого не сказал.

Самым тяжелым было то, что он начал сомневаться в своем двигателе. Раньше он говорил о нем с нежностью. Теперь иногда смотрел на генераторы с почти суеверным страхом. Страх был в том, что двигатель сломается и они застрянут в этом космическом междумирье, навсегда оставшись здесь. И он еще больше начинал работать, проверять узлы, механизмы и более дотошно следовать регламентам. Они обязаны долететь, чтобы вернуться обратно. Он сделает все, что от него зависит.

***

Кагэ Куросаки жил по расписанию, которое сам для себя установил еще в первые недели полета, и никогда его не нарушал.

Каждое утро он просыпался ровно в шесть утра по корабельному времени, делал комплекс упражнений в небольшом спортивном отсеке, принимал душ, тщательно брился и надевал чистый комбинезон.

В условиях, где все размывалось и постепенно теряло смысл, порядок оставался одним из немногих вещей, которые человек мог контролировать. В свободное время, которого у него было немало, Кагэ занимался тем, что считал важным для поддержания внутреннего равновесия. Он много читал и изучал материалы по бурениям. В этом они с капитаном были схожи.

Когда становилось слишком тяжело, приходили воспоминания о семье, которая осталась где-то там, то он занимался каллиграфией. У него был небольшой набор кистей и специальная бумага, которую он взял с собой. В тишине своей каюты он почти в медитативном состоянии выводил иероглифы. Это было его способом сбросить пар, произвести очищение и молитву.

Он также ухаживал за маленьким бонсаем, карликовой сосной, которую разместил у себя в каюте. Каждый день утром и перед сном он тщательно проверял влажность почвы, подрезал ветки когда было нужно, поворачивал горшок, чтобы свет падал равномерно.

Для Кагэ это дерево стало символом земли, связью с его родной страной. В космосе весьма ограниченное пространство, жесткие условия жизни, но при этом у человека есть возможность сохранить свою форму и достоинство. И в этом они с капитаном сильно отличались.

С остальным экипажем он общался ровно и вежливо, но держал дистанцию. С Торном они понимали друг друга почти без слов. Он его безмерно уважал и получал уважение в ответ. Он видел в нем больше сходств, чем с кем-либо другим из экипажа корабля.

С Раулем японец иногда обменивался короткими практическими замечаниями по поводу оборудования или обсуждал технические нюансы. За годы, проведенные вместе, они пока так и не смогли подружиться.

С Мартой Ковач был предельно корректен, ее попытки поговорить по душам он мягко и твердо пресекал. Елену Вронскую он уважал, видя в ней такую же одержимость делом, которая была ему понятна.

Внутренне Кагэ Куросаки оставался очень спокойным. Он не позволял себе ни жалости к себе, ни страха, ни сожалений. В отличии от всего экипажа, Кагэ Куросаки не боролся с космосом. Он просто шел по назначенному ему маршруту. Шел по нему спокойно, достойно и принимая свой путь.

Глава 6. Середина пути.

Доктор Вронская была слишком была занята своей работой, чтобы замечать, что кто-то рядом мог стать сходить с ума. Ей не было до этого дела. Пока это не коснулось ее самой.

Обычно она просыпалась, проверяла калибровку аппаратуры, запускала базовый анализ, фиксировала приращение энтропии в сигнале. Потом было глубокое, почти гипнотическое погружение. Часы, когда она жила внутри декодера, наблюдая, как символы на экране и шум в шлеме, не имеющий человеческих аналогов, складываются в подобия непонятных смыслов. Пока непонятных. То, что они есть, Елена убеждалась с каждым месяцем все больше и больше.

Сигналы проходили напрямую через нейроконнекторы шлема, когда она что-то тестировала или старалась преобразовать. Для нее это уже были не звуки и не образы, а глубокие ощущения.

Она почти ловила этот смысл, который был так рядом, и был так неуловим, что она лишь яростнее старалась его найти. Она буквально была им одержима. Елена открыла глаза и увидела, что ее руки дрожат так сильно, что она не может удержать стилус. На экране медленно проявлялась последовательность сигналов. Чистая, элегантная и почти поэтичная.

— Сколько ты уже здесь? — внезапно раздался спокойный голос позади, разрезавший привычную атмосферу ее рабочего места.

Елена вздрогнула, обернувшись и увидела в проеме капитана корабля Алексея Торна. Он перестал бриться и сейчас выглядел особо мрачно и серьезно.

— Привет, — выдохнула она, — ты меня слегка испугал.

— Прошло уже сколько, пять лет…или шесть, — задумчиво продолжил Алексей, будто бы не услышав ее ответ. — Ты не думала, что топчешься на месте?

Она встала. Ноги слушались плохо, и она стала слегка разминаться.

— По крайней мере, я занята работой, — беззаботно ответила она, — вам тоже не мешало бы ей заняться, вы слишком плохо выглядите для того, кто призван быть лидером экспедиции.

Алексей Торн дернулся, словно от пощечины, открыл рот, чтобы ответить, но слова застряли где-то между гневом и бессильным равнодушием. На мгновение в его глазах мелькнула смесь усталости, раздражения и почти отеческой жалости к женщине, которую он когда-то уважал больше всех на этом корабле. Ведь это ее смелость и упорство проложили дорогу сюда. А сейчас на него будто нашло какое-то оцепенение .

Он просто махнул рукой, будто отбрасывая невидимую паутину, развернулся и медленно пошел к выходу. Дверь за ним закрылась с мягким шипением герметичного замка, отсекая последние звуки коридора.

Елена осталась одна. Тишина модуля навалилась сразу, тяжелая и густая, как вакуум за бортом. Взгляд еще смотрел в точку на стене, где только что был Торн. Мыслями она уже была где-то там, далеко отсюда. Шум пустоты уже снова заполнил ее мысли.

Она снова села на место, надев шлем и прислушиваясь в источник шума.

Это был обычный день. Елена осталась одна. Тишина модуля навалилась сразу, тяжелая и густая, как вакуум за бортом. Мыслями она уже была где-то там, далеко отсюда. Шум пустоты уже снова заполнил ее мысли. Она снова села на место, надев шлем и прислушиваясь к источнику шума. Поначалу это были лишь отдельные вспышки, короткие и обрывистые, как последние судороги угасающего сознания. Все было как обычно.

Но потом эти вспышки становились все ярче, все плотнее, все настойчивее.

Шум начал показывать ей образы умерших. Сначала это были лишь размытые силуэты и чужие лица, искаженные последним ужасом или покорностью. Потом изображения стали четче. Она видела, как кто-то тянет руку к небу, как чьи-то глаза в последний раз расширяются от понимания неизбежного. Как чьи-то губы шепчут имена, которых она никогда не узнает. Эти картины не были страшными в привычном смысле. Они были равнодушными. Словно огромный, древний архив просто показывал ей свои экспонаты, не заботясь о том, выдержит ли она это зрелище. Она видела это их глазами, десятков, сотней умерших людей. А потом она увидела себя среди них. Она смотрела, как ее руки стали трескаться и рассыпаться, а сама она пыталась беззвучно кричать. А потом с ужасным криком проснулась у себя в кабине. Тихий гул корабля встретил ее пробуждение все также безразлично. Заходил ли Торн к ней? Когда это было? Или это был тоже сон? Она с тревогой посмотрела на свои руки, будто бы боясь, что они исчезнут. Различать реальность ей становилось все тяжелее.

***

К пятому году полета Алексей Торн начал исчезать из самого себя. Это происходило медленно, почти незаметно даже для него.

Сначала пропала острота восприятия. Потерялась собранность, дисциплина. Теперь Куросаки завтракал в одиночестве. По истине железный человек, иногда думал про себя капитан корабля, заставая изредка его в тоже время на том же месте, где японец, методично жуя еду, смотрел задумчиво в стену.

Для капитана мир вокруг стал чуть более тусклым, чуть более далеким, словно кто-то невидимый постепенно убавлял яркость и громкость реальности. Потом исчез вкус. Еда превратилась в безвкусную массу, которую нужно было просто проглотить, чтобы поддерживать организм. Потом ушла необходимость во сне, он стал тревожно спать, и просыпался таким же усталым, как и ложился. Ему перестали сниться сны о земле и родителях. Он проваливался во тьму, слыша какие-то странные голоса в голове, которые не мог собрать воедино. Что это было, почему так давило на него. Он не мог понять и не хотел.

Самое страшное было в том, что внутри него постепенно исчезало желание. Не конкретное желание чего-то сделать или куда-то пойти, а само ощущение, что жизнь может иметь направление, смысл и хоть какую-то ценность. Алексей все еще выполнял свои обязанности. Проверял системы, вел журнал, проводил собрания. Но делал это уже не как командир, а как хорошо отлаженный механизм, который продолжает работать по инерции, хотя двигатель внутри давно заглох.

Он начал замечать, как его мысли становятся все более отстраненными и вязкими. Он мог часами сидеть в командном отсеке, глядя на проекцию курса, и не видеть ее. Вместо этого в голове медленно прокручивались обрывки воспоминаний, расчетов, фраз, которые он когда-то считал важными. Все это теперь казалось ему мелким и незначительным. Как детские игрушки взрослого человека, который внезапно понял, что игра закончилась много лет назад. Может быть в те старые далекие времена китайцы, подсевшие на опиум, вели себя точно также?

Иногда в такие моменты он ловил себя на странном ощущении, будто он уже умер. Осталась только чистая, холодная пустота. И в этой пустоте не было ни страха, ни отчаяния. Корабль был его гробом, где его отпели и выстрелили в неизвестность и это его вечное чистилище.

Он не боролся с этим состоянием. Не пытался взбодриться, не искал поддержки у Марты, не делился своими мыслями с экипажем. А было с кем делиться? Все заперлись у себя в сознании. Хотя казалось бы, люди должны были жаться друг к другу.

Что-то незримое поглощало его разум. И он не сразу понял, ему не сразу сказали, что это не только влияние расстояния и одиночества в холодном космосе. Что это влияние шума от ретранслятора, к которому они приближались. Нечто из глубины.

***

Через несколько лет полета к Елене заглянула Марта Ковач. Вронская не появлялась на ее сеансах уже почти месяц, и ее почти никто не видел. Экипаж все еще иногда собирался несколько раз в неделю на совместный досуг.

Все-таки человек должен тянуться к человеку. Но Елены среди них не было. Ковач потом увидела перед собой уставшую женщину, которая неотрывно сидела за рабочей поверхностью в шлеме и не двигалась, казалось, пребывая в каком-то трансе. Лишь медленное дыхание, которое поднимало и опускало ее грудную клетку, показывало, что она еще жива и дышит.

На пятом году полета Марта осознала, что наблюдает не за работой экипажа. Она наблюдала за его распадом.

Каждый день она видела, как пять человек медленно, но верно превращаются в нечто иное. И это зрелище завораживало ее все сильнее. И это позволяло ей не расклеиваться, изучение, страстное желание увидеть этот распад.

Марта видела, как Елена Вронская уходит все глубже в свой модуль, словно ныряет в темную воду. Иногда она заставала Елену после долгого сеанса нейроконнекта в изможденном состоянии. Всю бледную, с лихорадочным блеском в глазах, с дрожащими пальцами.

Марта задавала стандартные вопросы, а Елена отвечала коротко, почти механически. И каждый раз Марта чувствовала, что Елена уже не полностью здесь. Часть ее осталась там, в шлеме, который выдавал этот непонятный ей шуме.

Сама того не сознавая, она со временем начала стараться не пересекаться с членами экипажа.

Она поняла это не сразу, но поняла. Чем ближе «Эхо Земли» подходил к цели, тем сильнее Марта Ковач ощущала, что шум действует на команду незримо. Это не было последствием изоляции. Она и люди стали меняться. Появились одинаковые симптомы, какие-то сны, смерти, ощущения распада и энтропии.

Она собрала все данные и поняла, что изменения происходят с экипажем по каким-то другим сценариям, которые не отражают последствия психоза изоляции.

Поначалу она пыталась этому влиянию сопротивляться. Увеличивала физические нагрузки, заставляла себя больше общаться с экипажем, вела подробные записи, пытаясь сохранить хотя бы видимость контроля. Но с каждым месяцем сопротивление становилось все более бесполезным. Она ловила себя на том, что подолгу стоит неподвижно посреди коридора, прислушиваясь к чему-то, чего не существовало в объективной реальности. Иногда ей казалось, что внутри ее головы медленно разворачивается чужая, огромная, равнодушная структура. Это был не звук, не мысль, а нечто среднее между ними.

Пока рано было делиться мыслями с экипажем, но она обязательно разберется с этим вопросом и решит проблему. Она стала ставить на себе эксперименты с препаратами, позволяющими менять ее состояние разума и психики. Кто еще мог помочь экипажу, кроме нее самой?

***

В следующие годы полета Рауль Эстебан еще продолжал сохранять видимость нормальной жизни, аккумулируя внутреннее напряжение в себе. Он вставал не утром, а как проснется, куда ему было спешить, потом шел в инженерный отсек и начинал свой день с привычного ритуала, обхода всех ключевых узлов двигателя.

Он проверял показатели, проводил профилактику, иногда просто сидел рядом с генератором, положив ладонь на теплый корпус, проверяя, бьется ли у него сердце. Эти моменты были для него самыми спокойными. Здесь он чувствовал себя нужным. Здесь он был на своем месте.

Днем он часто готовил. Острый соус из гидропонных перцев, лепешки из синтетической муки, иногда даже подобие тако. Он звал остальных на настоящий ужин и с удовольствием наблюдал, как экипаж ест. В эти минуты он снова становился тем самым шумным, жизнерадостным мексиканцем, каким был когда-то на Земле. Но это было уже очень давно и сейчас закончилось.

Человеческий разум не неприступная крепость, а всего лишь тонкая пленка, разделяющая нас с бездной. И эта пленка уже начала рваться в голове у Рауля Эстебана.

Поначалу это проявлялось в мелких, почти незаметных трещинах. Он стал чаще разговаривать вслух, потом пришли панические мысли. Внезапные, как вспышки, и такие же болезненные.

Иногда он застывал посреди инженерного отсека, глядя на генераторы, и шептал: «Я не хотел… я просто хотел сделать его лучше… зачем мы сюда полезли…»

А потом наступил срыв. Это произошло на седьмом году полета, посреди «ночи». Рауль внезапно выскочил из инженерного отсека с безумными глазами, весь в машинном масле, и начал кричать. Он кричал, что все умрут, что он ему шепчет космос, что они обречены и нужно улетать назад.

— Нас записали! Мы будем шумом! — он кричал, срывая с себя одежду и бегал по коридорам, ударяя кулаками и головой в стены отсека. — Разверните корабль!

Его крики были полны такого животного, первобытного ужаса, что даже японец на мгновение потерял свою обычную холодность. Экипаж отреагировал быстро. Торн и Куросаки с трудом смогли его повалить у кабины управления, а Марта поспешно вколола успокоительное.

Рауль сопротивлялся недолго, силы быстро оставили его. Он осел на пол, все еще что-то бормоча бессвязное, и в конце концов затих.

Теперь он лежал в медицинском отсеке на седативных препаратах. Лицо его было бледным, глаза полузакрыты, взгляд блуждал где-то в потолке. Марта сидела рядом, проверяя показатели. А Рауль иногда тихо, почти по-детски, шептал:

— Не надо туда лететь…прошу… я просто хотел, чтобы мама мной гордилась… зачем мы туда летим…нам нужно возвращаться.

Человек, который когда-то был душой компании на корабле, теперь лежал привязанный к койке, обреченно смотря в потолок и часто плакал, когда никого не было рядом.

***

А Кагэ Куросаки оставался единственным, кто почти не менялся с течением многих лет полета. Японец принимал свою дорогу к цели молча и безупречно.

Он продолжал вставать в одно и то же время, делать упражнения, тщательно бриться и надевать чистый комбинезон. Его движения оставались точными, экономными, почти медитативными.

Он выполнял свою работу, проверял оборудование, готовил буровые комплексы, вел подробные журналы будущих геологических расчетов с той же сосредоточенностью, с какой делал это в первые месяцы.

Для него это было не просто дисциплиной. Это был способ сохранить лицо и достоинство. Он видел, как постепенно все вокруг него меняются и ему было жаль, что он считал этих людей сильными. Как быстро они сломались и стали теми, кто есть.

Он еще не осознавал, как сильно его воля боролась с тем неизвестным, что пыталось поглотить экипаж своим шумом. Борьба проявлялась в паузах. В тех долях секунды, когда Кагэ, стоя перед своим бонсаем, вдруг замирал с кисточкой в руке и смотрел на маленькое дерево так, будто видел в нем всю свою жизнь.

— Они все умрут, вместе с тобой, — шептал голос в его голове. — Кто будет заботиться о твоей семье?

Кагэ Куросаки всегда гордился тем, что умел принимать решения и не жалеть о них. Но здесь, в бесконечной тишине корабля, где не было ни дня, ни ночи, ни нормального течения времени, его железная воля начала давать первые, почти невидимые трещины. По ночам, когда корабль погружался в сон, он иногда лежал с открытыми глазами и думал о семье. О том, как любимая жена в последний раз смотрела на него. О том, как его дети пытались не заплакать и все равно расплакались. Как он их ободрил.

Эти воспоминания, которые раньше давали ему силы, теперь начали причинять тихую и глубокую боль. «Я бросил их, — думал он в такие моменты. — Я выбрал долг перед страной и наукой вместо того, чтобы остаться с ними. И теперь они там одни, а я здесь… лечу к чему-то, чего даже не понимаю». А потом раздались безумные крики в коридорах, и он выскочил, увидев обезумевшего Рауля и испуганные глаза Елены, которая стояла рядом в какой-то растерянности.

С тех пор он не позволял слабости проникнуть дальше, ведь это ничего бы не изменило. Он заходил навещать Рауля, но из корыстных побуждений, он брал из медицинского отсека мотивацию, пример того, что с ним станет, если он предаст свои принципы и даст слабину.

Когда Марта Ковач пыталась заговорить с ним по душам, он отвечал вежливо, но твердо:

— Все в порядке, доктор. Лучше займитесь Раулем.

Иногда, во время медитации, вместо привычного спокойствия в голову приходили нежеланные образы. Как его дети растут без него, как любимая жена стареет в одиночестве, как его могила останется пустой, потому что тело никогда не вернется на Землю. Эти мысли он гнал изо всех сил, но они возвращались. Все настойчивее и болезненнее. Тем чаще он навещал мексиканца и мрачно слушал его бормотания и всхлипы.

Кагэ начал замечать за собой мелкие, но тревожные признаки. Иногда его руки слегка дрожали, когда он над чем-нибудь работал. В голове появился непонятный ему шепот, приятный и в тоже время скрежещущий, это можно сравнить со звуком вилки, которой ведут по тарелке. Он отвечал, то ли обращаясь к кому-то, то ли к самому себе:

— Я ни о чем не жалею… Я не должен жалеть. Это мой долг. Мой путь.

Но почему тогда… почему так тяжело? Он закрывал глаза и пытался вернуть привычное состояние спокойствия. Но впервые за многие годы это начало даваться ему с трудом. Внутри него уже давно поселилось то, чего он боялся больше всего. Это было туманное, странное сомнение. Сомнение в том, правильно ли он выбрал путь. Сомнение в том, стоило ли вообще лететь. Сомнение в том, что путь, которому он посвятил всю жизнь, действительно ведет куда-то, кроме неизвестной пустоты.

Кагэ Куросаки все еще оставался самым сильным и дисциплинированным человеком на корабле. Но впервые в жизни он начал чувствовать, что стал безмерно уставать, что груз мыслей медленно перевешивает всю его железную волю. Он продолжал выполнять свой долг. Продолжал идти по пути. Но с каждым прожитым месяцем этот путь становился все длиннее, все тяжелее и все менее понятным. Что он тут делал и зачем, шепталось неизвестное в его снах, пока он спал. Но каждое утро японец сидел в одиночестве в одно и тоже время, принимая завтрак и думая о чем-то своем. Вокруг больше никого не было.

Глава 7. Последние годы полета. Прибытие.

Марта Ковач постепенно начинала осознавать, в этом безмолвном вакууме корабля, где каждый вдох отдавался эхом в металлических переборках, что происходит аномальное изменение, которое не поддается ее логическим цепочкам. Она пщутила, как невидимая сила начинает медленно размывать границы и ее разума. Сигнал, этот чужеродный, настойчивый резонанс, проникал сквозь стены, сквозь плоть, сквозь саму ткань сознания, превращая экипаж в тени прежних людей. И с этим нужно было что-то делать, что-то менять.

Она заперлась в медицинском отсеке «Эха Земли», словно в последнем бастионе человечества, среди ледяной пустоты этого холодного и чужого им космоса. Здесь, среди холодного блеска инструментов и мерцающих экранов, она отказалась от нейроакустических иллюзий и фильтров, которые лишь отсрочивали неизбежное. Ее путь изучения и поиска антидота лежал глубже, в химической архитектуре мозга, в те древние, как сама жизнь, механизмы, что таились внутри каждого из них.

За долгие месяцы, когда корабль плыл сквозь беззвездные бездны, она перебрала десятки комбинаций, как алхимик, ищущий философский камень в лабиринте нейронных сетей. Она часами вглядывалась в данные нейромониторинга, в призрачные графики, танцующие на экранах, моделируя, как неведомый сигнал, подобно невидимой гравитационной волне, усиливает подкорковые бездны и гасит свет префронтальной коры.

Марта искала вещество, способное разорвать эту незримую цепь, разрубить узел, связавший их разумы с чуждой гармонией космоса. Сначала она обратилась к ГАМК-агонистам и модуляторам глутамата, осторожно, словно касаясь хрупкой паутины.

Затем ввела в уравнение экспериментальные ноотропы из засекреченных военных архивов, субстанции, рожденные в тиши земных лабораторий.

Иногда Марте казалось, что медицина с самого своего рождения играла в бога, решая кому жить, а кому умирать. Продлевали жизнь тем, кому судьбой было уготовано покинуть мир гораздо раньше. Эта помпезность, величие человечества служили одним из столпов достижения цивилизации.

Каждый новый состав она испытывала на себе, малыми дозами, с той же тщательностью, с какой астроном выверяет телескоп перед взглядом в глубокий космос. Она вела отдельный журнал по старинке, записывая все данные в толстую тетрадь. Каждая запись становилась главой в хронике борьбы с невидимым врагом: номера, формулы, побочные эффекты, колебания собственного пульса, сны, что приходили после.

На двадцать седьмой попытке произошло первое ощутимое изменение. Шум в голове, этот вечный, всепоглощающий гул, подобный далекому реву умирающей звезды, вдруг отступил.

Но Марта не позволила себе радоваться. Слишком часто за последние месяцы надежда оборачивалась очередной иллюзией. Каждый раз ей казалось, что шум становится тише, что мысли вновь складываются в привычную последовательность, но проходило несколько часов, иногда сутки, и все возвращалось с новой силой. Словно сам источник этого шума позволял ей ненадолго перевести дыхание, чтобы затем вновь сжать разум в своих невидимых тисках.

Она ждала. Двадцать четыре часа. Сорок восемь. Семьдесят два. Все это время она не покидала медицинский отсек. Сон превратился в короткие, тревожные провалы сознания прямо за рабочим столом.

Просыпаясь, Марта первым делом проверяла показатели собственной электроэнцефалограммы, уровень кортизола, вариабельность сердечного ритма и результаты когнитивных тестов, которые запускала каждые четыре часа.

Она заставляла себя решать логические задачи, запоминать длинные последовательности символов, воспроизводить услышанные за день разговоры почти дословно. Ошибок стало меньше. Но они не исчезли.

Иногда среди вычислений возникали чужие мысли. Или ей только казалось. На третий день, анализируя собственные записи, Марта вдруг обнаружила страницу, полностью исписанную аккуратным почерком. Формулы, комментарии, расчеты. Она не помнила, когда писала их.

Сердце неприятно сжалось. Несколько минут она неподвижно сидела над тетрадью, пытаясь восстановить события предыдущего вечера. В памяти зияла небольшая пустота длиной около двадцати минут. Достаточно, чтобы усомниться в себе. Недостаточно, чтобы понять, было ли это следствием болезни или обычного переутомления. Она перечеркнула весь эксперимент красной линией.

— Недостоверно, — тихо произнесла Марта.

Формулу пришлось менять заново. Еще две недели ушли на подбор концентраций. Увеличение дозы действительно почти полностью подавляло шум, но вместе с ним исчезали эмоции. Мир становился удивительно спокойным, лишенным тревоги и боли, однако вместе с этим исчезала и способность принимать быстрые решения, что было недопустимо для экспедиции. Мысли текли медленно, словно через густую прозрачную жидкость.

Уменьшение дозировки возвращало ясность. И вместе с ней возвращался шум. Она искала не лекарство от страха. Она искала возможность остаться человеком.

На тридцать второй серии испытаний появились первые серьезные побочные эффекты. Уже через час после введения препарата руки начали мелко дрожать. Пульс поднялся почти до ста сорока ударов. Перед глазами поплыли темные пятна, а пространство медицинского отсека на несколько секунд словно потеряло глубину. Марта успела схватиться за край стола прежде, чем ноги перестали ее слушаться.

Очнулась она на полу. Диагностическая система спокойно сообщала о кратковременной потере сознания продолжительностью две минуты сорок три секунды. Она долго сидела, прислонившись к шкафу с медикаментами, глядя в одну точку. Впервые за все время ей стало по-настоящему страшно.

Не умереть. Ошибиться. Если препарат так действует на здоровые участки мозга, что произойдет с человеком, уже ослабленным воздействием сигнала? Ответа не существовало. Позже вечером она собрала экипаж. Не было только Рауля, который спал под седативными препаратами.

Торн молча слушал доклад, не перебивая. Когда Марта закончила, в кают-компании повисла тяжелая тишина. Первым заговорил японец Кагэ.

— То есть вы сами не уверены, что оно работает?

Она честно покачала головой.

— Нет.

— Тогда почему мы вообще должны это обсуждать? — устало спросил Торн, почесав голову.

— Потому что без лечения мы становимся все хуже с каждым днем.

— А с лечением?

Марта задержала взгляд на графиках:

— Не знаю.

Елена, явно недовольная тем, что ее отвлекают от работы, усмехнулась:

— Великолепно. Вы предлагаете нам стать добровольцами в эксперименте.

— Мы уже добровольцы, — спокойно и устало ответила Марта. — Просто эксперимент начался задолго до того, как мы это поняли.

Кагэ долго рассматривал результаты нейромониторинга.

— Если препарат не поможет?

— Тогда шум продолжит усиливаться. А если поможет наполовину, это значит, у нас появится время.

Торн устало поднялся из-за стола. Он несколько секунд смотрел на Марту, словно пытаясь понять, насколько она сама верит в собственную работу.

— Один вопрос, доктор.

— Да.

— Вы готовы ввести препарат себе еще раз?

Марта ответила не сразу. Страх никуда не исчез. Он стоял рядом с ней так же отчетливо, как и несколько минут назад.

— Даже если следующая доза окажется смертельной?

Она медленно кивнула.

— Тогда начинайте, делайте так, как сочтете нужным. Я согласен.

Именно в этот момент капитан понял, что перед ним не человек, отчаянно цепляющийся за красивую научную гипотезу. Перед ним стоял врач, который уже заплатил за каждую строчку своей формулы собственным телом, собственным разумом и месяцами одиночества среди холодного света медицинского отсека, и все ради спасения экипажа.

Марта с новой сосредоточенностью принялась за финальную формулу, которую назвала «Антишум-99», скромное, почти военное имя для хрупкого щита против неизвестности.

Это была изящная триада: мощный ГАМК -агонист нового поколения, селективный модулятор НМДА-рецепторов и экспериментальный нейропротектор, оберегающий гиппокамп от хронического шторма стресса, будто дамба против приливов напора чужой воли.

Она провела серию тестов на себе с почти ритуальной точностью, подбирая дозу так, будто настраивала чувствительный прибор для регистрации едва уловимых колебаний реальности.

Следила за сердцебиением, за ритмами сна, за тончайшими движениями когнитивных функций. Когда формула обрела полную завершенность, Марта вышла из своего убежища.

Сначала она направилась к Торну. Командир смотрел на нее долгим, тяжелым взглядом, в котором сквозила усталость целой жизни.

Марта ввела препарат лично, наблюдая, как жидкость исчезает в вене, как капля надежды в океане отчаяния. Через неделю Торн впервые за многие годы полета улыбнулся улыбкой человека, вспомнившего, что он все еще жив.

Потом пришел черед Рауля, которого так и не перевели из медицинского остека. Инженер сначала отказывался, кричал, плакал, совершенно потеряв всякий здравый смысл. Не помогали ни долгие разговоры, где слова Марты звучали мягко и успокаивающе, ни убеждения капитана.

Тогда Торн просто ввел ему седативное и строго посмотрев на Марту, произнес:

— Делайте свою работу. Не время для сантиментов.

После процедуры, Марта подошла к капитану, чтобы высказать ему свои претензии.

— Так не делается, никто не имеет право лишать другого человека воли и выбора.

— Это корабль с четкой миссией, — с привычным спокойствием ответил Алексей Торн, прежняя сила и тонус вернулись к нему. — Я решаю здесь, как и что делать. Ваше дело выполнять приказы. Рауль был слаб и подвержен влиянию по вашим же словам. О какой свободе выбора идет речь?

Уже на следующий день Рауль себя ощутил значительно лучше, а через несколько дней смог выйти наружу и неловко поздороваться с членами экипажа. Сейчас ему было стыдно за свое поведение и срыв, но его успокоили, сказав, что вины никакой нет.

Для Кагэ сделали дозы меньше, он не был подвержен так сильно источнику шума из ретранслятора, но согласился для профилактики. В глубине души он знал, что даст слабину, что его постепенно размажет этот фон. В конце концов они летят к чему-то грандиозно-неизвестному, а он всего лишь обычный человек.

Елена же воспротивилась и категорически отказалась принимать этот препарат.

— Не имеете права, — жестко, словно топором, отсекла она доводы Марты и приказ капитана, — я в сознании, исполняю свои обязанности. У вас нет оснований как-то воздействовать на меня.

— В любой момент ты можешь сорваться, команда должна быть уверена в тебе.

— Если вы это сделаете, капитан, — Елена внимательно посмотрела ему в глаза, — вы лишите меня работы. А значит, я устрою саботаж. Мне уже будет все равно. Рекомендую еще раз подумать над тем, стоит ли прибегать к мерам, в которых мы не нуждаемся.

Марта Ковач проводила ежедневный мониторинг и видела, как медленно выравнивались линии жизненных и психологических показателей экипажа, принявшего ее лечение.

Она не ощущала триумфа, но в ней поселилось облегчение, какое испытывает путник, нашедший временный приют в бесконечной ночи. Она была здесь не зря, кто знает, чем бы все закончилось, если бы она бы не задумалась над лекарством. Никто подумать не мог, что шум может так влиять. Незримо и монументально.

Корабль продолжал свой путь сквозь безмолвные просторы, а внутри людей, спасенных химией и волей, медленно возрождалась та хрупкая искра, что отличает человека от пустоты.

***

Когда «Эхо Земли» вышел из режима Алькубьерре, Вселенная вокруг них изменилась не постепенно, а мгновенно и необратимо. Они оказались не в пустой области космоса. Они оказались внутри чего-то. Перед ними висел ретранслятор. Или то, что они до последнего называли ретранслятором. Гигантская черная сфера диаметром почти три тысячи километров, идеально гладкая, без единой отметины, без отражений, без теней.

Она не блестела и не поглощала свет. Она просто была. Словно сама пустота решила принять форму и теперь молча смотрела на них. Корабль замер в нескольких тысячах километров от нее. Двигатели корабля устало молчали.

Никто не отдавал приказов. Все пятеро членов экипажа просто стояли у иллюминаторов и смотрели на цель путешествия.

Сфера не двигалась, ее шум стал ощутимей, словно проник внутрь мозга, но теперь не воздействовал. Она просто существовала в своей, математически совершенной геометрии. И от этого совершенства становилось по-настоящему страшно. Потому что такая форма не могла возникнуть случайно. Такая форма могла быть только создана.

А потом корабль ощутил импульс и воздействие. Сначала это было легкое, почти приятное головокружение. Потом наступило ощущение, что пространство вокруг корабля стало плотнее. Словно они оказались внутри огромного, невидимого пузыря. А затем шум перестал быть в привычном понимании звуком, он стал состоянием. Он вошел напрямую в сознание людей. Каждый член экипажа почувствовал это по-своему.

Воздействие исчезло так же внезапно, как и возникло, однако никто из них не испытал облегчения. Оно не ушло бесследно, а словно отступило на ту глубину сознания, где человеческий разум уже не способен различать источник собственных мыслей и навязанных извне ощущений.

Каждый понимал, что произошедшее нельзя объяснить ни кратковременным нервным перенапряжением, ни последствиями длительного перелета. Это было прикосновение к чему-то совершенно иному, существование чего до настоящего момента казалось возможным лишь в теоретических рассуждениях и самых смелых гипотезах.

Среди присутствующих воцарилась необычная тишина. Работали системы жизнеобеспечения, мерно вращались вентиляторы охлаждения, на дисплеях непрерывно обновлялись телеметрические данные, но привычный механический ритм корабля неожиданно приобрел странную неуместность.

Казалось, сама техника понимала, что оказалась свидетелем явления, для описания которого у человечества еще не существовало ни языка, ни научных терминов.

Черная сфера продолжала неподвижно висеть перед ними в своей огромной величественности. Ее поверхность оставалась идеально гладкой и не содержала ни единой детали, за которую мог бы зацепиться взгляд наблюдателя.

На ней отсутствовали признаки конструкции, технологические швы, элементы обслуживания, следы микрометеоритной эрозии или хотя бы малейшая неоднородность материала. Чем дольше экипаж смотрел на объект, тем сильнее возникало ощущение, что перед ними находится не созданная кем-то конструкция, а геометрическая идея, воплощенная непосредственно в пространстве. Или это была идеально отточенная космосом фигура и ничего рукотворного не было, кроме их ожиданий?

Елена первой нарушила возникшее оцепенение, активировав полный комплекс научных исследований. В работу последовательно включились спектрометры, гравитационные сенсоры, лидарные установки, нейтринные детекторы и системы квантовой интерферометрии.

Потоки информации почти мгновенно заполнили центральные экраны, однако вместо ожидаемого уточнения картины каждый новый массив данных лишь увеличивал количество противоречий. Масса объекта не соответствовала регистрируемому гравитационному полю, тепловое излучение находилось практически на уровне абсолютного нуля, хотя отдельные участки поверхности демонстрировали кратковременные энергетические всплески, происхождение которых невозможно было определить.

Лазерные дальномеры с безупречной точностью фиксировали расстояние до сферы, однако спустя несколько секунд выдавали уже иные значения, несмотря на отсутствие какого-либо относительного движения. Даже внутренние системы корабля начали вести себя необычно. Атомные часы, синхронизированные еще перед вылетом с точностью до миллиардных долей секунды, впервые за весь полет продемонстрировали расхождение.

Искусственный интеллект несколько раз перестраивал трехмерную модель объекта, но каждая новая реконструкция не совпадала с предыдущей, словно вычислительные алгоритмы анализировали различные физические объекты, одновременно находящиеся в одной и той же области пространства.

Ни одна диагностическая программа не обнаружила неисправностей оборудования, и именно это обстоятельство производило наиболее тревожное впечатление.

Капитан и команда молча наблюдали за поступающими данными, однако цифры почти перестали иметь для них значение. Они начинали ощущали, что научные методы, которыми человечество пользовалось столетиями, здесь постепенно утрачивают свою объяснительную силу. Не потому, что они были ошибочны, а потому, что впервые столкнулись с явлением, возникшим, возможно, задолго до появления самой человеческой науки.

Куросаки внезапно поразило неожиданное чувство собственного масштаба. Все достижения цивилизации, которыми люди привыкли гордиться, от освоения планет, создание искусственного интеллекта, управление термоядерной энергией до преодоления светового барьера, все это внезапно показались лишь первыми неуверенными шагами ребенка, случайно оказавшегося перед объектом, смысл которого находился далеко за пределами его понимания. Понимания всех людей.

Торн испытывал похожее ощущение, хотя воспринимал его иначе. За десять лет экспедиции он привык считать конечную точку маршрута целью путешествия, однако теперь ясно осознавал, что все пережитые трудности представляли собой лишь подготовку к настоящей встрече.

Они прибыли не к очередному космическому объекту, который предстояло исследовать, измерить и классифицировать. Перед ними, он был уже уверен, находилось свидетельство существования разума или технологии, превосходивших человеческое понимание настолько же, насколько первые каменные орудия отличаются от современных звездолетов.

Именно это обстоятельство одновременно внушало страх и почти детский восторг первооткрывателя, которому выпало увидеть не просто неизвестное, а границу, за которой заканчивалась вся прежняя история человеческих знаний. Лишь спустя несколько минут Торн отвел взгляд от обзорного экрана. Он понимал, что дальнейшие решения должны приниматься не под влиянием эмоций, а на основании холодного расчета, хотя впервые за всю свою карьеру не мог избавиться от ощущения, что никакой существующий протокол не способен предусмотреть встречу с подобным объектом. Именно поэтому он распорядился собрать экипаж в совещательной комнате, где каждому предстояло высказать собственную оценку происходящего прежде, чем они сделают следующий шаг навстречу неизвестности.

Глава 8. Ретранслятор.

Совещательная каюта впервые за весь полет казалась тесной. Еще несколько дней назад каждый из них был участником очередного этапа длительной экспедиции, подчиненной своему распорядку, расписанию исследований и давно ставшим привычными обязанностям, которые вошли в привычное русло после внедрения лекарства Ковач для всех членов экипажа.

Теперь же все прежние задачи словно перестали существовать. За тонкой переборкой корабля, всего в нескольких тысячах километров, неподвижно висел объект, ради которого человечество построило «Эхо Земли», десятилетие полета, расходы колоссальных ресурсов людской цивилизации и отправка пятерых людей в путешествие, не обещавшее возвращения. И вот, цель наконец оказалась достигнута.

В центре помещения медленно вращалась голограмма черной сферы. Компьютер непрерывно перестраивал модель, добавляя новые данные дистанционных измерений, однако сама модель почти не менялась. Идеальная геометрия. Абсолютно гладкая поверхность. Ни единой детали, за которую мог бы зацепиться человеческий взгляд. Она выглядела настолько простой, что именно эта простота казалась всем присутствующим противоестественной. Люди не создавали подобных объектов…природа вселенной тоже.

Елена уже несколько минут молча изучала телеметрию. Ее пальцы быстро двигались над сенсорной панелью, открывая новые графики, спектры и расчеты. Она не замечала никого вокруг. Перед ней находилось самое большое научное открытие в истории цивилизации, и сейчас оно существовало только для нее одной.

Рауль нервно расхаживал вдоль стены. Иногда он бросал взгляд на обзорный экран, словно надеялся увидеть хоть какое-нибудь движение. Хоть малейший признак жизни. Но сфера продолжала безмолвно висеть в пустоте, вызывая тревогу именно своим абсолютным спокойствием.

Куросаки сидел неподвижно, сцепив пальцы в замок. Он не смотрел на приборы. Его внимание было приковано к математической модели объекта, медленно вращавшейся над столом. Чем дольше он всматривался в нее, тем сильнее ему казалось, что человеческий мозг просто отказывается воспринимать подобную правильность. Возможно, это и есть то самое непостижимое совершенство, к которому стремилось человечество, и он сам?

Марта почти не участвовала в обсуждении. Перед ней находились результаты последних обследований экипажа. Несмотря на действие препарата, показатели нейронной активности у каждого изменились после встречи с ретранслятором. Совсем немного, это даже можно было списать на стресс или эмоциональное перенапряжение. Но совпадение наблюдалось сразу у всех пятерых. Она не любила совпадения.

Дверь бесшумно открылась. В помещение вошел Торн. Он не торопился занимать место во главе стола. Вместо этого медленно подошел к обзорному иллюминатору. Некоторое время капитан просто смотрел на черную сферу, словно пытался избавиться от странного чувства, которое преследовало его с момента выхода из режима Алькубьерре.

За годы службы он видел многое, но все увиденное подчинялось одной простой сути, что Вселенная существовала сама по себе, безразличная к человеку.

Этот объект вызывал совершенно другое ощущение. Впервые за долгую карьеру Торн не чувствовал себя наблюдателем природы. Он ощущал присутствие чужой воли. Не враждебной и не доброжелательной. Просто бесконечно древней. Он медленно отвернулся, стряхивая наваждение. Капитан занял свое место и вывел на центральный экран маршрут челнока. Белая линия соединяла корабль и поверхность сферы. Несколько секунд он молча смотрел на схему. Потом одним движением руки закрыл ее.

— Мы никуда не летим. — Слова прозвучали спокойно. Настолько спокойно, что сначала никто даже не понял их смысла.

Разговоры сразу стихли. Первой нарушила молчание Елена:

— Простите... — она недовольно подняла взгляд. — Что вы сказали?

— Высадки не будет.

Рауль удивленно нахмурился.

— Совсем?

— Пока нет. Мы достигли цели экспедиции. Очевидно, что перед нами находится, вероятно, единственный искусственный объект внеземного происхождения, который человечество когда-либо встретило собственными глазами. Мы обязаны начать исследование немедленно. Перед высадкой, нам нужно провести измерения, чтобы понимать то, с чем мы столкнулись.

— Дистанционные измерения нельзя назвать исследованием. Мы рискуем потерять время…

Капитан покачал головой:

— Времени у нас предостаточно.

Он вывел на экран служебный документ, который экипаж не открывал уже много лет. Высветилась надпись «Протокол первого контакта с объектами неизвестного происхождения.» Белые строки медленно поползли вверх.

— Этот документ составляли люди, которые прекрасно понимали одну простую вещь, — произнес Торн. — Если человечество когда-нибудь действительно встретится с чем-то подобным, самой большой опасностью станет не неизвестная технология. — Он сделал небольшую паузу. — Самой большой опасностью станет человеческое любопытство.

В каюте стало тихо. Даже Елена перестала возражать. Торн продолжил не сбавляя темпа:

— С этого момента вводится режим полного научного карантина объекта. В течение ближайших сорока восьми часов никто не приблизится к сфере ближе расчетной безопасной дистанции. Если потребуется, срок будет увеличен до семидесяти двух часов.

— Вы действительно считаете, что за трое суток мы узнаем достаточно? — спросила неуверенно Марта Ковач.

Торн задумчиво посмотрел на черную сферу за иллюминатором.

— Нет. Но основные данные будут добыты. Сейчас мы не знаем, существует ли вокруг нее радиационное поле. Не знаем, как устроена ее гравитация. Не знаем, активна ли она. Не знаем, способна ли изменять пространство, время или человеческое сознание. Мы даже не можем с уверенностью сказать, действительно ли видим перед собой сферу, а не то, что позволяет увидеть наш мозг, — он обвел взглядом экипаж. — А вы предлагаете мне посадить челнок на поверхность объекта, происхождение которого старше всей известной истории человечества. Похоже, все забыли основы экспедиционной деятельности.

— Не у всех такой опыт имеется, как у вас, — едко ответила Вронская, но больше недовольства высказывать не стала, молча согласившись с планом.

Постепенно к каждому приходило яркое осознание, что они прибыли не на очередную научную станцию. Не на планету и не к астероиду. Они стояли на пороге неизвестности, рядом с которой все человеческие знания внезапно стали казаться удивительно маленькими. И именно поэтому Торн не собирался позволить азарту ученых принять хотя бы одно решение раньше холодного расчета. Никто больше не пытался возражать.

Торн активировал голограмму сферы. Теперь над столом возникло не только изображение самого объекта, но и окружающее его пространство. Тысячи километров пустоты, испещренные условными линиями орбит, секторами обзора и расчетными траекториями автоматических аппаратов.

— Начинаем с полного картографирования района, — произнес Торн. — Пока мы не будем изучать сам ретранслятор. Сначала нам необходимо понять, что находится вокруг него.

Елена вопросительно посмотрела на капитана:

— Вы предполагаете наличие защитной системы?

— Я предполагаю все. — Он увеличил изображение. — Если этот объект искусственный, значит, его кто-то создал. Если его создали, он мог выполнять определенную функцию. Если он до сих пор существует, нельзя исключать, что часть его систем все еще работает. Мы обязаны исходить из наихудшего сценария.

Рауль задумчиво кивнул:

— Автоматические платформы, системы обороны, поля, которые мы пока не способны обнаружить...

— В этом есть смысл, — Куросаки уже работал с консолью. На обзорных экранах одна за другой появлялись схемы будущих измерений. Пространство вокруг сферы стремительно покрывалось разноцветной сеткой.

— Разобьем окружающий объем на сектора, — предложил он. — Начнем с внешней границы и будем постепенно сужать область исследования. Если где-то существуют аномалии, мы увидим, как меняются их параметры при приближении.

— Одобряю, — коротко ответил Торн.

Елена молча подключилась к расчетам. Раздражение постепенно уступало место профессиональному интересу. Она слишком хорошо понимала цену подобных исследований. Любая ошибка, допущенная сейчас, могла дорого обойтись позже. На центральном экране одна за другой вспыхивали строки программы дистанционного обследования. Лидарное сканирование, многодиапазонная радиолокация, инфракрасная съемка, гравитационное картографирование., спектральный анализ, регистрация магнитных аномалий, нейтринное наблюдение, пассивный радиомониторинг. Использовали все возможные инструменты. Список казался бесконечным.

Почти сразу корабль изменился. До этого момента «Эхо Земли» словно замер перед неизвестностью, но теперь внутри него снова ощущалась привычная жизнь исследовательского судна. По корпусу прокатились едва заметные вибрации. Включились дополнительные вычислительные кластеры.

Системы охлаждения увеличили мощность, отводя тепло от научных комплексов. Тысячи процессоров начали одновременно обрабатывать поступающие данные. Первым заработал лидар. Несколько узконаправленных лазерных импульсов бесшумно покинули корабль и устремились к сфере. Свет преодолел разделявшее их пространство менее чем за долю секунды.

Возвратные сигналы появились практически мгновенно. Компьютер построил первую модель. Идеальная сфера. Диаметр в две тысячи девятьсот девяносто восемь километров. Погрешность менее трех сантиметров.

Вторая серия импульсов ушла по тем же координатам. Через несколько секунд компьютер вывел новую модель. Диаметр в две тысячи девятьсот девяносто восемь километров и семьдесят один сантиметр.

Елена нахмурилась.

— Странно.

— Ошибка измерения? — спросил Рауль.

— Лидар откалиброван перед каждым циклом, — она покачала головой. — Такая разница невозможна. Еще раз.

Третье измерение. Теперь диаметр уменьшился почти на метр. В помещении стало заметно тише. Куросаки внимательно посмотрел на поток телеметрии.

— Прибор исправен.

— Проверить калибровку.

— Уже проверил.

— Лазер?

— Работает штатно.

Все присутствующие несколько секунд молча рассматривали цифры. Потом Торн неожиданно улыбнулся той самой улыбкой ученого, который столкнулся с невозможным:

— Если верить приборам... поверхность не меняет форму и объект неподвижен. Получается, что лазер каждый раз проходил немного разное расстояние до одной и той же точки идеально неподвижной поверхности.

Законы геометрии не допускали подобного. Даже если сфера медленно вращалась, подобное отклонение было невозможно. Торн некоторое время смотрел на цифры, затем негромко произнес:

— Продолжайте измерения. Один результат может быть ошибкой. Десять тысяч результатов уже становятся закономерностью.

Был запущен непрерывный цикл сканирования. За обзорным иллюминатором черная сфера продолжала неподвижно висеть в безмолвии космоса. Она не реагировала на лучи лидаров, на радиолокационные импульсы и пристальные взгляды людей. Если она и замечала их присутствие, то ничем этого не показывала. Именно это спокойствие тревожило сильнее всего. Оно было спокойствием горы перед муравьем, океана перед каплей дождя или самой Вселенной перед существом, которое только начинало задавать свои первые вопросы.

После первых аномалий работа лишь ускорилась. Теперь уже никто не пытался спорить с решениями капитана. Любопытство не исчезло, но уступило место профессиональной осторожности. Каждый новый результат заставлял относиться к ретранслятору не как к находке, а как к неизвестной среде, где привычные представления о физике могли оказаться бесполезными. В течение следующих часов научные комплексы «Эха Земли» работали практически без перерыва. Последовательно задействовали весь исследовательский потенциал корабля.

Радиолокационные станции обследовали пространство вокруг сферы в десятках диапазонов, пытаясь обнаружить скрытые конструкции, обломки, спутники или хотя бы малейшие признаки искусственной активности. Лидары продолжали строить трехмерную модель поверхности, а инфракрасные камеры фиксировали тепловую картину объекта с точностью до тысячных долей градуса. Гравиметры несколько раз перестраивали модель окружающего пространства.

Полученные результаты по-прежнему не укладывались в рамки известных физических законов. Расчетная масса объекта менялась от цикла к циклу, хотя сама сфера оставалась неподвижной. Компьютер не обнаруживал неисправностей приборов, и именно это производило наиболее тревожное впечатление.

Марта тем временем контролировала совершенно другой фронт работы. Ее интересовал уже не ретранслятор, а люди. После первого импульса она повторно обследовала каждого члена экипажа, сравнивая свежие показатели с теми, что были получены еще до выхода из режима Алькубьерре.

Электроэнцефалограммы, когнитивные тесты, гормональный фон, скорость реакции, кратковременная память. Любое, даже самое незначительное отклонение, фиксировалось в медицинском журнале. Объективных признаков ухудшения состояния она не обнаружила, однако интуиция опытного врача подсказывала, что организм каждого уже испытал воздействие, последствия которого могут проявиться значительно позже. Нужно будет увеличивать дозу, чтобы нивелировать близкое воздействие объекта.

Одновременно исследователи сосредоточились на анализе всех видов электромагнитного излучения. Они последовательно прослушивали пространство вокруг ретранслятора, меняя диапазоны от сверхдлинных радиоволн до жесткого гамма-излучения.

Несколько раз казалось, что аппаратура фиксирует слабые периодические колебания, однако повторные проверки неизменно показывали, что источником оказывается собственный корабль.

Ретранслятор оставался безмолвным, словно не был тем самым источником шума, что привел их сюда. Если он и функционировал, то делал это совершенно иными способами, недоступными человеческим приборам и не на таких расстояниях или экипаж полностью адаптировался, никто не мог точно сказать, что произошло.

Не меньшие усилия были направлены на поиск любых признаков биологической опасности. Анализаторы непрерывно исследовали окружающее пространство на наличие свободных молекул, сложных органических соединений, микроскопических частиц и газовых выбросов. Все результаты оказывались отрицательными. В радиусе нескольких тысяч километров царил почти идеальный вакуум.

Лишь после завершения основного цикла дистанционных исследований Торн разрешил перейти к следующему этапу. Из внутренних ангаров были подготовлены пять автономных исследовательских аппаратов. Каждый размером не больше спасательной капсулы, они несли собственный набор специализированных приборов и могли действовать независимо друг от друга в течение нескольких суток. Один предназначался для детальной съемки поверхности, второй должен был измерить гравитационное поле на малых дистанциях, третий был предназначен провести спектральный анализ материала, четвертый для исследования магнитных аномалий, а пятый оборудовали манипулятором, способным впервые коснуться поверхности неизвестной конструкции.

Когда последние проверки были завершены, в центральном отсеке вновь собралась вся команда. На этот раз никто уже не говорил о высадке. Все понимали, что первым к ретранслятору должны отправиться машины. Если даже они не смогут объяснить природу объекта, значит, человечеству предстояло столкнуться с загадкой, к которой оно оказалось не готово.

Запуск аппаратов оказался последней задачей, которую экипаж выполнял с привычной уверенностью. За годы экспедиции подобные автоматические комплексы десятки раз отправлялись к астероидам, ледяным спутникам и кометам, самостоятельно строили карты поверхности, анализировали состав пород и возвращали на корабль огромные массивы научной информации. Их программное обеспечение непрерывно совершенствовалось еще на Земле, а вычислительные мощности позволяли принимать решения быстрее любого человека. Именно поэтому никто не сомневался, что первыми к ретранслятору должны приблизиться машины. Если человечество и обладало инструментом, способным без риска прикоснуться к неизвестному, то сейчас он находился в грузовом отсеке «Эха Земли».

После открытия внешних створок ангара пять исследовательских аппаратов один за другим плавно покинули корабль. Электромагнитные направляющие придали им первоначальное ускорение, после чего каждый включил собственные микродвигатели и начал выполнять заранее рассчитанную программу сближения. Компьютер намеренно развел их по различным траекториям. Первый должен был построить максимально детальную трехмерную модель поверхности, второй исследовал гравитационное поле на малых дистанциях, третий занимался спектральным анализом материала оболочки, четвертый непрерывно регистрировал любые изменения электромагнитной обстановки, а пятый нес на борту выдвижной контактный манипулятор и комплект высокоточных датчиков, предназначенных для первого физического взаимодействия с ретранслятором. Если все пройдет успешно, именно этот аппарат должен был стать первым изделием человеческой цивилизации, коснувшимся конструкции ретранслятора.

Первые часы наблюдений не принесли ничего неожиданного. Аппараты уверенно занимали расчетные позиции, телеметрия поступала непрерывным потоком, а вычислительный комплекс корабля буквально захлебывался в количестве поступающих данных. Постепенно на центральном экране росла цифровая модель объекта. Каждое новое изображение имело все более высокое разрешение, позволяя различать детали размером в считанные сантиметры. Именно тогда исследователи впервые заметили то, чего не смогли увидеть при наблюдении с большого расстояния. Поверхность сферы вовсе не была идеально гладкой. Она оказалась покрыта тончайшей сетью пересекающихся линий, настолько ровных и правильных, что их невозможно было объяснить естественными процессами. Геометрический рисунок охватывал весь ретранслятор, образуя гигантскую структуру, напоминавшую одновременно микросхему, кристаллическую решетку и архитектурный чертеж. Компьютер последовательно проверил несколько тысяч моделей происхождения этих линий и отверг каждую из них. Вероятность их искусственного происхождения превысила девяносто девять процентов.

Продолжая обследование, аппараты обнаружили еще одну особенность. В разных частях поверхности через равные интервалы располагались круглые образования диаметром около тридцати метров. На первый взгляд они почти не отличались от окружающего материала, однако инфракрасные камеры зарегистрировали едва заметную разницу температур. Она составляла всего несколько тысячных градуса, но сохранялась с поразительной стабильностью, не изменяясь ни при освещении звездой, ни при переходе в тень. Эти участки не отражали радиоволны иначе, не создавали магнитных аномалий и не проявляли никакой активности, однако сама их правильная форма исключала случайное происхождение. Постепенно у экипажа сложилось впечатление, что перед ними находятся не декоративные элементы конструкции, а какие-то технологические узлы, назначение которых пока невозможно определить.

После завершения дистанционного картографирования пятый аппарат получил разрешение перейти к завершающему этапу программы. Медленно корректируя положение микродвигателями, он приблизился к одному из кольцевых образований и остановился в нескольких метрах от поверхности. Выдвижной манипулятор начал плавное движение вперед со скоростью всего несколько миллиметров в секунду. Все происходило настолько медленно, что казалось почти неподвижным. На экране центрального поста одновременно отображались изображения с внешних камер, показания лазерных дальномеров, силовых датчиков и параметры пространственного положения аппарата. До предполагаемого контакта оставалось меньше минуты, и в отсеке стояла такая тишина, что отчетливо слышалось негромкое гудение систем охлаждения вычислительного комплекса.

Именно тогда произошло первое событие, которое не смог объяснить никто. Когда наконечник манипулятора, согласно изображению с камер, еще находился в нескольких сантиметрах от поверхности, лазерный дальномер неожиданно сообщил о завершении сближения. Через долю секунды силовые датчики зарегистрировали небольшое сопротивление, словно впереди действительно находилось твердое препятствие. Однако камеры продолжали показывать отчетливый зазор между наконечником и черной оболочкой ретранслятора. Компьютер несколько раз повторил измерения, задействовал резервные дальномеры и даже попытался уточнить положение аппарата по стереоскопическому изображению, но каждый новый алгоритм лишь усиливал противоречие. Одни приборы уверенно утверждали, что контакт уже состоялся, другие столь же уверенно показывали, что между манипулятором и поверхностью остается несколько сантиметров пустоты.

В конечном итоге Торн приказал прекратить эксперимент. Потеря единственного аппарата, способного выполнить контактные исследования, выглядела слишком высокой ценой за попытку преодолеть непонятную аномалию. Манипулятор был немедленно отведен назад, а все пять аппаратов получили команду перейти на безопасные орбиты ожидания. Пока инженеры сохраняли результаты измерений, центральный компьютер завершил анализ накопленной информации и вывел итоговый отчет.

Согласно его расчетам, вероятность искусственного происхождения объекта практически не оставляла сомнений, признаков активной угрозы обнаружено не было, однако дальнейшее исследование автоматическими средствами признавалось невозможным. Все дистанционные методы оказались исчерпаны. Чтобы понять природу обнаруженных структур и разобраться в противоречиях показаний приборов, требовалось присутствие человека непосредственно у поверхности ретранслятора. Именно в этот момент Торн окончательно понял, что теперь настал их черед.

Глава 9. Высадка.

После завершения анализа данных экипаж вновь собрался в центральном отсеке. За последние несколько часов каждый из них успел несколько раз пересмотреть полученные материалы, изучить расчеты и попытаться найти в них хоть какую-то закономерность, которая позволила бы уменьшить неизвестность.

Но чем больше они изучали ретранслятор, тем очевиднее становилось, что они подошли к границе, где привычные научные методы заканчивались.

Над столом медленно вращалась трехмерная модель объекта. В искусственном свете проектора древняя конструкция казалась почти нереальной огромная система, пережившая эпохи, скрытая в пустоте далекой звездной системы и оставленная в ожидании момента, когда кто-то наконец сможет ее обнаружить.

На модели были отмечены предполагаемые зоны посадки, районы бурения, маршруты перемещения и точки размещения оборудования. Все эти линии и обозначения создавали иллюзию контроля, словно человечество уже подготовило ответ на все возможные вопросы.

Но каждый находящийся в отсеке понимал, что за пределами этих расчетов начиналась территория, где не существовало никаких гарантий. Сегодня никто больше не обсуждал результаты исследований. Научная часть экспедиции завершилась. И все безмерно устали.

Наступал момент, ради которого все присутствующие прошли расстояние, которое еще несколько десятилетий назад считалось невозможным. Наступало время первой высадки в неизвестность. И именно поэтому решение, которое должен был принять Торн, оказалось самым тяжелым за всю историю миссии.

Капитан долго стоял перед проекцией, не двигаясь. Он смотрел на проекцию, понимая, что именно ему предстоит отправить людей туда, откуда они могли уже не вернуться.

За годы службы Торн привык принимать решения в условиях неопределенности и рисковать как своей, так и чужими судьбами. Но раньше цена ошибки измерялась жизнями нескольких членов экипажа. Тогда это казалось невероятно тяжелым выбором. Но сейчас казалось простейшими вещами. Как говорится, все познается в сравнении.

Сейчас на кону было нечто большее. Вместе с ними в этом отсеке находилась надежда целой планеты и вся ответственность за то, чтобы эта надежда не превратилась в необдуманную жертву.

Он просчитывал возможные варианты снова и снова. Будь то потеря связи, отказ систем или неизвестное и не зафиксированное воздействие на организм человека. Могло случиться повреждение челнока, все, что угодно.

Сколько людей можно подвергнуть риску, чтобы получить нужную информацию?

Через несколько минут Торн отключил изображение ретранслятора. Над столом осталась только схема экипажа и тихо, но уверенно, произнес:

— На поверхность отправится группа из трех человек.

Никто не ответил. Но тишина, возникшая после этих слов, была красноречивее любой реакции. До этого момента каждый из них где-то внутри предполагал, что первый шаг сделает вся команда. Что они вместе выйдут из челнока, вместе увидят поверхность и вместе станут свидетелями события, которое человечество ждало веками. Однако реальность космических экспедиций всегда была другой. Космос не позволял людям руководствоваться только желанием.

Челнок плавно отстыковался от «Эха Земли» и начал медленное, почти неохотное снижение к поверхности ретранслятора.

Лишь короткая вибрация, пробежавшая по корпусу челнока, сообщила экипажу, что магнитные замки отпустили захваты, и небольшой корабль окончательно отделился от исполинского корпуса «Эха Земли».

За обзорным стеклом медленно поплыла серебристая поверхность межзвездного корабля, еще несколько секунд казавшаяся неподвижной на фоне бескрайней черноты космоса, после чего автоматика начала плавный разворот.

Главные двигатели не включались. Челнок осторожно отходил от корабля при помощи микродвигателей ориентации, постепенно выходя на траекторию снижения к поверхности ретранслятора. Никто не произнес ни слова. Каждый понимал, что этот момент был не просто началом очередной операции. В кабине царила та особая тишина, которая появляется только тогда, когда люди полностью доверяют друг другу и больше не нуждаются в словах.

Алексей Торн сидел в командирском кресле, внимательно наблюдая за показаниями приборов и постоянно меняющимися параметрами снижения. Его лицо оставалось таким же спокойным, как и во время всех предыдущих этапов экспедиции, однако внутри продолжался привычный процесс анализа.

Он не думал о возможной опасности, не пытался представить себе момент первого контакта и не строил предположений о предполагаемых создателях ретранслятора. Были ли он вообще?

Его интересовали только текущие моменты разведки. Любое изменение скорости, любое отклонение траектории, любая нестандартная реакция систем становились частью огромной последовательности данных, которую он должен был оценить до того, как принять следующее решение.

За годы службы Торн привык к тому, что самые сложные ситуации редко выглядели драматично. Обычно они начинались с небольшой детали, которую большинство людей просто не замечали.

Однако сейчас рядом с ним не было человека, который обнаружил эту деталь первой. Елена Вронская осталась на борту «Эха Земли».

Решение Торна оказалось тяжелым не только для нее, но и для всей команды. Каждый понимал, что именно она должна была находиться в этом челноке. Она первопричина того, что они все здесь. Столько лет она изучала сигнал, который привел экспедицию к этой точке.

Она первой доказала и увидела все эти закономерности, которые позволили развиться все в огромную экспедицию, взбудоражить всех людей на лпанете…именно она первой поняла, что человечество столкнулось не с обычным космическим явлением.

Но именно поэтому она и должна была остаться на корабле. Сейчас перед ней находились десятки потоков данных, поступающих с поверхности, результаты анализа спектров, изменения радиофона, показания сенсоров и вычисления квантовых комплексов.

Если ретранслятор действительно являлся действующей системой связи, если он изменит состояние или…или выйдет на контакт…только Елена сможет понять значение этих изменений в первые секунды.

Марта Ковач также осталась на «Эхе Земли». Ее задача была менее заметной, но не менее важной. Все биометрические датчики в скафандрах Торна, Кагэ и Рауля непрерывно передавали ей информацию о состоянии организма. Сердечный ритм, давление, уровень кислорода, гормональные показатели, активность нервной системы.

Каждый параметр находился под ее контролем. Она прекрасно понимала, что настоящая опасность могла проявиться не в виде аварии или отказа оборудования. На протяжении всей экспедиции ретранслятор воздействовал на людей задолго до того, как они приближались к нему физически. Она не доверяла полностью своему разработанному антидоту. Слишком много неизвестных переменных.

Изменения были слишком незначительными, чтобы заметить их без приборов, но организм всегда реагировал раньше сознания. Именно поэтому Марта должна была остаться наблюдателем. Если с группой на поверхности произойдет что-то необычное, она должна была определить это раньше, чем сами участники поймут, что с ними происходит. И попытаться им помочь.

Посадка прошла значительно спокойнее, чем ожидал экипаж. После нескольких часов осторожного снижения и многочисленных проверок челнок вошел в финальную фазу маневра, постепенно уменьшая скорость над выбранным участком поверхности.

Торн сознательно отказался от автоматической посадки по заранее рассчитанной программе и до последнего момента контролировал параметры вручную, сравнивая показания навигационных систем с данными, полученными от орбитальных дронов.

Любое отклонение от расчетной траектории могло означать не только ошибку в модели поверхности, но и наличие скрытых особенностей самого объекта, которые невозможно было определить дистанционно. На высоте нескольких десятков метров двигатели перешли в режим минимальной тяги.

Последние секунды снижения прошли в полной тишине. Рауль внимательно следил за работой двигателей и постоянно сверял фактические параметры с расчетными. Кагэ смотрел на данные внешних сенсоров, пытаясь сопоставить реальную поверхность с трехмерной моделью, созданной на основе предыдущих исследований. Торн же почти не отрывался от навигационного дисплея.

Посадочные опоры коснулись поверхности мягко, без резкого удара. Амортизационная система мгновенно компенсировала нагрузку, двигатели постепенно отключились, и через несколько секунд внутри челнока остался только привычный низкий гул работающих систем жизнеобеспечения.

На центральном дисплее появилась короткая строка: «Посадка завершена. Все системы функционируют штатно.»

Несколько секунд никто не говорил. Неосознанно, каждый ожидал какой-либо реакции. Изменения радиофона, активации неизвестных систем, появления нового сигнала, чего угодно, разум всегда ищет подвоъ. Но ничего не произошло. Ретранслятор продолжал молчать.

— Внешний контур без изменений, — первым произнес Рауль, проверяя показания приборов. — Давление отсутствует, радиационный фон в норме. Электромагнитной активности нет.

Торн еще несколько секунд смотрел на экран.

— Повтори последний параметр.

— Активности нет, — ответил инженер. — Полное соответствие данным орбитального сканирования.

Кагэ поднял взгляд от своего терминала:

— Это странно.

— Что именно? — спросил Торн.

Геолог посмотрел на изображение поверхности:

— После посадки я ожидал хотя бы минимального изменения показателей. Если внутри было бы что-то вроде работающих систем, они должны были заметить изменение внешних условий.

За годы космических исследований человечество привыкло считать надежность техники главным условием безопасности, однако рядом с ретранслятором привычные правила постепенно утрачивали свое значение.

Они находились перед объектом, созданным нечто и существующим в течение такого промежутка времени, который невозможно было сопоставить с продолжительностью человеческой истории.

Любая процедура, даже самая простая и отработанная, теперь приобретала иной смысл, потому что выполнялась не в знакомой среде, а рядом с явлением, природу которого они пока могли описывать только через отсутствие ответов. Все оборудование прошло повторную диагностику.

Скафандры проверили состояние защитных оболочек, автономных систем жизнеобеспечения и внутренних сенсоров. Коммуникационные модули были синхронизированы с челноком и вычислительными комплексами «Эха Земли», а научные приборы Кагэ подготовлены для анализа первых образцов поверхности. Рауль дополнительно проверил внешние системы связи и аварийные маяки, хотя прекрасно понимал, что никакая проверка не могла полностью исключить неизвестные факторы. Они могли рассчитать запас энергии, прочность конструкции и надежность оборудования, но не могли заранее определить, как поведет себя этот неизвестный никому объект.

На борту «Эха Земли» Елена Вронская наблюдала за последними приготовлениями через объединенный аналитический комплекс. Перед ней находились многочисленные потоки информации. Еще несколько дней назад все эти данные были частью сложной научной задачи, далекой и почти абстрактной. Теперь они относились к конкретному месту в космосе, к поверхности объекта, который стал причиной самой продолжительной исследовательской программы в истории экспедиционной науки.

Она понимала, что должна была находиться там. Эта мысль возникала снова и снова, несмотря на все рациональные аргументы. Именно она обнаружила сигнал. Именно она потратила годы на изучение его структуры, доказала его искусственное происхождение и убедила научное сообщество в необходимости экспедиции.

Но сейчас, когда источник находился на расстоянии нескольких километров от людей, способных коснуться его поверхности, она оставалась на борту корабля. И все же где-то глубоко внутри она понимала решение Торна. Ее присутствие на поверхности не изменило бы главного.

Первые шаги по ретранслятору были символом первопроходцев, но настоящая работа начиналась не с того момента, когда человек касался неизвестного объекта, а с того момента, когда появлялась возможность понять его.

И именно она обладала знаниями, необходимыми для этого понимания. Однако самым тревожным было не то, что она находилась далеко от ретранслятора. Самым тревожным было то, что ретранслятор молчал. После посадки прошло достаточно времени, чтобы любые скрытые автоматические системы могли проявить себя.

Если объект обладал механизмами контроля окружающего пространства, он должен был заметить приближение челнока. Если сигнал действительно был частью работающей системы связи, появление людей рядом с источником должно было вызвать хотя бы минимальное изменение. Но приборы продолжали фиксировать только спокойный, почти идеальный фон. Объект не реагировал, не проявлял интереса и не демонстрировал никакой защиты. Он просто существовал.

И именно это оказалось самым сложным для человеческого восприятия. Люди привыкли искать намерение за каждой сложной конструкцией. А теперь перед ними находилось нечто, что разрушало эту привычную последовательность.

Шлюзовая камера начала цикл открытия, и давление во внешнем отсеке постепенно сравнялось с параметрами окружающей среды. Индикаторы один за другим перешли в рабочий режим. Механизмы фиксации освободили створки шлюза, и внешняя дверь начала медленно открываться.

Перед ними появилась поверхность ретранслятора. Первым, скрывая свое волнение, вышел Алексей Торн.

На протяжении всей жизни он сотни раз покидал корабли и исследовательские модули. Под его ногами были ледяные равнины Европы, базальтовые поля Марса, рыхлый реголит астероидов и десятки крупных спутников и астероидов, различавшихся составом, температурой и силой тяжести.

Каждый из них обладал собственной геологией, собственной историей, отпечатанной в трещинах, кратерах, складках пород и бесчисленных следах времени. Человеку всегда было за что зацепиться взглядом. Любая поверхность рассказывала о процессах, которые сформировали ее облик.

Здесь не было ничего. Под подошвой скафандра лежала абсолютно гладкая черная поверхность. Не металл, не камень и не какой-либо известный композиционный материал. Она не обладала ни фактурой, ни микрорельефом, ни малейшими признаками износа.

Казалось невозможным, чтобы за миллионы лет существования космос не оставил на ней хотя бы одной царапины, одного следа столкновения с микрометеоритами, одного участка, где время сумело бы нарушить ее безупречность. Но время словно не имело над ней никакой власти.

Торн невольно опустил взгляд вниз. Его собственное отражение не появилось. Свет прожекторов челнока не образовывал привычных бликов, не скользил по поверхности и не терялся в ней. Он просто переставал существовать на границе этого материала, словно сама сфера подчинялась законам, не имеющим аналогов в известной физике.

Еще более странным оказалось отсутствие теней. Огромный корпус челнока нависал над местом посадки, прожекторы освещали площадку под разными углами, однако поверхность оставалась одинаково черной во всех направлениях. Она не выглядела ни освещенной, ни погруженной во мрак. Она просто сохраняла неизменный вид, будто понятия света и тени никогда к ней не относились.

Рауль с еле скрываемым волнением вышел следом и остановился рядом с капитаном. Инженер инстинктивно перевел взгляд на показания внешних датчиков, ожидая увидеть хоть какое-нибудь объяснение тому, что наблюдали глаза. Но приборы, как и прежде, фиксировали обычные физические параметры. Температура соответствовала расчетной. Гравитация практически совпадала с прогнозом. Опорная реакция поверхности подтверждала существование твердого тела под ногами. Ни один измерительный комплекс не сообщал о каких-либо аномалиях. И именно это казалось самым необъяснимым. Реальность, которую описывали приборы, не совпадала с той, которую воспринимало человеческое сознание.

Последним покинул челнок Кагэ Куросаки. Он медленно опустился на одно колено и почти с благоговением провел над поверхностью анализатором, не касаясь ее.

Геологическое мышление требовало увидеть структуру вещества, определить состав, найти признаки формирования материала, восстановить последовательность процессов, породивших этот мир. И понять, как начинать бурение для исследования.

Но перед ним не было геологии в привычном понимании. Геология всегда являлась историей. Каждый минерал был следствием температуры, давления, времени и случайности. Здесь же не существовало ничего, что позволяло бы говорить об истории.

Поверхность выглядела так, словно возникла сразу, в своем окончательном виде, не пройдя через процесс создания. Лишь теперь, оказавшись за пределами челнока, все трое впервые по-настоящему осознали размеры ретранслятора. С орбиты сфера казалась гигантской, но все же обозримой. Здесь ее кривизна почти исчезала, растворяясь в масштабах, недоступных человеческому восприятию. Горизонт уходил одинаково плавно во все стороны, и нигде не возникало ни единого ориентира, способного нарушить эту совершенную геометрию.

Они стояли не на планете и не на искусственном сооружении в привычном смысле этих слов. Они стояли на поверхности объекта, настолько огромного, что сама геометрия начинала восприниматься как часть окружающей природы.

И тогда пришло самое тревожное ощущение. До этой минуты ретранслятор можно было считать исполинской машиной, дрейфующей в космосе. Машина предполагала конструкцию, конструкция предполагает детали, детали предполагают способ сборки.

Но здесь не было ничего, что напоминало бы изделие. Не существовало ни швов, ни стыков, ни технологических переходов, ни следов обработки. Сфера не выглядела построенной. Она ни несла в себе ни естественного образования, ни рукотворного. Она выглядела просто существующей. И именно это разрушило последние попытки экспедиции внятно объяснить увиденное привычными категориями науки.

Глава 10. Исследование.

После первых часов пребывания на поверхности ретранслятора лагерь постепенно приобрел тот деловой, почти будничный ритм, который всегда сопровождал начало любой научной экспедиции.

Осторожность первых минут никуда не исчезла, но теперь она уступала место привычной работе. Сначала проверяли состояние оборудования после посадки, потом начали развертывание мобильных лабораторий, систем связи и автоматических исследовательских комплексов. Роботы один за другим покидали грузовой отсек и медленно расходились по заранее рассчитанным маршрутам, неся на себе буровые установки, сейсмические датчики, спектрометры и георадары.

Все происходило строго по плану, который был составлен еще на орбите Земли и десятки раз скорректирован во время многолетнего перелета.

За пределами освещенного лагеря простиралась безмолвная равнина. До самого горизонта не было видно ничего, кроме темной поверхности, покрытой тонким слоем пыли.

Рельеф объекта удивительно ровным. Здесь отсутствовали привычные следы древних ударов от астероидов или метеоритов, глубокие трещины, скальные массивы или осыпи, которые неизбежно встречаются практически на любом небесном теле, лишенном атмосферы.

Здесь не было ровным счетом ничего, лишь бесчисленные незнакомые созвездия неподвижно сияли в бездонной пустоте, напоминая экипажу, насколько далеко они находятся от дома.

Возможно где-то среди этих крошечных точек находилось Солнце. Отсюда оно уже ничем не отличалось бы от миллиардов других звезд и лишь приборы могли точно указать направление, в котором осталась Земля.

Несмотря на мертвую тишину окружающего мира, лагерь постепенно оживал. Внутри герметичных модулей виднелись искорки, которые бы выдавали в атмосфере приглушенное гудение систем жизнеобеспечения, периодически срабатывали автоматические манипуляторы, а в динамиках шлемов звучали короткие рабочие переговоры членов экипажа.

Именно эти привычные звуки создавали ощущение нормальности, словно экспедиция находилась не на поверхности древнего объекта, затерянного в нескольких десятках световых лет от Земли, а выполняла очередную геологическую миссию где-нибудь на Луне или Марсе.

Однако это ощущение оказалось обманчивым. Чем дольше люди смотрели на окружающее их пространство, тем сильнее возникало чувство трудно объяснимой неправильности происходящего. Приборы не фиксировали ничего опасного. Радиационный фон оставался в пределах расчетных значений, магнитные аномалии отсутствовали, химический состав поверхности практически полностью соответствовал предварительным данным, полученным с орбиты. И все же каждый из участников экспедиции невольно ловил себя на одной и том же ощущении, что все слишком правильно. Настолько правильно, что сама эта правильность постепенно начинала вызывать необъяснимое внутреннее беспокойство.

Капитан корабля встал на одно колено и постучал по поверхности объекта. Твердость и необъяснимая мягкость его поразила и он задумчиво посмотрел, счистив тонкий слой черной пыли. Материал был таким гладким, это точно не естественное образование. Это должен был кто-то создать.

— Твердость материалов огромная, — раздался в наушнике слегка взволнованный голос Кагэ Куросаки, чего за ним никогда не наблюдалось, — датчики показывают, что буровые установки не пробьют материал такой прочности.

— Надо попробовать, — решительно ответил Торн и поднялся, механически отряхнув перчатки костюма от пыли, — у нас достаточно мощностей и запасных буров.

Несколько часов ушло только на выбор первой точки бурения. Несмотря на внешнюю идеальность поверхности, Куросаки методично обследовал десятки участков, надеясь обнаружить хотя бы минимальные различия в структуре материала.

Георадары, нейтронные сканеры, ультразвуковые томографы и гравиметрические датчики непрерывно передавали данные в мобильную лабораторию, постепенно формируя трехмерную модель верхних слоев объекта.

Результаты лишь усиливали ощущение невозможности происходящего. Все приборы показывали практически одно и то же. Не существовало ни слоистости, ни внутренних напряжений, ни границ между различными структурами. Поверхность не демонстрировала даже тех микроскопических неоднородностей, которые неизбежно возникают в любом известном материале. Казалось, что каждый кубический сантиметр ретранслятора являлся точной копией соседнего. Абсолютно одинаковая плотность, одинаковая проводимость, одинаковый отклик на механическое и электромагнитное воздействие.

Куросаки молча смотрел на экран с результатами. За всю свою жизнь он не видел ничего подобного. Даже искусственные материалы, созданные в самых совершенных земных лабораториях, обладали внутренней структурой. Где-то присутствовали дефекты кристаллической решетки, где-то менялось направление роста зерен, где-то возникали микротрещины или остаточные напряжения после обработки. Совершенного вещества не существовало. Оно было невозможно хотя бы потому, что сама природа материи исключала абсолютную однородность. Здесь же приборы словно утверждали обратное.

Будто перед ними находился не материал, а некая математическая модель вещества, воплощенная в реальности без единого отклонения.

— Начинаем, — негромко произнес Торн, отдавая распоряжение.

Автоматическая буровая установка медленно опустила режущую головку на поверхность сферы. Гидравлические опоры надежно зафиксировались, электродвигатели плавно вышли на рабочие обороты, и бур начал вращение. Все с внутренним напряжением наблюдали за показаниями.

В первые секунды ничего не происходило. Компьютер не фиксировал проникновения. Нагрузка на привод росла, однако глубина оставалась равной нулю.

— Добавить усилие, — спокойно проговорил скорее сам себе Кагэ Куросаки.

Гидравлика увеличила давление. Массивная буровая рама едва заметно напряглась, передавая на режущую головку десятки тонн осевого усилия. На экране по-прежнему светилась одна цифра. 0,00 миллиметра. Не было даже царапины.

Не существовало характерной вибрации, сопровождающей контакт с твердым материалом, не появлялась каменная пыль и не фиксировалось образование никаких микротрещин. Казалось, будто вращающийся инструмент вообще не касался поверхности, хотя камеры отчетливо показывали обратное. Еще через несколько секунд раздался короткий металлический щелчок. Электродвигатели мгновенно остановились. Система автоматически отключила питание.

Когда буровую головку подняли, в лаборатории повисла тишина. Алмазные резцы исчезли. Не откололись. Не разрушились. Они были равномерно сточены, словно установка несколько суток работала по гигантскому абразивному кругу. Сама же поверхность осталась прежней. Абсолютно прежней.

Даже при максимальном увеличении камеры не смогли обнаружить место контакта. Будто бур никогда ее не касался. Куросаки молча провел пальцем по гладкому экрану.

— Еще раз. Вторую попытку решили провести уже другой установкой. Использовали ударно-вращательный бур, способный дробить самые прочные горные породы короткими импульсами давления в сотни мегапаскалей.

Машина весила почти восемь тонн и считалась одной из самых мощных автономных буровых систем, когда-либо созданных человечеством. Первый удар оказался настолько сильным, что легкая вибрация прошла по всей конструкции. Второй. Третий. Десятый. Поверхность никак не реагировала.

Казалось, энергия просто исчезала в глубине черной сферы, не вызывая абсолютно никаких последствий. На тридцать втором ударе произошло обратное. Тихий треск прозвучал внутри самой установки. Один за другим начали разрушаться демпферы. Затем лопнул силовой шток. Через мгновение по корпусу машины побежала сеть трещин. Автоматика немедленно прекратила работу. Поверхность ретранслятора осталась такой же идеально гладкой, какой была до начала эксперимента.

Ни единой отметины и ни малейшего изменения…вообще ничего. Будто несколько тонн высокотехнологичного оборудования только что пытались пробить не материю, а нечто другое.

В следующие часы группа исследователей сменила еще несколько методов. Алмазные коронки, монокристаллические сверхтвердые сплавы, лазерное испарение, плазменную резку, импульсное ультразвуковое разрушение.

Каждый новый способ заканчивался одинаково. Изнашивалось оборудование или перегорали излучатели, разрушались режущие элементы или выходили из строя механизмы.

Результат по-прежнему отсутствовал, лишь менялись причины отказов. На поверхности сферы не удавалось обнаружить даже следа человеческого присутствия и воздействия.

Именно тогда Куросаки впервые поймал себя на мысли, которую не решался произнести вслух. Они пытались исследовать объект, исходя из того, что перед ними находится вещество. Но что, если самая первая предпосылка была ошибочной? Что, если эта черная поверхность вообще не являлась материалом в том смысле, в котором человечество понимало материю? Он нерешительно озвучил эту идею.

Все замерли, пытаясь осознать это предположение. И эта тишина уже не была спокойствием научной работы. Она была молчанием людей, которые впервые столкнулись с чем-то, не укладывающимся ни в одну из известных наук. У них не было ученых, способных настолько далеко заглянуть в эту теорию, и приходилось самим решать возникшую дилемму.

Предложение прозвучало неожиданно спокойно. Несколько минут никто не произносил ни слова. Каждый продолжал смотреть на неподвижное изображение поверхности, словно надеялся увидеть на ней хотя бы одну царапину, которую могли пропустить камеры.

Но экран по-прежнему показывал абсолютно гладкую черную плоскость, ничем не отличавшуюся от той, что они увидели сразу после посадки. Молчание внезапно нарушил Рауль.

— Если механическое воздействие не дает никакого результата, значит мы пытаемся решить задачу неправильно.

Куросаки с непониманием медленно поднял голову, уставившись на того, кто решил влезть в его компетенции и поставить под сомнение работу. Капитан корабля махнул рукой:

— Продолжай.

— Мы до сих пор действовали так, будто перед нами обычное вещество. Пытались сверлить его, дробить, резать, испарять. Все методы рассчитаны на разрушение структуры материала. Но если структура отсутствует... — Рауль не договорил.

Мысль уже успела оформиться у всех присутствующих. Торн вопросительно посмотрел на мексиканца:

— Что ты предлагаешь?

— У нас на корабле есть компактные термоядерные заряды для разрушения особо прочных пород на спутниках Юпитера. Один такой заряд создает локальную ударную волну, давление которой в миллионы раз превышает возможности любой буровой установки. Если существует предел прочности этого объекта, подобное воздействие должно хотя бы обозначить его.

— Это может разрушить весь объект. Наша цель исследование, а не уничтожение, — проговорил внезапно в наушнике голос Вронской. — Если это искусственный объект, такой удар может быть расценен актом агрессии и объявления войны. Мы можем поставить под ответный удар и себя и всю нашу цивилизацию.

В эфире снова наступила тишина. Идея казалась одновременно логичной и опасной. До этого момента экспедиция лишь осторожно прикасалась к неизвестному объекту. Теперь же впервые прозвучало предложение намеренно нанести по нему удар.

— Мощность? — спросил Торн.

— Минимальная. Пятьдесят килотонн в тротиловом эквиваленте. Взрыв будет полностью направленным. Основная часть энергии уйдет в поверхность. Нам придется покинуть эту поверхность, для основного корабля никакой угрозы нет. Но я бы рекомендовал максимальную, у нас одна попытка.

Елена Вронская, слушая все это, заметно нахмурилась:

— Мы понятия не имеем, что это такое. Если объект действительно является передатчиком, любое сильное воздействие может вызвать непредсказуемую реакцию.

— Или не вызвать вообще ничего, — спокойно ответил Кагэ. — Пока что именно это он и делает. На связь с нами никто не выходил, мы испробовали все методы. Возвращаться ни с чем, это поставить крест не только на целях экспедиции, но и нашей жизни, которая прошла без цели.

— А если внутри находятся энергетические системы? — Вронская покачала головой. — Слишком самоуверенно и может привести точно к такому же результату.

— Если объект невозможно исследовать традиционными методами, мы обязаны постепенно увеличивать уровень воздействия. Иначе вся экспедиция теряет смысл, — Рауль ударил кулаком по ладони и повышая голос. — Что мы тут тогда делаем!

Спор на расстоянии между участниками продолжался. В это время Торн молчал, обдумывая ситуацию. Ему не нравилось это решение. Военная подготовка подсказывала, что неизвестный объект, переживший, возможно, миллионы лет, не стоит испытывать на прочность в первый же день. Но командир понимал, что экспедиция преодолела столько световых лет не для того, чтобы констатировать невозможность исследований. Он медленно поднялся.

— Заряд максимальной мощности, удар по центру. Максимальная дистанция до лагеря. Все измерительные комплексы перевести в режим непрерывной записи. Если объект хоть как-то отреагирует, мы должны зафиксировать каждую деталь.

Решение было принято без дальнейших споров. Никто уже не сомневался, что проводить подобный эксперимент, оставаясь на поверхности ретранслятора, было бы неоправданным риском. Даже если расчеты Рауля оказывались абсолютно верными, никто не мог предсказать, каким образом древний объект отреагирует на столь мощное воздействие.

Единственным разумным решением было отвести людей на безопасное расстояние и доверить выполнение операции автоматике. Подготовка к эвакуации заняла меньше получаса. Научное оборудование погрузили обратно в челнок, часть стационарных приборов перевели в полностью автономный режим, настроив непрерывную передачу данных на корабль для фиксации воздействия.

Камеры высокого разрешения, сейсмические станции, гравитационные датчики и приемные антенны продолжали работать, превращая весь район будущего эксперимента в гигантскую измерительную площадку.

Если взрыв вызовет хотя бы малейшие изменения, они должны были быть зафиксированы.

Когда все приготовления завершились, шлюз челнока медленно закрылся. Двигатели плавно вышли на рабочий режим, и корабль, почти не поднимая облака черной пыли, начал удаляться от поверхности, направившись к «Эхо Земли».

. Через широкие обзорные иллюминаторы экипаж молча наблюдал, как лагерь быстро уменьшается, превращаясь сначала в россыпь ярких огней, затем в едва различимую светлую точку на безграничной черной поверхности.

Еще несколько минут назад именно там находились они сами. Это было чем-то эпохальным, а теперь казалось обычным. Люди быстро привыкают к новому и стремятся дальше.

Теперь среди этой безжизненной равнины оставались только машины. Спустя несколько минут челнок приблизился к «Эху Земли». Огромный исследовательский корабль неподвижно висел над ретранслятором, сохраняя расчетную орбиту. Его навигационные огни медленно мерцали в абсолютной темноте космоса, а раскрытые створки стыковочного узла уже ожидали возвращения экипажа.

Автоматика выполнила маневр с привычной точностью. Раздался едва ощутимый толчок, магнитные захваты сомкнулись, и через несколько секунд системы подтвердили герметичность соединения.

Оказавшись на борту «Эха Земли» все почти одновременно направились в центральный командный отсек. Именно сюда стекалась информация со всех камер и датчиков, оставшихся на поверхности.

Огромный обзорный экран занимал почти всю переднюю стену помещения. На нем неподвижно застыла черная равнина, казавшаяся абсолютно безжизненной, а в правой части изображения медленно двигалась единственная светлая точка, выпустившая тяжелого инженерного робота, послушно выполнявшего свою последнюю команду людей.

Он без остановок направился к точке, выбранной Кагэ Куросаки после долгих расчетов. Его массивные опоры уверенно переступали по идеально гладкой поверхности, неся на себе цилиндрический контейнер длиной около полутора метров.

Внешне он ничем не отличался от десятков других транспортных модулей экспедиции, и лишь небольшая предупредительная маркировка указывала, что внутри находится компактный термоядерный заряд направленного действия.

Со стороны происходящее выглядело почти обыденно. Машина неторопливо двигалась вперед, оставляя за собой едва заметную цепочку следов на тонком слое черной пыли. Ни сам робот, ни окружающий его ландшафт не выдавали того, что через несколько минут здесь произойдет первый в истории человечества направленный термоядерный взрыв, целью которого станет объект, происхождение и природу которого не мог объяснить никто.

В командном отсеке стояла почти полная тишина. Слышалось лишь негромкое гудение систем корабля да редкие сигналы аппаратуры, принимающей поток телеметрии. Никто не отводил взгляда от главного экрана. Каждый понимал, что через несколько минут человечество впервые попытается не просто исследовать ретранслятор, а силой заставить его раскрыть хотя бы часть своих тайн. И вместе с этим в сознании каждого возникал один и тот же вопрос, который никто так и не решился произнести вслух.

А что, если ретранслятор способен почувствовать этот удар или ответить?

Глава 11. Предел воздействия.

Несколько долгих минут никто не произносил ни слова. В командном отсеке слышалось лишь негромкое гудение вычислительных комплексов и короткие сигналы аппаратуры, продолжавшей принимать телеметрию с поверхности ретранслятора.

Взрыв не был слышен, но был виден. Черное облако пыли медленно расширялось над местом взрыва, постепенно теряя плотность. В условиях практически полного отсутствия атмосферы частицы не могли зависнуть в воздухе или образовать привычный грибовидный столб.

Каждая из них двигалась по собственной баллистической траектории, подчиняясь лишь слабому притяжению гигантской сферы. Компьютер уже завершил предварительное моделирование последствий детонации и вывел на экран предполагаемые размеры кратера, глубину разрушения материала и объем выброшенной породы. Все расчеты выглядели безупречно.

Согласно известным законам физики именно такую картину и должен был оставить после себя направленный термоядерный заряд подобной мощности.

Единственное, чего пока не хватало вычислительным алгоритмам, это реального изображения поверхности, скрытой за медленно оседающим облаком. Но постепенно центральная часть района взрыва начала открываться.

Сначала камеры различили лишь темную гладкую поверхность, затем появились ориентиры, заранее нанесенные экспедицией на электронную карту местности.

Куросаки почти машинально увеличил изображение, пытаясь обнаружить хотя бы малейшие признаки разрушения. Компьютер последовательно переходил с одной камеры на другую, объединяя десятки независимых изображений в единую панораму сверхвысокого разрешения.

Ни одна из систем наблюдения не фиксировала кратера, трещины или даже небольшого изменения рельефа. Создавалось впечатление, что поверхность вообще не подвергалась воздействию.

Даже слой черной пыли, поднятый чудовищной энергией взрыва на десятки метров вверх, вновь распределился настолько равномерно, что определить точку детонации оказалось почти невозможно. Будто сама поверхность каким-то необъяснимым образом вернулась в исходное состояние, не сохранив ни малейшего следа произошедшего.

Куросаки молча вывел на соседний экран результаты дополнительных измерений. Инфракрасные камеры не зарегистрировали остаточного нагрева. Магнитометры не обнаружили изменения напряженности поля. Гравиметрические датчики продолжали показывать те же значения, что и до начала эксперимента. Радиационный фон соответствовал расчетному, словно компактный термоядерный заряд никогда не существовал.

Один за другим исследователи открывали новые отчеты, надеясь найти хотя бы незначительное отклонение, которое позволило бы за что-нибудь зацепиться, однако каждый новый график лишь подтверждал предыдущий. Впервые за всю историю современной науки человечество приложило колоссальное количество энергии к неизвестному объекту и не смогло доказать, что вообще коснулось его.

Несколько минут в центральном отсеке никто не нарушал тишины. На главном экране по-прежнему неподвижно висела черная сфера, занимая почти все поле обзора внешних камер. Она оставалась такой же безмолвной и непроницаемой, какой была до начала эксперимента.

Казалось, что десятки килотонн термоядерной энергии оказались для нее столь же незначительным событием, как для человека прикосновение одной пылинки. Именно это ощущение собственного бессилия оказалось тяжелее самого неудачного эксперимента. За несколько часов экспедиция последовательно испробовала практически весь арсенал современных средств исследования. От механического разрушения и лазерного воздействия, до плазменной резку и мощного направленного взрывы. И каждый раз получала один и тот же результат.

Ретранслятор не сопротивлялся, он просто оставался безразличным, оставляя группу в тупике. Елена Вронская продолжала смотреть не на изображение сферы, а на медленно бегущие строки телеметрии. Последние часы она почти не участвовала в обсуждении технических решений, понимая, что находится вне своей области знаний. Одни искали структуру вещества, другие пытались преодолеть его прочность, третьи рассчитывали возможные пределы устойчивости неизвестного материала.

Каждый занимался тем, чему посвятил жизнь. Но теперь все эти попытки закончились одинаково. И именно это заставило ее впервые за долгое время усомниться в самом подходе экспедиции.

— Мы пытаемся исследовать его так, словно перед нами обычный физический объект, — наконец негромко произнесла она, не отрывая взгляда от экрана. — Но ведь единственная причина, по которой мы вообще оказались здесь, никак не связана с его материалом.

Несколько человек одновременно повернули головы в ее сторону. Вронская медленно поднялась из кресла и подошла к центральному столу, над которым все еще вращалась трехмерная модель ретранслятора. Некоторое время она молча наблюдала за проекцией, словно заново собирая воедино все события последних месяцев.

— Мы прилетели сюда не потому, что обнаружили неизвестный сплав или искусственную мегаструктуру. Мы прилетели потому, что услышали сигнал. Именно он привел нас через все эти световые годы. И с того самого момента, как мы оказались рядом с ретранслятором, мы почему-то полностью забыли о причине нашего путешествия. Вместо того чтобы попытаться понять природу этого сигнала, мы начали обращаться с объектом так, словно перед нами очередной астероид, который необходимо пробурить и разобрать на образцы. — Она на мгновение замолчала, подбирая слова. — А если мы ошиблись с самого начала? Если мы имеем дело не с материалом, который нужно разрушить, а с системой, единственное предназначение которой заключается в обмене информацией?

Торн внимательно посмотрел на нее:

— Что ты предлагаешь?

— Перестать стучать в закрытую дверь. Если это действительно ретранслятор, то его основная функция принимать и передавать сигналы. Мы уже попытались привлечь его внимание силой. Возможно, теперь стоит попробовать сделать то, ради чего он вообще был создан. Принимая антидот Марты, мы выключились, поэтому перед нами возникла эта сплошная стена.

В командном отсеке вновь воцарилась тишина. На этот раз она не была вызвана разочарованием, она была вызвана внутренним напряжением.

Предложение Вронской казалось настолько очевидным, что никто из присутствующих не мог объяснить, почему об этом не подумал раньше. Они действительно прибыли сюда из-за сигнала, однако с момента посадки занимались исключительно исследованием поверхности, словно забыв о главной цели всей экспедиции. Она спокойно продолжила, нарушив воцарившееся молчание:

— Я предлагаю отменить все подготовительные процедуры Марты Ковач. Мы слишком долго пытались расшифровать сигнал, предполагая, что перед нами обычная последовательность данных. Но если сигнал является способом коммуникации неизвестной цивилизации, то начинать нужно не с дешифровки. Начинать нужно с попытки ответить или проникнуть.

— Марта сделала антидот именно по той причине, что этот сигнал нас разрушал, — заметил Куросаки.

— Вы не получите результата, если будете повторять одни и те же деструктивные действия.

— Мы можем не все отказаться от препарата, — заметила Ковач, подавив болезненный укол себялюбия, — чтобы смогли выровнять ситуацию, если что-то случится.

— Дельная мысль, — отметил капитан Торн.

После этих слов никто сразу не двинулся с места. Решение было принято, но от этого оно не стало проще. На протяжении последнего отрезка их пути препарат Марты был единственным средством, позволявшим им сохранять относительную устойчивость.

Он не устранял воздействие ретранслятора полностью, но мощно приглушал его, словно между человеческим сознанием и неизвестным источником существовал толстый слой изоляции. Теперь им предстояло сознательно убрать эту защиту и позволить тому, что они до сих пор пытались подавить, вернуться в полном объеме.

Никто не знал, что именно произойдет после отмены препарата. Они знали только одно, если Вронская права и сигнал действительно является формой коммуникации, то лекарство могло одновременно защищать их и лишать возможности услышать ответ. Отказ от него означал огромные риски.

Марта несколько минут проверяла показатели каждого члена экипажа, сверяя их с данными предыдущих дней. Она не хотела полностью прекращать действие препарата одномоментно.

От препарата решили отказаться все, кроме Марты. Все пришли к мнению, что она смогла вывести группу из анабиоза в первый раз и сейчас должна быть также наготове и изолирована от шума.

Остальным оставалось только дождаться, пока концентрация препарата в крови начнет снижаться естественным образом. Это означало, что никакого резкого перехода не будет.

Воздействие должно было возвращаться постепенно, почти незаметно, и именно это пугало Марту больше всего. Она уже знала, как выглядит все это со стороны. Но теперь они сознательно собирались наблюдать за тем, как граница между нормальным восприятием и чем-то неизвестным будет медленно исчезать.

В первые сутки не произошло ничего. Экипаж продолжал работать. Проверяли оборудование, пересматривали результаты предыдущих экспериментов, составляли программу передачи сигнала и одновременно следили за состоянием каждого.

В один из дней произошел прорыв. На экранах не появилось никаких аномалий. Пульс оставался в пределах нормы, электрическая активность мозга практически не отличалась от обычной, а внешние сенсоры не фиксировали никакого изменения в поведении ретранслятора.

Черная сфера все так же висела в темноте, неподвижная, безразличная, совершенно лишенная признаков жизни. Потом первым изменился звук. Елена Вронская заметила это совершенно случайно. Она сидела перед рабочим терминалом и просматривала очередную серию спектрограмм, когда внезапно перестала слышать вентиляторы. Она подняла голову и прислушалась.

Гудение вычислительных комплексов исчезло, хотя индикаторы показывали, что все системы работают в штатном режиме. На несколько секунд окружающий мир словно стал плотнее. Она слышала собственное дыхание, движение крови в ушах, тихое трение ткани о кресло, но все остальные звуки будто отодвинулись куда-то далеко. Затем она услышала один короткий тон. Очень низкий. Настолько низкий, что его невозможно было назвать звуком в привычном смысле. Он не воспринимался ушами. Он возник где-то глубже, в груди, и отдался слабой вибрацией в костях.

Елена замерла и посмотрела на остальных. Куросаки уже поднял голову.

— Вы тоже?

Никто не спросил, что именно он имеет в виду. Потому что в этот момент тон услышали все. Он длился меньше секунды и исчез. Но после него произошло нечто странное. На экране перед Еленой изменилась одна строка телеметрии. Она моргнула, решила, что показалось, и вернулась к работе. Через несколько секунд та же самая строка изменилась снова. Неизвестный импульс появился в данных, хотя ни один из внешних датчиков не зарегистрировал источника.

Елена открыла исходный поток и начала проверять его вручную. Импульс повторился. На этот раз одновременно у шести рабочих терминалов. Не в одном месте. Не на одном канале. Во всех сразу.

— Марта, — тихо сказала Елена. Ковач уже смотрела на свой монитор.

— Вижу. — Она открыла медицинский канал. На графике активности мозга появились одинаковые короткие колебания. Они возникали у каждого человека с разницей в несколько миллисекунд. Слишком синхронно, чтобы объяснить это случайностью.

— Это не воздействие на мозг, — сказала Марта. — А что тогда?

Ковач долго смотрела на график:

— Я пока не знаю. Следующий импульс пришел через четыре минуты. На этот раз вместе с ним у Елены возникло ощущение, которое она не смогла сразу определить. Это было не воспоминание и не образ. Скорее внезапное знание о том, что в следующую секунду произойдет какое-то событие. Она посмотрела на дверь. Через несколько секунд в коридоре раздались шаги. Елена вздрогнула. Она точно знала, что услышит их еще до того, как они появились. Куросаки повернулся к ней.

— Ты тоже это почувствовала?

Она медленно кивнула.

— Что именно?

— Что кто-то идет.

— Но ты знал, что это произойдет?

Куросаки не ответил. Он смотрел на нее с тем же выражением, которое было сейчас у остальных. Потому что каждый из них в этот момент понял одно и то же. Они начали получать информацию до того, как происходило событие. Сначала это были совершенно незначительные вещи. Рауль заранее протянул руку к панели, прежде чем там появился сигнал неисправности. Елена повернула голову за секунду до того, как на соседнем экране погас один из индикаторов. Торн еще до поступления сообщения от корабельного компьютера знал, что давление в третьем контуре связи начнет падать.

Все эти события были слишком мелкими, чтобы назвать их предсказанием. Но когда их количество стало увеличиваться, совпадения перестали выглядеть случайными.

Самым страшным оказалось другое. Они не получали эти сведения друг от друга. Каждый видел их изнутри собственного сознания. Елена впервые поняла это, когда на несколько секунд совершенно отчетливо почувствовала запах мокрой земли. Она закрыла глаза. Перед ней возникло изображение. Не ретранслятора. Не космоса. Старой квартиры. Она увидела узкое окно, деревянный стол, кружку, оставленную возле края, и серое утреннее небо за стеклом. Изображение было настолько настоящим, что Елена ощутила холод пола под босыми ногами. А затем она поняла, что это не ее воспоминание. Она никогда не была в этой квартире. Никогда не видела этот стол. И все же знала, где находится каждый предмет. Видение исчезло. Елена открыла глаза. Куросаки стоял напротив. Его лицо изменилось.

— Я только что видел лес, — произнес он. — Старый. Очень старый. Там было дерево. Я знал, что оно умирает.

— А я видел воду. — Рауль посмотрел на них.

— Что ты видел? — спросила Ковач у молчавшего Торна.

Капитан несколько секунд не отвечал.

— Ничего.

Елена посмотрела на него.

— Совсем ничего?

— Нет. — Он сделал паузу, мобираясь с мыслями. — Я увидел то, чего никогда не существовало…

В этот момент на главном экране появилась новая отметка. Ретранслятор продолжал оставаться неподвижным. Но один из датчиков, направленных на поверхность, зарегистрировал изменение. Не энергии. Не температуры. Не магнитного поля. Изменилась геометрия сигнала, отражавшегося от поверхности. Всего на несколько микросекунд. Затем все вернулось в норму. Марта приблизила изображение.

— Я могу точно сказать, что воздействие сигнала стало совершенно другим, в полете он угнетал, а здесь, вблизи, все совершенно иное и я точно не могу объяснить, что это. Это вне моего понимания науки.

Никто не смог бы дать ответы на то, с чем столкнулся впервые. Почему некоторые ощущения возникали одновременно у нескольких членов экипажа, а другие оставались строго индивидуальными? Ретранслятор не посылал им готовые сообщения. Он не создавал образы из ничего. Он входил в их собственное восприятие и использовал его как носитель. Сигнал не приходил извне в привычном смысле. Он словно находил внутри человеческого сознания наиболее подходящую форму и занимал ее, превращая память, страх, запах, звук или ожидание в элемент собственного языка.

На черной поверхности ретранслятора ничего не изменилось. Но в их нейроконтроллерах появилась новая запись. Не внешний сигнал. Не медицинские показатели. Не данные телеметрии. Программа автоматически сформировала шесть отдельных аудиофайлов. У каждого файла было имя соответствующего члена экипажа. И каждый содержал голос самого человека. Только запись была сделана раньше, чем этот человек успел что-либо произнести. Торн медленно посмотрел на остальных. Никто не решался открыть файл. Потому что из одного из динамиков уже начал доноситься голос. Голос Елены. Она говорила совершенно спокойно. Но слова, которые звучали сейчас из динамика, она произнесет только через несколько секунд.

— Не выключайте связь, — медленно произнесла запись.

Елена смотрела на собственное лицо, отраженное в черном стекле терминала. И почти сразу услышала, как сама произносит те же самые слова:

— Не выключайте связь.

Предел воздействия был достигнут и принес результат.

Глава 12. Посадка.

После решения отменить препарат прошло достаточно времени, прежде чем они получили первое подтверждение того, что это предложение изменило не только состояние экипажа, но и сам характер взаимодействия с ретранслятором.

За это время внешне не произошло ничего существенного. Черная сфера продолжала занимать большую часть поля обзора, оставаясь столь же безупречно гладкой и лишенной каких-либо признаков активности, как и в момент их первого приближения. Она не излучала света, не отражала звезд, не создавала вокруг себя заметных электромагнитных возмущений.

Даже после детонации термоядерного заряда ее поверхность сохранила ту невозможную однородность, которая уже перестала восприниматься как физическое свойство материала и начинала казаться свойством самой реальности в непосредственной близости от объекта. Казалось, что сфера не сопротивлялась никакому воздействию потому, что для нее само понятие воздействия не имело смысла.

Изменения происходили только внутри корабля. Сначала они были настолько незначительными, что их можно было принять за последствия усталости, длительного пребывания в замкнутом пространстве или остаточные эффекты препарата.

У Ковач немного повысилась температура тела, у Рауля появились слабые нарушения мелкой моторики, Куросаки несколько раз ошибся при вводе координат, хотя раньше выполнял подобные операции практически автоматически. Торн заметил, что перестал ощущать продолжительность пауз между отдельными событиями. Несколько минут могли восприниматься как один непрерывный момент, тогда как короткое ожидание ответа от системы связи внезапно казалось ему необычно тягучими и долгими.

Все эти изменения, однако, были не как отдельные симптомы, а как часть одного процесса. Они все чаще ловила себя на том, что ожидают появления определенного сигнала еще до того, как тот возникал на аппаратуре, и каждый раз оказывалась права. Это не было предвидением в обычном смысле. Скорее ее мозг каким-то образом начинал воспринимать событие раньше, чем оно становилось доступным органам чувств или измерительным системам.

Марта наблюдала за всеми из центрального медицинского поста. Она по-прежнему принимала препарат и поэтому оставалась единственным человеком, чье восприятие сохраняло прежнюю структуру. Именно это постепенно сделало ее положение почти пугающим. Она видела, как остальные меняются, хотя сами они не всегда замечали происходящее.

Елена стала дольше задерживать взгляд на пустых участках пространства. Куросаки несколько раз инстинктивно отступал от иллюминатора, когда на поверхности сферы не происходило ничего нового. Рауль начал проверять уже проверенные им ранее приборы, словно ожидал обнаружить в них не неисправность, а какую-то закономерность, которую пока не мог сформулировать. Торн оставался наиболее устойчивым, однако Марта заметила у него странную привычку, он перед каждым изменением телеметрии сначала поднимал голову, будто получал информацию непосредственно из окружающего пространства, и только потом смотрел на экран.

Для нее это было важнее любых медицинских показателей. Их сознание не просто подвергалось воздействию. Оно начинало каким-то образом включаться в систему обратной связи. Что будет, мельком промелькнуло у нее в голове, если поступит сигнал ее убить? Эта мысль ее пугала, люди, с которыми она провела столько времени, запертой в космосе, стали ей пугающе чужими.

Навигационный компьютер неожиданно запросил подтверждение координат посадочного района. Марта увидела сообщение на общем экране, и единственная не понимала, почему оно вообще появилось. После завершения поверхностных работ посадочная зона была отключена как активный маршрут. Более того, существовавшие ранее координаты были рассчитаны только для автоматических комплексов, находившихся непосредственно на поверхности. Для корабля никакой точки посадки не существовало.

«Эхо Земли» оставался на безопасной дистанции, а все приближения выполнялись исключительно маневровыми двигателями челнока и автоматическими дронами. Теперь же компьютер предлагал выбрать место посадки, словно такая возможность была предусмотрена самой конструкцией ретранслятора.

Елена подошла к терминалу и открыла первичные данные. В геометрии поверхности действительно появилась точка, которую система выделила как потенциальную область контакта. Никакой физической отметки на самой сфере не существовало. Камеры продолжали показывать бесконечно гладкую черную поверхность, уходящую во все стороны без единой неровности. Однако математическая модель вела себя так, будто на сфере возникло углубление, хотя ни один оптический датчик не регистрировал изменения рельефа. Компьютер определял его не по изображению, а по совокупности других параметров. Распределение гравитационного поля, время прохождения радиосигнала, микроскопические изменения в траекториях автоматических зондов и еще нескольким характеристиках, физический смысл которых пока оставался неясным. Все они указывали на одну и ту же координату.

Это было невозможно. Не потому, что неизвестный объект мог изменить свое гравитационное поле. Такое допущение само по себе уже давно перестало казаться невероятным. Невозможное заключалось в том, что компьютер обнаружил структуру там, где оптика продолжала показывать абсолютную гладкость. Получалось, что для одних способов измерения поверхность была однородной, а для других в ней существовала геометрия.

Причем эта геометрия не была скрыта под материалом. Она словно существовала только в том случае, если объект исследовали определенным способом.

Капитан корабля долго смотрел на экран, после чего попросил повторить расчеты независимо от основной системы. Второй компьютер получил тот же результат. Затем расчеты выполнили на бортовом навигационном комплексе, который не имел доступа к исходным моделям научной группы. Результат снова совпал. Разница координат между тремя системами составила менее нескольких миллиметров.

Марта наблюдала за ними, не вмешиваясь. Ей было очевидно, что происходящее связано с отменой препарата. Но еще более очевидным было то, что никто пока не понимал каким образом. Куросаки тем временем методично вывел траекторию. Расчетная линия приближения начиналась в нескольких километрах от сферы и заканчивалась в той самой точке, которую компьютер определял, как поверхность. Никакого второго этапа не существовало.

Система не предлагала зависнуть над объектом или перейти на малую высоту. Она строила обычную посадочную траекторию, как для любого небесного тела.

— Он дает нам место, — сказал Торн и посмотрел на застывший рядом экипаж. — Или компьютер его придумал.

Рауль покачал головой:

— Тогда он должен был получить данные, на основании которых придумал.

Это был один из тех случаев, когда научная формулировка почти ничего не объясняла, но при этом была единственным доступным способом не превратить происходящее в суеверие. Они не могли сказать, что сфера приглашает их. Такое слово предполагало намерение, а намерения у объекта они пока не обнаружили. Они могли лишь констатировать, что после снятия нейрохимического барьера система, прежде недоступная их приборам, стала каким-то образом проявляться в расчетах.

Через сорок минут «Эхо Земли» начало подготовку к маневру. Решение далось Торну тяжелее, чем все предыдущие распоряжения. До этого каждое приближение к сфере имело понятную цель и ограничивалось заранее рассчитанными параметрами. Теперь они собирались сделать нечто принципиально иное. Поставить основной корабль непосредственно на поверхность объекта, о происхождении которого не имели даже приблизительного представления. Это было глобальное подверженнее риску всей миссии. Но других вариантов у них попросту не оставалось. Если поверхность действительно была готова их принять, корабль должен был соприкоснуться с ней и остаться на ней невредимым.

Но если ретранслятор обладал неизвестными физическими свойствами, никто не мог предсказать, что произойдет в момент контакта. Если же сама идея поверхности являлась лишь ограниченным проявлением какого-то другого физического состояния, то посадка могла стать не исследовательской процедурой, а событием, после которого привычные правила перестанут работать.

Тем не менее другого пути не оставалось. Они уже пробовали бурение. Уже применяли лазерное воздействие, плазму, кинетические методы и взрыв. Каждый эксперимент приводил к одному результату, ретранслятор не проявлял ни сопротивления, ни реакции. Теперь впервые возникала возможность, что отсутствие реакции было связано не с прочностью объекта, а с тем, что все их действия направлялись не туда. Возможно, они пытались воздействовать на его материальную оболочку, тогда как настоящая система находилась совершенно на другом уровне.

Маневровые двигатели включились на минимальной тяге. «Эхо Земли» медленно начал совершать маневр. Огромная черная сфера стала занимать все большую часть внешнего обзора, пока последние звезды не исчезли за границами корпуса. Теперь перед ними находилась только черная поверхность, настолько ровная, что глаз отказывался воспринимать ее как поверхность вообще. Не было горизонта, не было перспективы, не было привычного уменьшения деталей с расстоянием. Она выглядела как бесконечная плоскость, которую каким-то образом свернули в сферу.

Куросаки несколько раз сверил показания инерциальной системы с внешними датчиками. Все работало нормально. Расстояние уменьшалось. Двадцать километров. Пятнадцать. Десять. Пять.

На высоте менее километра произошла первая странность. Оптические камеры перестали согласовываться с лазерными дальномерами. Камеры продолжали показывать поверхность внизу, но расстояние до нее, вычисленное по изображению, стало неопределенным. Автоматическая система несколько раз меняла фокус, словно не могла установить, где заканчивается пространство и начинается объект. Лазерный дальномер при этом продолжал выдавать вполне конкретные значения.

Восемьсот метров.

Семьсот.

Шестьсот.

Елена смотрела на показания, не произнося ни слова. Все сосредоточенно смотрели на то, как к ним приближалась всеобъемлющая тьма, закрывшая весь космос вокруг.

Пятьсот.

Четыреста.

Триста.

На отметке в двести метров дальномер внезапно показал ноль. Но корабль продолжал снижаться. Никто не успел ничего сказать. Через секунду прибор снова показал сто девяносто метров. Затем сто двадцать. Затем пятьдесят.

Экипаж почувствовал, как внутри возникает знакомая вибрация. Та самая, которую они впервые ощутили несколько часов назад. Только теперь она стала сильнее. Это не было звуком. Скорее ощущением, что пространство вокруг корабля перестало быть пустым. Оно стало заполненным чем-то, что невозможно было увидеть, но что одновременно присутствовало во всех точках.

На отметке двадцать метров поверхность внезапно стала темнее. Это было невозможно, поскольку темнее черного не бывает. Но именно так это происходило в данный момент.

И тут Марта Ковач почувствовала, что что-то в ней изменилось. Сначала она решила, что это очередной сбой восприятия, подобный тем, которые наблюдала у остальных после отмены препарата. Но ощущение быстро стало настолько отчетливым, что сомнений не осталось.

Внутри головы возникло знакомое давление, которое она не испытывала уже много часов. Оно не сопровождалось болью или головокружением. Скорее казалось, будто между ее сознанием и окружающим пространством внезапно исчезла тонкая перегородка, существование которой до этого момента она ощущала лишь косвенно.

Марта машинально проверила показатели препарата в крови, затем еще раз запросила данные медицинского блока. Концентрация оставалась выше порога, который она сама установила для подавления воздействия.

Защитный механизм продолжал работать. Но воздействие все равно вернулось. Она несколько секунд смотрела на собственные показатели, пытаясь найти объяснение, которое позволило бы сохранить привычную картину происходящего.

Затем она поняла, что искать его бессмысленно. Препарат не перестал действовать. Ретранслятор просто оказался сильнее той границы, которую до сих пор удавалось поддерживать химическим путем. На таком расстоянии между ними уже не существовало прежнего барьера. Марта закрыла глаза и впервые за все время почувствовала сферу непосредственно. Не как источник сигнала и не как физический объект, находящийся в нескольких десятках метров от корпуса корабля. Она почувствовала ее как присутствие, которое невозможно было локализовать ни в пространстве, ни во времени. На короткое мгновение ей показалось, что она перестала находиться внутри корабля и одновременно стала частью чего-то неизмеримо большего. Марта открыла глаза и увидела перед собой ту же самую черную поверхность, но теперь она впервые смотрела на нее без защиты. И именно в этот момент препарат окончательно потерял для нее прежнее значение. И она слилась с восприятием всего остального экипажа.

Тем временем под кораблем появилась еще более глубокая область тьмы, словно в сфере медленно открывалось пространство, лишенное света.

«Эхо Земли» продолжал снижение.

Десять метров.

Пять.

Три.

Один.

Контакта не произошло. Не было удара, вибрации или изменения ускорения. Корабль просто перестал снижаться. Он оказался неподвижен над поверхностью.

Куросаки проверил двигатели. Все они были выключены. Система посадки сообщила, мигающим индикатором «КОНТАКТ!!!».

А рядом мигало яркими вспышками другое сообщение «ОПОРЫ: НАГРУЗКА 0%».

Торн нахмурился. Корабль находился на поверхности, но поверхность не несла его массы. Это продолжалось около десяти секунд. Затем нагрузка на опоры появилась. Медленно. Почти незаметно. Один процент. Три. Семь. Двенадцать.

«Эхо Земли» словно осторожно проверяло поверхность своим собственным весом, а поверхность так же осторожно принимала его. На двадцати процентах корабль слегка качнулся. На сорока выровнялся. На ста система сообщила о штатной посадке. Никакого удара не произошло.

Торн посмотрел на индикаторы и только после этого позволил себе выдохнуть. Они сели. Впервые за все время экспедиции корабль стоял непосредственно на поверхности ретранслятора.

И тогда на внешнем мониторе появилась тонкая линия. Она проходила по поверхности прямо под кораблем. Не трещина. Не разлом. Линия была абсолютно ровной и образовывала идеальный круг. Через несколько секунд круг замкнулся. Торн увеличил изображение. Внутри кольца поверхность оставалась такой же черной, но теперь приборы показывали под ней пространство. Глубину определить было невозможно.

— Елена, — сказала он. Вронская подошла к экрану. Несколько секунд она смотрела на данные, после чего открыла геометрическую модель. Кольцо имело диаметр чуть больше корпуса корабля. Оно не существовало до посадки. Теперь оно существовало.

— Это вход? — спросила Марта.

Ей никто не ответил. Она провела рукой над проекцией, увеличивая модель. Под кольцом не было пустоты. Там находилась структура. Многоуровневая. Симметричная. Но совершенно не похожая ни на одну известную конструкцию. Система пыталась представить ее в трех измерениях, затем в четырех, после чего отказалась от визуализации и перешла к математическому описанию. На экране возникла последовательность параметров, которую никто из них не смог прочитать. Куросаки первым заметил главное:

— Если брать наши расчеты, то она не совпадает с внутренним объемом сферы.

— Что ты имеешь в виду?

— Если считать сферу обычным телом, под нами должно находиться определенное количество пространства. Но система показывает структуру, которая больше самой сферы.

Марта почувствовала холод. Это было первое объяснение, которое ей действительно не понравилось. Если внутри много тысячекилометровой сферы находилось пространство, превышающее объем самой сферы, значит, они уже не могли говорить о внутреннем устройстве в привычном смысле.

Но нужно было смотреть на эту модель совершенно иначе. Увидеть в ней не нарушение физики, а принцип. Ретранслятор не содержал пространство. Что если, он определял связь между пространствами?

И теперь корабль стоял прямо на границе этой связи. В этот момент кольцо под «Эхо Земли» изменилось. Оно не открылось. Скорее поверхность внутри него перестала существовать как поверхность.

Черный материал исчез без движения и без разрушения, словно изображение этой области просто перестало быть необходимым. Под кораблем возникла абсолютная темнота, но приборы не показали провала. Не было глубины, в которую можно было бы смотреть. Не было даже пустоты. И тогда корабль впервые зарегистрировал сигнал. Не радио, не электромагнитный импульс и не гравитационную волну.

Сигнал прошел непосредственно через корпус. Все приборы на корабле одновременно показали нулевые значения. На одну секунду исчезли температура, давление, ускорение, масса и даже показания бортовых часов. Затем все вернулось. Но на экране навигации появилась новая координата.

Елена смотрела на нее несколько секунд. И ее пробрал холодный озноб. Она знала эту область. Знала ее не по картам. По памяти с того самого времени, когда все началось. Это была точка, которую они видели в самом начале экспедиции, еще до того, как поняли значение сигнала…

…Созвездие Жертвенник.

Только теперь координаты были не на поверхности карты. Они находились внутри самого сигнала. Елена медленно подняла глаза и со страхом встретила взгляд капитана корабля:

— Он не открывает нам путь внутрь. — Никто не ответил. Она посмотрела на черное кольцо под кораблем. — Он показывает, куда нам идти.