Зов Среднего мира

Глава 1. Шепот бегущей воды

Утро выдалось холодным и звонким. Воздух, настоянный на запахе прелой хвои и мерзлой земли, был таким чистым, что, казалось, его можно пить, как родниковую воду. Низкое солнце еще не успело набрать силу и лениво цедило свой бледный свет сквозь темные, почти черные стволы старых лиственниц, расчерчивая поляну длинными, синеватыми тенями.

Удар, выдох, крик. Снова.

Айан стоял, прислонившись спиной к шершавой коре дерева, и слушал. Он слышал, как шелестит под легким ветром сухая трава, как где-то в вышине тонко и требовательно переговариваются птицы, как потрескивают от утреннего холода ветки. Но эти звуки были лишь фоном, тихой музыкой мира, которую грубо перечеркивали другие — те, что доносились с середины поляны.

Там, на пятачке утоптанной земли, пятеро юношей его возраста отрабатывали приемы с копьями. Их движения были резкими, полными силы. Воздух рассекали короткие выпады, глухо стучали друг о друга деревянные древка, сочно впивались в кожаную мишень, набитую сухим мхом, заточенные наконечники. Их дыхание вырывалось изо ртов белесыми облачками пара.

В центре, задавая ритм, двигался Дьулур. Широкая спина под меховой безрукавкой напрягалась, мышцы перекатывались под кожей при каждом движении. Он был силен, быстр и знал это. Его крик был короче и громче, чем у остальных — крик вожака.

Айан смотрел на них, но не видел. Его взгляд скользил сквозь их напряженные фигуры, туда, где за кромкой поляны начинался лес и слышался едва различимый отсюда говор ручья. Копье — такое же, как у них, с хорошо подогнанным наконечником из кости — лежало у его ног в траве, покрытой инеем. Он к нему даже не прикоснулся.

Ему казалось, что он видит не тренировку воинов, а странный, шумный ритуал. Словно мир – это туго набитая кожаная мишень, и вся радость в том, чтобы снова и снова оставлять в ней дыру. Проткнуть, сломать, победить. Он этого не понимал. Он не хотел побеждать лес, реку или зверя. Он хотел их слушать.

Внезапно движение на поляне замерло. Тишина, нарушаемая лишь тяжелым дыханием, повисла в морозном воздухе. Дьулур, выдернув копье из мишени, повернулся к нему. Капельки пота блестели на его лбу.

— Эй, Слушатель Тишины! — его голос прозвучал нарочито громко, заставив птиц в ветвях испуганно замолчать. — Может, хватит подпирать дерево? Иди покажи нам, как ты просишь у рыбы разрешения проткнуть ей бок!

Несколько юношей коротко, нервно хохотнули. Смех получился рваным, не слишком веселым, но свою задачу выполнил — он отделил их от Айана, провел между ними невидимую черту.

На лице Айана не было ни злости, ни обиды. Лишь тень досады, как от жужжания назойливого комара, на миг пробежала по его чертам. Он медленно отделился от ствола дерева, выпрямился. Его молчание затягивалось, и в нем было больше веса, чем в громком крике Дьулура. Наконец, он наклонился и поднял свое копье. Но взял он его не по-боевому, перехватив посередине для выпада, а как пастух опирается на посох, взявшись за древко сверху.

Не сказав ни слова, не удостоив их даже взглядом, он развернулся и медленно пошел прочь с поляны, к той самой тропинке, что вела сквозь заросли к ручью. Его уход не был бегством. В каждом его шаге читался осознанный выбор — выбор тишины вместо крика, выбора шепота вместо приказа. Он уходил из их мира, где прав тот, кто сильнее, в свой — где прав тот, кто умеет слушать.

***

Тропа, едва заметная в густой траве, нырнула под сень деревьев, и мир мгновенно изменился. Шумные выкрики с поляны утонули в плотной стене из стволов и листвы, словно их поглотила тишина. Воздух здесь был другим: густым, влажным, пахнущим мхом и вековечным покоем. Шаги Айана стали неслышными на мягкой, пружинящей земле. Он шел не таясь, но лес принимал его, растворяя в себе звук его движения.

Вскоре сквозь переплетение ветвей донесся новый звук — ровный, успокаивающий говор воды. С каждым шагом он становился громче, отчетливее, и Айан чувствовал, как напряжение, оставшееся после столкновения с Дьулуром, покидает его. Он дышал глубоко, вбирая в себя прохладу и запахи этого места. Это был его настоящий дом.

Ручей оказался нешироким, но быстрым и полноводным. Он нес свои кристально чистые воды по ложу, усыпанному гладкими, отполированными до блеска камнями всех оттенков — от молочно-белого до иссиня-черного. Солнечные блики, пробиваясь сквозь листву, плясали на быстрине, рассыпаясь тысячами крошечных искр. Казалось, это не вода, а сама живая кровь земли бежит по своим венам.

Айан остановился на берегу. Копье, инструмент силы и смерти, казалось здесь неуместным и чужеродным. Он осторожно прислонил его к стволу ивы, склонившей свои ветви к самой воде. Затем подошел к большому плоскому валуну, который чуть выдавался над поверхностью, и опустился на колени. Он не собирался молиться. Он пришел слушать.

Медленно, почти благоговейно, он опустил правую ладонь в ручей. Ледяной холод мгновенно обожег кожу, заставив его коротко выдохнуть. Пальцы на мгновение свело, но он не отнял руки. Он ждал, пока первое, физическое ощущение пройдет, уступит место чему-то иному. Он закрыл глаза.

Сначала был только звук. Журчание воды, омывающей камень. Тихий перестук мелких камешков, которые поток ворошил на дне. Легкий шелест ивовых листьев над головой. Но Айан слушал не ушами. Он слушал всем своим существом, погружаясь в ритм ручья, становясь его частью. И постепенно, как проступает узор на замерзшем стекле, звуки начали обретать смысл. Простое журчание воды сплелось в единый, протяжный шепот — голос духа-иччи, хозяина этого ручья.

«Я здесь. Я слушаю», — послал Айан свою мысль, не разжимая губ. — «Что тебя тревожит, бегущая вода?»

Ответ пришел не словами. Он поднялся от холодных глубин, прошел сквозь его пальцы, вверх по руке и разлился по всему телу низкой, постоянной тревогой. Это было похоже на едва заметную дрожь земли перед тем, как она разверзнется. Айан увидел — не глазами, а сознанием — смутный, тревожный образ: верховья ручья, там, где он рождается из-под мшистых камней. Вода там была мутной, тяжелой. И вместе с образом пришло ощущение вкуса на языке — горького, металлического привкуса чего-то мертвого, застарелого. Словно в самое сердце ручья кто-то вылил яд. Дух не кричал от боли, он жаловался, как жалуется больной ребенок, не понимая причины своего недуга.

Айан открыл глаза. Мир вокруг был все так же светел и чист, но теперь эта красота казалась хрупкой, обманчивой. Он заглянул в прозрачную воду у своих ног, и его пальцы нащупали на дне небольшой, идеально гладкий белый камень, похожий на застывшую каплю молока. Он достал его, на мгновение согрел в сложенных лодочкой ладонях, вкладывая в это движение все свое сочувствие, и осторожно положил на сухую часть валуна рядом с собой. Маленькое, молчаливое подношение.

«Тише», — подумал он, обращаясь к невидимому собеседнику. — «Я услышал».

В этот самый миг с поляны донесся особенно громкий, торжествующий крик Дьулура. Наверное, он попал точно в центр мишени. Резкий, человеческий звук разорвал тонкую паутину связи. Айан вздрогнул, словно его выдернули из глубокого сна. Магия момента пропала. Шепот ручья снова стал просто журчанием. Осталась только холодная вода, мокрые пальцы и тревога, которая теперь жила не в ручье, а в нем самом.

Глава 2. Деревянный конь

Они вышли из-под тени одинокой урасы Сарданы, и мир обрушился на них какофонией жизни. После густой, наэлектризованной тишины жилища шаманки, где каждый звук казался значимым, селение оглушало своей беззаботной суетой. Айан на миг зажмурился, словно от удара.

Воздух здесь был другим. Он больше не пах сухими травами и тайнами. Он был плотным, многослойным, пропитанным терпким дымом очагов, кислым духом свежесбиваемого кумыса и теплым, жирным ароматом мяса, которое уже начинали готовить к завтрашнему пиру. Ритмичный, глухой стук разносился над селением — это Уйгууна, мать Дьулура, разминала тяжелым деревянным молотком выделанную кожу, готовя подарок гостям. Ее работа задавала ритм всему происходящему — сильный, уверенный, не терпящий сомнений.

Айан повел сестру по главной тропе. Он чувствовал себя так, словно вернулся из долгого путешествия в чужую страну, хотя отсутствовал всего ничего. Он видел группу женщин, что сидели кружком на ярких кошмах, расшивая бисером праздничные чепраки. Солнце играло на серебряных подвесках в их косах, и при каждом движении они издавали тихий, мелодичный звон. Женщины поднимали на него глаза, кивали, улыбались, но Айан видел в их взглядах то, что было там всегда — смесь сочувствия и легкого недоумения. Вот идет Айан, сын Тойона, тот, что бродит один, слушает тишину и говорит загадками.

«Они вплетают в кожу символы солнца, чтобы защитить свой род от зла», — с горечью подумал он, глядя на яркие узоры. — «А что, если зло уже здесь? Не снаружи, а внутри, в самой воде, которую они пьют? Они готовят мир к празднику, а мир болен, и его лихорадит».

Они прошли мимо старейшины, Тойон-Ага, который сидел на завалинке своей урасы, греясь в лучах вечернего солнца. Старик, казалось, не замечал ничего вокруг. Его сухие, узловатые пальцы уверенно вели нож по куску капа, превращая бесформенное дерево в изящный, трехногий чорон — ритуальный кубок для первого кумыса. Он что-то тихо напевал себе под нос, беззубым ртом выводя слова древней песни о сотворении Среднего мира.

Айан на миг замедлил шаг. Этот старик был единственным, кто, возможно, мог бы его понять. Но что сказать? «Вода стала горькой»? Тойон-Ага лишь посмотрит на него своими выцветшими глазами и решит, что в верховьях сдох олень. Айан промолчал, чувствуя, как пропасть между ним и его народом становится все глубже.

***

Они почти дошли до своей урасы, когда войлочный полог резко откинулся, словно от сильного порыва ветра изнутри, и на порог вылетела Айла. Она неслась так стремительно, что едва не сшибла Айана с ног, вовремя затормозив и вцепившись в его рубаху, чтобы не упасть.

В ее растрепанных черных волосах застряла сухая травинка, а глаза горели азартом какого-то важного, только что завершенного дела. Увидев брата, она на миг замерла, а затем ее лицо озарила такая искренняя, всепоглощающая радость, что Айану на мгновение показалось, будто солнце решило выглянуть из-за туч только для него одного. Для всего селения он был странным, тихим юношей. Для нее он был целым миром.

— Ты опять говорил с водой? — выпалила она, не успев отдышаться, и тут же, не дожидаясь ответа, затараторила дальше: — Я видела, как ты ушел! А Дьулур на тебя кричал? Я слышала, громко так!

Айан попробовал улыбнуться, стараясь, чтобы улыбка дошла до глаз и согрела их. Он взъерошил ее и без того взлохмаченные волосы. — Вода говорит вещи поинтереснее, чем Дьулур. А кричит он, потому что в голове у него пусто, вот и гуляет эхо.

Он пытался отшутиться, выстроить привычную стену из легкой иронии, чтобы защитить ее от своей тревоги. Но Айла смотрела не на его улыбку, а в его глаза, и ее собственная улыбка медленно растаяла. Она чуть наклонила голову набок, вглядываясь в его лицо с той пронзительной серьезностью, на которую способны только дети.

— Ты не веселый, — сказала она тихо, почти шепотом. — Твои глаза сегодня, как те темные камни на самом дне ручья. Что случилось?

Ее слова попали точно в цель, обойдя всю его защиту. Он пораженно молчал, не зная, что ответить. Она не видела ни воина, ни отшельника. Она видела его насквозь.

Заметив его смятение, Айла разжала кулачок. На ее раскрытой ладони лежала маленькая, неуклюжая фигурка коня, вырезанная из светлого, пахнущего свежей стружкой дерева. Одна нога у коня была чуть короче других, а морда получилась удивленной и добродушной.

— Это тебе, — сказала она очень серьезно. — Чтобы он тебя защищал, когда ты ходишь один. Он быстрый, он от всех бед увезет.

Айан осторожно, двумя пальцами, взял фигурку. Дерево было теплым от ее ладони. Он смотрел на грубоватые, сделанные с любовью срезы, на наивную веру сестры в то, что этот крошечный идол может защитить его от чего-то настоящего. И его сердце сжалось от приступа такой острой нежности и страха за нее, что на миг перехватило дыхание. Она хотела защитить его от насмешек Дьулура. А как ему было защитить ее от того, что напугало целую реку?

Он повернул фигурку в пальцах. У коня не было хвоста.

— Спасибо, — его голос прозвучал теплее, чем он ожидал. — Это самый лучший конь, которого я видел. Только хвоста у него нет. Негоже такому скакуну быть бесхвостым.

— Я не нашла подходящих волосков! — тут же нашлась Айла, обрадованная, что он принял дар всерьез.

— Мы найдем, — сказал Айан. — Помоги мне отнести вяленую рыбу старой Сардане, а по дороге выберем у гнедого жеребца из хвоста самые длинные и крепкие волоски. Идет?

Айла радостно кивнула и тут же вложила свою маленькую ладошку в его. Он сжал ее пальцы. Ее рука была горячей, полной жизни. Его — все еще холодной после ледяной воды ручья. И в этом простом прикосновении вся его смутная, бесформенная тревога за мир обрела имя и лицо. Теперь он боялся не за землю и не за воду. Он боялся за нее.

Глава 3. Тени, что удлиняются

Они свернули с главной, утоптанной тропы на едва заметную стежку, что вела к самой кромке леса. Мир селения мгновенно остался позади. Веселые крики, стук молотков и лай собак стихли, сменившись лишь шелестом высокой травы под ногами да тихим гудением ветра. Айла, до этого момента болтавшая без умолку, притихла и подошла ближе к брату, ее пальцы крепче сжали его ладонь. В руках Айана был сверток из свежих листьев лопуха, перевязанный травинкой, — подношение. Внутри лежали два крупных, жирных хариуса, которых вчера принес отец.

Впереди, на небольшой проплешине, одиноко стояла ураса Сарданы. Она не была похожа на остальные. Старый, потемневший от времени и дыма войлок почти сливался с землей, казалось, ураса не построена, а выросла здесь, как древний гриб. Над дымовым отверстием в небо поднималась тонкая, неестественно прямая струйка серого дыма. Воздух вокруг нее пах не жильем, а чем-то иным — сухим, горьким, как от тлеющих в костре целебных трав.

Айла вдруг остановилась и испуганно дернула брата за рукав. У входа, привязанные к деревянному каркасу, висели странные, темные предметы: почерневшее крыло ворона, несколько желтых позвонков, нанизанных на кожаный ремешок, и маленький, безликий идол из темного дерева. Они тихо покачивались на ветру, и от этого молчаливого движения становилось не по себе.

Айан остановился в нескольких шагах от входа, зная обычай. В жилище удаганки не входят без приглашения. Он ждал. Тишина стала такой плотной, что он слышал, как взволнованно сопит за его спиной сестра. Не повышая голоса, но четко и ясно, он произнес: — Сардана-Эбэ. Мы принесли тебе рыбу от нашего очага.

Прошла долгая минута. Ни звука. Айла уже начала тянуть его назад, в понятный и безопасный мир селения. И тут из-за тяжелого войлочного полога раздался голос — низкий, скрипучий, словно камни терлись друг о друга в пересохшем русле реки. — Рыба молчит, но вода говорит. Входите.

Слова были странными, но это было приглашение. Айан сделал глубокий вдох, шагнул вперед и отодвинул тяжелый, пахнущий пылью и дымом полог, пропуская сестру в полумрак.

***

Яркий утренний свет остался за спиной. Внутри урасы царил густой, прохладный сумрак. Глаза, привыкшие к солнцу, на мгновение ослепли. Единственным источником света был тусклый столб, падавший из дымового отверстия в крыше, и красноватое, ленивое свечение тлеющих углей в очаге. Воздух был тяжелым, пропитанным все тем же горьковатым, сухим запахом трав, но здесь он был гораздо концентрированнее. Он щекотал ноздри и, казалось, проникал в самую одежду.

Когда зрение начало возвращаться, из темноты стали проступать очертания. Вдоль стен, на деревянных жердях и просто на полу, лежали и висели удивительные вещи: пучки сухих трав, связки неведомых корней, похожих на костлявые пальцы, отполированный до желтизны череп медведя, покрытый резными знаками. В углу стоял большой шаманский бубен, его кожа была темной и истертой от тысяч ударов.

Напротив входа, за очагом, на низкой скамье, покрытой старой медвежьей шкурой, сидела Сардана. Она была неподвижна, как изваяние из дерева, и смотрела прямо на них. Ее лицо походило на высохшую землю, испещренную такой густой сетью морщин, что черты почти терялись в них. Но глаза… Глаза, почти белесые от старости и затянутые туманной дымкой, смотрели насквозь, видя не лица, а то, что скрывалось за ними.

Айла, подталкиваемая братом, сделала несколько робких шагов вперед. Не поднимая взгляда, она быстро положила сверток с рыбой на утоптанный земляной пол у очага, низко поклонилась и тут же отступила обратно под защиту Айана. Сардана даже не взглянула на подношение. Ее выцветшие глаза не отрывались от лица юноши.

— Твои руки холодные, дитя, — ее скрипучий голос разорвал тишину.

Айан вздрогнул. — Я… я сидел у ручья, Эбэ.

Сардана медленно кивнула, словно он лишь подтвердил то, что она и так знала. — Вода в этом году неспокойна. Несет вести, которые ей не по силам.

Услышав это, Айан почувствовал прилив смелости. Он шагнул вперед, его голос прозвучал тихо и сбивчиво. — Я слушал ее. Она… она жаловалась. Будто стала горькой.

Сардана на мгновение прикрыла глаза. Когда она открыла их снова, ее взгляд, казалось, стал еще острее, пронзая сумрак. — Солнце сегодня светит ярко, — проговорила она медленно, чеканя каждое слово. — Но даже от самого яркого солнца падает тень. И когда мир замирает в полдень, тени начинают удлиняться сами по себе.

Странные, жуткие слова повисли в дымном воздухе. Айан не понял их разума, но всем своим существом почувствовал их ледяное значение. Это был не ответ. Это было предзнаменование. Словно выключившись, Сардана отвернулась и костяшкой высохшего пальца поворошила угли в очаге, подняв сноп красных искр. — Идите. Сестра твоя ждет. Коню нужен хвост.

Айан понял, что их выпроваживают. Он поклонился, прошептал слова благодарности и, взяв Айлу за руку, начал пятиться к выходу. Когда он откинул войлочный полог, яркий дневной свет ворвался в урасу, на миг ослепляя. В этом резком свете тень Сарданы на стене за ее спиной показалась ему неестественно большой и темной. Полог упал, отрезая его от мира тайн. Они стояли на солнце, щурясь.

— Она страшная, — прошептала Айла, дергая его за рукав. — Но откуда она узнала про моего коня?!

Айан не ответил. Он смотрел на свое залитое солнцем селение, на играющих детей, на женщин за их работой. Но видел уже не мирный полдень, а длинные, вытягивающиеся из-под каждого камня и дерева тени.

Глава 4. Праздник, у которого есть тень

Вечером селение преобразилось. Оно гудело, как растревоженный улей, но гул этот был радостным, полным предвкушения. В золотом предзакатном свете все казалось праздничным и нарядным. Между урасами и на ветвях деревьев протянулись длинные веревки из конского волоса — салама, украшенные яркими лоскутками ткани, пучками совиных перьев и маленькими резными фигурками. Они тихо колыхались на ветру, словно нашептывая приветствия добрым духам.

В самом центре поляны мужчины, включая отца Айана, Тойона, закончили устанавливать главный сэргэ. Высокий, свежевыструганный столб из лиственницы, покрытый искусной резьбой, уходил в темнеющее небо. Он пах смолой и силой, священный коновязь, соединяющий их Средний мир с мирами Верхним и Нижним.

Все жители облачились в лучшие одежды. Женщины надели длинные, богато украшенные платья, а серебряные подвески в их косах и на нагрудниках мелодично позвякивали при каждом движении, создавая тихую, непрерывную музыку. Мужчины красовались в новых рубахах, подпоясанные широкими кожаными ремнями с медными бляхами. Воздух был густым от запахов: к аромату дыма и жилья примешивался дух печеного мяса и свежих лепешек, и остро, кисловато пахло молодым кумысом, который женщины сбивали в больших кожаных сосудах, напевая протяжные песни.

Айан был частью этой суеты, но не чувствовал себя ею. Он помогал отцу укреплять загон для гостевых лошадей, которые должны были прибыть завтра, подносил дрова к общему костру, молча выполняя все, о чем его просили. Его руки были заняты, но мысли блуждали далеко. Каждые несколько минут его взгляд невольно устремлялся за пределы селения — туда, где стеной стоял темнеющий лес, откуда нес свои воды встревоженный ручей. Он смотрел на смеющиеся, оживленные лица сородичей, на их беззаботную радость, и чувствовал, как между ним и ими растет невидимая, холодная стена.

«Они поют песни солнцу», — думал он, складывая поленья. — «А я слышу, как стонет вода. Они готовятся благодарить духов за светлый год, а я чувствую, как удлиняются тени. Как я могу радоваться с ними, зная, что мир болен у самых своих корней?»

***

Когда они закончили укреплять изгородь загона последним столбом, Тойон выпрямился и вытер ладонью потный лоб. Он был сильным, кряжистым мужчиной с обветренным, надежным лицом и спокойными, внимательными глазами. Несколько долгих мгновений он молча смотрел на сына. В его взгляде не было упрека, скорее — озадаченность. Так смотрят на хорошо знакомый лук, у которого вдруг ослабла тетива.

— Что с тобой, сын? — его голос прозвучал низко и ровно, перекрывая праздничный шум. — Ты сегодня тише собственной тени. Дьулур снова донимал на поляне?

Айан оценил отцовскую заботу, но не знал, как облечь свой бесформенный страх в слова, понятные ему. Тойон был человеком дела. Он верил в то, что можно увидеть глазами и потрогать руками: в крепость аркана, в остроту ножа, в силу удара.

— Нет… Дьулур тут ни при чем, — Айан смотрел на свои руки, перепачканные землей, а не на отца. — Мне… мне кажется, с землей что-то не так. С водой.

Слово «кажется» прозвучало жалко и неубедительно даже для него самого.

Тойон слушал, а потом положил тяжелую, мозолистую ладонь ему на плечо. Жест должен был быть ободряющим, но Айану он показался грузом, пригибающим к земле.

— Вода как вода, — отец слегка усмехнулся, по-доброму. — Вчера я вытащил из нее двух отличных хариусов, которых вы отнесли Сардане. У тебя в голове, сын, слишком много тишины, вот и заводятся всякие думы, как мыши в пустом амбаре.

Он не хотел обидеть, Айан это знал. Он искренне пытался помочь так, как умел — простым, житейским советом, который лечит все болезни.

— Выбрось это из головы, — Тойон слегка встряхнул его за плечо. — Завтра будет великий праздник. Выпей свежего кумыса, посмотри на игры борцов, послушай песни. Сердце и развеселится. Все твои тени от безделья.

Айан молча кивнул, не в силах спорить. Он понял, что дальнейший разговор бессмыслен. Отец любит его, но никогда не поймет. Он говорит о кумысе и песнях, а Айан — о мертвой горечи в душе мира. Они говорят на разных языках, живя в одной урасе. И от этого осознания стена между ним и остальными, казалось, выросла до самых небес.

***

Позже, когда селение наконец угомонилось, Айан лежал на своей кошме в тишине и темноте урасы. Он слушал ровное, глубокое дыхание спящего отца, тихое сопение матери и едва слышный вздох Айлы, которая что-то бормотала во сне. Сон не шел. Тревога, приглушенная дневной суетой, теперь, в ночной тиши, вернулась с новой силой. Она точила его изнутри, не давая покоя.

Стараясь не шуметь, он осторожно поднялся, накинул на плечи меховую безрукавку и, приподняв тяжелый войлочный полог, выскользнул наружу.

Прохладный ночной воздух приятно остудил горящее лицо. Небо над головой было бездонным, черным, усыпанным ледяными искрами звезд. Селение, залитое их призрачным светом, казалось вымершим. Лишь в центре поляны, у подножия священного сэргэ, догорали угли общего костра, отбрасывая на землю трепещущие красноватые блики. Тишину нарушало лишь их тихое потрескивание да редкое, сонное ржание лошадей в загоне.

Айан сел на толстое бревно, принесенное для завтрашнего костра. Его рука сама потянулась в карман штанов и извлекла маленький талисман — деревянного коня, которого днем подарила Айла. Он провел пальцем по его неровной, но теплой спинке. Днем они все же нашли в конюшне у гнедого жеребца несколько длинных черных волосков, и сестра с усердием, достойным великого мастера, приладила их коню в качестве хвоста. Теперь он был завершенным.

Айан крепко сжал фигурку в кулаке. Это была единственная вещь, связывающая его сейчас с этим безмятежным, спящим миром. Маленький, теплый островок в холодном море его страхов, осязаемое доказательство того, что еще есть что-то, что стоит защищать.

Он поднял голову и посмотрел туда, где чернела плотная стена леса. Оттуда, со стороны ручья, тянуло сыростью и холодом. Ему показалось, что тьма там стала гуще, плотнее, чем обычно. Непроницаемой, как черный войлок.

Слова Сарданы снова всплыли в его памяти, но теперь они звучали не загадкой, а прямым, холодным предупреждением: «Тени начинают удлиняться сами по себе».

Ему вдруг стало ясно, что он не просто юноша, страдающий от бессонницы. Он — единственный дозорный на стене крепости, жители которой безмятежно спят, не зная, что враг уже не у ворот, а роет подкоп под самыми их стенами. И от этого осознания его одиночество стало безграничным, как усыпанное звездами ночное небо над головой.

Глава 5. Когда солнце моргнуло

Солнце стояло в зените, заливая поляну ярким, почти осязаемым светом. Праздник был в самом разгаре, превратив селение в единый, дышащий радостью организм. В центре, у подножия священного сэргэ, ярко пылал большой костер, и над ним дрожащим маревом поднимался в синее небо горячий воздух.

Внезапно шум и смех стихли. Старейшина Тойон-Ага медленно вышел в центр круга. В руках он держал серебряный половник, а рядом с ним двое юношей установили большой кожаный сосуд с лучшим, самым свежим кумысом. Старик зачерпнул пенный напиток и, повернувшись к огню, выплеснул его в самое сердце пламени. Огонь взревел, зашипел и выбросил в небо столб густого белого пара. Затем старейшина обошел круг, кропя кумысом на все четыре стороны света, и его голос, обычно тихий и старческий, зазвучал на удивление громко и торжественно, разнося над поляной древние слова благодарности духам-хозяевам земли, воды и гор.

Когда он закончил, по толпе пронесся одобрительный гул. И тут же, по знаку старейшины, запевала с мощной грудью ударил в ладоши и затянул первую строфу осуохая. Словно по волшебству, все селение пришло в движение. Люди, от седых стариков до детей, едва научившихся ходить, начали выстраиваться в огромный, непрерывный круг, берясь за руки.

Айана втянуло в этот живой водоворот. С одной стороны его ладонь крепко сжала восторженная Айла, с другой — мягкие, теплые пальцы незнакомой женщины из прибывшего в гости рода. Он чувствовал их живое тепло, и оно, казалось, текло сквозь него. Круг начал медленное, ритмичное движение по ходу солнца. Сотни ног одновременно ударяли по земле, и этот глухой, мощный ритм, сливаясь с мерным голосом запевалы, которому вторили все танцующие, создавал почти гипнотический эффект. Айан чувствовал, как его собственное сердцебиение подстраивается под этот общий пульс. Он был не просто Айаном. Он был частью своего народа, частью этой огромной, живой силы. На одно короткое, счастливое мгновение вся его тревога, все дурные предчувствия растворились в этой общей радости. Он посмотрел на сияющее, раскрасневшееся от восторга лицо сестры и впервые за этот долгий день позволил себе улыбнуться искренне.

Танец закончился, круг распался на десятки смеющихся групп. Айла, не отпуская его руки, потащила его поближе к площадке, где уже готовились к состязаниям борцы. Полуобнаженные, блестящие от пота мужчины, похожие на молодых быков, сходились в поединках, и толпа вокруг ревела, подбадривая своих. Дьулур, конечно, был в центре внимания. Он легко, почти играючи, одолел одного соперника, затем второго, демонстрируя свою грубую, первобытную мощь. Айан смотрел на него без зависти или обиды, просто как на проявление силы природы — такой же, как у медведя или бурной реки.

Айла, вся светящаяся от впечатлений, без умолку болтала, показывая пальцем на самые смешные моменты борьбы. Их мать подошла и дала им по чашке сладкого, холодного морса. Глядя на беззаботное, счастливое лицо сестры, на мирное небо над головой, на сильных, уверенных в себе сородичей, Айан подумал: «Может, отец был прав? Может, все мои страхи — лишь тени в голове? Вот он, мир. Живой, сильный, радостный. Чего тут бояться?»

***

Игры закончились под одобрительный рев толпы, когда Дьулур, оставшись непобежденным, совершил круг почета. Наступил самый торжественный момент праздника. Суета стихла, и в образовавшейся тишине Тойон-Ага снова вышел в центр поляны. Ему с поклоном поднесли самый большой, самый красивый чорон — резной кубок на трех ножках, до краев наполненный лучшим кумысом.

Старейшина взял его обеими руками. Его движения были медленными, исполненными древнего смысла. Он поднял кубок высоко над головой, обращая его к солнцу, что стояло в самом зените, в высшей точке своей силы. Все жители селения, как один, замолчали и подняли головы к небу, следуя его жесту. Сотни лиц — старых и молодых, морщинистых и гладких — были обращены к слепящему свету, и в каждом взгляде читалась вера и надежда.

В тот самый миг, когда Тойон-Ага открыл рот, чтобы произнести слова благословения Верхним божествам, мир сломался.

Солнце не погасло, как при затмении. Оно моргнуло.

На один долгий, жуткий удар сердца яркий, живой свет полудня сменился ровным, мертвенно-серым сумраком. Все цвета мгновенно выцвели, стали плоскими и неживыми, словно на старой, выгоревшей шкуре. Одновременно с этим исчезло тепло. Внезапный, могильный холод ударил по плечам, заставив кожу покрыться мурашками. И вместе со светом и теплом умер звук. Смех, шепот, пение птиц в лесу, шелест ветра — все оборвалось в одно мгновение. Наступила абсолютная, противоестественная тишина, такая глубокая, что в ушах звенело.

И в эту мертвую тишину с севера, со стороны темного леса, откуда бежал ручей, донесся вой.

Это не был вой волка или рев медведя. Это был долгий, протяжный, вибрирующий звук, лишенный всего животного. Он был полон невыразимой, древней тоски и всепоглощающего голода. Он не просто звучал в ушах — он проникал под одежду, в самые кости, заставляя стыть кровь.

Так же внезапно, как и пропал, свет вернулся. Солнце вновь ослепительно сияло, возвращая миру краски и тепло. Вой оборвался на полуноте.

Но ничего уже не было как прежде. Магия праздника была разрушена. Никто не двигался. Люди застыли в тех же позах, с задранными к небу головами и искаженными от ужаса лицами, не в силах поверить в то, что только что произошло. Тишину прорвал тонкий, испуганный плач ребенка, и он прозвучал в оглушенном мире как удар грома. Кто-то из женщин глухо, задавленно вскрикнул. Тойон-Ага стоял как каменное изваяние, его рука дрожала так сильно, что драгоценный кумыс лился из чорона на сухую землю. Дьулур, самый сильный из них, стоял с бессмысленно открытым ртом; его бугристые мышцы больше не казались проявлением силы, а лишь мясом на костях, жалким и беззащитным перед неведомым.

Айан не смотрел на небо. В тот миг, когда раздался вой, он инстинктивно повернул голову в его сторону. Он не искал источник звука. Он искал подтверждение своим худшим страхам. Его взгляд метнулся к краю поляны и нашел там одинокую, сгорбленную фигуру Сарданы, которая стояла поодаль, опираясь на свой витой посох.

Она была единственной, кто не смотрел на небо.

Она смотрела прямо на него.

В ее выцветших глазах не было ни страха, ни удивления. Только мрачное, тяжелое знание, словно она ждала этого всю свою долгую жизнь. Их взгляды встретились над головами застывшей в ужасе толпы, и в этой безмолвной перекличке Айан все понял.

Это началось. Его кошмары обрели голос.

Глава 6. Расколотый круг

Протяжный вой оборвался, но звенящая тишина, что осталась после него, была еще страшнее. Люди стояли, как соляные столпы, запрокинув лица к обманчиво мирному небу. И в этой мертвой тишине тонкий, испуганный плач ребенка прозвучал как треск ломающегося льда.

Этот звук стал спусковым крючком. Он расколол общее оцепенение. Мать ребенка, очнувшись, с криком бросилась к своему чаду, и ее движение сломало чары. Люди зашевелились. Сперва медленно, неуверенно, оглядываясь друг на друга, словно не веря в реальность произошедшего. А затем начался хаос.

Кто-то закричал. Этот крик подхватили другие, и поляну наполнил гул испуганных голосов. Великий круг осуохая, еще минуту назад бывший символом единения, распался, превратившись в паникующую, мечущуюся толпу. Тойон, отец Айана, попытался взять ситуацию под контроль. Он вышел вперед, подняв руки, и его громкий, привыкший повелевать голос разнесся над поляной: — Стоять! Всем оставаться на местах! Не поддаваться страху!

Но впервые в жизни его никто не слушал. Люди смотрели сквозь него, их глаза были полны животного ужаса. В его собственном голосе не было прежней уверенности, лишь та же растерянность, что и у всех. Авторитет рухнул. Единство испарилось. Остался лишь древний инстинкт — бежать, прятаться, укрывать семью.

Началась давка. Люди, расталкивая друг друга, бросились к своим урасам. Гости из соседних родов, забыв о приличиях, в спешке седлали лошадей, торопливо навьючивая на них свои пожитки. Их лица выражали одно: желание как можно скорее покинуть это проклятое место, где солнце моргает, а с севера воет неведомая тварь. Праздник обернулся позором и дурным предзнаменованием.

Айан не бежал. Его страх был другим — не паническим, а холодным и осмысленным. Он не искал укрытия. Он искал сестру. Проталкиваясь против течения толпы, он увидел ее. Айла не плакала. Она стояла, намертво вцепившись в подол материнского платья, и смотрела на все широко раскрытыми, пораженными ужасом глазами. Айан подбежал и взял ее за руку. Ее пальцы были ледяными, и она судорожно сжала его ладонь, словно утопающий — соломинку.

Краем глаза Айан заметил Дьулура. Богатырь, непобедимый герой состязаний, стоял посреди опустевшей поляны, растерянно озираясь. Его огромные, рельефные мускулы, его мощь сейчас были абсолютно бесполезны. Он не знал, с кем бороться, куда направить свой гнев, и от этого выглядел потерянным, как ребенок в незнакомом лесу.

***

Пока обезумевшая толпа растекалась от центра поляны к своим укрытиям, одна фигура двигалась против течения. Сардана. Опираясь на свой витой посох, она медленно, почти не сгибая колен, шла от края поляны к главному костру. Люди, даже в своей панике, инстинктивно расступались, давая ей дорогу, словно перед ней расходились воды. Она подошла к очагу, который уже никто не поддерживал. Яркое пламя опало, оставив лишь груду багровых, дышащих жаром углей.

Айан, убедившись, что мать подтолкнула окаменевшую от ужаса Айлу в проем их урасы, не смог последовать за ними. Неведомая, могучая сила удерживала его на месте. Он отступил в тень священного сэргэ и, стараясь не дышать, стал наблюдать за шаманкой.

Сардана не достала ни бубна, ни ритуальных погремушек. Она не стала взывать к духам. Она просто запустила сухую, похожую на птичью лапку руку в кожаный мешочек у себя на поясе, зачерпнула щепоть чего-то темного и сыпучего и резким, сильным движением бросила это на тлеющие угли.

Мгновенная вспышка озарила ее лицо снизу, на миг превратив его в жуткую маску из света и глубоких теней. И тут же вверх ударил столб густого, маслянистого, черного дыма. Он не рассеивался, как обычный дым от сырых дров. Он клубился на месте, извиваясь медленно и тяжело, словно живое, схваченное болью существо. Резкий, горький запах ударил в нос, от него перехватило дыхание и запершило в горле.

Старуха пристально, не моргая, всматривалась в извивающиеся клубы. Ее лицо, и без того похожее на высохшую кору, стало совершенно непроницаемым. Она что-то видела там, в этой пляшущей тьме, что-то, недоступное другим. Айан не видел образов, которые видела она. Но он видел, как меняется ее лицо. Он видел, как ее тонкие, высохшие губы начали беззвучно шевелиться. Он видел, как рука, сжимавшая посох, побелела, и суставы выступили под кожей. И на один короткий, страшный миг он увидел в ее древних глазах то, чего никогда в них не видел — тень настоящего, неподдельного ужаса.

Внезапный порыв ветра, налетевший с севера, наконец-то сорвал дым с места и уволок его прочь, разрывая на грязные клочья. Видение прервалось. Сардана качнулась и тяжело выдохнула, всем своим весом наваливаясь на посох, словно увиденное отняло у нее все силы.

Затем она медленно повернула голову. Она не искала его взглядом, она с самого начала знала, что он здесь. Она посмотрела прямо на него через всю опустевшую, оскверненную страхом поляну. Ее взгляд был тяжелым, как могильная плита. Она долго молчала, и в этом молчании было больше ужаса, чем в любом крике.

Наконец ее губы разжались. — Они почуяли… — проскрипела она, обращаясь не столько к нему, сколько к самой себе, к миру, к наступающей тьме. — Самое чистое сердце.

Сказав это, она медленно развернулась и, не оглядываясь, заковыляла к своей одинокой урасе, оставляя Айана одного посреди мертвого праздника. Ее страшные слова эхом отдавались у него в голове, и он с леденящей ясностью понял, о ком она говорила.

Глава 7. Ночь, когда погасли костры

Солнце коснулось горизонта, и его последние, багровые лучи окрасили мир в цвет запекшейся крови. Праздник был мертв. Яркие лоскутки на веревках-салама, еще утром казавшиеся такими радостными, теперь поникли и выглядели как погребальные ленты на ветру. В центре поляны догорал, оседая пеплом, большой костер. Дым от него уже не поднимался гордо к небу, а стелился по земле липкой, серой дымкой, цепляясь за ноги.

На опустевшей поляне, у этого умирающего огня, отец Айана, Тойон, и еще несколько старейшин пытались провести совет. Гости, не дожидаясь заката, в панике покинули селение, и от их поспешного бегства на душе остался горький, позорный осадок.

Единства среди оставшихся не было. — Дурное знамение, — хрипло говорил старый охотник Кындыл, теребя седую бороду. — Духи чем-то разгневаны. Нужно принести жертву завтра на заре. — Какую жертву? Каким духам? — почти кричал другой, хозяин самого большого табуна. — Это просто небесная игра! Луна закрыла солнце, такое бывает! А вой… просто зверь в лесу!

Рядом с ними, сжимая в руке копье так, что побелели костяшки, стоял Дьулур. Его лицо было темным от злости и растерянности. — Нужно идти в лес! — рычал он. — Сейчас! Найти то, что выло! Убить! Но его слова повисали в воздухе. Никто не знал, куда идти и кого искать. Его грубая, очевидная сила была абсолютно бесполезна против невидимого, бесплотного ужаса, и от этого он выглядел еще более потерянным.

В конце концов, споры стихли, и они приняли единственное решение, которое могли: выставить дозоры. Мужчины, вооружившись копьями и наспех схваченными луками, разошлись по периметру селения. Они заняли посты у края поляны, нервно всматриваясь в темнеющую стену леса, которая с каждой минутой, казалось, подступала все ближе. Это действие должно было успокоить, но оно лишь подчеркивало их общую беспомощность и страх.

Айан наблюдал за всем этим из проема их урасы. Он слышал обрывки споров, видел, как расходятся дозорные. Внутри его мать пыталась успокоить Айлу. Сестра сидела у очага, завернувшись в тяжелое одеяло, и молча, не мигая, смотрела на пляшущие языки пламени. Она не плакала, не говорила ни слова. Она просто смотрела, и ее лицо было похоже на маленькую, застывшую маску.

Слова Сарданы — «Они почуяли самое чистое сердце» — горели в сознании Айана, как клеймо. Он смотрел на неподвижную фигурку сестры, и его охватывал холодный, липкий ужас, от которого сводило желудок. Дозорные на окраине селения вглядывались во тьму, защищая свои дома, и не понимали, что настоящая цель врага находится здесь, в самом сердце их мира, и смотрит на огонь немигающими глазами.

***

Айан больше не мог сидеть сложа руки. Ждать, пока неведомое придет, было невыносимо. Он должен был действовать. Он должен был пойти к Сардане. Только она знала, с чем они столкнулись. Ему нужны были не загадки, а прямой, ясный ответ.

Он решительно поднялся. Его движение было резким, и мать вздрогнула, оторвав взгляд от огня. Айан прошел к входу, где в углу стояло его копье, и крепко сжал прохладное, гладкое древко. Рука сама скользнула в карман штанов и нащупала маленькую, теплую фигурку деревянного коня. Этот простой талисман придал ему крупицу той уверенности, которой ему так не хватало.

Когда он уже приподнял войлочный полог, чтобы выскользнуть в сумерки, в проеме выросла тяжелая фигура отца. Тойон только что закончил обход дозоров и вернулся в урасу. Его лицо, освещенное огнем очага, было суровым и измученным.

— Куда ты собрался? — вопрос прозвучал глухо и требовательно.

— Я должен поговорить с Сарданой, — сказал Айан, стараясь, чтобы его голос звучал твердо. — Она знает, что происходит. Отец, опасность угрожает не нам всем. Она угрожает Айле!

При упоминании имени дочери лицо Тойона окаменело. Его голос сорвался от сдерживаемого страха и гнева, который искал выхода. — Сардана напустила тумана тебе в голову! Хватит слушать ее бредни! — почти зарычал он. — Айла в безопасности здесь, с нами. Твое место — здесь, защищать свою семью, а не бегать по ночи за бабкиными сказками!

Айан посмотрел в глаза отцу и увидел в них не столько гнев, сколько отчаяние. Тойон отчаянно цеплялся за привычный, материальный мир, где любую угрозу можно было встретить с копьем в руках. Он панически боялся признать, что существует враг, против которого бессильна вся его сила и опыт.

— Ты никуда не пойдешь, — сказал Тойон, и это прозвучало как окончательный приговор. — Это мой приказ.

Айан смотрел на отца, потом на окаменевшую фигурку сестры у огня, и понял, что заперт. Он был единственным, кто знал правду, или хотя бы ее часть, но ему никто не верил. С тяжелым чувством он отступил от входа и молча сел на свою кошму, чувствуя себя абсолютно беспомощным.

Глава 8. Когда треснул войлок

Тихое, влажное царапанье по войлоку прекратилось. В наступившей тишине Айан слышал, как гулко бьется кровь у него в ушах и как прерывисто дышит рядом мать. Прошло несколько ударов сердца, бесконечных, как полярная ночь.

И тут раздался звук. Глухой, тяжелый ТУК. Словно снаружи кто-то бросил в стену мешок с мокрым песком. Вся ураса едва заметно содрогнулась, деревянный каркас тихо простонал. Тойон, сидевший у входа, напрягся всем телом, его костяшки побелели на гладком древке копья. Мать беззвучно прижала к себе Айлу, которая проснулась от толчка и теперь смотрела на стену огромными, темными от ужаса глазами.

Второй удар — ТУК! — был гораздо сильнее, злее. Каркас жилища затрещал, и с потолка посыпалась пыль. И сразу за этим раздался звук, которого не должно было быть, звук, невозможный в их мире — звук рвущейся ткани, только усиленный во сто крат. Толстый, прочный, просмоленный войлок, способный выдержать любой штормовой ветер и тяжесть снега, начал рваться, как ветхая, гнилая тряпка.

В стене урасы, рядом со входом, расползлась черная, рваная дыра. И в эту дыру, сгибаясь под немыслимыми углами, начало протискиваться НЕЧТО.

Это не был зверь. Зверя можно было понять, его ярость была частью этого мира. Это было искаженной, больной пародией на человека. Оно было высоким, выше любого мужчины в селении, с неестественно длинными и тонкими конечностями, похожими на сухие ветви. Его кожа была гладкой, серой и влажно поблескивала в свете очага, как брюхо дохлой рыбы. Голова, лишенная волос, ушей и носа, была гладкой, как речной голыш, и в самом ее центре горел один-единственный глаз. Он не отражал свет, а тускло светился изнутри, как гнилушка в темном лесу. Вместо рта под глазом была лишь тонкая, плотно сжатая щель.

Существо двигалось с прерывистой, жуткой грацией сломанной марионетки, просовывая в пролом сначала одну конечность, затем другую. И оно не издавало ни звука. Эта абсолютная тишина, с которой оно вторгалось в их дом, пугала больше любого рыка.

Отец Айана отреагировал первым. Ужас в его глазах сменился слепой, первобытной яростью защитника. С боевым кличем, который вырвался из его груди скорее для того, чтобы придать сил самому себе, он бросился вперед. Это был выверенный, отточенный сотнями тренировок удар — смертельный выпад копьем прямо в центр серой груди.

Наконечник вошел в плоть с глухим, чавкающим звуком, почти по самое древко. Но существо даже не вздрогнуло. Оно не кровоточило. Оно просто медленно опустило свой единственный светящийся глаз на торчащее из его груди копье с выражением легкого, почти детского недоумения.

Затем его длинная, похожая на ветку рука, двинулась с нечеловеческой, смазанной скоростью. Оно не ударило Тойона, а просто толкнуло его в грудь кончиками пальцев. Сила этого ленивого, презрительного толчка была такова, что отец Айана, могучий воин, отлетел назад, словно тряпичная кукла. Он с глухим стуком ударился спиной о противоположную стену и безвольно сполз на земляной пол, оглушенный, с выбитым из легких воздухом. Главный защитник семьи был нейтрализован одним движением.

***

Существо выдернуло из своей груди отцовское копье так, как человек вытаскивает из одежды колючку, и с безразличием отбросило его в сторону. Оно звякнуло о камень у очага. Единственный светящийся глаз медленно сканировал полумрак урасы, скользнув по оглушенному Тойону и оцепеневшей от ужаса матери, словно они были не более чем предметами обстановки. Взгляд остановился на Айле.

Девочка, дрожа всем телом, жалась к матери, и в ее широко раскрытых глазах отражалось тусклое свечение монстра. И тварь двинулась прямо к ней. Ее шаг был бесшумным, скользящим, и она пересекла урасу в два движения своих длинных, паучьих ног.

В тот миг, когда серая, безжизненная рука потянулась к его сестре, в Айане что-то оборвалось. Страх, сковывавший его ледяными цепями, исчез, выжженный дотла слепой, первобытной яростью. Он издал сдавленный, похожий на рык раненого зверя крик и бросился на тварь.

Он не думал о тактике, об уязвимых местах. Он схватил свое копье и ударил наотмашь, как дубиной, целясь в гладкую, безликую голову монстра. Удар достиг цели. Голова существа дернулась, но не более. И в то же мгновение одна его рука, тонкая и твердая, как сухой сук, схватила Айлу за плечо, отрывая от матери. Девочка наконец-то закричала — тонко, пронзительно, и этот звук пронзил Айана насквозь. Другой рукой тварь с невероятной, небрежной легкостью перехватила древко копья, останавливая следующий удар.

Обезумев от крика сестры, Айан бросил бесполезное копье и кинулся на существо, пытаясь обхватить его длинные ноги, повалить на землю, сделать хоть что-то.

Монстр не стал утруждать себя ударом руки. Он просто поднял свою похожую на ходулю ногу и нанес короткий, точный пинок в висок Айана.

Взрыв белой боли. Мир накренился, пол и потолок урасы поменялись местами. Звуки стали глухими и далекими, словно доносились из-под толщи воды. Последнее, что увидел Айан, прежде чем тьма окончательно поглотила его, — это гротескный силуэт монстра, который, держа под мышкой его кричащую сестру, выносил ее сквозь рваную дыру в стене их дома. Последнее, что он услышал, — это ее удаляющийся, затихающий, полный отчаяния крик: — Айа-а-ан!..

Глава 9. Сердце из щепок

Возвращение было медленным, похожим на всплытие из вязкой, темной воды. Первым ощущением был холод. Ледяной, пронизывающий холод земляного пола, к которому он прижимался щекой. Вторым — боль. Тупая, пульсирующая волна, что раз за разом накатывала на его левый висок. И третьим, самым страшным, был запах. Запах сырой земли и дыма смешивался с чем-то еще… со слабым, приторно-сладким духом подгнившего мяса, от которого к горлу подкатывала тошнота.

Айан с трудом разлепил веки. Мир качнулся, расплылся, а затем медленно обрел фокус. Он увидел рваную дыру в стене их урасы. В проеме висело безразличное, серое утреннее небо. Он увидел свою мать. Она сидела на полу, ссутулившись, обхватив руками колени, и тихо, страшно раскачивалась из стороны в сторону. Она не плакала. Ее глаза были сухими и пустыми. Рядом с ней, на кошме, лежал его отец. Тойон был в сознании, он смотрел в потолок невидящим взглядом, а его правая рука лежала под неестественным, сломанным углом.

На одно короткое, благословенное мгновение Айан не помнил. Он лишь чувствовал боль и холод. Он попытался сесть, и мир снова качнулся. Он оглядел разрушенное жилище — опрокинутый котел, разбросанные вещи. И вспомнил. Вспомнил рвущийся войлок, единственный светящийся глаз и крик сестры.

— Айла? — его голос был хриплым, чужим, словно кто-то скреб по камню.

Мать не ответила. Она лишь начала раскачиваться сильнее, монотонно, как маятник, отмеряющий вечность. Отец медленно, с видимым усилием, повернул к нему голову. И в глазах сильнейшего воина селения, в глазах его отца, Айан увидел то, чего никогда не видел прежде — абсолютную, сокрушительную пустоту. Этот взгляд был страшнее любых слов. Он был ответом.

Айлы не было.

Шатаясь, Айан поднялся на ноги. Ему нужно было увидеть. Увидеть все. Он выбрался наружу через тот самый пролом в стене.

Селение было разорено. Не сожжено дотла, а растерзано — точечно, со звериной, осмысленной жестокостью. Несколько урас зияли такими же рваными дырами, как и их. На утоптанной, грязной земле лежали тела — дозорные, те немногие, кто успел выскочить и попытался сопротивляться. Их не просто убили. Их тела были искалечены, вывернуты, словно ими играла какая-то чудовищная, непонятная сила. В холодном утреннем воздухе стоял тихий, сдавленный плач, доносившийся из уцелевших жилищ.

У самого пролома, в грязи, затоптанной странными, нечеловеческими следами, Айан увидел что-то маленькое и светлое. Он нагнулся, и его пальцы коснулись холодного, влажного дерева.

Это был деревянный конь.

Талисман, который вчера с такой верой и любовью дала ему сестра. Он был сломан. Одна тоненькая ножка отломилась, а хвост из конского волоса, который они так старательно прилаживали, был вырван с мясом.

Айан поднял сломанную игрушку. До этого момента его горе было холодным, парализующим шоком. Теперь оно прорвалось. Но не слезами. Слезы были бы слишком простым, слишком человеческим выходом. Он сжал деревяшку в кулаке так, что острые щепки сломанной ножки впились ему в ладонь, и теплая кровь потекла по пальцам. Он запрокинул голову к серому, безразличному небу и издал долгий, беззвучный крик, полный такой бессильной ярости и отчаяния, что, казалось, от него должны были треснуть камни.

***

Беззвучный крик оборвался, оставив после себя лишь горький привкус во рту и пульсирующую боль в виске. Ярость, раскаленная добела, так же быстро остыла, сменившись холодной, как лед на зимней реке, решимостью. Айан разжал кулак. Кровь смешалась с грязью на сломанной фигурке коня. Он посмотрел на свою разоренную урасу, на тень человека, в которую превратился его отец, на убитых горем соседей. Они были сломлены. Их мир, их вера в силу копий и крепость стен, рухнул этой ночью. Они не могли помочь.

Но была та, кто знала. Та, кто предупреждала. Сардана.

«Они сражались силой. Это было бесполезно», — пронеслось у него в голове. — «Она видела это в дыму. Она должна дать ответ».

Не говоря ни слова оцепеневшим родителям, не обращая внимания на кровоточащую ладонь, он сунул сломанный талисман в карман и, развернувшись, пошел. Через все разоренное селение, к одинокой урасе на краю леса.

Он шел сквозь свой мир, но больше не узнавал его. Это было место скорби. Он проходил мимо людей, которые, двигаясь как во сне, разбирали завалы, уносили тела своих близких. Никто не пытался его остановить, никто не задавал вопросов. Их общее горе было таким огромным, что личных трагедий больше не существовало.

У соседней, тоже разорванной урасы, он увидел Дьулура. Богатырь, гордость селения, сидел на земле, прислонившись спиной к уцелевшей стене. Его могучее боевое копье, которым он так гордился, лежало рядом, сломанное пополам, как сухая ветка. Он не плакал. Он просто смотрел в пустоту перед собой невидящими глазами. Их взгляды встретились на одно короткое мгновение. В глазах Дьулура больше не было ни насмешки, ни высокомерия. Только растерянность и общее на всех, всепоглощающее горе.

Айан дошел до окраины. Ураса Сарданы стояла нетронутой, целой и невредимой, словно ее защищала невидимая стена. Из дымохода, как и всегда, поднималась тонкая, ровная струйка серого дыма. Войлочный полог, закрывавший вход, был слегка откинут, образуя темную, приглашающую щель. Словно его ждали.

Айан на миг замер перед этим порогом. За ним — его последняя, отчаянная надежда. Или окончательный приговор. Он сделал шаг и, не дожидаясь приглашения, которого, он знал, не последует, решительно вошел внутрь.

Глава 10. Пробуждение крови

Айан ворвался в урасу, откинув тяжелый полог с такой силой, что тот ударился о деревянный каркас. Он остановился посреди сумрачного жилища, тяжело дыша, и с его стиснутой в кулак руки на утоптанный земляной пол капала темная кровь. Его глаза, привыкшие к серому рассвету, лихорадочно искали шаманку.

Она сидела на своем обычном месте у очага, прямая, как сухая ветка, словно и не ложилась спать этой ночью. Она не смотрела на него. Ее взгляд был устремлен на тлеющие угли, и она медленно, почти ритуально, подбрасывала в них сухие веточки можжевельника. Горьковатый, священный дым лениво поднимался к потолку.

Айан сделал шаг вперед, его сапоги глухо стукнули по земле. Ярость и горе, клокотавшие внутри, наконец-то нашли выход. Он вытащил из кармана сломанного деревянного коня и с силой бросил его на пол между собой и старухой. Маленькая фигурка жалобно стукнулась о землю.

— Ты знала! — его голос сорвался, прозвучав хриплым, чужим криком. — Ты видела это в дыму! Ты знала, что они придут, и ничего не сказала! Почему?!

Сардана медленно, очень медленно, словно для этого требовалось огромное усилие, повернула к нему голову. В ее выцветших глазах не было ни вины, ни удивления, ни страха. Она смотрела не на его искаженное гневом лицо, а ниже — на его раны. На разбитый висок, на кровоточащий кулак.

— Твоя ярость — это яд, который ты пьешь сам, надеясь, что умрет кто-то другой, — ее голос был ровным и скрипучим, как старое дерево. — Сядь.

Она указала подбородком на низкую скамью. Айан хотел возразить, кричать дальше, выплеснуть всю свою боль, но в ее голосе была такая древняя, неоспоримая власть, что его тело подчинилось прежде, чем разум успел взбунтоваться. Он тяжело опустился на скамью, чувствуя, как силы покидают его.

Сардана поднялась и подошла к нему. Она без спроса взяла его кровоточащую руку. Ее пальцы были сухими и холодными, как камни, но их прикосновение не отталкивало, а, наоборот, странным образом успокаивало. Она заглянула в его глубокую рану на ладони, из которой торчала щепка, достала из кожаного мешочка у пояса щепоть зеленоватого порошка и, не колеблясь, сыпанула прямо на кровь. Боль на мгновение вспыхнула нестерпимым огнем, заставив его сжать зубы, а затем утихла, сменившись холодным онемением. Затем она смочила чистую тряпицу в темном отваре, стоявшем у очага, и осторожно, почти нежно, стерла запекшуюся кровь на его виске. Отвар пах горько и холодно. Вместе с болью он, казалось, вытягивал из головы и часть слепой, беспомощной ярости, оставляя после себя лишь звенящую, опустошенную пустоту.

Когда она закончила, она не отошла, а села на корточки прямо перед ним, глядя ему в глаза. — Твой отец — сильный воин. Дьулур — самый сильный из юношей. Их копья сломаны. Их сила оказалась бесполезна, — ее слова звучали не как упрек, а как констатация неоспоримого факта. — Твоя ярость тоже бесполезна. Ты пытался остановить ураган голыми руками. Потому что они — не звери этого мира. Они — абасы. Голод Нижнего мира. А голод нельзя убить копьем.

***

Сардана поднялась, подобрала с земляного пола сломанного деревянного коня и вернулась на свое место у очага. Она медленно повертела в сухих пальцах искалеченную игрушку, словно читая ее историю.

— Ты всегда был другим, дитя, — сказала она, не глядя на Айана. — Ты слышал то, чего не слышат другие. Видел то, что скрыто. Ты думал, это твоя слабость? Твое проклятие?

Айан молчал, оглушенный ее словами и наступившим после ярости опустошением.

— В твоем роду, много поколений назад, — продолжала шаманка, и ее голос стал ниже, приобрел гулкие, эпические нотки, словно она рассказывала древнее предание, — текла кровь не только людей Среднего мира. В жилах твоего пращура была капля крови Айыы — светлых небесных божеств из Верхнего мира. Она спит десятилетиями, эта кровь, прячется, но раз в сто лет просыпается в ком-то из потомков. Эти люди — не просто воины. Они — богатыри. Защитники. Граница между мирами. Эта кровь — причина, по которой ты слышишь духов. И причина, по которой ты должен пойти за своей сестрой.

Айан вскинул голову. Слова Сарданы были безумны, но где-то в глубине души он чувствовал, что они — правда. Они объясняли все. Всю его жизнь. — Но почему… почему они взяли именно ее? — прошептал он, и в этом вопросе была вся его боль.

— Абасы не едят плоть, дитя. Они питаются жизненной силой, чистой энергией, которую мы зовем сюр, — Сардана подняла на него свои выцветшие глаза. — Чем чище и светлее душа, тем она для них лакомее, слаще меда. Твоя сестра, с ее детской невинностью, с ее безграничной радостью, была для них самым ярким маяком во всем селении. Они почуяли ее свет и пришли за ним.

Она сделала паузу, давая ему осознать весь ужас сказанного. — Они не убили ее. Пока. Они унесли ее в свой мир, в Нижний, чтобы медленно пить ее свет, как пьют кумыс из чорона. И когда они иссушат ее до дна, их предводитель, тот, кто послал за ней, станет достаточно силен, чтобы прорвать завесу между мирами и выпустить весь свой голодный род в наш Средний мир.

Сардана наклонилась вперед, и ее взгляд стал твердым, как сталь. — Никто из твоего рода не сможет пойти за ней. Пути в Нижний мир закрыты для смертных. Их души сгорят от одного лишь дыхания той тьмы, не сделав и шага. Но в тебе течет иная кровь. Кровь Айыы. Только она может выдержать мрак Нижнего мира. Только ты можешь ее вернуть.

Айан смотрел на старуху, и до него начал доходить весь чудовищный смысл ее слов. Это не было выбором. Это была его судьба, неотвратимая, как смена зимы и лета. Его дар, его странность, его одиночество — все это оказалось лишь предисловием. Он — единственный, кто может спасти сестру. И единственный, кто почти наверняка погибнет в этой попытке.