Зов пустоты

Глава 1

Летом тысяча девятьсот шестьдесят второго года в силезском угольном

разрезе, на глубине неполных тридцати метров, отбойный молоток

горного мастера наткнулся на пласт, которого не было ни в одном

геологическом отчёте. Молоток не просто не взял породу — он отскочил,

выбив мастеру зуб осколком собственной рукояти. Бригада сочла это за

выход старой крепи, вызвала инженера с кислородным резаком. Резак

прогорел полчаса, выжег воронку в угле вокруг жилы и не оставил на

металле ни царапины.

К вечеру того же дня образец, размером с ладонь, лежал в сейфе

геологической партии, завёрнутый в промасленную ветошь, как будто она

могла что-то скрыть от прибора, если бы кто-то догадался его применить.

Партия отправила донесение по инстанции: найден металл неизвестного

состава, устойчив к термическому и механическому воздействию,

залегание — компактное тело неправильной формы, предположительно

жильное, глубина разведки недостаточна.

Через девять дней образцы — их к тому времени нарезали на куски

алмазным инструментом, потратив на это больше времени, чем на

разведку целого угольного пласта, — легли на столы в двух лабораториях

по разные стороны границы, которая в том году значила куда больше, чем

просто линия на карте. Одна лаборатория находилась в закрытом

институте под Краковом, вторая — куда образец попал спустя считаные

недели стараниями людей, чьи имена остались в архивах под грифами,

давно потерявшими смысл, — в закрытом же институте по другую сторону

океана.

Результаты совпали почти дословно, хотя писались на разных языках

разными почерками. Металл гнулся, как упругая проволока, под нагрузкой,

которая должна была его сломать, и при этом держал удар авиационной

листовой брони без единой трещины на срезе. Температура плавления

превышала расчётные пределы существующих печей. Коррозии не было

зафиксировано вовсе — ни на воздухе, ни в солевом растворе, ни в

кислоте. Один из отчётов, составленный сухим казённым слогом,

заканчивался фразой, которую никто не решился вычеркнуть при

редактуре: применение в броне и авиастроении способно изменить

соотношение сил.

Донесения о находке дошли до Москвы и Вашингтона почти в один день,

обогнав дипломатическую переписку на недели. Бумаги шли по разным

каналам — военным, разведывательным, партийным, — но ложились на

столы людей, принимающих решения, с одной и той же пометкой: срочно,

особой важности. Ни один из каналов не предусматривал графы для вопроса, что делать, если месторождение заинтересует обе стороны

одновременно. Такой графы не существовало в принципе, потому что

никто прежде не находил металла, способного за одно десятилетие

обесценить всю существующую броню, все существующие сплавы, весь

баланс, на котором держался хрупкий мир блоков.

Польша в том году была территорией не до конца своей ни для одной из

сторон — формально союзник одного блока, фактически участок земли, за

который спорили интересы куда более тяжёлые, чем интересы самой

Варшавы. Месторождение лежало в сорока километрах от границы

раздела влияния, которая существовала не на картах, а в головах штабных

офицеров, и это расстояние внезапно стало измеряться не в километрах, а

в единицах стратегического риска.

Ни одна из держав не была готова уступить. Военная ценность металла

была слишком очевидной, чтобы её можно было разменять на

дипломатическую уступку в другом, менее значимом вопросе.

Торговаться здесь значило уступить навсегда — тот, кто первым наладит

промышленную добычу и переработку, получит технологическое

превосходство на десятилетия вперёд, и обе стороны это понимали

одинаково ясно. Металлу, которому ещё не придумали официального

названия, геологи партии в своих рабочих записках уже успели дать имя —

лифрим, сокращение от польского слова «гибкий» и собственной фамилии

одного из них, затерявшейся затем в истории вместе с остальными

подробностями той партии. Название прижилось быстрее, чем кто-либо

успел его утвердить.

К исходу августа у польской границы, со стороны, обращённой к спорному

разрезу, встали дополнительные дивизии. Официальная формулировка,

спущенная в газеты и штабные сводки, говорила об усилении охраны

стратегического объекта государственного значения. По другую сторону

тем временем также пришли в движение войсковые соединения,

формально не пересекавшие ни одной границы, но подтянутые на

расстояние, которое ещё месяц назад показалось бы провокационным

само по себе.

Никто из тех, кто подписывал приказы о передислокации, не называл

происходящее подготовкой к войне. В документах фигурировали слова

«предосторожность», «защита интересов», «временная мера». История,

впрочем, крайне редко спрашивает разрешения у формулировок прежде,

чем начать писать следующую страницу.

* * *

Октябрь того же года мир встретил с двумя кризисами разом, и только

один из них вошёл бы потом в учебники, если бы учебники ещё кому-то

понадобилось писать.

На Кубе продолжали монтировать стартовые площадки, и флот одной из держав выдвигался на рубеж карантина, и по обе стороны океана

дипломаты обменивались нотами, которые в иной истории назвали бы

тринадцатью днями на краю пропасти. Но в кабинетах, где решения

принимались в действительности, карибский вопрос занимал второе

место в повестке. Первым стояла Силезия.

Ультиматум сформулировали сухо, без лишних слов: месторождение

переходит под совместный контроль международной комиссии под

патронажем одной из сторон, либо сторона оставляет за собой право

защитить интересы своей промышленности всеми доступными

средствами. На ответ дали семьдесят два часа. Срок истекал в ночь на

двадцать пятое октября — через два дня после того, как в Москве

рассчитывали получить ответ по Кубе, и ни один штаб ни по одну сторону

границы не нашёл способа свести эти два срока в единую линию

переговоров. Два кризиса шли параллельно, как два поезда по соседним

путям, и никто не додумался, что стрелки можно перевести так, чтобы

развести их окончательно.

Переговоры по Силезии сорвались за одни сутки. Не потому, что стороны

не пытались — пытались, обменивались телеграммами всю ночь,

предлагали варианты квот, совместные комиссии, аренду на пятьдесят

лет. Но за каждым предложением стояла одна и та же неразрешимая

арифметика: тот, кто получал доступ к лифриму первым, получал его на

годы раньше другого, а в металле, способном выдержать удар

авиационной брони без трещины, годы значили армии, не знающие себе

равных. Ни один переговорщик не мог привезти домой документ, где эта

разница измерялась бы в чью-то пользу — своя сторона немедленно

назвала бы это капитуляцией, и три правительства, участвовавшие в

консультациях с обеих сторон блока, одинаково боялись этого слова

больше, чем войны.

Рассказчик, ведущий счёт тем часам задним числом, называет это

коротко: разовый обмен. Несколько десятков боеголовок с каждой

стороны — число, которое в более поздних, уже послевоенных архивах то

сходилось, то расходилось в зависимости от того, кто считал и что у него

уцелело для подсчёта. Не тотальная война, в которой стороны выжигают

друг друга до последнего квадратного километра. Но и не та война,

которую удалось предотвратить дипломатией, компромиссом, минутой

трезвости на краю. Что-то посередине, для чего человеческий язык,

рассчитанный прежде на мир или на гибель всего живого, долго не имел

подходящего слова.

Удары пришлись не по городам сразу всей планеты, а по узлам: базы,

арсеналы, сталелитейные комбинаты, порты с военной инфраструктурой,

штабы округов. Силезский разрез ушёл под первым же залпом с обеих

сторон — ни одна держава не собиралась оставлять металл сопернику,

если не могла забрать его себе, и обе одновременно пришли к этому

решению в одну и ту же ночь, не сговариваясь. Варшава уцелела как

город, но перестала существовать как узел связи между фронтом и тылом. Удар по Краковом промышленному району снёс три завода и

половину жилых кварталов, прилегавших к ним вплотную, потому что

довоенная застройка не разделяла рабочие бараки и цеха разумной

дистанцией. Над Вашингтоном и Москвой боеголовки не упали вовсе —

рациональный расчёт штабов с обеих сторон держался именно этой

черты: уничтожить военный потенциал противника, не превращая

конфликт в игру на полное взаимное исчезновение. Черта держалась. Это

и отделило тот мир, что начал рушиться в ту ночь, от мира, которого уже не

было бы кому описывать.

Из всех столиц продолжали поступать сводки. Из всех генеральных

штабов шли приказы — всё ещё шли, всё ещё кто-то отдавал их и кто-то

выполнял, и это само по себе выглядело почти нормальным, почти

привычным порядком вещей, если забыть на секунду, что где-то под

Катовице земля всё ещё светилась ночью, а под Волгоградом

радиационный фон держал войска на карантинной дистанции от

собственных арсеналов.

Планета не погибла в ту ночь. Планета начала умирать медленно —

пеплом в стратосфере, что закрыл солнце на годы вперёд, умирающими

реками, недородом, который в следующие три зимы унесёт больше людей,

чем сам обмен ударами. И это, как покажет время, окажется страшнее

одной короткой ночи огня: медленная смерть не оставляет после себя ни

победителей, ни договора о капитуляции, ни даты, которую можно было

бы вписать в учебник и закрыть книгу.

* * *

Десятилетия после той ночи не торопились. Они шли с терпением,

присущим только природным процессам: медленно, необратимо,

равнодушно к тому, кто и сколько успел осмыслить случившееся. Первой

не выдержала земля. Пшеничный пояс, уцелевший от прямых ударов,

следующей весной дал колос, пропитанный радиацией, которую нельзя

было ни отмыть, ни отсеять, ни объяснить детям, умиравшим от неё

медленнее, чем от голода, но вернее. Скот падал сотнями, и некому было

вести подсчёт — ветеринарная служба, как и всякая иная служба,

держалась ровно до тех пор, пока держалось государство, которое её

кормило.

Первым рухнуло государство на востоке. Не под напором армий — оно

пало изнутри, тем же способом, каким вываливается прогнившая балка:

без видимой причины, в момент, когда кажется, что всё ещё держится.

Партийные комитеты рассылали директивы, пока было куда их рассылать,

и перестали, когда линии связи превратились в обрывки медного провода, которые местные жители выкапывали из земли на самогон и соль. Второе

государство продержалось дольше — несколько лет оно ещё пыталось

выглядеть прежним, печатало деньги, которые уже ничего не стоили,

собирало налоги с тех, кто ещё платил налоги, и в итоге сложилось так же

тихо, без парада победителей и подписания капитуляции, просто однажды

выяснилось, что приказы из столицы больше некому выполнять, потому

что некому их больше туда и привозить.

Границы, нарисованные на картах прошлого века с точностью до версты,

стёрлись быстрее, чем кто-либо успел бы их перечертить заново, даже

если бы у кого-то осталась для этого бумага и воля. То, что прежде

называлось страной, усыхало на глазах: сначала до области, потом до

округа, потом до гарнизона одного города, который удерживал командир с

остатками роты, и наконец до одной улицы, которую этот же гарнизон уже

не мог покинуть без риска не вернуться. Власть измерялась дальностью,

на которую можно было дотянуться стволом и накормить тех, кто этот

ствол держал.

Небо тем временем решало свою часть судьбы молча и без спроса. Пепел,

поднятый над Силезией и десятками других точек, где сошлись удары,

годами висел в верхних слоях атмосферы плотной пеленой, через которую

солнце процеживалось блёклым пятном, едва греющим землю. Лето

укоротилось настолько, что иные его попросту не замечали — холод

держался с октября по июнь, и те немногие агрономы, что ещё вели

записи, фиксировали год за годом одно и то же: заморозки в день посева,

заморозки в день всходов, урожай, которого хватает на треть прежней

нормы, потом на пятую часть, потом уже не о чем вести подсчёт. Люди

назовут это позже просто зимой — без числа года, без уточнения, какая по

счёту, потому что к тому времени счёт зим вести стало некому и незачем.

Оружие, оставшееся от прежних армий, никуда не делось — оно лишь

сменило хозяев. Танковые роты, застрявшие на дорогах без топлива,

достались тем, кто сумел найти бочку солярки раньше соседей. Склады

боеприпасов, брошенные гарнизонами при эвакуации, которая никуда так

и не довезла, становились наследством полевых командиров, вчерашних

сержантов, вчерашних мародёров, для которых теперь не существовало

разницы между этими двумя ремёслами. Кто успел удержать арсенал, тот

удерживал и власть над землёй вокруг него — ровно настолько, насколько

хватало патронов и людей, готовых стрелять по приказу. Будущие

командоры будущих отрядов рождались в эти годы не из идеологии, а из

простого везения: кто оказался ближе к оружейному складу в день, когда

последний капитан гарнизона застрелился в своём кабинете, не

дождавшись подкрепления, которое уже некому было прислать.

К началу нового тысячелетия слово «государство» произносили так, как

произносят имя умершего, чьё лицо уже стёрлось из памяти, а осталась

лишь форма звука. Старики ещё помнили его на вкус — паспорт, пенсию,

участкового, который приходил раз в месяц, школу, куда водили детей по

расписанию, которое не менялось десятилетиями. Молодые слушали эти рассказы так, как слушают сказку о стране, где реки текли молоком: с

недоверием, вежливым и равнодушным, потому что мир, в котором им

выпало родиться, не знал ни одной такой реки и ни одного такого

государства, а знал только то, что можно было удержать силой, обменять

на патроны или украсть у соседа раньше, чем сосед украдёт у тебя.

* * *

Сто с лишним лет спустя у этой земли не осталось имени, под которым её

можно было бы узнать на старой карте. Там, где прежде тянулись линии

границ — чёрные, уверенные, прочерченные людьми, уверенными в

вечности своих государств, — теперь лежала одна сплошная поверхность,

одинаково выжженная что под бывшей Силезией, что под бывшей Волгой,

что там, где когда-то стояли кварталы Вашингтона. Пустошь не делилась

на страны. Она делилась на расстояние, которое можно пройти пешком за

день, прежде чем кончится вода во фляге или терпение у того, кто идёт

следом.

Там, где прежде работали шахты и фабрики, теперь стояли анклавы —

горстки уцелевших, обросшие стенами из бетонных блоков и ржавой

арматуры, точно язвы на теле мёртвой земли. Люди в них не пахали и не

сеяли, потому что земля давно разучилась рожать что-либо, кроме пыли и

редкой жёсткой травы, годной разве что на корм козам, если у анклава

хватало запасов прокормить ещё и коз. Они копали. Под завалами

довоенных заводов, в законсервированных бункерах, в подземных

ангарах, которые сто лет назад были военными тайнами, а теперь стали

кладбищами техники, ждущей, когда её выкопают и продадут. Анклав,

который вела женщина по имени Рейна, был одним из многих таких — не

самым большим, не самым известным, но достаточно упрямым, чтобы раз

за разом отправлять своих людей в темноту старых коридоров за тем, что

ещё можно было назвать технологией, а не просто ржавым железом.

В стороне от таких анклавов, там, где земля была суше и ровнее,

держались другие — те, кто не копал, а строил колонны. Люди Командора

Весса носили нашивки давно не существующей армии, чистили сапоги

кирпичной крошкой, потому что гуталина не было уже три поколения, и

маршировали перед флагом, под которым никогда не воевали их деды. Им

не нужна была память — им нужен был порядок, тот самый, довоенный,

виденный только на фотографиях и в рассказах стариков, и они верили,

что порядок можно вернуть силой оружия, если оружия достаточно много,

а воли достаточно твёрдой. Их грузовики и бронемашины ходили по

безлюдным трактам, собирая дань с тех анклавов, что оказывались

слабее, и везде, где проходила эта колонна, оставался тот же вопрос без

ответа: порядок для кого и порядок какой ценой.Между анклавами и колоннами, на той ничьей земле, которую не держал

никто, бродило то, что Пустошь родила сама, без спроса и без

снисхождения. Мутировавшие стаи — людей ли, зверей ли, сказать было

уже трудно, потому что первое поколение выживших под открытым небом

радиационных зон давно смешалось со вторым и третьим, и в итоге

получилось существо, в котором человеческого осталось не больше, чем

волчьего. Они выходили к развалинам по ночам, когда холод загонял

обычных людей в укрытия, и уходили с рассветом, оставляя за собой

обглоданные кости и выбитые двери. Караваны, что рисковали

пересекать пустые земли напрямик, срезая путь между анклавами,

нередко не доходили до цели вовсе — просто исчезали, и о них

вспоминали лишь тогда, когда их ждали дольше обычного и переставали

ждать.

Ни одна из этих сил не могла назвать себя хозяином всей планеты, да и не

пыталась. У Рейны хватало власти на то, чтобы прокормить своих людей

ещё одну зиму. У Весса хватало стволов, чтобы собрать дань с трёх

десятков поселений в недельном переходе от его базы. У тварей на

пустошах не было власти вовсе — только голод, который был сильнее

любой идеологии и переживёт, вероятно, их всех. Мир стал плоским в

самом буквальном смысле — без верха и низа, без центра и окраины,

только разрозненные точки света в темноте, каждая из которых считала

себя последней правдой и каждая из которых ошибалась одинаково.

И где-то на краю этой темноты, вдали от маршрутов караванов Рейны и

патрульных дорог Весса, в пещере, вход в которую не нашёл бы случайный

путник, даже если бы прошёл в десяти шагах от него, жил человек,

которого эта земля ещё не знала по имени — но однажды узнает.

* * *

Артём запомнит этот день не как дату — числа он скоро перестанет

считать вовсе, — а как звук: короткий, хлопающий кашель миномётов за

гребнем холма, и тишину после него, в которую он вбежал, крича не по

уставу, а просто имя.

Отряд держал фланг у старого цинкового завода под Катовице третий

месяц. Завод давно стоял без крыши, цеха забили землёй и мешками с

песком, а в подвале котельной расположили штаб — последний клочок

власти, который ещё можно было назвать властью, хотя на весь гарнизон

оставалось сорок два человека и две исправных бронемашины.

Поселение держалось за заводской стеной, потому что идти было некуда:

вода в колодце, уцелевший склад муки, да ещё надежда, что тех, кто

пришёл с юга делить рудник, остановят раньше, чем они подойдут к

домам.

Артём в тот день чинил насос в подвале — насос, который качал воду для всего поселения, и который сломался в самый неподходящий момент, как

ломается всё важное. Он провозился с крыльчаткой дольше, чем

рассчитывал: резьбу сорвало, пришлось искать замену в ящике с

трофейными деталями, а потом ещё минут десять собирать заново,

потому что руки подводили — после той истории с течью реактора на

рудничном генераторе дрожь в пальцах не проходила неделями. Когда он

наконец вышел на поверхность, вытирая ладони ветошью, небо на западе

уже светилось коротким оранжевым всполохом, и он понял, что опоздал,

прежде чем побежал.

Он опоздал на несколько минут. Этого рассказчику довольно, и довольно

будет Артёму на все оставшиеся годы: несколько минут между насосом и

тем, что осталось от погреба, в котором пряталась его жена с дочерью,

когда начался обстрел. Больше об этом он никому не расскажет — ни в ту

ночь, ни после, ни однажды, годы спустя, когда научится говорить с

машинами охотнее, чем с людьми.

Контузия пришла не сразу — он не помнил, как его оттащили от воронки,

как кто-то силой разжимал ему пальцы. Пришла она на третий день,

вместе с тем, что врач полевого лазарета назвал «остаточным

облучением» — доза, которую он получил ещё раньше, на объекте, где

добывали остатки довоенного металла из затопленной штольни, теперь

догнала его разом, вместе с горем, и слиплась с ним в одно. Руки стали

дрожать сильнее, кожа на предплечьях пошла бурыми пятнами, которые

не сходили ни от каких мазей, и по ночам он слышал в ушах не тишину, а

ровный высокий звон, будто где-то глубоко в черепе продолжал работать

тот самый насос.

Командир, старик в выцветшем кителе без знаков различия, которые

давно потеряли смысл, дал ему три дня — больше дать не мог, фронт

стягивался к заводу теснее с каждой неделей. На четвёртый день Артём

не вышел на построение. Он сидел в подвале котельной, среди ящика с

инструментом, который собирал ещё до войны, и груды чертежей —

довоенных, с пожелтевшими полями, исчерченных его же рукой поверх

чужих расчётов, — и смотрел на них так, будто впервые видел, для чего

они.

Он не взял оружия, кроме ножа и старого пистолета, который всё равно не

смог бы удержать твёрдой рукой. Он взял ящик с инструментом, скатал

чертежи в тугой рулон, перевязал бечёвкой и ушёл, не дожидаясь, пока кто-

нибудь спросит приказ. Никто и не спросил — люди в те дни слишком

устали хоронить, чтобы удивляться ещё одному уходу. Командир

посмотрел на него один раз через плечо, не остановил, может быть,

потому что понял что-то раньше самого Артёма: человека, который теряет

всё разом, не удерживают — его отпускают, как отпускают воду сквозь

пальцы.

Он шёл на запад, туда, где завод обрывался грудой перекрученной

арматуры, а дальше начинались руины городка, которого даже на старых

картах было не найти по имени — слишком мелким он был до войны, слишком безымянным стал после. В стене одного из полуобвалившихся

зданий темнел пролом, пробитый то ли снарядом, то ли временем,

достаточно широкий, чтобы протиснуться с ящиком на плече. Артём

остановился перед ним на мгновение, не оборачиваясь на то, что осталось

позади, и шагнул внутрь — в темноту, в пыль, в тишину, которая была

глубже любого прощания.

Больше под собственным именем о нём никто не слышал.

* * *

Годы, которые он провёл в пути, слиплись в его памяти в одну затяжную

зиму без счёта дней — он не вёл дневника, не считал вёрст, шёл на северо-

запад и на юг, туда, где держалась хоть какая-то вода и хоть какая-то

тишина, пока однажды, на самом краю выжженной равнины, не упёрся в

скальный разлом, из которого тянуло холодом подземелья. Пещера

уходила вглубь горы тремя залами, соединёнными узким лазом, и в

среднем из них, под сводом, закопчённым то ли войной, то ли вулканом

тысячелетия назад, он сложил свой первый очаг. Здесь он остался.

Он перестраивал себя так же, как перестраивал бы любую машину,

которую привезли к нему в мастерскую с пробитым корпусом, —

методично, без жалости к материалу. Левое предплечье, которое контузия

так и не отпустила, он вскрыл сам, без наркоза, какой у него оставался,

просеивая довоенные чертежи протезных узлов в поисках схемы, которую

можно было собрать из того, что находилось в руинах: сервоприводы с

разбитых погрузчиков, тончайшая проволока из сгоревшего реле, кость,

замещённая сплавом там, где кость уже не держала вес инструмента. Он

разговаривал вслух, пока работал, — не с собой, с деталью, которую

прилаживал, будто она могла обидеться на грубое обращение. «Ну,

потерпи, — говорил он куску металла, зажатому в тисках, — больно будет

мне, не тебе». Руки, которые раньше дрожали от яда, въевшегося в кровь

ещё на штольне, он заменил по частям, год за годом, и однажды, затянув

последний болт на левом локте, понял, что дрожи больше нет, — осталась

только тишина металла, который не стареет так, как стареет плоть.

Слухи дошли до ближайших людских огней раньше, чем он сам вышел из

пещеры во второй раз. Торговый караван, забредший к подножию горы за

солью, вернулся с рассказом о человеке с железной рукой, который

заговорил с ними из темноты лаза, назвал цену за свинец в патронах и

отказался показать лицо. Через два сезона караванщики рассказывали

уже о человеке, который выжил после удара приклада, расколовшего ему

череп, — потому что под кожей у виска у него оказалась не кость, а

пластина. Через пять сезонов в ближайших анклавах его называли так,

как называют того, кого проще не трогать: Гробовщик — потому что он хоронил себя заживо кусок за куском и каждый раз вставал, и потому что

к нему, по слухам, лучше было идти уже мёртвым, чем живым.

Он не поправлял их. Имя Артём осталось позади, в проломе бетонной

стены, вместе с лицом человека, который опоздал на несколько минут.

То, что его гнало вперёд, не было похоже на горе, каким его знают люди, —

горе отгорает, выгорает дотла и оставляет пепел, которым можно жить

дальше. У него не выгорело ничего. Та часть его, что раньше была мужем

и отцом, не умерла вместе с погребом под обстрелом, она просто сменила

форму, как меняет форму металл под прессом, и стала вопросом, который

он задавал себе каждую ночь над грудой чертежей: почему плоть так

хрупка, что две жизни, которые были для него всем миром, остановились

за несколько минут, а металл, который он держит в руках, можно согнуть,

расплавить, выковать заново — и он не остановится никогда. Он искал не

способ воскресить — он давно перестал быть настолько наивен, чтобы

верить в воскрешение. Он искал форму жизни, которую смерть не смогла

бы забрать так легко, как забрала у него ту, за которую он отвечал.

Среди довоенных записей, которые он годами собирал по разрушенным

лабораториям и затопленным архивам, попадались обрывки совсем иного

толка — не медицинские протоколы протезирования, а исследования

биосинтетических тканей, армированных сплавом, выдерживающим

нагрузку, недостижимую для живой клетки. Один из таких листов,

обугленный с угла, он нашёл в подвале бывшего военного института, за

три перевала от пещеры, и принёс его домой так бережно, как не нёс

ничего годами, — расправил на верстаке, прижал камнями по углам и

просидел над ним до рассвета, не замечая, что огонь в очаге давно погас.

На этом листе были не схемы руки или позвоночника. На нём была схема

существа — целиком, от каркаса до того, что в примечании на полях было

названо просто: «узел принятия решений».

В ту ночь, в самой глубине третьего зала, куда он выносил всё, что не

предназначалось для случайных глаз, уже был закреплён на станине

остов — рёбра из лифрима, пустые глазницы будущих сенсоров, корпус,

ждущий плоти и тока. Он стоял перед ним долго, не зажигая верхнего

света, и тьма пещеры держала эту форму в себе так же терпеливо, как она

держала самого человека все эти годы, — и, кажется, впервые за долгое

время в его груди шевельнулось что-то похожее не на расчёт, а на

предвкушение.