Зов Оз-моры

Эпиграф

«Отец у него черемисин, а мати русалка, Минка да Манька.

А он, Никитка, колдун учинился… да и к чертям попал в атаманы»

Протопоп Аввакум «Послание старцу Ионе»

Ночь в Челнавской чаще (пролог)

Дождик. Намокли и ветви орешника, и трава, и лесная подстилка… а во рту шершаво и сухо. Сложить бы ладони лодочкой, подставить под живительные капли и подождать, пока наполнится пригоршня… но нет, руки не слушаются. Как же хочется пить!

Денис прижался губами к рукаву зипуна и начал жадно высасывать из мокрого сукна влагу – грязную, солоноватую от крови, пахнущую лесной прелью. Он радовался, что осень в нынешнем 145[1] году стояла неправильная, по-летнему тёплая. Покров уже прошёл, а заморозки не случались ещё ни разу. Значит, оставалась надежда, что эту ночь удастся пережить.

Когда жажда отступила, он прислушался к звукам леса. В шелесте дождя, шёпоте ветра и шорохе ещё не опавших листьев ему померещились взмахи крыльев огромной ночной птицы – непомерной величины филина, который снижался, чтобы впиться когтями в израненные плечи.

«Сбивает с толку рогатый! Помрачает мой разум. Изыди, бесово наваждение!» – прошептал Денис. Он хотел перекреститься, но не сумел сложить двуперстие: скрючило пальцы правой руки.

Изыди, бесовское наваждение! В лесу и без тебя страшно. Тут водятся и волки, и медведи, и кабаны. Конечно, осенью зверь сыт и обычно обходит человека. Обычно… но не всегда. Разве предугадаешь, пробежит он мимо или нападёт, возбуждённый запахом крови? Ну, и как отбиваться, если даже подняться на ноги не получается?

А ведь есть звери и опаснее волков! С саблями, с бердышами, с собаками… Они, наверное, уже идут по следу. Как спастись от второй погони? Надо заползти глубже в ночную чащу! Люди Быкова туда не сунутся. Испугаются заблудиться в ночном буреломе, да и Вирь-аву[2] убоятся. Кто ж из козловцев её не страшится? Мордва на торге только о ней и жужжит, предостерегает…

Вирь-ава! Ужасающая Дева леса. Громадная, словно дерево, и злобная от одиночества. Ей и сабли нипочём, и топоры, и пищали. Как схватит да хряпнет о ствол осины – так и останешься умирать в дебрях с переломом спины. Кричи, не кричи – никто тебя не услышит, не спасёт.

«Люди Быкова не полезут в Челнавский лес, – успокаивал себя Денис. – А на меня, израненного и покалеченного, Вирь-ава не нападёт, ведь и у лесной русалки есть сердце».

Его зипун так напитался дождевой водой, что весил, казалось, целый пуд. Трудно было ползти в нём, но и скинуть нельзя: октябрь всё-таки на дворе. Чёрные и густые, как у цыгана, кудри давно уже не пенились, а сбились в колтун и намокли. Денис теперь жалел, что не отстриг их перед дорогой.

Силы оставляли его. Он рывками продолжал свой путь, вскрикивая от боли в вывихнутой ноге. Вдруг его левая рука наткнулась на маленький шарик, скользкий и твёрдый. «Вроде дикое яблоко», – обрадовался Денис. Подполз, понюхал. Да, пахнет яблоком! Пододвинул находку ко рту и осторожно надкусил. Да-да, дичок-кислица!

Он начал наощупь искать душистую горьковатую падалицу, которую дерево сбросило совсем недавно. Денис жадно ел яблоки, забыв и о погоне, и о Вирь-аве, и о волках, и о гигантской хищной птице, которая мерещилась ему чуть меньше часа назад.

Утолив голод, он собрался с духом и вновь стал продираться через упругие ветви подлеска, вдыхая влажный воздух, напитанный запахами прелости и грибов. Денис полз, пока не добрался до поляны, посреди которой лежало старое поваленное дерево, покрытое мхом и розетками молодых опят. Ни обогнуть его, ни перелезть через него уже не оставалось сил.

Вдали между деревьями холодно засветились чьи-то глаза. Неужели волки? Денис с опаской наблюдал за огоньками. К счастью, они не приближались к нему. Помелькали, а потом и вовсе исчезли.

Он почувствовал, как часто и неровно бьётся его сердце, как кровь приливает к вискам. Понял, что больше не сможет ползти. Положил голову на трухлявый ствол, прижался щекой к мягкому влажному мху и прислушался к окружающим звукам.

Со всех сторон доносилось слабое шуршание.

Это черви-выползки высовывались из норок, чтобы утащить туда преющие травинки и полакомиться в безопасности: под землёй ежи не достанут.

Это мыши-полёвки шустро обгладывали подосиновики, опасаясь встречи с совой или лисицей.

Это мокрые листья падали с осин, приумножая толщину лесной подстилки.

Лес жил своей непостижимой ночной жизнью, не обращая внимания на погибающего человека. «Где сейчас моя белоснежка? – спрашивал себя Денис. – Поди, к своим убежала. Встретимся ли мы когда-нибудь? Нет, конечно… а ведь у нас даже медовый месяц не закончился…»

Он попытался уснуть. Зажмурился, надеясь увидеть в дрёме лицо юной жены и услышать её голос – но нет, перед закрытыми глазами замелькали рожи подручных Быкова.

Они настигли Дениса этим вечером на опушке Челнавского леса. Он ехал из крепости в крепость за новой жизнью. С женой и двумя друзьями, холостыми ремесленниками из посадской слободы. Дорога у них был недолгая, чуть больше полусотни вёрст. Осилив три четверти пути и промокнув под недолгим дождиком, беглецы решили остановиться на опушке. Они уже чувствовали себя в безопасности: за рекой Челновой заканчивался Козловский уезд. Так почему бы не отдохнуть и не обсушиться?

Не успели они расположиться вокруг костра, как подоспели люди Быкова. Спешились, не торопясь подошли. Тот, что был у них главным, властно отчеканил:

– Вертайтесь назад в Козлов[3] и поклонитесь Путиле Васильевичу! Глядишь, он вас и простит. Если побьёт, то не слишком больно.

«Ну, и мордоворот! – посмотрев на его мерзкое щербатое лицо, подумал Денис. – Ни бердыша, ни пищали, ни берендейки… Это не стрелец. Точно беглый колодник! Да и остальные тоже… но это даже хорошо. С настоящими бойцами попробуй справься, а с этими можно попытаться. Втроём против четверых? Почему бы и нет!»

Подручный Быкова не думал, что ремесленники откажутся ему повиноваться. Не знал, как сильна была их мечта. Не услышав ответа, он повторил:

– Ну чё, сами вернётесь – или силу применить?

– Мы же вольные люди. Слобожане. Не тягловые, не крепостные, – возразил Денис.

– Собирайтесь по-хорошему. Не то покажем вам, какие вы свободные!

Денис молча выхватил отцовскую саблю. Оба его попутчика тоже взяли в руки оружие. На отполированных лезвиях заиграли огненные блики…

Почему же Быков распорядился задержать и вернуть домой трёх слобожан? Они ведь не совершили никаких преступлений и по закону были вольными людьми. Так Путила Васильевич понимал свой долг перед уездом, где служил стрелецким и казачьим головой.

Быков, родом из небогатых болховских дворян, всю жизнь провёл в седле и мыслил незатейливо. На мир он смотрел с башни военной целесообразности. Если человек нужен для обороны Козлова, то должен быть навечно прикреплён к городу, прибит к нему гвоздями, как подкова к копыту лошади. И неважно, свободный он или нет. Путила Васильевич в такие тонкости не вдавался.

Козловцев, которые пытались перебраться в Тамбов[4], люди Быкова «имали и били, и грабили, и жён их позорили, а бив и ограбля, отсылали назад в Козлов город». Так потом напишут подьячие в судебных бумагах.

Из тех же беглецов, которые были особенно нужны для обороны крепости, Путила Борисович выколачивал мечты собственными кулачищами. Не доверял подчинённым, опасался их мягкосердечия.

Денис, как назло, требовался граду Козлову. Его там знали как мастеровитого кузнеца-оружейника, а в конце лета он доказал, что и бердышом, и пищалью владеет…

----

[1]145 (7145) год от сотворения мира – 1636 год от Р.Х.

[2] Вирь-ава – мордовская богиня леса, покровительница животного мира.

[3] Крепость Козлов (с 1932 года – город Мичуринск) была основана в 1635 году на реке Лесной Воронеж, рядом с дубравой Козлово урочище.

[4] Крепость Тамбов была основана в 1636 году на реке Цне, примерно в 70 км к востоку от Козлова. Первоначальное русское название – Тонбов, а мокшанское – Томбу (от слова томба – омут).

Глава 1. Омрачённый праздник

Утром Ильина дня Денис не услышал предрассветную петушиную перекличку. Спал как убитый: умаялся накануне. Тяжело ему было без жены, всё по дому приходилось делать самому, а тут ещё и заказов невпроворот. Не только для военных нужд. Слобожане часто просили его выковать какую-нибудь мелочь – кто светец, кто ухват, кто дверные петли… Как им откажешь?

Вот и вечером накануне Ильина дня, закончив выправлять сабли для гарнизона, Денис выковывал железные полосы для сундука одного торговца из промысловой слободы. Отложить работу на завтра он не мог. «Трудиться на праздник грешно. Возьмёшь молот в руки – навлечёшь беду и на себя, и на весь град Козлов», – говорил отец Иаков, настоятель храма Покрова Пресвятой Богородицы. Денис ему верил.

Когда он пришёл домой, уже начало темнеть. А ведь надо было ещё испечь няню и лепёшки к праздничному столу. Сычуг, мозги и обрезки мяса он купил рано утром, а теперь набил бараний желудок начинкой и поставил в печь. Потом ещё с тестом возился, в доме убирался – и спать лёг далеко за полночь.

Когда Денис оторвал щёку от подушки, над чёрной гривой Козлова урочища уже поднялось солнце. Его лучи пробились через щели волоковых окон, напустили зайчиков в избу. Послышался стук соседского топора, настолько громкий, резкий и въедливый, что заболел зуб. Значит, поспать больше не удастся. Пора встать, проветриться.

Во дворе стоял гнетущий зной. Такого жаркого лета на памяти Дениса ещё не было. Он подумал, не поплавать ли в Лесном Воронеже, благо до него было рукой подать… но вовремя вспомнил, что отец Иаков запретил сегодня купаться: «На Ильин день в реке анчутки пробуждаются, треокаянные и злопакостные. Не в меру боевитыми становятся. Запросто утопят или нашлют болезнь».

Сосед закончил работать с топором. Денис обрадовался тишине и вернулся в избу. Собрался было прилечь на полати, чтобы ещё прикорнуть, но тут раздался взбудораженный голос юного подмастерья:

– Ну, ты и спишь! Колотушками не разбудишь.

– Упрел вчерась.

– Будет спать!

– Чего так рано притащился? – раздражённо спросил Денис, открывая дверь. – Сегодня ж праздник.

– Тут такая кулемесица! Глашатай орёт на площади. Люди с ума сходят.

– И чего ж он орёт?

– Кличет всех неслужилых к съезжей избе. Изутра помчим в детинец. Сразу, как глаза продерём. Сам Иван Васильевич будет речь держать.

– И чего этому идолу ржавленному понадобилось?

– Будто не разумеешь?!

Проводив Акима, Денис выскочил в слободу, прошёлся по ней, заглядывая к соседям и всматриваясь в лица редких прохожих. Тревога, как дым, стелилась по городу, окутывала дворы, плетни, огороды, деревянные домишки. Неспроста, ой, неспроста воевода Иван Биркин решил собрать козловцев!

Ближе к вечеру в избу Дениса ввалились гости, все холостые мужики – Аким, кузнец Степан и два столяра, Фёдор и Афанасий. Принесли с собой нехитрые блюда из мяса, как и положено на Ильин день. Денис вытащил из печи няню, порезал огурцы и печёную репу, поставил на стол кувшин с крепким хлебным вином. По избе растёкся густой сивушный дух.

– Вот что люди поговаривают, – сказал Аким, который уже успел обежать весь Козлов. – Ни свет ни заря к Иван Васильевичу прискакал вестовщик из Тонбова. Взмыленный. Дурные вести привёз.

– Можно догадаться, какие, – ухмыльнулся Фёдор.

Остальные гости угрюмо кивнули. Денис тоже.

Можно догадаться! Зимой крымский владыка Инайет Гирей счёл, что Москва платит ему слишком мало «поминок» – денег на откуп от набегов. А ведь она каждый год отдавала Крыму почти десять тысяч рублей! Строительство обеих крепостей, Козлова и Тамбова, и то обошлось дешевле.

Царь отказался увеличить «поминки», и хан стал готовить свирепый набег на южные окраины Московской державы. С того времени жизнь козловцев превратилась в ожидание разорения города.

Мрачные вести приходили из-под Белгорода и Валуек, из Елецкого, Курского, Мценского, Орловского уездов. Степняки жгли деревни, уводили в Крым людей и скот. Накануне Николы Вешнего татарский отряд обогнул Козловский вал и проник в Верхоценскую волость, во владения великой инокини Марфы, что лежали к северу от Тамбова. Там, в вотчине матери царя, враги взяли в полон жителей деревни Хмелевой и ушли в степь с ясырём – пленниками, которых собирались продать туркам.

Настичь татар удалось лишь близ Лебедяни, на перелазе через Дон. Русские пленники вернулись домой и рассказали, что готовится ещё один набег. Тамбовский воевода Роман Боборыкин послал к Хопру сторожевых казаков и в ожидании их не спал три ночи. Когда разведчики вернулись, Роман Фёдорович немедленно отправил донесение в Москву и вестовщика в Козлов. Выслушав этого вестника, Иван Биркин понял, что придётся собирать ополчение, и велел глашатаю объявить сбор.

– Сколько же татар к нам идёт? Сможет город устоять или сгорит? – вслух задумался Денис.

– Изутра узнаем, – ответил Аким. – От самого воеводы.

– И так ясно, что много, – вздохнул столяр Фёдор. – Иначе Биркин не созывал бы людей. Всем мужикам до единого придётся защищать город. Бабам, видать, тоже. Выстоит ли Козлов, бог весть. Может, последние дни радуемся жизни.

– Сбежать бы, да некуда, – выпалил Аким.

– Так! – горько усмехнулся Денис. – В Рясске ни у тебя, ни у меня родни не осталось. Там в наших домах чужие люди живут. Выпьем за то, чтобы тут, в Козлове, всё обошлось!

Испив хлебного вина, Денис, Фёдор и Аким отправились купаться в Лесной Воронеж. Степан и Афанасий пошли по домам.

– Чего теперь анчуток бояться? – храбрился Денис, разгребая ряску и листья кувшинок, чтобы добраться до чистой быстрой воды. – Беда пострашнее чертей наползает.

Плавали и ныряли мужики до посинения и собрались уже выходить, когда Фёдор увидел большую чёрную голову, похожую на лягушачью, но с зубастой пастью и крохотными рожками. Она вынырнула возле цветка водяной лилии.

Вскоре из воды показалась ещё одна такая же голова…

Аким и Денис мухой выскочили на берег, начали истово креститься и с ужасом смотреть, как нечисть обступает их товарища.

– Всё, пропал наш Федя! – вздохнул Денис. – Нипочём им крест святой.

– Правду говоришь! – кивнул Аким.

– Чего стоишь?! – рявкнул на него мастер, продолжая осенять себя и реку крестным знамением. – Дуй за образом!

Аким начал натягивать штаны, но вместо того, чтобы побежать в Козлов за иконой, замер с открытым ртом. Водяная лилия вдруг обернулась молодой красавицей с белокипенной кожей, неожиданно сухими белокурыми волосами и берёзовым веником в руке.

– Зря кстишься, Денис-оружейник! – промолвила она искристым голосом, напоминающим журчание ручья. – Так ты их лишь раззадоришь. Это мои слуги. Мы с ними креста не боимся. Я так вообще крещена.

Девица подняла веник и с криками: «Кшу! Кшу!» – начала разгонять анчуток. Те бросились врассыпную.

– Кто ты? Как тебя звать? – преодолев робость, пробормотал Денис.

– Имён у меня много, – ответила девушка. – Кажный народ своё даёт…

– Благодарствую.

– Не на чем, – ответила она. – Сочтёмся, мастер-оружейник!

Красавица рассмеялась и вновь превратилась в белую лилию, а Денис остолбенел и долго не мог произнести ни слова.

– Господи, чего только спьяну не привержится! Перебрал, видать… – наконец, простонал он и опять начал креститься.

– Так и мне привиделось… – растерянно прошептал подмастерье.

– А у меня-то вообще душа в пятки ушла… – пробурчал себе под нос Фёдор.

– Может, сорвём цветок? – сказал Аким.

– Совсем охолоумел?! – завопил Денис. – Это ж нечисть водяная! Бежим домой!

Вернувшись в Денисову избу, мужики начали изгонять страх хлебным вином и закусывать холодной няней. Застывший бараний жир вяз на зубах. Так и отпраздновали Ильин день.

Когда Денис открыл глаза, было ещё темно: с похмелья он всегда рано просыпался. Полечился медовой бражкой, съел остатки вчерашних яств и поплёлся в центр Козловского детинца. Там возле забора, который огораживал церковь Покрова Пресвятой Богородицы, стояла обширная, крытая тёсом, съезжая изба. Сосновые бревна, из которых она была построена, ещё не потемнели и пахли смолой: зданию, как и всему городу, от роду был всего год.

Перед избой уже скопился народ: мастеровые, торговцы, бобыли, крестьяне из близлежащих деревень… Все стояли насупленные и хмурые, будто на похоронах. Лишь изредка перебрасывались двумя-тремя словами. Ждали, когда выйдет старик Биркин, но он медлил, словно опасался выступать.

Лишь когда пожелтело красное рассветное солнце, семидесятилетний воевода показался в дверях съезжей избы, встал перед людьми и вязко затянул речь:

– Над украинными землями[1] нависли тучи. Воинство хана Гирея течёт по Ногайскому шляху. Собирается сжечь Козлов и Тонбов, а потом идти на Шацк, Рязань и Рясск…

У Дениса ёкнуло сердце, ведь в Ряжске он прожил свои первые двадцать семь лет. Болел душой за родной город, хоть и навсегда уехал из него.

Биркин тем временем продолжал, всё так же мрачно и заунывно:

– Боборыкин послал казаков в разведку, и те привезли ужасные вести. К Тихим плёсам на Хопре подошли степняцкие отряды. Больше десяти тысяч татар и ногайцев! С ними ещё азовские казаки под началом атамана Алютовкина. От Тихих плёсов что до Козлова, что до Тонбова рукой подать. Всего сто двадцать вёрст, три дня пути! У наших крепостей, конечно, добрая защита. По дюжине пушек, по две дюжины затинных пищалей[2] и по двадцать дюжин ручниц. У степняков же токмо луки да сабли, но они думают взять храбростью и числом. Десять тысяч искусных конных воинов, а то и больше! – грустно повторил воевода.

– Что ж, батюшка-воевода, делать будем? – закричали козловцы.

– Наши служилые люди не устоят без подмоги, – ответил Иван Васильевич. – Сражаться придётся всем.

Денис вздохнул: вчерашние догадки подтвердились. Вражье войско было всего в трёх днях пути от Козлова! Возможно, жить горожанам осталось всего ничего.

Домой Денис возвращался вместе с Акимом. Они вошли в избу, зачерпнули по ковшу браги, присели…

– Воевать будем… – задумчиво произнёс Аким.

– У тебя пищаль-то хоть цела? – усмехнулся Денис.– Не продал?

– Под печкой отдыхает.

– Не заржавела под печкой-то? Тащи сюда. Почищу, подправлю…

Аким сразу же выбежал из избы и вскоре вернулся, неся завесную пищаль, завёрнутую в промасленное тряпьё. Денис развернул её, долго рассматривал и, наконец, заключил:

– Хоть и в масле лежала, а ржавью тронута. Поработаю над твоей пищалью. У меня ещё сабелька есть для тебя. Сделана толково, всё в ней выверено. Почти как моя. Тоже отец ковал! Можешь ей махать?

– Не знаю, – замялся Аким. – Показывали…

– А я саблей как-никак владею! – похвалился Денис. – Отец натаскивал с молодых ногтей. Учился я старательно. Разумел, для чего это нужно! И ведь, правда, пригодился навык. Тебе и двух лет не было, когда запорожцы Сагайдачного[3] сожгли Рясск. Мы с отцом и Настей, сестрёнкой моей, живы остались, потому как нас тогда в городе не было. Воевода велел ряшанам крепостные стены разломать и уйти в Пронск. Погрузили мы всё ценное на телегу и уехали. По дороге мама заболела гнилой горячкой. Тогда же и умерла, а мы даже похоронить её толком не смогли. Пронск надо было защищать. Нам всем выдали пищали, порох и свинец. У отца ещё две сабельки имелись. Своего выкова! Ни на польские не похожи, ни на угорские, ни на черкесские, ни на персидские, ни на турские… Одну он себе взял, другую дал мне. Я хоть и юнцом был, но росту и силы во мне уже хватало. Запорожского черкаса вдвоём с отцом зарубили! Воевода Трусов наш подвиг отметил, в Москву бумагу послал. Целый рубль нам дали! На двоих, правда. Радовался я тогда… а как домой вернулся, разрыдался.

– Из-за мамы?

– Не токмо. От Рясска ведь остались одни уголья да пепел. Заново пришлось и дом строить, и кузню… Как же мы тогда запорожских казаков ненавидели! Как же ненавидели… а сейчас их в Козлове полным-полно. Бок о бок с нами супротив татар воюют. Вишь как бывает!

– Силу набирает Московская держава, вот к ней и потянулись…

– Долго ещё набирать будет, – усмехнулся Денис. – Пока мы платим поминки крымскому хану, а не он нам…

– Когда-нибудь перестанем. Все образуется. Глядишь, и ты отыщешь отца с Настей.

Аким увидел, как напряглось лицо мастера, и испугался. «Зря я наступил Денису на мозоль», – начал он мысленно корить себя.

В Ряжске Акиму часто рассказывали о Денисовом отце и неразгаданной тайне его исчезновения. Почему вдруг небедный ряжский кузнец бросил своё дело, и, прихватив с собой десятилетнюю дочь Анастасию, бежал из города? Куда он перебрался? Зачем оставил сына в родном городе? Ответов в Ряжске не было ни у кого, и у самого Дениса тоже, а слухи и пересуды ходили разные, порой даже похабные и оскорбительные…

«Зря я это сказал. Ой, зря! Как бы не побил мастер», – со страхом думал подмастерье.

Денис, однако, сдержался и натянуто улыбнулся Акиму:

– Как их отыскать? Рыться в писцовых книгах всех уездов? Кто ж мне их даст! Глотать пыль по дорогам Руси? Спрашивать во всех городах и весях, не живёт ли где кузнец, именем Марк? Так его, может, и звать уже иначе. Хорошо хоть, он успел научить меня своему делу, оставил дом и кузню. Не то пропал бы я…

– Что ж ты из Рясска уехал? – осторожно поинтересовался подмастерье.

– Немило мне там было. Как и тебе…

– Я за тобой поехал. Ты ж посулил, что в Козлове нас в служилые люди запишут… а там, глядишь, и поместный оклад дадут. Вот я и бросил Рясск. Обманулся!

– Оба обманулись, – согласился Денис.

----

[1] Украинные земли – юго-восточная окраина Московского царства в XVII веке. К сегодняшней Украине не имеет никакого отношения.

[2] Затинная пищаль – тяжёлое крепостное ружьё. Завесная пищаль (ручница) – ручное ружьё.

[3] Петро Сагайдачный – гетман Запорожской Сечи. Воевал на стороне Речи Посполитой.

Глава 2. Чёрная степь

Каждый день после работы, взяв выструганные из дерева сабли, кузнец и подмастерье упражнялись в искусстве боя. Денис вспомнил все приёмы, которым когда-то научил его отец. «Никогда не поддавайся страху! Никогда не зажмуривай глаза, а не то конец тебе!» – наставлял он Акима, показывая режущие и рубящие с потягом удары. Тот, как губка, впитывал слова мастера…

Изматывающее ожидание длилось почти месяц. Люди Инайета Гирея ни на Тамбов, ни на Козлов сразу не пошли. Сначала стали грабить деревни и сёла в окрестностях Тихих плёсов, уводили пленников на юг, чтобы продать туркам или получить выкуп от московского царя. Русские не препятствовали разбою, берегли силы на случай осады крепостей. Служилых в украинных землях было немного, и биться в поле с десятитысячным конным воинством стало бы для них самоубийством.

Недели через две разведчики донесли, что татарские и ногайские мурзы что-то не поделили. Бились друг с другом не на жизнь, а на смерть – и в междоусобной схватке воинство крымского хана поредело. У обоих воевод, козловского и тамбовского, от сердца отлегло. Понадеялись они, что люди Инайета Гирея вообще уберутся в Крым… но нет, не ушли.

Перед Успением сторожевые казаки прискакали в Тамбов с вестью, что степняки двинулись в его сторону. Поступили татары по-своему разумно: город начал возводиться всего три с половиной месяца назад, построен был лишь детинец. Тамбовские слободы окружала наспех сооружённая засека, а не крепкий частокол с башнями. Взять такую крепость было проще, чем Козлов.

Из Стрелецкого приказа Биркину пришло распоряжение отправить в Тамбов подкрепление во главе с Быковым. Вот козловский воевода и стал собирать ополчение.

Ещё затемно Денис и Аким взяли две сабли, пищали и сошки, и на рассвете подошли к месту сбора. Там уже сверкали железными доспехами пожилые дворяне и сыны боярские[1], потели в ватных тегиляях боевые холопы, переминались с ноги на ногу стрельцы с бердышами и ручницами, держали коней под уздцы казаки. Слобожане и крестьяне из пригородных деревень были одеты, кто во что горазд, и вооружены, кто как сумел. У кого-то был топор, у кого-то лёгкое копьё, у кого-то рогатину, у кого-то ружьё-самопал…

Быков сидел на коне в начищенном до блеска бехтерце. Он изумлял всех мощью своей стати. Казалось, за его широкой спиной может укрыться весь Козлов и наслаждаться покоем и процветанием.

Поразил Дениса и оружейник Степан, с которым они недавно праздновали Ильин день. Он выглядел как заправский стрелец: завесная пищаль за спиной, пороховница на поясе, бердыш в руке…

– Где такой топорик раздобыл? – полюбопытствовал Денис.

– В дровах нашёл, – важно произнёс Степан.

Он всегда так говорил, когда его спрашивали, где он набрал грибов или наловил рыбы. Такой был человек…

– Не хочешь отвечать, сквалыга, ну и хрен с тобой! – выругался Денис.

Поссориться они не успели: Быков прокричал ратникам, что пора выступать в поход.

Утренняя дорога проходила в прохладной тени лиственного леса, наполненного головокружительными запахами цветущего вереска, душицы и зверобоя. Денис любовался сидящими по краям дороги бабочками-перламутровками с жемчужным узором на крыльях.

Поначалу путь не был изнурительным, но ближе к полудню началась пытка. Рой голодных слепней окружил ратников. Кафтаны и шапки не спасали. Мухи жалили в шею, в руки, в лицо… Их укусы обжигали так, будто кто-то прикладывал к коже раскалённое тавро…

Наконец, за деревьями показались долгожданная гладь Польного Воронежа и бурый частокол Бельского городка. На берегу реки Путила Борисович спрыгнул с коня так легко, будто на нём был надет не бехтерец, а лишь льняная рубаха. Рядом со стрелецким головой спешились оба его боевых холопа в чиненых кольчугах и помятых шишаках.

Быков снял ерихонскую шапку, откинул назад седые волосы, обнажив изувеченное сабельным ударом ухо, и объявил короткий привал. Говорил он зычно и гнусаво: нос был сбит набок ударом то ли кулака, то ли дубинки…

Конники, раздевшись догола, начали купать утомлённых жеребцов, по спинам и бокам которых струился пот. Пешие тоже побросали одежду и наперегонки бросились в реку, чтобы освежиться. Разгребая водоросли и кувшинки, они пробирались к стремнине с твёрдым дном и, стоя по плечи в воде, присаживались, чтобы погрузиться в неё с головой: там алчные мухи не могли их достать.

На берегу остались лишь Быков, его холопы и Денис. «Может, сейчас попроситься на ратную службу? Когда ещё выпадет случай перемолвиться с самим стрелецким головой?» – подумал Денис, но не решился заговорить первым.

Отмахиваясь от насекомых, он присматривался к лицу стрелецкого головы, прокопчённому солнцем, выщербленному оспой и ранениями.

– О Боже! Мух испугались! – засмеялся Быков, поймав на себе его взгляд. – Что же будете делать, когда с саранчинами встретитесь?

Так Путила Борисович произносил слово «сарацины».

– А ты, Дениска, чего в реку не лезешь? – полюбопытствовал голова.

Тот молча разделся.

– Ну, и ломец! – восхитился Быков.

Денис с разбега прыгнул в Польной Воронеж, нырнул и поплыл под водой. Слепни кружили над ним, ждали… Как только его макушка высунулась из-под речной поверхности, они набросились и обожгли голову укусами. Он поскорее вновь погрузил голову в воду, ледяную из-за родников. Тело коченело в ней, но выходить из реки всё равно не хотелось.

– Пора идти! – гаркнул Путила Борисович.

По его команде все оделись и пошли по мосту к Бельскому острожку, возле которого к ним присоединились полсотни стрельцов.

За частоколом полевого укрепления начиналась степная местность, изрезанная рвами, засаженными густым терновником. Многие кусты погибли от жара: русские палили ковыль, чтобы татары не могли в нём укрыться и незаметно подойти к острожку.

Порывистый ветер разогнал насекомых, но ратникам легче не стало. Они дышали дымом осеннего пала и дорожной пылью, которая клубилась над чёрной, пахнущей гарью степью.

Хотя уже начиналась осень, жара стояла изматывающая. Почти как в кузнице у Дениса! Начальники подгоняли козловцев: «Побарахтались разок в реке – и будет! Поспешайте!» Оставалось лишь смотреть голодными глазами на озерца и ручейки, которые время от времени попадались по дороге.

Горло у Дениса сделалось сухим и воспалённым, как при гнилой горячке, которой он переболел в юности. Рука тянулась к баклажке, но пить не разрешали никому. Ни единого глотка!

Завечерело, и ратники расположились на ночлег недалеко от реки Криуши. Ночь была тёплой, но комары почти не мучили.

Быков распорядился выставить охрану и запретил разводить костры, ведь в голой выжженной степи их видно издалека. На огонёк могли прискакать татарские конники.

Козловцы поели всухомятку снедь, что везли с собой в обозе: вяленое мясо, пироги с рыбой и грибами, яблоки… Запили водой из Криуши, покормили коней овсом и сеном, легли спать…

С раннего утра началась гнетущая, давящая жара, словно бы на дворе стоял июль, а не сентябрь. Старые пехотинцы хватались за сердце, а конники едва держались в сёдлах.

Ратники шли вдоль Козловского вала[2], обросшего щетиной врытых в землю кольев и зорко глядящего на степь бойницами земляных башен.

Когда взошло солнце, вновь стали мучить слепни. «Господи, пошли дождик!» – просили Бога козловцы.

Молитвы их были услышаны. Пополудни тяжёлая, лилово-серая туча мешком накрыла степь. Началась гроза. Ратники, которые не пили полдня, откидывали головы назад и, широко раскрыв рты, ловили ими крупные капли дождя. Промокли все насквозь.

– Ничего, в Лысогорском острожке обсушимся, – подбадривал их Быков, тоже весь мокрый, но бодрящийся, подгарцовывающий на рысаке. – Недолго идти осталось.

И правда, вскоре Козловский вал закончился. Ратники прошли мимо озера и упёрлись в урез реки Челновой. Дождь к этому времени уже успокоился, и на противоположном берегу просматривалась мокрая ограда из дубовых кольев высотой в три человеческих роста. По обеим её сторонам торчали деревянные дозорные башни Беломестного острожка на Лысых горах.

Козловцы прошли по мосту через реку и обогнули частокол. Перед проезжими воротами конники спешились и стали ждать, держа под уздцы жеребцов.

У Дениса гудели ноги. Он только сейчас почувствовал, как сильно вымотался. Если был бы дан приказ идти дальше, он бы не смог. И это Денис – дюжий мужик, которому ещё не исполнилось тридцати! А ведь среди пеших ополченцев было немало людей пожилых, с болями в спине и коленях.

Наконец, ворота отворились. Навстречу Быкову вышли несколько стрельцов во главе с рыжим коренастым начальником. На его ушлом беличьем личике бегали круглые глазки, настолько крохотные, что, казалось, у них не было белков.

– Васька Поротая Ноздря. Пятидесятник, – представился он.

– Хм… – удивился Путила Борисович. – А где ж остальные бойцы?

– В Тонбов подкрепление ушло, – доложил стрелецкий начальник.

– Уже?

– Чтоб в крепость попасть до прихода татар. Как же ж иначе?

– А ты на кой тут остался? – поинтересовался Быков.

– Дк острожек защищать, – тонким вкрадчивым голосом ответил Поротая Ноздря.

– Какой прок от горстки стрельцов? Татары налетят – всех перебьют. Не налетят – тем паче, чего вам здесь прохлаждаться?

– Не пустовать же ж острожку, – глубокомысленно ответил Василий.

– Ох, хитрован! – усмехнулся стрелецкий голова. – Веди нас внутрь!

– Тесно ж там, Путила Борисович. С тобой вон сколько ратников!

– Может, и было б удобнее тут привал устроить. Прямо на лужку… но сам знаешь, степняки близко. Отколется отряд, придёт сюда, а мы на травке отдыхаем… Нет уж! Сподручнее в городке время избыть.

Внутри острожка было пусто: львиная доля стрельцов ушла в Тамбов. Лишь семь человек укрывались от дождя в караульной избе и теперь вышли на воздух. Они с опасливым любопытством посматривали на козловских служилых людей и ополченцев, которые столпились на площади рядом с храмом и срубом колодца, выкопанного на случай осады.

– Пейте! – распорядился Быков, указав на него.

Затем он повернулся к пятидесятнику, приобнял его, отвёл в сторонку и тихо спросил:

– Ну что, Василий Ильич? Что бают сторожевые казаки?

– Татары уже у гати, – ответил Поротая Ноздря. – У той, где царь велел крепость построить, да Боборыкин ослушался.

– Сколько от гати до Тонбова?

– Оттоль тринадцать вёрст. Отсель столько же.

– А сколько степняков у гати?

– Сторожевые докладают, не так много. Втрое меньше конников, чем было у Тихих плёсов. Может, и впятеро даже ж.

– Куда ж делись остальные? – удивился Быков.

– Кубыть, самоистребились.

– Может, ногаи Большой орды решили домой вернуться, под Астрахань удрать? – предположил Путила.

– Видать, так. Их же ж крымский хан у себя обманом поселил, а им домой хочется… но там их калмыки угомонят.

– Туда им и дорога! Кстати, в начале лета вам было велело щиты соорудить. Исполнили?

– Так точно.

– Крепко сбили или сгондобили кое-как?

– Как же ж можно, Путила Борисович? Как же ж можно? – мелким бисером залепетал Поротая Ноздря. – Собрали на совесть, из дубовых досок. По две косых сажени кажная.

– Много щитов сбили-то?

– Три дюжины. Вон телеги с ними.

Пятидесятник указал на навес, под которым стояли повозки со щитами гуляй-города.

– Итак… – задумался Путила. – Три дюжины щитов по две косых сажени. Итого шесть дюжин косых саженей. Верно? А какова стена Тонбова со стороны Московских ворот?

– Полтораста косых саженей. Или чуть больше.

– Вестимо, больше! – ухмыльнулся Быков. – Пятнадцать дюжин косых саженей её длина! А в щитах – всего шесть дюжин. Не гуляй-город у вас вышел, не тот размах. Назовём гуляй-деревней.

– Обижаешь, Путила Борисович! – надул губы Поротая Ноздря. – Старались же ж. Хоть бы гуляй-городком назвал.

– Пусть так, мне не жалко, – стрелецкий голова потрепал пятидесятника по плечу. – Оси хорошо промазаны?

– Ежели сумлеваешься, ещё промажем.

– Вот и промажьте!

– Дк людишек у меня маловато, а щиты попробуй поворочай! – сощурил глазки Поротая Ноздря.

– Ах, хитрован! Хочешь, чтобы я своим людям дал вашу работу? Они у меня устали, да и нет со мной крепких мужиков.

– Так уж и нету, Путила Борисович? – возразил пятидесятник, показав на Дениса. – Посмотри вон та того ломца. Он один может все щиты перебросать с телеги на телегу.

– Иди-ка сюда, Дениска! – крикнул Быков. – Прихвати Стеньку с Федькой да ещё пяток людишек. Тех, что покрепче.

Скоро восемь слобожан выстроились перед стрелецким головой.

– Есть хотите? – спросил их Быков и, не дожидаясь ответа, приказал. – Наколите-ка дров и наполните водой котлы!

– А как же ж щиты? – заволновался Поротая Ноздря.

– Ими твои стрельцы займутся. Их работа. Они здесь томились от безделья, вот пусть и поработают теперь. Мои же люди устали и есть хотят. Расположимся тут на вечер. Кулеш сварим. Выйдем в полночь.

– Как же ж так? Разве ж можно? – запричитал Поротая Ноздря. – Татары к Тонбову прискочат, осаждать начнут, а козловцы токмо ещё идти будут?

– Не твоего ума дело! – отрезал Быков. – Моим ратникам горячая ества нужна. Они устали и промокли, повторяю.

– В Тонбове бы и поели, и отдохнули, и обсушились… Ежели сейчас выйтить, успеем к Московским воротам раньше татар.

– У вас запасов, что ли, не осталось? Всё подожрали?

– Как же ж можно, Путила Борисович? Крупа имеется и рыба вяленая. Лук и репа, опять же ж.

– Так чего жмёшься? Будем юшку варить!

– А как же ж Тонбов?

– Ратники устали! – нервно повторил Быков. – Они пропёрли двадцать вёрст. Двадцать вёрст! Среди них полно стариков и юнцов. Таких вот бойцов мне Биркин подсунул. Хочешь, чтобы они ещё тринадцать вёрст прошли и замертво попадали? Кстати, к Тонбову пойдёшь со мной. И остатних стрельцов возьмёшь. Нечего вам тут яйца чесать.

Поротая Ноздря печально вздохнул, а стрелецкий голова повернулся к Денису:

– Разводите костры!

Скоро острожек утонул в густом дыме и треске сырых поленьев. Козловцы сели поближе к котлам. Кашляя и морщась, они грелись у огня и сушили одежду.

На закате прибыла ещё одна группа лазутчиков и подтвердила, что гать перешло примерно в четыре раза меньше татар, чем было месяц назад у Тихих плёсов.

– Не на погибель идём, – подбодрил козловцев Быков. – Степняков не так уж и много. Разгромим с Божьей помощью!

Сказав это, он ушёл вместе с пятидесятником в избу, где был накрыт стол. Из кувшина с хлебным вином изливался сивушный запах, блестели в свете лучин солёные рыжики и чёрная икра, поднимался пар из горшка с горячей стерляжьей уха, румянились куски жареной кабанятины…

– Уха тройная, – похвалился Поротая Ноздря. – Ради тебя, Путила Борисович, старались. Всё как заведено. Сначала ёршики, потом судачки. Икрой отбеливали. Опосля стерлядку запустили. Из Цны вчерась выловили.

– Из Цны, говоришь? – задумчиво спросил Быков. – А вот как думаешь, прав ли был Иван Васильевич насчёт крепости?

– Ты о чём, Путила Борисович?

– Биркин советовал Роману Фёдоровичу крепость тут строить. На Челнавке. Не на Цне! Боборыкин же не послушался Иван Васильевича, старого мудрого человека. Вот татары и разорили царёвы земли этой весной, а стояла бы крепость здесь, не смогли бы. Разве не так?

– Так, Путила Борисович! – кивнул Василий. – Татарские сакмы именно тут пролегают. На Челнавке надо было крепость строить, а не на Цне. Окрест Тонбова ведь одни казачьи пути проходят. Однако Боборыкину не то что Биркин, но и сам царь не указ. Государь приказал строить крепость у гати… а Роман Фёдорович его взял да ослушался.

– Да! Где захотел, там и поставил. И всё ведь ему с рук сошло! Представь, если б ты или я супротив царского указа попёрли. Что бы с нами тогда случилось? А с Боборыкина всё, как с гуся вода.

– Дк он царю родня.

– То-то и оно… Ну, ничего! Иван Васильевич донесение в Москву отправил. Мол, Боборыкин печётся не о защите державы, а о казачьей торговле, и с казаков мзду берёт. Может, теперь на него управа найдётся?

– Дай-то Бог! – лукаво улыбнулся Поротая Ноздря.

Тем временем подоспела похлёбка из сухой рыбы. Засверкала бликами ещё не погасших костров посуда козловцев, которые выстроились в очередь к закопчённым котлам.

Когда ратники поужинали, Путила Борисович вышел к ним и прогремел:

– Отдыхайте. Выступим в полночь.

Быков прошёл к телегам с гуляй-городом. Там местные стрельцы проверяли щиты и промазывали колёсные оси смесью растопленного сала и дёгтя.

– Не жалейте коломази! – крикнул он им. – Вот разберёмся с татарами, и доброго сальца вам пришлём. Свеженького!

Затем он вновь спрятался в избе и продолжил трапезничать с пятидесятником.

Когда стемнело, опять началась гроза.

– Вот и славненько! – сказал Быков. – Татары не смогут запалить город…

Тут в избу вбежал взмыленный разведчик.

– Ну что, татары уже перешли через гать? – спросил его Поротая Ноздря.

– Ломают надолбы для конницы. С южной стороны.

– Сколько их?

– Навскидку тыщи три.

– Всего-то? Не разделились? К острожку отряд не отправили? – поинтересовался Быков.

– Одним войском идут.

– Я так и думал. Свободен.

Сторожевой казак вышел.

– В полночь выступим, – сказал Путила Борисович.

– Сейчас надоть выходить, – затряс головой стрелецкий пятидесятник. – А то не успеем раньше татар. Боборыкин обосрётся. Подумает, подкрепления вообще не будет.

– Ну и хрен с ним! – махнул рукой Быков. – Что он мне, этот Боборыкин?

– Как же ж?

– Так же ж! – передразнил его стрелецкий голова. – Неужто не понял мою мысль?

– Зажать чертей надумал? – ответил пятидесятник.

– Вооот! – Быков поднял указательный палец вверх. – А то «не успеем, не успеем»… Тонбов саранчины не подожгут: стены-то мокрые. Взять они его не смогут, не по зубам им крепость. Учиним им бой с двух сторон, не дадим удрать. Даст Бог, возьмём в плен и мурз, и азовского атамана.

– Ты голова, тебе виднее, – со вздохом согласился Поротая Ноздря.

----

[1] Сыны боярские (не путать с сыновьями бояр) – низшая ступень русской феодальной иерархии.

[2] Козловский вал – участок Белгородской засечной черты.

Глава 3. Москва верит ушам… отрезанным

Вышли ратники в полночь. Ливень уже прекратился, небо очистилось. Заскрипели и загремели на ухабах телеги, гружённые дубовыми щитами. Зафыркали и прерывисто задышали лошади. Запели люди.

Шли козловцы на юго-восток по топкой местности, между верховьями Суравы и Большой Липовицы. Русские хорошо знали эту дорогу, а вот татары её не жаловали: повернёшь чуть не туда, и заблудишься в болотах.

На рассвете приблизились к Студенцу – реке, чуть южнее устья которой был построен Тамбов. За зарослями краснотала уже гремел бой жерехов, глушащих рыбью мелочь мощными хвостами. Словно от стыда рдели бердыши стрельцов и доспехи поместных конников. Татары ведь наверняка уже осадили крепость и осыпают стрелами её защитников, а козловцы преодолели лишь две трети пути до него.

Утро было свежим, и от кафтанов шёл пар: они так и не просохли за время отдыха в острожке. Однако после пытки слепнями поход во влажной одежде казался Денису терпимым неудобством.

Вдали уже виднелась сторожевая башня тамбовского детинца, которая звалась Московской. Больше двадцати косых саженей в высоту! Ничего похожего Денис не видел нигде – ни в его родном Рясске, ни в Козлове.

Козловцы пошли вдоль засеки, ощетинившейся надолбами и заострёнными сучьями поваленных деревьев. Слева слышалось уханье крепостных пушек: вестовой колокол давно уже отзвонил, татары пошли на приступ города.

И вот показались прорехи в заграждении: татары разворотили его, чтобы провести к крепости своих коней. Козловцы принялись раздвигать мокрые колья выкорчеванных надолб, расчищая путь для обоза со щитами. Радовались, что на брёвнах осталась кора, и они не выскальзывали из рук.

Когда козловцы миновали засеку, Быков распорядился сделать из кольев рогатки и загородить ими прогалины в засеке, чтобы задержать татар, если те вздумают ускакать назад в свои степи.

Вскоре послышался вороний грай. Голодные птицы слетались к лежащим на лугу конским трупам. Однако убитых бойцов не было видно. Ни одного!

Юный всадник, судя по доспехам, из мелкопоместных дворян или сынов боярских, решил проехать по сочно-зелёным кудрям птичьей гречишки. Его жеребец не заметил в траве стальной шип, наступил на него, жалобно заржал и упал. В бока ему вонзились ещё три острия. Хозяин успел спрыгнуть с коня и, склонил над ним заплаканное лицо.

– Чего стоишь? – прикрикнул на него Быков. – Убивай своего друга, чтоб не мучился.

Пожилой ополченец дал юноше дубину. Тот оглушил коня и вытащил из ножен кинжал…

– Здесь «чеснок»! – раздался возглас головы. – Берегись травы!

Ратники осторожно двинулись по дороге, стараясь не заходить на луг. Юноша, простившись с убитым жеребцом, присоединился к пехотинцам, которые подтрунивали над ним, будто бы не чувствуя его горя.

Башня Московских ворот росла с каждым шагом. Денису показалось, что она дышит – становится то шире, то уже. «Это от усталости», – понял он.

– Как будто в небо упирается! Зачем Боборыкин такую отгрохал? – недоумевал Аким.

– Чтоб издали видеть огни тревоги, – ответил Денис.

Луг закончился. Ратники шли теперь среди сожжённых слободских изб, не встречая ни одной живой души: все слобожане укрылись за стенами крепости.

Всё громче звучали выстрелы из завесных и затинных пищалей, свист татарских стрел, боевой клич степняков, крики раненых и умирающих… Ветер дул со стороны Тамбова, и до ратников уже доносилась вонь изо рва, в который жители города сливали помои и испражнения.

И вот козловцы увидели степняков, сгрудившихся возле моста перед Московскими воротами крепости. Татары осыпали город стрелами, которые хищно обрушивались на защитников города, пролетая над частоколом из дубовых брёвен. Некоторые лучники специально стреляли по бойницам, мешая прицеливаться пушкарям и пищальникам.

Тамбовцы отвечали залпами из луков, пушек и пищалей, сбрасывали с Московской башни брёвна, камни и мешки, наполненные мусором, медной и железной утварью. Падая с высоты в двадцать косых саженей, эти нехитрые предметы по смертоносности ненамного уступали пушечным ядрам.

– Вот ещё почему башня такая высокая! – шепнул Денис Акиму.

Поодаль, ближе к роще, несколько степняков сбивали длинные лестницы для штурма города.

Быков приказал козловцам остановиться.

– Татары уже знают о подкреплении, – проорал он, как иерихонская труба. – Знают, но на нас не кинутся. К пушкам спинами не повернутся. Сначала поубавим их. Потом, когда тонбовцы выйдут из крепости, отрежем степнякам путь назад. Не дадим уйти, утопим гадов в вонючем рве!

Слобожанам и крестьянам, у которых не было пищалей, бердышей, луков или сабель, Быков велел снять с телег щиты, поставить их на колёса, подкатить к Тамбову на расстояние ружейного выстрела и сцепить друг с другом. Он знал, что лёгкие татарские стрелы летят дальше, чем выпущенные из ручниц пули, и что устанавливать гуляй-город козловцам придётся под обстрелом. Поэтому он и решил сберечь тех, кто лучше вооружён.

Когда ополченцы начали сцеплять щиты, на них понёсся рой стрел. Тамбовцы почувствовали облегчение: татарские лучники отвернулись от бойниц. Раздался слаженный пушечный залп и хриплые вопли умирающих степняков.

Однако смятение среди татар ещё не началось, и они второй раз выстрелили по козловцам из луков. Быков послал новую группу ратников на смену раненым.

Наконец, щиты были установлены. К ним понеслись стрельцы. Вскоре прозвучала команда «Пали!» – и раздался ружейный залп. Затем ещё и ещё один…

Денис видел, как вдали падают с коней степные воины. В ответ на гуляй-город полетели татарские стрелы, которые иногда пролетали через щели щитов. Даже будучи пущенными с полутора сотен шагов, они пробивали стрелецкие кафтаны. Быков время от времени отправлял новых бойцов на смену раненым или истратившим заряды в берендейках.

Скоро очередь дошла и до ополченцев с пищалями. Денис, Аким и Степан стремглав бросились к ближайшему щиту и укрылись за ним, зарядили свои ружья, зажгли фитили, вставили стволы в прорези и стали ждать команду палить по степнякам… но татары опередили. В сторону щитов вновь полетела гуща стрел.

Ловкий Аким мгновенно присел, Денис пригнулся, а Степан замешкался. Стрела вонзилась ему в горло, пролетев через прорезь в щите. Послышалось клекотание: оружейник захлёбывался кровью. Он упал на траву и, пытаясь подняться, хватался за воздух скрюченными пальцами, как будто ему мерещился сук или перекладина. Однако висело над ним лишь безучастное бледно-голубое небо, испачканное мелкими кляксами облаков.

Денису некогда было наклониться над Степаном, чтобы вытащить из его горла стрелу: к гуляй-городу уже устремились степняцкие всадники. Их было немного: большинство татар остались возле городских ворот и по-прежнему осыпали стрелами Тамбов.

Выжившие козловские стрельцы и вооружённые ружьями слобожане начали палить по приближающимся всадникам, не дожидаясь команды. Увы, подбить удалось лишь троих или четверых.

Степан уже не харкал кровью, не дышал и не шевелился. Денис схватил его воткнутый в землю бердыш, бросив пищаль: рукопашному бою она бы только помешала.

Сзади послышался топот и крики: «За веру православную!» К щитам понеслись дворяне и сыны боярские, их боевые холопы, казаки и конные стрельцы. Денис на мгновение повернул голову назад и удивился, увидев Быкова на гнедом турецком рысаке. Не берёг себя стрелецкий голова, дорожил уважением подчинённых!

Татарские всадники с криками «Алга! Алга!» доскакали до щитов и обогнули их слева. Там их уже ждали козловские вершние ратники, на подмогу которым бежали пехотинцы.

Сеча осталась в памяти Дениса смутной круговертью, каким-то блестяще-кровавым облаком. Он встал спиной к щиту и приготовился отбиваться. Думал, что так будет правильнее, однако ошибся.

Вражеский всадник перепрыгнул с коня через щит и приземлился так близко к Денису, что тот не мог взмахнуть бердышом. Спас его подмастерье, который бросился на степняка и отвлёк его внимание на себя.

Юный Аким юрко уворачивался от ударов татарина и понемногу отводил его от Дениса. Степняцкий воин старался держать в поле зрения сразу двух противников, но какой бы цепкой ни была его оглядка, на миг она его подвела. Денис не упустил случая и взмахнул бердышом. Тело врага защищал лишь тонкий тегиляй…

Не успели Денис с Акимом отдышаться, как увидели рядом ещё одного вражеского конника. Его, как муравьи гусеницу, окружили козловские пехотинцы с рогатинами.

Денис бросился им на подмогу, изловчился и разрубил бердышом голень всадника. Отлетел в сторону сапог с обрубком ноги, и татарский воин упал с коня. Денис его добил…

Скоро битва возле щитов закончилась. Денис бросился к щиту, срезал берендейку с тела Степана, подобрал свою пищаль, воткнул в землю бердыш, встал возле прорези и начал палить по степнякам, осаждающим Тамбов. Одного удалось убить.

Теперь русские уже с двух сторон стреляли по татарам, и скоро в их толпе началось замешательство. Часть оставшихся степняков и азовских казаков попытались спастись бегством и понеслись на юг, к гати. За ними поскакали дворяне, сыны боярские, казаки и конные стрельцы во главе с Быковым.

– Не уйдут. «Чеснок» их задержит. За веру православную! – кричал он.

У Дениса уже заканчивались заряды во второй берендейке, когда козловские конники вернулись, ведя пленных мурз: бой оказался недолгим.

Вскоре открылись ворота города, и оттуда по мосту хлынули его защитники.

– К Тонбову! – крикнул стрелецкий голова.

Денис повесил на плечо пищаль, взял бердыш и побежал к городу. На полпути он увидел, что татары были прижаты ко рву. Битва у стен Тамбова завершилась.

Денис остановился и отдышался. Поле сражения было пятнистым, как спина налима. Ещё не успевшая пожухнуть трава была усыпана тёмными трупами русских и татарских воинов. Поодаль ржали бесхозяйные кони. Возле моста ратников ждал молодой чернобородый воевода. Он чем-то напоминал стрижа: худой, длиннорукий, с широкими прямыми плечами, одетый в воронёные доспехи и чёрную бархатную приволоку с горностаевой оторочкой.

К Боборыкину подошёл Быков с кожаным мешком в руке.

– Вот тебе подарок, Роман Фёдорович!

– Что там? – сквозь зубы процедил боярин.

Стрелецкий голова засунул руку в мешок и вытащил за волосы отрубленную голову.

– Ужели не узнаёшь? – размахивая ей как маятником, спросил он. – Это Алютовкин-старший, отец азовского атамана. Сам с ним бился. Дрался он аки лев. Достойный боец!

Боборыкин неприязненно посмотрел на Путилу Борисовича. Стоявший неподалёку Денис почувствовал: тамбовский воевода скорее обрадовался бы голове Быкова, принесённой ему на блюде Алютовкиным.

– А сам предводитель где? – недовольно хмыкнул он.

– Не дали мы ему уйти, полонили.

Быков присвистнул, и козловцы подвели к нему трясущегося казачьего атамана.

– Это Алютовкин-младший! – сказал стрелецкий голова. – Хочешь с ним потолковать?

– Как тебя зовут? – спросил у пленника Боборыкин.

– Агималей…

– Совсем в своём Азове отуречились! – скривил губы тамбовский воевода. – Поедешь в Москву вместе с головой отца и пленными мурзами. Уж не знаю, как там с тобой поступят. Может, казнят, а может, и на службу царскую примут…

Боборыкин отвернулся от Алютовкина-младшего и оглядел Быкова.

– А тебя, Путила Борисович, хорошо зацепило! Кровь с рукава капает…

– Бывает, – с показным равнодушием ответил тот.

Роман Фёдорович натянуто улыбнулся Быкову, помолчал… и вдруг громко спросил:

– Не сожалеешь о доносе, Путила Борисович? О том, что вы с Биркиным на меня состряпали?

– Теперь сожалею, – кивнул Быков. – Ты дальновиднее и меня, и Ивана Васильевича, и даже царя. Крепость надо было строить именно здесь. На крутом берегу, под защитой двух рек.

– То-то же…

Воевода отвернулся от стрелецкого головы, окинул взглядом поле и обратился к бойцам:

– Ратники Козлова и Тонбова! С Божьей помощью вы одолели татар и азовцев. Мы не звали их сюда. Они сами пришли и получили по заслугам. Увы, это не последняя наша битва. Набеги нескоро закончатся. Долго ещё мы будем жить по правилу: хочешь мира – воюй. Пусть живые порадуются, что уцелели, и помолятся за павших. Теперь тащите раненых русских в город. Лечить будем. Калечных степняков – к Аллаху!

То, что последовало за словами Боборыкина, осталось незаживающим рубцом в памяти Дениса. Он с ужасом смотрел, как ратники добивают раненых степняков, снимают с них оружие, доспехи и ценные вещи, как отрезают у убитых уши и наполняли ими мешки, чтобы отправить в Москву – «для знаку», дьякам на подсчёт.

Денис не заметил, как к нему подошёл стрелецкий голова с мокрыми от пота волосами и потрепал по плечу окровавленной рукой:

– А ты молодчина! И палишь метко, и рубишься ладно. Двух степняков убил врукопашную и конника пристрелил, а самого лишь чуть царапнуло! Мы с Иваном Васильевичем подумаем, как тебя наградить.

– Нет для меня лучшей награды, чем запись в государевы люди, – набравшись смелости, ответил Денис.

Быков покачал головой:

– Козлову кузнецы зело нужны, а ратные люди часто гибнут в боях. Ты же сам видел, как пал Стенька-оружейник. Не хочу ещё и тебя потерять, Дениска. Записывать в служилые не стану… но не печалься. Награда твоя будет завидной.

Уже в Козлове, сразу после похорон Степана, Денис всё-таки попробовал записаться в служилые. Ведь многих мастеровых уже приняли, чем он хуже? Однако в ответ прозвучали до боли привычные слова: «Городу кузнецы зело нужны».

На следующее утро из Тамбова прискакал глашатай и вновь стал завывать на торговой площади, как ночной одинокий волк.

– Ужель опять война? Сбегай, Акимка, разузнай! – сказал Денис подмастерью.

Тот вернулся очень скоро – радостный, воодушевлённый.

– Бирюч царёв указ читает! – крикнул Аким своему мастеру, стараясь переорать треск отсыревшего древесного угля. – Зовёт козловцев в тонбовские стрельцы. Перебирайтесь, мол, к Боборыкину под крылышко!

– Эк всё вышло-то! Помнишь, о чём наши начальники гутарили? Что в опале Боборыкин окажется. Ведь он возвёл крепость на веретье, а царь велел в пойме строить, где сакмы татарские.

– Ага, гутарили… – кивнул Аким. – А вышло-то всё наоборот. Царь не отвернулся от него. Пособляет ему. Значит, умён этот боярин. Его стороны и надобно держаться.

– Ну, и чего он сулит нашему брату?

– Обещает государево жалованье, добрую пашню, торг беспошлинный и промыслы повольно.

– Можно будет и кузнецами остаться, и стрельцами сделаться, значит? – задумался Денис. – А там, глядишь, и в люди выбиться? Случается же такое в Козлове.

– Петька Семёнов, однако… Выбился ведь, скотина! – кивнул Аким. – Да мало ли ещё таких?

– Вооот! И мы сумеем. Поедешь со мной?

– Вестимо! Но повезёт ли нам? – засомневался подмастерье.

– Повезёт – не повезёт… Чего здесь репой сидеть? Надо ехать и записываться!

В тот же вечер они поговорили со столяром Фёдором. Он тоже решил податься в Тамбов на государеву службу.

Наивные они были! Думали, что перебраться в новую крепость у них получится так же легко, как из Рясска в Козлов, под защитой царского указа. Они ещё не осознали, что в украинных землях царили совсем не такие порядки, как на Рязанщине. Порядки Дикого поля!

Когда поминали Степана на девятый день, пьяный Денис начал обсуждать свои планы без оглядки, со всеми подряд, и кто-то донёс городскому начальству. Вскоре Дениса прозвали к стрелецкому голове. Награду за оборону Тамбова получать.

Глава 4. Нечаянная награда

В съезжей избе клубился нестерпимый смрад. Воняло дёгтем юфтевых сапог, перегаром и мочой: пожилой Быков страдал недержанием. К этим запахам примешивался аромат восточного благовонного масла, который исходил от рослой осанистой прислужницы. Она стояла, склонив голову и потупив глаза, но спину держала прямо. «Какая стать! – изумился Денис. – Путила не скупится на её умащение, да и на наряд тоже. Полюбовница, видно».

Ражий и вальяжный голова был в обычном стрелецком зипуне из некрашеного сукна. Сидел он за накрытым столом. Ржаной хлеб… Жареное мясо… Солёные рыжики… Небогато, конечно, но всё равно Денис задумался, с чего это большой начальник решил так любезно его встретить.

Денис поклонился до земли. Быков приложил руку к сердцу, жестом пригласил гостя за стол и велел служанке принести хлебного вина.

Пока Денис садился, девка уже успела возвратиться с кувшином зловонного напитка. Путила Борисович радушно улыбнулся гостю:

– Доброе зелье! Не полугар, двойное! Вчера Тимошка из кабака притащил. По моему заказу варили. А вот что касаемо наград, то бери рубль серебряный, – голова бросил на стол мешочек с монетами. – Но это не всё, Дениска. Есть ещё один подарок.

Денис опасливо взял чарку.

– Не пил ещё такое крепкое? – засмеялся Быков. – Не бойся, не отравлю. А если и отравишься, похороню богато.

Денис опрокинул стопку вслед за стрелецким головой.

– Молодчина! Даже закусить не взял, – одобрительно улыбнулся Путила Борисович и сразу же взял быка за рога. – Вторую награду позже получишь, а пока вот о чём поговорим. Я человек бесхитростный, всю жизнь провёл в седле. Не робей передо мной, говори всё, как есть. Ты, значит, к Боборыкину решил податься?

– Решил, – честно ответил Денис.

– Чем же тебе здесь немило?

– Поверил я летось пустобрёхам. Променял родной Рясск на козловское адище. За сто вёрст киселя хлебал, а чего ради? Чтоб остаться кузнецом? В Рясске ныне мирно и девок на выданье хоть жопой ешь. Здесь же – одни мужики, шлюхи да вечная война. Не заметишь, как сдохнешь. И ежели б от татарской сабли! Свои страшнее степняков. Обчистят, выбросят тело в Лесной Воронеж – и никто тебя не отыщет на речном дне, не вытащит, чтобы похоронить… Надысь приехали в нашу слободу семь мужиков. Их выгнали из Коломенского посада, обвинили в насильстве и ушкуйничестве, сослали в Козлов на вечное обитание. Ну, и как жить среди таких людей?

– Да, Дениска! Всё так. Не ангелов набираем. Не токмо в слободские, но и в служилые люди. Даже я частенько думаю перед сном, доживу ли до послезавтра. Помнится, семь лет назад под Данковом сторожевые казаки сбросили меня с лошади, избили палками и ограбили. Меня, дворянина, стрелецкого начальника!

– Сурово их наказали?

– Нет. Служилые люди нам нужны, а сторожевые казаки более всего. Товарищи взяли их на поруки. Вот так, Дениска!

– Однако ты, Путила Борисович, здесь головой сделался. Я же кем был, тем и остался.

– Нет, не здесь, – поправил его Быков. – Головство мне доверили ещё в Данкове. Воевода Курдюк Ржевский послал меня к Княгинину броду с сотней конных стрельцов. В погоню за татарами, что ясырь увели. Из Лебедяни подмога подошла: Стуколов Григорий да Дьяконов Василий. Оба со товарищи, вестимо. Вместе мы много степняков перебили. Сотни четыре, не меньше. Большой полон отгромили. И сынов боярских домой вернули, и посадских, и крестьян, и всяких прочих людишек… Тогда-то мне и добавили три рубля к жалованию, дали сукна. Доброе сукно, мягкое, яркое! Не то, что эта сермяга, – Путила брезгливо потрепал рукав зипуна. – Ещё пожаловали сапоги из сафьяна и саблю персидскую. А главное, служилые люди меня признали. Уважать стали. Так я и сделался головой. Сюда же меня вместе с подчинёнными прислали. С пятью сотнями данковских стрельцов и сторожевых казаков. Многие, правда, уже пали. Новых служилых набираем…

– Петьку-стрельца поверстали в сыны боярские, – мечтательно сказал Денис. – А ведь все знают, что он беглый крепостной! Теперь же у самого сто четей земли и крестьяне.

– Он семь ногайцев врукопашную зарубил. Боец! Вот Иван Васильевич его и приметил. А то, что Петька бежал от помещика, не доказано в Поместном приказе. Истец даже на суд не приехал. Понял, что дело дохлое – с Биркиным-то судиться, с думным дворянином! Среди наших стрельцов, сам знаешь, половина – беглые крепостные. Ну, и что? Не пойман – не вор. Главное, чтоб воевать умели.

– Не один же Петька выбился в люди…

– Не один… но ты, Дениска, нам полезнее как кузнец. Выправить саблю ведь не проще, чем ей махать.

– Беглых крепостных, значит, покрываете, а вольного не хотите отпустить? Показал же я, что биться умею. Почему не дашь попытать судьбу? Надысь бирюч выкликивал царёв указ на торговой площади. Кричал, Боборыкину нужны ратные люди. Записаться может любой, окромя крепостных и тягловых. Мы же, козловские слобожане, тягло не тянем.

– Тягло ты не тянешь, а совесть твоя где? Слышал и я того бирюча, – насмешливо ответил Путила Борисович. – Как было его не услышать? Аки бирюк завывал на весь Козлов! Вчера, однако… А сейчас он где? Уехал, и следов не осталось. Дождик смыл.

– Дк царёв указ же… – промямлил Денис.

– Царёв указ, – хмыкнул голова. – Да, царёв… Так до Бога высоко, до царя далеко, а до меня – рукой подать. Вот он я! Перед воеводой и горожанами отвечаю за то, чтоб степняки не разорили Козлов. Мне нужны бойцы, а мастера кузнечного дела ещё нужнее. Вас, мастеровых, по пальцам можно перечесть. Смогу ли я уезд защищать, ежели вы разбежитесь? Вспомни, как мы тебя выручали, когда ты сюда приехал. Помогли дом справить и кузню оборудовать. Ну, и где твоя благодарность, Дениска?

Денис замялся, не зная, что ответить. Быков же положил на стол небольшой свиток и развернул перед Денисом.

– Скоро оружейники в Козлове станут служилыми по прибору, – продолжил он. – Вот, читай царёв указ. Ты же грамотный.

Он ткнул пальцем во фрагмент свитка со словами: «А плотникам и кузнецам, которые будут у городового и у церковного дела, давать подённого корму по шти, и по пяти, и по четыре деньги на день…»

– Прочёл? Акимке твоему четыре деньги в день положим, а тебе шесть. Смекай!

– Шестью московками в день соблазняешь? – усмехнулся Денис.

– Это ж десять рублей в год! Тебе мало? Мои стрельцы втрое меньше получают.

– Стрелец может сделаться пятидесятником, даже сотником. Получить поместный оклад. А кузнец? Никакой будущности! Как живёшь мастеровым, так и помрёшь. Указ меня к Козлову прикрепит, свободы лишит. Да и не верю я в царёв подённый корм. Он ныне есть, а изутра нет. Скажут «казна пуста» – и соси лапу. Отпусти меня!

– Так ли хорошо в этой новой крепости? Недавно Боборыкин заставил всех тонбовцев строить острог. И ежели б крестьян, казаков и стрельцов! Нет же, он и попов, и сынов боярских впряг возить дубовые брёвна. За ослушание батогами бил. Батогами! Они челобитные в Москву писали, жаловались, а Боборыкину хоть бы хны. Он же царю родня. Подумай, Дениска, в каком аду ты окажешься!

– Знаю… – задумчиво сказал Денис. – Токмо не Роман ли Фёдорович дал коней лучшим пешим стрельцам? Не казённых. Своих жеребцов не пожалел! Неужто врут люди?

– Не врут. О державе, видишь ли, Боборыкин радеет. Нет, Дениска! Он просто богатый и молодой. Перед царём выслуживается, будущность себе выстилает.

– Но ведь дал коней…

– Так вот на что ты нацелился? Думаешь, в Тонбове тебе турецкого жеребца и рейтарские доспехи дадут? Может, ещё и поместье? – ухмыльнулся Быков.

– Как повезёт…

– Ежели и получишь поместье, – засмеялся Путила Борисович. – Думаешь, счастливее станешь? Забот прибавится, врагов тоже. Так и будешь озираться, не роют ли тебе волчью яму. И ты тоже рыть начнёшь. Никуда не денешься, ведь либо ты, либо тебя… Слышал мой разговор с Боборыкиным? Там, у ворот Тонбова? То мы с Иван Васильевичем на него донос пишем, то он на нас…

– Отпусти, Путила Борисович! До гроба благодарен буду.

– Нет уж, оставайся здесь! Возвращайся к своему ремеслу. Я тебя и раньше не обижал, и впредь обижать не стану. А вот если сбежишь… нет, не доедешь ты до Тонбова! Я уж постараюсь, чтоб не прошёл ты Челнавскую засеку. Когда тебя поймают и ко мне приведут, бить буду собственноручно. Долго и больно, чем попадя и по чём попадя, – задушевно произнёс Быков и погрозил Денису шишковатым кулаком, похожим на булаву.

Тот же, побаиваясь собственной смелости, выпалил:

– Будь твоя воля, ты бы всех подряд закрепостил!

Быков понял, на что намекнул Денис. В те времена Русь, вся в ранах от Смуты и непрерывных войн, покрывалась рубцами крепостного права, и одним из таких шрамов было поместье Путилы Борисовича под Данковом – захваченные им земли с вольными в недавнем прошлом земледельцами. Драл он с них столько шкур, сколько получалось. Нет, не на роскошную жизнь: к излишествам он не привык, даже супругу держал в чёрном теле. Однако сын Артемий – другое дело. Его удалось пристроить в столицу на житие. Самого царя охранял! У молодого дворянина пока не было поместного оклада, а денег ему платили мало, вот и приходилось его содержать. Но не вечно же кормить и снаряжать жильца! Надо было выстлать ему путь к чинам, а это взятки, взятки, взятки…

Деньги требовались Быкову и на оружие, и на коней, и на доспехи для себя и своих боевых холопов, Тимошки и Егорки. Не к лицу было одевать их в старомодные тегиляи, да и потерять рабов-рыцарей не хотелось. Сколько сил приложил Путила Борисович, чтобы обучить их ратному искусству! Вот теперь и тратился на железо для них. А откуда средства брать? Жалованье у него было не такое уж и великое, тридцать рублей в год. Всего-то в три раза больше, чем он пообещал Денису…

– И закрепостил бы! – с вызовом ухмыльнулся Быков. – Как иначе людей на месте удержать? О себе все думают, не о державе. Вот и ты такой же.

Путила затряс густой седеющей бородой и повернулся к стоящей неподалёку прислужнице:

– Варька, принеси-ка ещё хлебного вина!

Та, не поднимая глаз, развернулась и мелкими шажками пошла к двери.

– Разглядел её? – вполголоса спросил Быков. – Складная, видная, статная… а какая кожа! Ни белил, ни румян не нужно. Природная белизна, природный румянец! Этакая снегурка розовощёкая. А как поёт! Заслушаешься. Правда, ни слова не разберёшь.

– Она нерусская?

– Мокшаночка[1].

– Я таких снеговых мордовок ни разу не встречал, – с удивлением покачал головой Денис. – Те, что на базар приезжают, смуглее.

– Всякие они бывают. Будто не разумеешь, почему. Придут степняки в селение. Одних баб в полон уведут, а других испортят и оставят на развод. Вот и рождаются чёрненькие ногайчата. Эта же девчонка – из лесной деревни. В диких дебрях жила. Туда татарский сапог не ступал… а как ступил, так и не стало там никого. Нашли мы ту деревеньку прошлой осенью. Ехали мы по свежей сакме и наткнулись на пожарище. Одни покойники да уголья! Со мной и конные стрельцы, и казаки были. Долго мы искали, остался ли кто в живых из мордвы. Молодых татары угнали, чтоб туркам продать. Тех, кто постарше, перебили.

– Всех?

– Да. Они же пытались сражаться, дураки. Не знали, что не выстоят. Вот и отправились в свой рай… или как он у них называется. Мы решили похоронить мокшан. По-простому: скудельницу в буераке устроили. Начали мы таскать туда тела… Вдруг девка из лесу выходит. Одна! Сразу к папе с мамой кинулась, плакала над ними. У моих ребят головы закружились, слюнки потекли: дюже уж девица казистая. Ясно, что они хотели с ней сделать, но я не позволил…

– Себе оставил?

– Нет! Нетронутая она, непочатая. Даже не сомневайся. Староват я уже, а тут юная тёлочка, кровь с молоком, глаза с поволокой. Ей крепкий, молодой бычок нужен. Чтоб уж прочистил, так прочистил горячую печку… В общем, вышла она к нам. Спросили, как звать. «Вяжа», отвечает. Привезли мы её сюда, крестили, нарекли Варварой. Теперь прислуживает мне за кров и еду. Ещё недужных стрельцов лечит. Травками и мордовскими заклятьями. Тайком от попа Якова, но строго у меня на глазах, чтоб не случилось чего непотребного. По-нашему уже говорить научилась. Ну, что тебе ещё о ней рассказать?

– Ты её в холопки записал?

– Нет. Замуж хочу выдать. Токмо прикипел к ней душой и за кого попало не отдам… а вот за тебя… Почему бы и нет? Ты мужик молодой, заметный. Не бедствуешь, а живёшь один, с тоски вянешь. Оно и понятно: попробуй, найди невесту в ратном городе, которому нет и двух лет от роду! Но так ведь можно и на собственном уде повеситься. Помнишь, я тебе награду обещал? Вот она, твоя награда! Жениться тебе надо на Варьке. Так решили мы с Иван Васильевичем…

Выслушав тираду Быкова, Денис ошалел: получается, сам Биркин велел женить его на мордовке-сироте! Понятно стало, зачем девчонку нарядили и надушили ароматным маслом: Путила Борисович показывал товар лицом.

Стрелецкий голова, не дожидаясь ответа, произнёс тихим беспрекословным голосом:

– Ну вот, Дениска! В приданое получишь моё и воеводино расположение. В церковь Варьку поведёшь на Малую Пречистую…

Скоро вернулась прислужница с ещё одним кувшином хлебного вина, перебросила на грудь косу цвета льняной соломы и встала рядом со столом. Денис присмотрелся к ней. Носик маленький, чуть вздёрнутый. Личико, как лесной орех – круглое, пухлощёкое, с заострённым подбородком. Не красавица, но миленькая. Черты почти детские, а вот глазищи печальные и умудрённые, как у взрослой женщины. Девица изредка поднимала их и чиркала по гостю коротким взглядом – цепким, сосредоточенным, опасливым. «Приглядывается, – догадался он. – Её, стало быть, во всё уже посвятили».

– Ну, так что? – поинтересовался голова. – Что Биркину говорить? Берёшь в жёны рабу Божию Варвару?

Денис молча кивнул: он хоть и осознавал себя свободным человеком, хоть и собирался уехать в другой город, но страшился перечить козловским начальникам.

– А ты, Варвара, пойдёшь за раба Божия Дионисия? – для порядка спросил Быков.

– Не знаю, как и благодарить! – заученной фразой ответила та и потупила глаза.

– Тогда пойди и скажи Тимошке, чтоб сбегал за попом Яковом. Потолкую с ним за чашей хлебного вина. А ты… – Быков повернулся к Денису. – Выпей-ка на посошок и валяй домой. Готовься к венчанию.

– Всего два дня до Малой Пречистой. Может, хоть до Покрова повременим? – в растерянности попросил Денис.

– Долго ли готовиться к сиротской свадьбе? – рассмеялся Путила. – Позови друзей, приятелей. Их у тебя немного. Подарок Варваре собери. Прянички там всякие, платочки, одежонку… Плёточку не забудь положить. Как же без неё, родимой? Помойся в бане, приоденься. Об остальном стрельцы да их бабы позаботятся. Они супротив моего слова не хрюкнут, поскребут по погребам, какой-никакой снеди наберут. Даже алтын венечной пошлины уплатим. Не введём тебя в разорение. Ну, ступай, ступай!

Денис, едва отошедший от оторопи, побрёл домой. Скоро в съезжую избу вернулась прислужница, и Путила Борисович подозвал её:

– Подойди поближе, Варвара краса! Не бойся. Хочу тебе кое-что шепнуть на ушко.

Та пугливо приблизилась, наклонилась над сидящим Быковым.

– За дурня тебя замуж выдаю! – Путила Борисович сплюнул на пол. – Слышала, как я c ним кисель по столу размазывал? Иван Васильевич распорядился поговорить! Оружейники у нас наперечёт, вот и пляшем вокруг них… а вокруг этого и подавно. Вбил Дениска себе в голову, что военная служба лучше, чем кузнечное дело. А чем же? Тем, что помрёшь на ней скорей? Даже дворяне устают биться, нетчиков всё больше становится… а этот рвётся сражаться. Мог бы я Дениску сделать и кузнецом, и бойцом сразу. Таскал бы его на всякие вылазки, но зачем? Чтоб оружейника в стычке потерять? Подумай-подумай, как мужа сберечь! Другого такого ты не найдёшь. Кукуй ему ночной кукушкой, чтоб он не ехал ни к какому Боборыкину. Пусть остаётся здесь! Поняла?

– Как же не понять?! – угодливо ответила Варвара…

----

[1] Мокша – один из двух волжско-финских народов (мокша и эрзя) с общим названием «мордва».

Глава 5. Утиные лапки для свадебного ларца

Денис возвращался домой почти через весь Козлов. Серебристая дымка мерцала перед его глазами, и в ней расплывались деревянные дома, редкие прохожие, собаки, гуси… Мир растекался, плавился, и дело было не только в хлебном вине. В смятении тоже. В большом смятении! Не время было жениться, ох, не время! Собрался ведь к Боборыкину, а ехать проще без супруги, не притёршейся и не объезженной.

Однако возразить Быкову у Дениса духу не хватило, да и устал он жить бобылём. Ни родни, ни семьи! А тут хоть девчонка появится под боком. Пригожая и не дурочка, по глазам видно. Значит, радовать будет не только по ночам. Дом на себя возьмёт, а может, и в кузне станет немножко помогать…

«Гнался я за надеждой, зыбкой, как болотный огонёк. Мечтал стать ратным человеком, получить коня и жалованье… Но, похоже, то были пустые грёзы. Если посмотреть на всё трезвым взглядом, то лучше Варвары мне никого не найти. Поживу с ней, а там решу, уезжать или нет», – заключил Денис, подходя к своей избе.

Дома он хотел было забраться на полати, чтобы отдохнуть и обдумать нежданный каприз судьбы, но вдруг кто-то постучал в окно. Мелкой дробью. Негромко, но настойчиво.

Денис недовольно вздохнул и нехотя поплёлся открывать дверь. За ней застенчиво переминался с ноги на ногу знакомый из посадской слободы. В руке он держал долото и всем своим видом извинялся за то, что побеспокоил оружейника по мелкому бытовому поводу.

– Вишь, щербатина какая здоровая! – начал жаловаться он, зайдя в сени и протянув Денису долото. – Поправишь?

– Никак не могу, – отрезал тот. – Женюсь через два дня. Ларчик буду ковать. Невесте в подарок. Дай Бог успеть! Спать не лягу, пока не сделаю.

– У тебя на Малую Пречистую свадьба будет? А никто и не слыхал.

– Сам не знал…

Слобожанин вылетел из сеней в полнейшем недоумении, даже не попрощавшись.

Не прошло и получаса, как к Денису пришли Аким и Фёдор.

– Что ещё за свадьба у тебя? На ком женишься? – начал допытываться последний. – Ааа, да ты хвачёный! С кем нажрался-то?

– С Путилой Быковым.

У Фёдора вытянулось лицо.

– С кем, с кем?

– Я же сказал, – веско ответил Денис. – Со стрелецким головой.

– С какого перепугу он тебя приючал?

– Путила Борисович узнал, что я настропалился в Тонбов. Кто-то ему донёс. Вот и позвал.

– Позвал и нажрался вместе с тобой? – засмеялся Фёдор. – Не брехай!

– Взапрок говорю.

– Быков, значит, тебя отговаривал от Тонбова?

– Отговаривал? – усмехнулся Денис. – Опричился он на меня, дюже опричился! Взбуду грозился мне дать, до полусмерти избить.

– А вином тогда зачем поил?

Столяр всё ещё думал, что Денис его разыгрывает.

– Воевода велел ему меня женить, – ответил Денис. – На сироте-мордовке. В награду за Тонбов…

– Иван Васильевич? – рассмеялся Фёдор. – Тебя? Женить решил?

– Ага.

– И ты не погребовал?

– А с чего мне девкой-то гребовать? Воеводу злить?

– Невесту хоть видел? Кривая, рябая, тощая?

– Нет, приглядная. Глазищи громадные, серые. И не пиглявица какая-нибудь. Есть, что потискать. Очень даже есть! – Денис изобразил руками пышную грудь. – И ещё поёт, как соловей. Всем хороша, токмо приданого за ней нет.

– Перезрелая, поди?

– Менее двадцати годков.

– Задрал брехнёй! – хмыкнул Фёдор.

– Взапрок говорю.

– Перекстись!

– Вот те крест святой!

Фёдор задумался: «Вдруг не врёт? Всяко ведь бывает в жизни».

– Свадьба-то когда? Неужто на Малую Пречистую?

– Два дня осталось, а колготы страсть сколько! Ларчик для невесты хоть сделаем? Успеем? – спросил Денис.

– У меня готовый есть. Дам, коль у тебя свадьба. Снабди ковкой позатейливее – и дело с концом. Потом сочтёмся.

– Дружкой будешь?

– Вот это поворот!

Аким, который поначалу вдумчиво слушал разговор, наконец, вклинился в него:

– Выходит, потонула наша вмистяжная мечта, как грузило в омуте?

Денис пожал плечами.

– Не знаю. После свадьбы потолкуем. Через недельку.

– Ты, значит, будешь с девкой кувыркаться, а мы от страха трястись? – покачал головой Фёдор. – Ждать станем, кнутом Быков нам спины исполосует или по красивой мордовке подарит?

– Про вас я с ним не гутарил. Он не знает, что вы со мной ехать собирались.

– И на том спасибо, – улыбнулся ему столяр…

Ночью Денис почти не спал. Ум его враждовал с телом. Рассудок говорил: «Что ты творишь? Зачем тебе эта мордовка? Раз уж настропалился в Тонбов, уматывай, пока темно! Когда тебя хватятся, проедешь полпути. Не догонят».

Однако воображение не слушалось разума. Оно рисовало совсем не картины ратного поприща, а ладное тело Варвары, брачную ночь с ней. Ведь у Дениса давно не было женщины. Он старался пореже тратиться на гулящих девок, откладывал деньги на будущее.

Наутро стрельцы привезли на подводах тёс и брёвна. Вошли во двор, скинув свои грубые сермяжные кафтаны. Кузнеца они отыскали по стуку молота. Денис рано утром разжёг горн и теперь вместе с Акимом ковал для ларца ножки в виде утиных лапок – вроде тех, что болтались на поясах и ожерельях у мокшанок, которые привозили на козловский торг ягоды, грибы и дикий мёд. Лапки были знаком Ине-нармонь – Великой птицы, прародительницы жизни. Из её яйца, по мокшанским поверьям, родился наш мир. Ларчик с такими ножками должен был понравиться Варваре.

Стрельцы начали выбирать место для свадебного пиршества. Кузница явно не подходила. Она была просторной, но неуютной, как дом погорельца. С закопчёнными стенами. С горном и двадцатипудовой наковальней посреди. С кучами железного хлама на земляном полу. Вовек не разберёшь!

Заглянули в избу, но и она была завалена.

– Сколько ж у тебя барахла! – хмыкнул один из стрельцов. – Здесь и мухам-то тесно, а нам каково будет?

Подумав, решили соорудить стол и скамьи во дворе, благо осень была необычайно тёплой. Даже ночью можно было сидеть на воздухе без кафтанов, в одних зипунах.

Подоспел Фёдор, притащил маленький дубовый сундучок, который предстояло отделать ковкой.

– По размеру самое то, – похвалил его Денис. – Да и дерево красивое, морёное.

– И льняным маслицем пропитанное. Ларчик на века!

Денис с Акимом продолжили работать возле горна, а Фёдор, войдя в роль дружки, решил покомандовать стрельцами. Но тот из них, что был за главного, гаркнул на столяра:

– Не колготись! Нам тут учителя не нужны. Плотничать умеем. Чай, не безрукие. Сами всё сгондобим.

На шум выглянул из кузницы Денис:

– Федька, прикупи лучше подарки для Варвары. Сам видишь, зашиваюсь. Вот тебе серебро.

– Что купить-то?

– Душегрею. Кику рогатую. Мыло. Румяна с белилами. Иголки с нитками. Зеркальце и гребень. Запомнишь?

Фёдор кивнул и тут же убежал. Стрелец, смотря ему во след, насмешливо сказал Денису:

– Благодари Путилу Борисовича! Не будь его слова, вовек бы ты такую свадьбу не сыграл.

– Какую «такую»? – поинтересовался Денис.

– Придёт всё тутошнее стрелецкое войско. Может, и сам голова объявится.

Утром накануне Рождества Пресвятой Богородицы Денисову невесту посадили на подводу вместе со свахой, которую выбрал Путила из числа стрелецких жён, и четырьмя стрельцами. К полудню прибыли на пепелище, которое чернело на месте мокшанской деревни.

Там Варвара расплела косу и засеменила к опушке, где в общей могиле покоились её родные и соседи. За лето могила заросла высокой травой. Варвара подошла к краю овражка и, стеная, начала просить души предков, чтобы они пришли назавтра в дом её жениха, сели за свадебный стол…

Затем Варвара поплелась к остову родительского дома. Он находился недалеко от могилы, на краю леса. Там она опять долго рыдала и вымаливала у покойных язычников благословение на христианский брак.

Она так устала, что повалилась на траву рядом с обгорелыми брёвнами и долго упиралась взглядом в ясное, равнодушное к её горю небо. Варвару подняли стрельцы и повезли назад, в Козлов. Там стрельчихи отвели её под руки в баню, отхлестали невестиным веником, натёрли ароматным маслом и облачили в ночную сорочку, в которой ей предстояло провести первую ночь с мужем…

Он не поехал в Рязанщину к могилам родных: надо было доделать ларчик для Варвары. Денис вторые сутки не выходил из кузницы и не обращал внимания даже на то, что творилось у него во дворе. А там было жарче, чем в знойные летние дни! Душистый пар змеился над котлами. Это стрелецкие жёны варили и тушили свадебные яства. С утра их мужья привезли хлебное вино, лук и репу, неощипанные тушки гусей и петухов, хлеб, бочки с солёными рыжиками и, кончено же, рыбу из Лесного Воронежа.

Ближе к вечеру Денис закончил отделывать сундучок воронёной ковкой. От недосыпа и усталости у него кружилась голова. Он сел отдохнуть в углу кузницы, не переставая любоваться ларчиком.

– Скажи, Аким, лепо ведь получилось? – спросил он.

– Было бы у нас хоть три дня, ещё краше лапки б сварганили, – буркнул в ответ юноша, который тоже еле стоял на ногах.

– Покличь Фёдора! Он где-то во дворе крутится.

Подмастерье нехотя поднялся со скамьи и пошёл во двор. Вскоре в кузницу вошёл столяр.

– Федя, – спросил его Денис. – Ты всё купил?

– Отчитался уже! – удивился дружка. – Вчера ещё!

– Взапрел с ларцом, – признался Денис. – Ничего не помню.

– Купил твоей невесте шушпан. Белый, с красной оторочкой. Кичку с кумачовыми рогами… – начал перечислять Фёдор.

– Неси всё сюда.

Фёдор скоро вернулся, и они вместе стали наполнили ларец. Положили белила и румяна, зеркальце, гребешок, мыло, иголки с нитками и плёточку, как Путила велел. Пряники спрятали в сапожки.

– Ну вот, – выдохнул Денис. – Дойди до Быкова, отнеси подарки Варваре.

Утром в дом Дениса ввели молодую. В избе запахло восточными благовониями и чесноком: мешочек с его дольками сваха подвесила к поясу невесты, чтобы уберечь от злых чар. Вздёрнутые носы её кожаных сапожков выглядывали из-под подола целочницы – венчального льняного сарафана, знака девичьей невинности и печали расставания с ней. «Денясь!» – прошептала она, увидев будущего мужа.

Следом два стрельца внесли сундук с приданым: Путила Борисович всё-таки позаботился, чтобы оно у Варвары было. Служилые открыли ларь. В нём лежало лоскутное одеяло, сшитое из клочков порванных в боях кафтанов.

Вскоре подоспели служки со свечами и отец Иаков – священник молодой, но уже достигший необъятной дородности. Фёдор поднёс ему чарку хлебного вина, угостил хлебом и сыром. Тот поднял серебряный крест и лениво благословил всех, кто был в избе.

«У Вари звёздочки на лбу зажглись!» – заахали гости. Это огоньки зажжённых свеч отразились в бисере, которым была усыпана её свадебная коруна.

Стрельчихи усадили молодых рядом и, держа между ними красный платок, велели прижаться друг к другу щеками. Варвара почувствовала тепло тела Дениса, а Денис – тепло Варвары. Обоим захотелось поскорее оказаться на брачном ложе, но до этого было ещё далеко.

Молодых обсыпали свежими шишечками хмеля, затем Варвару усадили на подводу. Обвешенная лисьими хвостами кляча вяло повезла невесту в церковь Покрова Пресвятой Богородицы. Денис, Фёдор, стрельцы и их жёны пошли пешком за телегой.

В притворе деревянного храма отец Иаков подвёл Дениса к Варваре, трижды благословил новобрачных и дал им свечи. После ектении они обменялись кольцами. Их окутали сладко пахнущий дым и звуки псалма. Тучный священник, ведя молодых к центру храма, пел тонким дрожащим голосом: «Жена твоя, яко лоза, плодовита в странах дому твоего…».

Перед аналоем поп Иаков взял молодых за руки, помазал им губы мёдом и спросил, имеет ли раб божий Дионисий произволение, благое и непринуждённое, взять себе в жёны рабу Божию Варвару. Денис, не колеблясь, ответил: «Имам, честный отче!» – и увидел надежду и облегчение в глазах невесты.

Когда настал черёд Варвары, она с трепетом произнесла те же слова. Денис почувствовал, что она рада супружеству, но всё же чего-то страшится.

«Небесный кузнец, скуй нам венец!» – запел отец Иаков

На головы молодых возложили сиротские венцы без маковок, и они стали мужем и женой…

Брачное ложе приготовили за сенями, в холодной тесовой пристройке с крохотным окошком. Накануне бабы выгребли оттуда хлам, поставили по углам бочонки с зерном, оставили на одном из них шушпан, понёву и кику для Варвары, положили на пол тугие ржаные снопы и бросили поверх них старую перину…

Глава 6. Стилет у брачного ложа

Свадебный пир был в самом разгаре, когда к брачному ложу подвели молодых. Сваха сняла коруну с головы Варвары. Льняные локоны обтекли лицо новобрачной, и оно на вид удлинилось: щёки перестали выглядеть пухлыми. «Какая же пригожая у меня супруга!» – порадовался Денис.

Фёдор обошёл ложе с иконой, ударил по нему кнутом, чтобы прогнать чертей, и оставил молодых наедине. Варвара с опаской посмотрела на Дениса и прошептала:

– Говорят, ты храбрый. Много татар убил. Не люблю татар.

– Всего-то трёх…

– Трёх? Неужто мало? Уважаю храбрых.

– Ежели уважаешь, стяни с меня опарки.

Варвара покрылась мурашками, когда снимала с ног мужа сапожки: в одном из них она увидела кожаный мешочек с серебряными монетами, листьями подорожника и крохотным ножичком.

– Это зачем, Денясь? – спросила она.

– Так заведено. Возьми серебро. Потратишь на украшения и сласти.

– Если смерть, зачем сласти?

– Какая ещё смерть? – испугался Денис. – Ты что, больна?

– Нет. Убиваешь?

Денис в недоумении пожал плечами. Он не сразу вспомнил, что мокшане, говоря по-русски, путают настоящее и будущее время.

– Меня убиваешь? – вновь спросила Варвара.

– С чего ты взяла?

– Нож зачем? Нож зачем? – затряслась она. – Да, убиваешь! Ежели… ежели…

Варвара напряглась, но так и не вспомнила нужных слов и сказала по-мокшански:

– Мон стирьксшинц юмафтонь.

– Ты не чиста в девстве? – догадался Денис. – Невинность потеряла?

Она кивнула и повторила вопрос:

– Не убиваешь? Значит, позоришь!

– С чего ты решила?

– У вас презирают, ежели не чиста в девстве. Это у вас позор. Не как у нас.

Денис обнял жену. Волны мелкой дрожи шли по её телу. Он прижал её к себе, чтобы успокоить:

– Не трясись! Я ещё у Быкова догадался, что ты не целка… но я и такой тебе рад.

Они долго сидели в обнимку. Денис чувствовал, как ослабевает дрожь в теле Варвары, как в ней просыпается желание.

Она встала, стянула с себя ночную сорочку. Денис в недоумении посмотрел на жену:

– Ты чего это?

Варвара растерялась.

– Чего не так, Денясь?

– Почто срачицу сняла?

Она в замешательстве застыла перед мужем. Он же любовался её ладным телом, обрызганным зайчиками вечернего солнца, лучи которого пробивались сквозь щели в тесовых стенах…

Придя в себя, Варвара спросила:

– Не нравлюсь? Нехороша?

– Что ты! Не могу наглядеться… но тут не баня. Телешом грешно тешиться. Вдруг поп Яков узнает?

– Ну, и порядки! – вспылила Варвара. – В бане у вас можно телешом. У всех на виду! А с мужем токмо в срачице?

Она раздражённо схватила ночную сорочку и начала её комкать.

– Оставайся так… – вздохнул Денис. – Токмо онучи размотай.

– Онучи? – испугалась Варвара.

– Обмотки на ногах, – пояснил он.

– Пракстат? Для чего размотать?

– Нашего Бога, значит, не боишься, а перед своими чертями трясёшься?

– Не перед ними. Перед тобой. У меня тонкие… катлят…

Она потрогала свои голени:

– Жидкие. Должны быть толстые. Как полено. Тогда красиво.

– Как полено – это, думаешь, красиво? – удивился Денис.

– Так в Лайме говорили. В моей деревне.

– Я ж не из твоей деревни. Зачем мне лошадь-тяжеловоз? Сними-ка онучи! – настойчиво попросил Денис.

Варвара наклонилась и начала развязывать кожаные шнурки, затем разматывать длинные полосы ткани, окутывающие её голени. Снимала онучи она неспешно, поворачиваясь к мужу то одним боком, то другим – будто нарочно, чтобы раззадорить его.

– Чересчур тонкие, говоришь? – засмеялся Денис, оглядев её изящные ноги. – Мне и такие сойдут. Воду на тебе возить не собираюсь.

Варвара повеселела, села к мужу на колени и стянула с него рубашку.

– В жопу попа Якова! – произнесла она где-то услышанную фазу.

– Оно и верно: попы и черти одной шерсти, – полушутя ответил Денис. – Но вдруг в Ад попадём? Грех ведь телешом…

– За что в Ад?! – возмутилась Варвара. – За это? Ежели так, ваш Рай пуст. Ни одного вайме[1]! Что ж это за Рай такой?

– А в ваш Рай все подряд попадают?

– У нас нет ни Рая, ни Ада. Есть Тона ши[2]. Далеко-далеко. За Равжа ляй… ммм… за Чёрной рекой. Там мой отец. И мать, и сёстры, и соседи… А в ту осень они были тут… среди живых.

Варвара заплакала, вспомнив поездку на отчее пепелище.

– Я совсем одна. Здесь чужие люди. Не могу их понять…

Денис обнял жену и прижал к себе.

– Успокойся. Теперь ты не одна.

– Ты это сказал, Денясь?! – обрадовалась Варвара. – Я тебе мила? Тебя же Быков заставил жениться …

– Многие ли на Руси женятся по доброй воле? Была б у меня зазноба – может, и возненавидел бы тебя. Токмо нет у меня никого.

– Мне милы эти слова, Денис! Ты не врёшь про любовь, как эти стрельцы у Быкова! – она неприязненно сжала губы. – Как шершни вокруг вились. Смотрели, будто на пирожок. Клялись, что любили… а думали сожрать.

– А я ведь мечтал о тебе! Как увидел тебя, так и не мог выбросить из головы. Дюже уж ты славутная! – сказал Денис и начал целовать её плечи и шею.

– Верю тебе, – тихо сказала она.

Варвару оставило стеснение, и она начала по-язычески раскованно ласкать мужа. За год жизни у Быкова она уже свыклась с положением бессловесной прислужницы и перестала надеяться, что время немого одиночества когда-нибудь закончится. Теперь же она отдалась воле ощущений, ещё не совсем веря, что всё это происходит с ней наяву.

– Ты мощный! – шептала она. – Вярде Шкай[3] рубит нас из разных дерев. Тебя из дуба. Ты здоровый дуб, рослый, крепкий!

Денис засмущался, услышав эти слова, но вспомнил, что жена у него нерусская, и вновь осмелел. Он поднял Варвару на руки, положил на брачное ложе, лёг рядом, стал целовать её тугую грудь и гладить тёплые нежные ноги.

Наконец, его пальцы почувствовали желанную влагу.

– Ты такой жилистый, такой горячий! – тихо сказала Варвара. – Таю, как воск…

– Вот и растай. Хочу утонуть в тебе…

– Тоже хочу тебя, очень хочу… – прошептала она. – Но… Будь со мной осторожный, нежный!

– Я же не девственник, – успокоил её муж. – Вреда не причиню. Не робей…

Варвара помогла ему войти и сдавленно застонала.

У Быкова она казалась Денису пресноватой скромницей. Однако сейчас, на брачном ложе, тихоня выпустила на волю всех чертей, которые в ней водились. Она извивалась, как ящерица, исцарапала мужу всю спину, раза три укусила его за плечо…

И вот у Варвары быстро забилось сердце, и её будто бы свели судороги. Затем она обмякла, по всему её телу растеклось блаженство – и вскоре она ощутила в себе тепло семени мужа.

Денис отдышался и поцеловал жену.

– Как же лепо у нас всё вышло! Зря ты страшилась.

Варвара молчала, пытаясь осмыслить испытанные ей ощущения.

– Оцю пара мяльса[4]! – наконец, сказала она. – Не было у меня такого. Не было с Паксяем. Ни разу! Подруги о том гутарили, сёстры гутарили… а я не знала: верить – не верить. Теперь верю! Ты всю меня вспахал и засеял! Может, я делаюсь… пеки…

Она погладила свой живот.

– Зачнёшь? – понял Денис. – Мечтала о ребёнке?

– Ага.

– Выходит, была замужем?

– Выходит… – созналась она. – Два года жили. Два года! Но я так и не… не…

– Не понесла?

– Не я виновата! Не я! Паксяй виноват! Шкай вырубил его из трухлявого пня. Молодой был, а трухлявый. Не хочу помнить!

– Он погиб?

– Да! Татары убили! Видела мёртвого. Не подошла! Над отцом плакала, над матерью, над сёстрами… Над Паксяем не плакала. Плохо я жила у него. Плохо!

– Много бил тебя?

– Не бил. Совсем.

– Правда не любил, значит, – заключил Денис.

– И ублажить не мог. Тоска с ним была.

– Чего ж так жила-то? – прыснул Денис. – В деревне других мужиков не было?

– Паксяень родня зорко следила. Вот я и не бегала. От тебя тем паче не побегу. Ты мне люб. Грубый вид, но люб.

– Паксяй был красивее меня?

– Да, – стыдливо ответила она. – Толку-то!

Денис вспомнил, как Варвара примеривалась к нему в избе Путилы: изучала, оценивала…

– Я-то думал, это Быков тебя невинности лишил.

– Нет. Путила Борисович не трогал. И сам не трогал, и стрельцов отгонял. Для тебя берёг! Он тоже из крепкого дерева. Честный, храбрый, хороший.

– Неужто? – удивился Денис. – Многие зовут его зверем.

– Он свой Моску любит. Злодейства ради Моску творит, – возразила Варвара.

– «Свою Москву»? Ты, выходит, Русь своей не считаешь?

– Ещё нет, – уклончиво ответила она.

– Что тебе тут не по душе?

– У вас жён много бьют. У нас не так. Ты меня не бьёшь? Не хочу!

– Попробую, – улыбнулся ей Денис.

– Зачем тогда нож? Что делаешь?

– Встань и принеси мне кошель! – приказал он.

Она послушно поднялась с перины, нашла кожаный мешочек с ножом и подала мужу. Денис чиркнул лезвием по затянувшейся ранке на своём предплечье и дождался, когда кровь начнёт капать на простыню. Варвара вскрикнула.

– Для чего?!

– Тише! Пусть все думают, что ты вышла замуж девицей.

– Ты ранил себя ради меня? – потрясённо прошептала она.

– Уймись! Ну, разбередил царапинку… Дай скорей срачицу! «Отче наш» ведь не успеешь прочесть, а кровь уже остановится.

Варвара подобрала с пола скомканную ночную сорочку. Денис приложил её к порезу.

– Перевяжи меня.

Варвара, нашёптывая что-то на языке мокшан, облизала ранку мужа, приложила к ней лист подорожника, оторвала полоску от одной из своих онучей, замотала Денисово предплечье полоской льняной ткани и легла на перину.

– Ты надёжный! – улыбнулась она Денису. – С тобой хорошо. Опять хочу… ну… чего не дарил Паксяй…

– Кончить снова хочешь?..

Но тут отворилась дверь, и в чулан заглянул Фёдор.

– Чего это вы растелешились? – покачал головой он. – Вдруг поп Яков узнает? Не оборётся?

– Так не говори ему, – резко ответил Денис. – Скажи, в рубахах тешились.

– Всё ладком?

– Ладней не бывает, – Денис бросил ему сорочку с кровавым пятном. – Так и доложи гостям.

– Скоро выйдете?

– Больно было Варваре. Пусть отдышится, охолонёт.

– Чего у тебя с рукой?

– Будто не знаешь? – усмехнулся Денис. – Поранил возле Тонбова, а сейчас молодка царапнула, раскровила ранку…

Фёдор закрыл за собой дверь и побежал к гостям, размахивая окровавленной рубахой.

– Крови будь здоров! – громко и важно произнёс он. – Пока не зовите молодых. Пусть Варя полежит, очухнётся.

Гости понимающе закивали и продолжили трапезничать.

Варвара тем временем взяла Дениса за руку и притянула к себе:

– Ты мне люб!

– Какая ж ты охочая! – в шутку шепнул он.

Она же ответила серьёзно:

– Несчастная была. У Путилы голодала. С Паксяем постилась. Пякпяк[5] голодна.

– Упрею я с тобой! – усмехнулся Денис и обнял жену…

Насытившись, Варвара положила голову мужу на грудь и долго ничего не говорила, лишь посапывала. Денис лежал и даже не шевельнулся, пока жена не отдохнула и не поднялась с ложа.

– Пякпяк хочу петь! – сказала она, одеваясь. – Тебе петь.

– Куда ж деться, ежели пякпяк?.. – улыбнулся ей Денис.

Тесовые стены чулана не стали преградой для высокого, сильного, но в то же время нежного и солнечного голоса. Он лился, как свежий лесной мёд, заполнил пространство вокруг дома, обволок изумлённых стрельцов и их жён, выплеснулся за пределы двора… Скоро на звуки песни сбежались соседи и случайные прохожие. В ней они не понимали ни слова, но это и не нужно было, чтобы наслаждаться пением Варвары.

Когда она замолчала, стрелецкие жены начали греметь сковородками: «Выходите к нам, молодые!»

– Ну, ты и звенела! – улыбнулся Денис жене. – На весь Козлов!

– Тише не могу. Радость изливается. Я больше не одна.

Варвара вышла к людям уже не в целочнице, а в вышитой рубахе из выбеленной поскони и подоткнутой под пояс чёрной понёве – знаке замужества.

– Какой мощный у тебя голос! И какой красивый! И как искусно ты поёшь! И какой счастливой была твоя песня! – закричали гости навстречу ей. – Видно, полюбился тебе муж.

Затем в дверях показался Денис, и раздался нестройный вопросительный хор: «Лёд ломал или грязь топтал?». Он с достоинством ответил: «Конечно, лёд ломал!» Варвара обернулась, и он увидел благодарность в её глазах.

----

[1] Вайме (мокш.) – душа. Представлялась мокшанам в виде призрачной зелёной бабочки.

[2] Тона ши (мокш.) – «Тот свет». Однокоренное название загробного мира встречается у многих финских народов. Например, у карелов и финнов-суоми – Туонела. У эрзян – Тона чи.

[3] Вярде Шкай (Вышний Бог) – бог времени и солнца у мокшан.

[4] Оцю пара мяльса (мокш.) – необыкновенно приятно, потрясающе.

[5] Пякпяк (мокш.) – очень сильно, нестерпимо.

Глава 7. Возвращение к мечте

Наутро к дому Дениса подъехал сам Быков. Перво-наперво направился к Фёдору и поинтересовался:

– Федька, готова баня для молодых?

– Истопили, Путила Борисович, – ответил тот, поднося стрелецкому голове чарку хлебного вина.

Быков выпил залпом всю чашу и похлопал Фёдора по плечу:

– Хорошо, что истопили. Давай, Федька, буди молодых, если они ещё не проснулись. Потом бери берёзовый веник да Варькину срачицу. Веник понесёшь ты, сорочку отдашь свахе. Смотри не перепутай! Ещё мои стрельцы медовуху подвезут. И людям пить, и молодых омывать. Не забудь окатить ей Дениску с головы до ног, когда он из парной выйдет и к речке побежит. Варьку тоже.

Скоро стали подходить соседи, подъезжать стрельцы и их жёны. Всем было любопытно посмотреть, как молодые выйдут из очистительной бани.

Сваха взяла из рук Фёдора сорочку с пятнами запёкшейся крови и, размахивая ей как флагом, повела гостей к берегу Лесного Воронежа, где среди унылых плакучих ив стояла баня с крохотным волоковым оконцем.

Фёдор велел Варваре распустить веник и стянуть ветви заново, но уже не пеньковыми верёвками, а своим поясом.

Под началом старого стрельца Николая Филимонова сына мужики вымыли полок и просушили парильню, крутя полотенца над головами, развесили на жерди пучки полыни, поплескали пива на раскалённые камни. Раскрасневшиеся, потные, умаявшиеся, они искупались в реке и расположились под ивой возле бочки с медовой брагой.

Молодые поскорее вбежали в предбанник.

– У вас тоже на свадьбу топят баню? – поинтересовался Денис.

Варвара кивнула.

Денис хотел взять жену за руку, чтобы ввести в парную, но увидел, что кулак её крепко сжат.

– Что у тебя там?

Она раскрыла ладонь и показала мужу медное кольцо.

– Это Ей.

– Кому? – удивился он.

Вместо ответа Варвара начала что-то шептать по-мокшански.

– Молишься какой-то чертовке? – буркнул Денис. – Ты же крещена.

– Не чертовке. Деве с волосы как серебро. Она ещё помогает нам, – ответила Варвара, надевая на голову мужа шапочку. – Паримся. Потом кладём кольцо у двери. В дар Ей.

Когда молодожёны вошли в парильню, их окутал сухой и жаркий, пахнущий хлебом пар. Варвара даже не догадывалась, что он может быть таким. Ведь в семье первого мужа она была почти рабыней и всегда парилась в числе последних, когда баня уже начинала остывать и была напитана запахом пота.

Денис опустил веник в шайку с водой – пусть распаривается к следующему заходу. Затем, бросив на горячий полок мягкий войлок, он пригласил Варвару сесть на него, а сам расположился рядом.

Скоро Варвара раскраснелась, у неё закружилась голова – и они с Денисом выбежали на воздух, чтобы окунуться в холодную речную воду. Возле бани толпились гости. Они бросились к молодожёнам и стали плескать медовуху на их разгорячённые тела. Все любовались Варварой и не обращали внимания на ранку недалеко от локтя Дениса. Если кто и увидел порез, то не придал ему значение.

Возвратясь в баню, молодые вновь шмыгнули в парилку, после натешились в предбаннике и сели отдохнуть.

– Ты не как Паксяй, – сказала потом Варвара, потягивая холодную медовуху. – Ублажить умеешь. Он же не мог, а в поле гнал.

– Как же ты его ненавидела! Даже не подошла к мёртвому мужу!

Денис не уставал поражаться её вчерашнему рассказу.

– Не была у нас любовь, – согласилась Варвара. – Один зло я видела. Тяжко мне работать в поле. Там солнце. Как ни кутаюсь, а он проникает и жжёт. Кожа моя не может темнеть. Делается красной, потом… ведьбайгет… – она жестом изобразила волдыри на руке.

– Обгораешь, белоснежка моя? – понял Денис. – С такой кожей не в деревне надо было родиться.

– Почему? Я содай.

– Кто это? – немного испугался он.

– Лечу людей. Мама научила. Травы знаю. Заклятья знаю: мормацямы пою, корхтафтомы шепчу. Тем жить могу. Молитвы знаю. Для всякого бога молитвы. Но Паксяй был дурак. И родня его был дурак. Мне в поле нельзя, а им плевать. Там ужас! Там солнце! Вся в тряпках. Вся в поту, а лицо красный. Все смеются: «Опять напилась!» – а от Паксяя ни доброго слова, ни улыбки!

– Почему ты не сказала стрельцам, что была замужем?

– Как же? Я назвалась им «Вяжя». Третьего сына жена.

– Откуда им знать ваши слова?

– Не разумела рузонь кяль, – призналась Варвара. – Совсем.

– А почему после не говорила?

– Замуж вдов плохо берут. Девиц скорей.

– И венечная пошлина вдвое меньше, – согласился Денис. – То один алтын, а то два. Хорошо, что стрельцы не узнали, что такое «Вяжя». Не поняли, что это не имя…

– Это авалем. Имя женщины. Не девочки. Даёт семья мужа.

– Как же тебя по-настоящему звать?

– Толга. Это перо птички. Не зови меня «Варя». Зови «Толга».

– Птичье пёрышко?! – прыснул Денис. – Совсем не похожа. Такая ядрёная, пышногрудая… К тому ж, Толга – языческое имя. Его нет в святцах. Чем тебе «Варя» не по душе?

Та в ответ скривила губы:

– Ну, ладно…

– Чего ты куксишься?

– Не зови меня «Варя». Варвара лучше…

Слегка запьянев, она села на колени к Денису, обняла его и грустно спросила:

– Бросаешь меня?

– С чего ты решила?

– Хочешь ехать. В другой город. Не берёшь? Не оставляй одну! Денясь, даже смерть лучше. Тона ши лучше!

– Я передумал, – ответил Денис, посмотрев на опечаленное личико жены. – Никуда не поеду.

– Из-за меня?

– Да.

– Нельзя так! – вспыхнула Варвара и сразу понизила голос. – Нельзя так! Это твоя мечта! Я с тобой. Возьмёшь? Обещай!

– Путилу не боишься? Ты же слышала, как он грозился меня избить. Если нас поймают, он и тебя побьёт. И ещё насилие над тобой его люди учинят.

– Ты не бросишь меня, если опозорят?

– Не брошу! – ответил Денис. – Но если и доберёмся, нам тоже нелегко придётся. Нужно будет заново наживать добро.

– Я помогаю. Не предаю. Не изменяю. Никогда! Ты хочешь воевать татары. И я хочу, чтобы ты воевал татары. Из-за них у меня нет родных. Токмо ты, – прошептала Варвара.

Нет, она вовсе не забыла, что говорил ей стрелецкий голова. Однако ненависть к степнякам, которые убили её родных, пересилила все доводы Быкова.

– Научишь махать саблей? – спросила она.

– Я ж не воин, я кузнец.

– А кто три татара убил? А кто в служилые хочет записаться?

– Потом погутарим, – ответил Денис. – Давай ещё попаримся. Выдержишь?

– Почему нет? Я здоровая ава. Солнца боюсь, а не пара…

Охаживая веником раскрасневшуюся спину жены, Денис думал: «Права Варя! Скоро у нас будут ребятишки, но кем они станут? Детьми кузнеца – или воина? Воина с поместным окладом… если повезёт. А почему нет? Надо ехать к Боборыкину!»

От усердия в парилке глаза у Варвары налились кровью. Она шла к своему новому дому нетвёрдо, боясь споткнуться. Не посмотрев на это, гости заставили её мести пол. Кидали на него мусор, объедки и деньги, кричали: «Серебро в карман, остальное в ведро!» Быков, наблюдая за своей бывшей прислужницей, радовался её покладистому нраву. Он обнял Дениса и тихо спросил:

– Ну что, понравилась тебе Варька? Славную я тебе супружницу подыскал?

– Чудесную, Путила Борисович! – не слукавив, ответил Денис. – Пригожую и безотказную.

– И ведь говорил я тебе, что нетронутая она. А ты, поди, не верил?

Денис улыбнулся.

– Разве это важно? – сказал он. – Я и не надеялся, что у меня будет такая славная жёнка. Спасибо тебе, Путила Борисович!

Тогда же, на второй день свадебных торжеств, Денис отвёл Фёдора в сторонку и шепнул:

– После Покрова покатим.

– А как же Варя?

– Она поедет с нами.

Глава 8. Заклинание в дорогу

Медовый месяц подходил к концу. Варвара вжилась в роль хозяйки дома, стала смелее держать себя, начала чуть лучше говорить по-русски и даже немного потренировалась с деревянной саблей.

Денис и Аким принялись готовить подводу сразу после Покрова Пресвятой Богородицы. Положили в телегу рогатины, сабли и ручные пищали, накидали сверху сена и наутро отправились в древнее село Турмасово. На выезде из города онисказали, что едут за дровами.

Село располагалось недалеко от городской черты. Его владелец, князь Дмитрий Пожарский, в своё имение приезжал очень редко. Даже если бы ему и случилось быть там в это время, то едва ли бы его заинтересовала видавшая виды телега, которую козловские ремесленники поставили во дворе у старого бобыля.

Заплатив деньги за постой, Денис пешком отправился домой. Аким же остался сторожить подводу, чтоб никто не украл оружие.

Пройдя через башенные ворота Козлова, Денис поймал себя на ощущении, что за год успел породниться с этой крепостью, с её неопрятными улочками, с домишками, ничем не отличающимся от деревенских изб. «Может, и прав Путила, и не надо никуда ехать? Начальство здесь разве что пылинки с меня не сдувает. Хороший оклад обещает. Женой опять же меня обеспечили, пригожей и приветливой…» – рассуждал он, подходя к своей избе.

Варвара нежилась на скамейке во дворе. Солнечные блики играли в капельках пота, которые стекали по её лбу. Она улыбнулась Денису, словно извиняясь.

– Идём в избу. У вас праздник. Покров. Я купила шумбаза[1] на торге и шонгар ям сварила.

– Шонгар ям? Что это?

Она нехотя стала, вошла в дом, вынула из печи горшок. В нём бултыхался пшённый кулеш на молоке, в котором плавали куски зайчатины, порезанный репчатый лук и варёные яйца.

– Вот! – важно сказала она. – У нас так любят. Ещё крошу хлеб.

Денис в недоумении затряс головой.

– Адская сумесица! Не портила бы ты мясо. Сварила бы кислых щей с репою, грибами и чесноком.

Он попробовал кулеш и скривил губы.

– Фу! По-твоему, это вкусно?

– Вкусно, – с улыбкой ответила Варвара. – И сытно. Шонгар ям всегда готовят на праздник. Тебе надо. Ты ведь устал. Девять вёрст прошёл!

– Всего-то! – усмехнулся Денис. – Завтра ещё столько же пройдём.

– Уже завтра? – испугалась жена.

– А как же иначе? Нас в Турмасове ждёт Аким. Не придём – будет трястись, думать, что с нами случилось. Не дело это. Я всё уже обсудил с ним и с Фёдором.

– А со мной? Я тебе супруга или нет? Подожди день!

– Зачем?

– Послезавтра Велень озкс.

– Это ещё что такое?

– Все деревни идут на керемети.

– А это что?

– Поляны лесные. Там хвалят Шкая. Других богов тоже. Три дня хвалят. За урожай. В эти дни всякий бог добрый. Защищает нас.

– Ты уже год как кстилась. Крест на шее носишь. Усвой: нет никаких богов, кроме Святой Троицы, – сердито бросил ей Денис.

– Есть! Не токмо Тройця. Много всяких богов. Шкай, Ведь-ава, Варма-ава, Вирь-ава… Помогают в дороге. Подожди день! – настойчиво повторила жена.

– Нет уж! Договорились ведь, что выедем сразу после Покрова. Фёдор завтра на рассвете сюда подойдёт…

Варвара задумалась. Она поняла, что не сумеет переубедить мужа.

– Едем скрозь Челнавский лес? – вдруг спросила она.

– Вестимо, – кивнул Денис. – Другого пути нет. Разве не знала?

Варвара молча повернулась к окошку, в котором виднелись кроны дубов Козлова урочища, и еле слышно запела:

Вирень кирди Вирь-ава,

Шуфтонь-мокорень азорава!

Бъславамак кис,

Ётафтомак вири сувама,

Вирьге-ушторге якама.

Тят юмафт ширезе,

Тят сяве ёнозе…

(Хозяйка леса Вирь-ава,

Деревьев и пней владычица!

Благослови в дорогу,

Позволь в лес войти,

По лесу, по клёнам ходить.

Не дай заблудиться,

Не отними у меня разум…)

– Что ты мурлыкала? – спросил Денис, когда она замолчала.

– Это шкай мора. Песнь для Вирь-азоравы, владычицы леса. Прошу её помогать нам, если беда. Она услышит. Я ведь содай, а мама была оз-авой, – ответила Варвара.

– Это кто такая? – насторожился Денис.

– Мама на керемети богам служила. Пела для них.

– Так вот оно что! Волховка она у тебя была? Чертям хвалу пела?

– Нет, богам! – надула губы Варвара. – Вот и я пою.

– Пой, пой! – насмешливо сказал её муж. – Но недолго. Выспаться надо. Изутра выедем.

До Турмасова Денис, Фёдор и Варвара добрались легко: на выезде из Козлова их даже не спросили, куда они держат путь. Аким купил у бобыля еды, и, отдохнув, четверо беглецов тронулись на восток, в крепость своей надежды.

Увы, для обоих товарищей Дениса эта надежда так и не сбылась. Они погибли на краю Челнавского леса, в вечерней схватке, которая началась почти сразу же после того, как к беглецам подошли молодчики стрелецкого головы.

– Вертайтесь в Козлов по-хорошему. Не то покажем вам, какие вы свободные!

Денис в ответ выхватил отцовскую саблю. Фёдор и Аким тоже взяли оружие. На отполированных лезвиях заиграли огненные блики.

Люди Быкова не ожидали отпора и на мгновение оцепенели. Этого времени оказалось достаточно, что один из них повалился на лесную подстилку, клекоча и харкая кровью: Денисова сабля пробила ему кадык.

Да, это были не воины! Денис хоть и побывал всего в одном сражении, но смекал шустрее, чем эти молодчики. Успел ударить! Убил одного, и не кого-нибудь, а главного!

Трое других опомнились, и началась схватка. Варвара сразу же убежала в лес. За ней никто не погнался: не до того было.

Бились мужики отчаянно, беспощадно, насмерть. Теперь уже втроём против троих. К концу сшибки из шестерых остались в живых только двое. Оба были измотаны и изранены, оба не могли подняться на ноги.

Они поползли навстречу друг другу, охваченные безотчётным озверением. Когда до противника осталась две косых сажени, Денис бросил саблю и рывком вытащил охотничий нож. Он не сомневался, что быстро одолеет врага, поскольку был и сильнее, и быстрее разумом…

Теперь же, засыпая на лесной поляне, Денис как наяву видел умирающего врага, его скривившуюся харю и кровавую пену на губах, чувствовал запах его дерьма: тот обделался во время агонии.

Тогда он порадовался и смерти подручного Быкова, и тому, что сам остался почти целым. Почти… Ну, плечо поранено… Ну, пальцы на руке скрючило… Ну, ногу вывихнул… Это же всё не смертельно. Повезло! Хотя повезло ли?

Радость скоро сменилась испугом. Денис понял, что остался один на опушке безлюдной чащи, откуда до ближайшего русского селения или острожка не добежишь и за три часа. Не добежишь… Он же не мог не только бежать, но и идти. Лишь ползти! Но далеко ли уползёшь? Из Козлова наверняка уже выехала новая погоня…

«Права оказалась Варя! Ехать нужно было днём позже. Тогда, глядишь, не промокли бы мы и не сели бы на привал, а благополучно доехали бы до Тонбова. Почему я не послушался жену? Где она сейчас? Жива ли?» – думал Денис на поляне под моросящим дождиком…

----

[1] Шумбаз (старомокш.) – заяц.

Глава 9. Коть или потть?

Молодчиков теперь было уже семеро. Дениса они нашли, когда ветер развеял облака, и над кронами осин зависла белёсая луна, покрыв поляну мертвенными бликами.

– Ты смотри! – хмыкнул один, с факелом в руках. – Дышит! В Козлов его взять или здесь прикончить, чтоб не мучился? Всё равно не жилец.

– Почему ж не жилец? – ответил второй. – Помирать явно не собирается.

– Нам что Путила Борисович велел? – сказал третий, главный. – Всех, кто уцелел, доставить живыми. Уводите мужика из леса, бросайте на подводу – и в Козлов!

Он склонился над беглецом и принялся изучать его внимательными чёрными глазами.

– Ты кто? Денис? Фёдор? Аким?

«Они меня не знают. На свадьбе моей не гуляли. Тоже не стрельцы… а рожи ещё страшнее, чем у тех, первых. Точно колодники!» – понял Денис и с трудом выдавил из себя:

– Кузнец…

– Денис, значит. А супруга твоя где?

– Не знаю. Убежала.

Подручный Быкова разогнулся и сказал:

– Вроде не врёт. Жену искать не будем. Она ж мордовка. Челнавский лес до тютельки знает.

– Куда ей податься? Токмо в деревню мордовскую. Найдём! – возразил другой.

– В которую из деревень? – рассмеялся главный. – Их что, все прочёсывать? Ради какой-то девчонки? Да и как мордву допрашивать? Они же прикинутся, что по-русски не разумеют. Забудьте! Путила Борисович приказал мастеров, а не служанку вернуть.

Люди Быкова попытались поднять Дениса на ноги, но тот закричал от боли, и его снова положили на лесную подстилку.

– Идти не сможет. Придётся нести. Что делать будем? – задумался главный. – Волоком потащим или носилки соорудим? Рубите сучья!

– А чем их увязать? Нашими кушаками? Неохота портить, – возразил кто-то из молодчиков. – Может, всё ж волоком?

– Нет! Не выживет. Сдохнет, а Быков велел его живым привезти, – сказал главный.

– Не понесём мы его! – загалдели подчинённые. – Мужик-то, погляди, какой дяглый! В нём росту вершков десять и весу пудов шесть, а то и семь. Да ещё одёжа с сапогами на полпуда потянет. Нет, прикончим! Доложим, что мёртвого нашли.

– Быков всё прочухает, и спасибо не скажет…

Семь вооружённых мужчин обступили Дениса и напряжённо обсуждали, что с ним делать. Он же равнодушно смотрел то на чёрный лес за их спинами, то на зависшую над поляной луну.

Вдруг он заметил болотный огонёк среди осин, непохожий на те, что видел прежде. Это был яркий сгусток света, который не беспорядочно блуждал, а быстро летел, скорее, даже нёсся к поляне.

Когда огонёк достиг края лесной лужайки, он замедлился, плавно вплыл на неё, остановился… и обернулся одноногой худощавой девицей, ростом с самую высокую осину.

Она тяжело дышала, то смыкая бескровные губы, то приоткрывая рот, полный острых волчьих зубов. Её огромные тёмные глаза смотрели вниз – на ногу, покрытую корой.

Выше пояса у неё начиналась уже человеческая кожа, бледная и усеянная струпьями. Прямые иссиня-чёрные волосы ниспадали до земли, обтекая невообразимо громадные груди. На суковатых руках вместо пальцев росли тонкие гибкие ветви – как у берёзы, но только без листьев.

«Лесная нечисть! От чертовщины есть одно верное средство. Крестное знамение!» – понадеялся Денис, однако перекреститься не сумел. Он был словно заморожен: ноги свело судорогой, тело окаменело как при столбняке, а руки дрожали и не слушались.

Подручные Быкова стояли к Деве леса спиной и поначалу не замечали её, а когда обернулись, было уже поздно. Она присвистнула, и люди застыли: их мышцы будто бы стали деревянными.

Они стояли, как идолы. Никто не мог пошевелить даже пальцем, не моргал и, казалось, не дышал.

Вскоре из лесной подстилки и из-под коры деревьев выползли полчища жуков и их личинок, гусениц, червей, мокриц, сороконожек… Мелких тварей было так много, что казалось, они собрались со всей Челнавской чащи. Живность устремились к чудовищной девице и облепила её ногу тёмным облаком, ежесекундно меняющим очертания.

Дева леса перевела на молодчиков тяжёлый взгляд, схватила двоих, подняла на высоту осиновых крон и с силой шмякнула оземь. Их вопли разнеслись по поляне и быстро стихли.

Так же Дева леса поступила и с остальными людьми стрелецкого головы. Перебив их, она присвистнула ещё раз. Крохотные твари покинули её ногу, поползли к подручным Быкова, облепили их и начали пожирать. Двое или трое были ещё живы, и поляна утонула в их криках.

Обглодав своих жертв до костей, насекомые и черви рассеялись по лесной подстилке, очистили её от крови и вернулись к хозяйке. Та, посмотрев голодным взглядом на свою ногу, стала соскребать с неё напитавшуюся человеческой плотью живность и неторопливо поедать.

Насытившись, девица сложила руки перед глазами, что-то пробормотала – и из её пальцев-ветвей сплелась огромная корзина, оторвалась и упала на поляну.

Пальцы-ветви у девицы сразу же отросли вновь. Она собрала кости, а затем опять что-то пробубнила. Корзина с человечьими останками поднялась в воздух и уплыла в лес.

Затем Дева леса уменьшилась до роста обычной девушки, прыжками приблизилась к Денису, наклонилась над ним и осклабила хищный рот. Он мысленно простился с жизнью.

Он слышал, как бьётся его сердце. Десять ударов, двадцать, сто, двести – а девица всё ещё стояла над Денисом и рассматривала его. Потом она взмахнула головой. Её длиннющие и, несмотря на дождик, сухие волосы взмыли в воздух и упали на его лицо. Он в ужасе зажмурил глаза.

Долгое время Денис не слышал ничего, кроме шелеста ветра и частого дыхания чудовищной женщины. Потом раздалась смесь скрипа и шипения. В этих звуках он сумел различить непонятные слова:

– Коть афток потть?[1]

– …потть, – неосознанно повторил Денис.

– Тогда обними меня и пей моё молоко, – проскрипела она уже по-русски.

Он обнял Деву леса и почувствовал, как на его лицо навалилась грудь – мягкая, тяжёлая, огромная-преогромная. Он нащупал губами сосок и ощутил вкус молока – тёплого, жирного, сладковатого…

Денис жадно глотал молоко лесного чудовища: дикими яблоками сыт не будешь. Вирь-ава радостно постанывала и шептала: «Пей! Пей! Облегчи меня!»

Когда он опорожнил вторую грудь, хозяйка леса исчезла. Посмотрев вслед быстро удаляющемуся болотному огоньку, Денис уснул…

----

[1] Коть афток потть? – «Щекотка или сиськи?» Обычный вопрос Вирь-авы. Смысл его такой: «Защекотать тебя до смерти или напоить женским молоком?»

Глава 10. Утро спасения

Он очнулся, ощутив чьё-то тёплое дыхание. Скорее всего, человеческое, потому что не было слышно никаких звериных звуков – ни рыка, ни повизгивания, ни похрюкивания. Денис осторожно приоткрыл глаза и вскрикнул, увидев размытое женское лицо на фоне утреннего неба, чистого и холодного. Вскрикнул и зажмурился: решил, что это всё ещё Дева леса.

Вскоре он услышал шёпот: «Узнал меня?» – и почувствовал, что кто-то шлёпает его по щекам. Он обрадовался: у женщины, которая его будила, были человеческие пальцы, а не голые берёзовые ветви. Денис напряг зрение, пытаясь разглядеть её лицо. Черты прояснялись, и он различил большие серые глаза, чуть вздёрнутый носик, ровные, совсем не волчьи, зубы и маленькую родинку над губой, изогнутой как татарский лук.

– Денясь, узнал меня? – вновь прозвучал вопрос.

– Варя! – вскрикнул он. – Голубка моя!

Она сидела на корточках, склонив над ним лицо.

– Кто ж ещё? Ты живой, Денясь? Оцю Шкай, Вярде Шкай, ваномысть!

– Что ты сказала?

– Молила Шкая за нас. Шкай – наш бог. Великий бог, Вышний бог. Прошу, чтоб он пас нас, хранил нас… А что с твоей рукой?

– Ранена. И пальцы не разгибаются.

– Опять рана! – покачала головой Варвара.

Она оголила Денисову руку, припала губами к ране, вылизала её от крови и грязи, а затем полушёпотом пропела:

Палмань пряса стирь шабаня.

Эльсонза вер шаваня.

Сиянь салмокс кядьсонза.

Ся салмоксть мархта стасы,

Парьхцить мархта петфтасы.

Веронь шудемда лоткафтсы.

(На верхушке истукана девочка-малышка.

На её коленях блюдо с кровью.

Серебряная иголка в её руке.

Иголкой она рану зашьёт.

Шёлком рану забинтует.

Кровь остановит.)

– Что ты бормочешь? – вновь опасливо поинтересовался Денис.

– Заклинание. Чтоб кровь не текла.

Очистив и заговорив ещё три раны, две на руке и одну на боку, Варвара полила их хлебным вином из липовой баклажки. Дениса передёрнуло от жгучей боли.

– Терпи! – радостно воскликнула она. – Раны лёгкие! Неопасные. Рука заживает. Пальцы живут. Ты устал, дрожал – вот и свело их. Я содай. Я знаю.

Затем она начала разминать кисть правой руки Дениса.

– Пальцы живут, живут! – повторила она и начала вновь петь мормацямы.

Напев и нашептав ещё десятка два заклинаний, Варвара с облегчением выдохнула:

– Ну, вот! Потихоньку расходятся. Шевели пальцы! Повезло тебе!

– Да, я в рубашке родился. Фёдор с Акимом уже в Раю, а я лишь ногу покалечил.

Варвара забеспокоилась и попыталась снять сапог с правой ноги Дениса, но тот закричал от боли.

– Терпи, Денясь!

– Не могу. Распухла нога.

– Очень сильно, – согласилась Варвара и вновь начала напевать мормацямы.

– Неужто твои заклятья помогут? – недоверчиво спросил Денис.

– Не сразу.

Она ощупала зипун мужа и опять открыла липовую баклажку с хлебным вином.

– Весь мокрый! Вот, выпей!

– У меня рот пересох. Воды хочу, а ты мне чёртово зелье суёшь.

– Он греет. Не даёт простыть. Выпей… а вода ещё встречается. Когда-нибудь. Ручей… или родник… Непременно встречается. Пей!

Денис оглядел жену. Она тоже промокла, дрожала от холода и жалко выглядела после ночных блужданий по лесу. К мокрому и грязному шушпану прилипли бурые листья и кусочки коры. Понёвы на Варваре не было. Платок она тоже потеряла. Распущенные волосы спутались, напитались водой и казались темнее, чем были на самом деле. Онучи сбились, сползли на короткие голенища сапожек. Голые ляжки посинели и покрылись мурашками. Ну, как было её не послушать?

Он сделал глоток. Рот обожгла вонючая крепкая жидкость, и Денис закашлялся. Нестерпимо захотелось пить, и он вновь припал губами к мокрому рукаву зипуна.

– Не надо! Не соси грязь, Денясь! Терпи! – затараторила Варвара. – Оцю Шкай, Вярде Шкай, какой же ты мокрый!

– У тебя одёжа тоже проволгла, – он потрогал её шушпан. – Да, до нитки! А почему ноги голые? Где твоя понька?

– Как в понёве влезть на дуб? Увидела вашу драку – и сразу в лес, сразу на дерево! Влезла. Не помню, как. Понёвы нету…

– А косматишься почему? Где платок?

– Там же. Сидела на суку. Сверху смотрела. Костёр ещё горел. Видела: ты полз в лес. А потом дождик опять пошёл. Огонь погас. Я мокла и радовалась. Пякпяк радовалась! Ты живой! Из всех ты один не в Тона ши.

– Почему сразу не пошла за мной?

– Как слезть с дуба? Ничего ж не видно… Но потом небо прояснилось, луна взошла, светло стало. Вот я и слезла. Однако платок за ветку зацепился. На дубе остался…

– Не успела драка завязаться, а ты сразу на дуб…

– Не смерти я испугалась, Денясь! Позора! Я ж год у Быкова жила. Знаю: его люди натешились бы со мной, и ты б меня бросил.

– Не бросил бы, но ты правильно сделала, что убежала… А как же ты меня нашла?

– Кровь. Следы на листьях. Дождик не всё смыл. Под ветками ведь сухо. Почти.

– К повозке подходила?

– Как слезла с дуба – сразу к телеге. Смотрю Акима, смотрю Фёдора, смотрю людей Путилы… Никто не дышит. Никто не вздрогнет. Взяла их калиты. Шесть сняла! Там серебро. Много серебра. Мы теперь богатые!

– Кому здесь нужно серебро? – Денис с усмешкой посмотрел по сторонам. – Птицам? Зверью?

– Мы должны выбраться! Ещё я две сабли взяла. Ручницу взяла. Ларчик взяла. Твой подарок!

– Куда ж ты всё это дела?

– Нора. Там варьдува[1] жил. Навалила ветки, набросала листья. Хотела опять к телеге, ещё взять что-нибудь… но у неё уже стрельцы. Грузили тела…

– Тебя не заметили?

– Я родилась в лесу, Денясь! – обиженно ответила Варвара.

– Куда они поехали?

– Не в Козлов. В другую сторону.

– Они твой схрон не искали?

– Нет. Он цел. Потом берём.

– Ежели выживем.

Варвара испуганно посмотрела на него, потом собралась с силами и улыбнулась:

– Выживем, Денясь! Непременно выживем! Ты же здоровый мужик.

Варвара пощупала его лоб.

– Холодный! – обрадовалась она. – Зверь тебя обходит, жар не берёт… Крепкий ты, везучий! Я и раньше в тебя верила, а теперь пякпяк верю в твой поместный оклад.

– Самое время мечтать о поместьях! – засмеялся Денис, поглядев на тёмные стволы осин.

– Надо мечтать. Всегда! О нас, о наших детях. Хочу детей. Люблю детей. И тебя люблю. Ты сильный, храбрый… но зачем меня устрашился?

– Перепутал… Мне ночесь такое привиделось! То ли сон, то ли явь… Громадная одноногая девица раскидала вторую погоню, а потом напоила меня молоком.

– Вирь-ава! Здесь ей молятся. Возле Эчке тума.

– Что за зверь?

– Эчке тума. Оцю тума. Инь-ару тума.

– Ничего не понял.

– Толстый… Высокий… ммм… Святой дуб!

– Священный дуб, наверное? – поправил её Денис.

– Ага! Эчке тума близко. Солнце высоко, и начинают. Руки… ммм… касфтыхть.

Она воздела руки к небу.

– Молятся? – понял Денис.

– Колмагемонь… это… колма… кемонь… три… десять…

– Тридцать раз молятся?

– Ага.

– Кому? Дубу или чертовке?

– Вирь-ава не чертовка, – вновь обиделась Варвара. – Вирь-ава – бог-ава! С ней не надо встречаться. Убьёт либо защекочет! Вирьге ётак – Вирь-авада потак.

– Как-как?

– По лесу иди, а от Вирь-авы пяться. Токмо так от неё уйдёшь.

– Ты тоже от неё пятилась?

– Нет. Она добрая была. Видела меня, но не убила, не защекотала. А тебя Дева леса спасла. Кормила грудью.

– Значит, это был не сон, – вздохнул Денис. – Я взапрок ласкал чудище.

– Эту измену я прощаю. Ты везучий! Ты пил молоко Вирь-авы. Ты целовал Вирь-аву, ласкал Вирь-аву!

– Такое страшилище!

– Она стала девица. Обычная девица. Две ноги. Глаза тёмные и печальные, лицо приятное, зубы ровные… Токмо сиськи такие же. Большие-пребольшие, аж страшно. И молока в них много-много. Она же кормит волчат-сирот.

– Не видел я её такую. Она грудью навалилась мне на лицо, обволокла его. Я чуть не задохнулся. Вправду страшно… но что мы теперь-то будем делать?

– Нам пора к Эчке тума.

– Нога болит адски. Даже когда лежу! Смогу ли ползти?

– Как я тебя потащу? Ты тяжёлый, неподъёмный… Ползи, Денясь! Ползи!

– И долго ползти?

– Сисем… Сяда… Семь… Сто… … Семь раз сто. Вот!

– Семьсот шагов?

– Ага.

– Неужто нет полян ближе?

– Есть, – ответила Варвара. – Но ты ползёшь к доброй поляне. Там нам рады. Я тут все деревни знаю. Поверь мне.

Это была пытка! Настоящая пытка! Сапог сжимал распухшую ногу, как тиски палача. При каждом движении боль становилась нестерпимой. Путь длиной в семьсот шагов дался Денису намного тяжелее, чем верста, которую он преодолел ночью.

Жена шла впереди, подбадривала Дениса и очищала ему дорогу от валежника и папоротника. Наконец, они услышали журчание ручья. Варвара свернула конус из бересты, побежала к родничку и зачерпнула воды, бормоча:

Оцю Ведь-азоравать

Пирьф кучкава кичкор лепе.

Лепеть алда лиси лихтипря.

Тя урмать

Денясонь мандаста штасы.

(У великой владычицы воды

Посреди двора кривая ольха.

Из-под ольхи бьёт ключ.

Он болезнь

Из щиколотки Дениса вымоет.)

Помолившись, Варвара сама попила и принесла напиться мужу, а потом начала поливать ледяной водой его сапог.

– Владычица воды облегчит твою боль, – шепнула она. – Там, у родника, я попросила её вылечить твою ногу. Ведь-ава должна помочь.

И правда, Денису стало чуть легче. Он стал ползти чуть быстрее. Варвара шла впереди, расчищая ему путь.

– Ведь-ава… Владычица воды… – вслух задумался Денис. – Это такое же страшилище, как Вирь-ава?

– Напротив, красавица, – засмеялась Варвара. – Всё в ней соразмерно. Волосы белокурые, густые. Кожа белей снега, аж светится…

– Как у тебя?

– Брось! Я обычная, а у неё и лицо прекрасное, и тело. Прекрасней не бывает. Глаза синие-синие, чистые и суровые. Нрав, однако, у неё свирепый…

– Помнится, я её видел. Или, может, привержилось?..

– Скорей, привиделось, – сказала Варвара.

Вскоре осинник сменился редколесьем. На ветвях берёз и молодых дубов висели шкуры коз, овец и коров, огромные пироги, корзины со снедью…

– Глядай, диво какое! – ахнул Денис.

– Наша роща, – ответила его жена. – Дары богам.

– И той чертовке?

– Вирь-ава не чертовка. Она бог-ава.

– Богиня, – поправил жену Денис.

– Да, богиня! Она тебя спасла, молоком напоила – вот ты и живой. Зачем её чертовкой зовёшь?

----

[1] Варьдува (мокш.) – барсук.

Глава 11. Чрево Священного дуба

Он прополз ещё немного – шагов двадцать, может быть – и увидел за стволами берёз плетень. Из-за него доносился шум: тревожно мычал жертвенный бычок, трещали горящие под котлами поленья, люди о чём-то галдели на непонятном языке…

– Это ваш храм? – усмехнулся Денис. – Городьба какая-то… А за ней идолы?

– Нет. Зачем нам храмы? Они рушатся. Зачем идолы? Они гниют, – надула губы Варвара. – Песнь живёт вечно.

Раздался гулкий, властный старческий возглас.

– Ой! – вырвалось у Варвары. – Дед Офтай верховодит на керемети.

– Кто это?

– Инь-атя.

– Волхв?

– Нет.

– Знахарь?

– Нет, – обиженно покачала головой Варвара. – Неужто забыл? Знахарь – это я. Содай – это я. А инь-атя – это велень пряфт. Голова деревни. Дюже старый и потому главный.

– Откуда знаешь этого старика?

– Их деревня на Жолняме, и моя Лайме[1] была на Жолняме [2]. Легко на лодке доплыть. Офтай плавал к нам. Любил слушать, как я пою…

Тут раздалось жалобное мычание.

– Конец бычку! – вздохнула Варвара. – Шкуру вешают на дуб. Кровь льют в яму. Возле дуба. Её пьют боги, когда солнце садится…

– Шкуру и кровь, выходит, отдаёте богам. А кому достаётся мясо? – язвительно спросил Денис.

– Люди едят, – засмеялась она. – Варят мясо, потом едят… И поют Оз-мору. Это песнь всем богам.

– О чём вы им поёте?

– Никто не разумеет Оз-мору. Слова богов!

– Даже не знаете, о чем их просите?

– Просим уже после Оз-моры. Кого о чём. Вирь-аву – не нападать, не бить, не щекотать. Выводить из леса. Поить молоком. Даровать грибы, ягоды, дичь, лесной мёд…

Не успела она договорить, как дед Офтай воскликнул: «Вярде Шкай! Прими наши дары! Пусть пар из котлов и запах шкаень пуре поднимутся к тебе на небо!» Сразу же наступила тишина, которую нарушал только треск поленьев.

– Жертвенное мясо начали готовить, – мечтательно вздохнула Варвара.

– Вкусное, наверное?

– Ещё бы!

Обоим очень хотелось есть, особенно Варваре. Денис ночью хоть молоко пил, а она лишь подбирала при свете луны редкие яблочки, ягодки брусники и костяники…

Сельский староста крикнул: «Уфама!» Раздались тягучие звуки мокшанских волынок-уфам и трёхструнных скрипок-гарьзе, дробь шавомы[3] – и по поляне разнёсся женский голос, раскатистый и тёмный. Он звучал то торжественно, то скорбно. Это оз-ава, деревенская жрица, затянула священный гимн. Небольшой хор звонких девушек подпевал ей.

Когда голос оз-авы замолк, вновь заиграли инструменты. Денис забыл о боли в ноге, настолько заворожила его музыка. Ему показалось, что её и вправду сочинили не люди, а боги…

Жрица прервала игру волынщиков возгласом: «Тума-шкай!» Сразу же низкие мужские голоса степенно вывели короткую мелодичную фразу. Волховка прокричала имя другого бога – и вновь зазвучал басовитый хор. «Боги и дни, – шепнула Денису Варвара. – Боги как дни. Оз-ава кличет богов, а мужики – дни».

Так тянулось ещё очень, очень долго…

«Сколько же богов и богинь у этих мокшан! – изумился Денис, когда оз-ава прогорланила пятнадцатое имя. – У нас же он всего один. Правда, в трёх лицах, а у них… Или, может, и у них он тоже один, но в разных ипостасях?»

Наконец, жрица пропела имя последнего бога, и тут же сурово и зычно что-то прокричал Офтай. Волынщики снова начали играть, и оз-ава вновь запела гимн, только уже не Оз-мору. Теперь ей вторили все, кто был на керемети. Одни верно, другие невпопад – кто как умел.

Вместе с ними мотив гимна начал выводить ещё один голос, мощный и тонкий. Он звучал на октаву выше, чем у оз-авы. У Дениса чуть кровь не пошла из ушей, ведь певица стояла в шаге от него.

Он ущипнул жену за ногу, и та прервала пение.

– Варя, тише! – взмолился он.

Она склонилась над ним и строго сказала:

– Не называй меня «Варя»! Я ж говорила. «Варя» у нас – это дырка.

И сильнее прежнего зазвенел её голос. Денису показалось, что он заполнил собой всё урочище, заглушив все остальные звуки, даже могучее пение оз-авы…

Гимн закончился. Настало время раздачи ритуальных яств, и дед Офтай заорал:

– Толга, где ты? Тебя ни с кем не спутаешь. Иди сюда, выпей шкаень пуре из священного ковша. Отведай жертвенное мясо, священную кашу и яичницу.

Варвара шепнула Денису: «Уйду ненадолго», – и побежала вдоль плетня к входу на мольбище. Навстречу ей вышел сухопарый старик. Землистая кожа его лица, испещрённая глубокими морщинами, напоминала дубовую кору. Вышитую белую рубаху стягивал красный пояс, за которым был заткнут каменный ритуальный нож.

– Почему не идёшь к нам? – поинтересовался дед и протянул Варваре кубок со шкаень пуре – «пивом богов».

– Ты же всё видишь, Пичаень Офтай[4]! Стыдно идти на кереметь с непокрытыми волосами и голыми ногами. Я ведь замужняя, – ответила Варвара на мокшанском.

– Да-да, совсем забыл, Вяжя-ава.

– Зови меня по-старому. Я больше не Вяжя. Снова Толга. Паксяй погиб той осенью. У меня новый муж – Дионисий. Он лежит за плетнём, раненый и простуженный. Его нужно вылечить. Отвези нас к себе в деревню.

– Дионисий? Христианин? – презрительно бросил Офтай.

– Да, христианин… но он угоден Вирь-аве, – нашлась Варвара. – Этой ночью она его спасла. Перебила погоню, а потом милостиво позволила ему пить своё молоко, целовать себя и ласкать. Я видела всё своими глазами.

– Ты лицезрела Вирь-аву? – поразился сельский староста.

– Я хорошо её разглядела при свете луны. Мне было очень страшно, но я не убежала. Наблюдала! Дева леса перебила головорезов, которые настигли в лесу моего мужа, – сказала Варвара и повторила: – Он угоден Вирь-аве!

– Кто он у тебя?

– Был кузнецом в Козлове, – хвастливо ответила она. – Лучшим в городе оружейником.

В голубых глазах Офтая загорелись огоньки.

– Хороший топор может выковать?

– Запросто!

– А перо для рогатины?

– Может.

– А саблю?

– И саблю.

– А завесную пищаль?

– Не знаю. Надо у него спросить.

Офтай задумался, а потом сказал скорее себе, чем собеседнице:

– Это и вправду дар Вирь-авы! Нам нужен такой кузнец. У нашего и ножи-то плохо выходят. Он же совсем малец, а старого мастера унёс чёрный недуг.

– Поможешь нам? – спросила Варвара.

– Пойдём к реке. Там переоденешься. Найдём тебе и праздничный панар, и пангу. Всегда возим запас. Вдруг кто поскользнётся или поранится, а молиться в грязной одежде негоже.

По пути Варвара забежала в кустики и присела якобы по малой нужде. Убедившись, что Офтай её не видит, она сняла крестик и спрятала его под шерстяную нашивку на шушпане.

Офтай повёл её к лодкам. Варвара бросила на траву мокрый шушпан и рубашку – и принялась рассматривать выбеленную, вышитую красной шерстью рубаху-панар. Она не торопилась его надевать. Понимала, что на такое тело, как у неё, засмотрится любой мужчина.

И правда, Офтай с восхищением поглядел на неё и прошептал: «Толга мазы стирь! Мазы стирь…»

Варвара обрадовалась, но вовсе не тому, что дед назвал её «красивой девчонкой». Цену себе она и так знала. Главное, Офтай погладил глазами её грудь и заметил, что на шее у неё нет крестика.

Да, она всё верно рассчитала! Теперь можно было одеваться.

Варвара застегнула вырез на панаре бронзовым сюльгамом, надела пангу-чепец и бросила озорной взгляд на Офтая, мол, как теперь я выгляжу. Однако дед глядел уже не на неё. Он рассматривал её мокрую и грязную одежду.

– Креста на тебе нет, а вот рубаха-то была русская… – задумчиво произнёс он.

– Как и на муж. Мы же с ним в Козлове жили.

– Муж, поди, тоже промок?

Варвара кивнула.

– Отнеси и ему панар, – сказал дед. – И ещё возьми два мушказа, себе и Дионисию. День хоть и жаркий, но осень всё-таки. Вечером свежее станет, а мы по реке поплывём.

Варвара взяла мужской панар и две тёплые накидки, прихватила полотенце для ритуальных яств – и понеслась к плетню. Недалеко от входа на кереметь она увидела перепуганного Дениса, которого окружили парни с коровьей шкурой в руках. Они что-то долдонили на своём языке, но он ничего не мог понять.

Подбежав к мужу, Варвара склонилась над ним и прошептала: «Денясь, тебя несут к Эчке тума. Болит нога – терпи, не стони! Ты же мужчина».

Парни переодели Дениса, помогли ему заползти на шкуру и, ухватив её за края, потащили на кереметь. Это была прямоугольная поляна, с трёх сторон окружённая непроходимым лесом, а с четвёртой примыкающая к урезу реки Челновой.

Дениса положили рядом со священным дубом – ещё не облетевшим, необхватным, с зияющим дуплом, которое доходило до земли. На ветвях ветхого дерева висела шкура быка и десятка два пирогов. Вокруг стояли бочки, из которых на всю поляну растекался запах медовой браги.

Мокшане окружили Дениса, стали рассматривать его и шушукаться. В их гомоне он различал только имя «Вирь-ава». Почти все они были худощавыми и смугловатыми, одетыми в красочные подпоясанные панары.

Они бы так простояли, наверное, до ночи, если б не Офтай. Он величаво приблизился к Денису и протянул ему ковш с шипучим напитком, пахнущим мёдом, вереском и душицей. Варвара наклонилась над мужем, прошептала: «Бери инь-ару кече – наш священный корец. Отведай шкаень пуре!» Затем она и сама взяла ковшик из рук старика.

Участники молебна собрались у бочек, зачерпнули по корцу и потянулись к котлам с жертвенными яствами. Варвара пошла вместе со всеми, но вскоре вернулась к мужу, расстелила перед ним расшитое полотенце, поставила миску с варёной говядиной и пшённой кашей: «Ешь!»

Старик Офтай посмеивался, глядя, как христианин уплетает ритуальные яства язычников.

Когда Денис доел кашу, сельский староста крикнул:

– Инжаня, где ты? Поговори с Толгой, не медли!

Тут же к Варваре, сверкая монетами и бронзовыми лапками на ожерелье, звеня привязанными к поясу бубенчиками и лунницами, подошла грациозная женщина с чувственным остроскулым лицом. На ногах у неё были не поршни и не лапти, а вышитые сафьяновые сапожки. Она поправила высокую пангу, украшенную павлиньими перьями с нижегородского торга, и улыбнулась Варваре:

– Ну, и голос у тебя, Толга! Его слышат боги.

Та уже поняла, что перед ней оз-ава, и не решилась что-либо ответить.

– Что у него с ногой? – поинтересовалась волховка, посмотрев на Дениса.

– Либо вывихнул щиколотку, либо сломал, – робко ответила Варвара.

– В деревне поговорю с костоправом, – пообещала Инжаня. – Пока же полечим твоего мужа заклятьем. Тума-шкай укрепит его здоровье, а я прогоню алганжеев.

– Я тоже умею отгонять духов болезни.

– Нет уж, девочка! Доверь это мне. У меня вернее получится, чем у молодой ворожеи.

– Снять с мужа крестик? – смущённо спросила Варвара.

– Зачем? Тума-шкай не чёрт, он креста не боится. Ему нет дела до того, что у твоего мужика болтается на шее.

Вновь раздались звуки волынок и скрипок. Инжаня закрутилась в медленном танце. В одной руке она держала каменный нож, а в другой – курильницу с побегами папоротника и тлеющими углями. Её движения были гипнотически-вязкими, она напевала непонятные слова, воздевала руки к кроне дуба и закатывала замутнённые глаза. Денис смотрел на её плавное кружение, и ему казалось, что в теле жрицы нет костей.

Варвара вслушивалась в древнюю мормацяму и пыталась её запомнить. Инжаня напевала:

Кшу! Кшу!

Алганжейхть панян, нолдафт панян.

Варьда сиянь киге, зирнянь седь ланга.

Арда оцю эрьхке потмаксу.

Тосо тинь учихть, учихть ярхцамаста.

Тосо эряфонц пара.

Тосо киштихть. Тосо морыхть.

Тосо ярхцыть. Тосо симихть.

Варьда сембе! Кона кадови, сянь сембе ваткасан.

(Кшу! Кшу!

Изгоняю алганжеев, напущенных изгоняю.

Уйдите по серебряной дороге, по золотому мосту.

Идите на дно большого озера, там ждут вас. Ждут с яствами.

Там хорошо.

Там пляшут. Там поют.

Там едят. Там пьют.

Уходите все! Кто останется, того исцарапаю.)

«Мама это заклинание не знала, а оно толковое. Так и буду потом лечить и Дениса, и себя», – прошептала себе под нос Варвара.

Когда Инжаня закончила петь мормацяму, Офтай вытащил из-за расшитого пояса и протянул ей инь-ару пеель – каменный ритуальный нож, на котором ещё оставались следы крови жертвенного быка.

Денис так перепугался, что был способен лишь нечленораздельно мычать. Инжаня наклонилась над ним, придавила к земле тяжёлым взглядом и сделала на его лбу надрез. Указав пальцем на дуб, она что-то пробормотала. Варвара перевела: «Бог дуба Тума-шкай ждёт твою жертву. Денясь, погрузи голову в священное чрево Эчке тума! Засовывай, не бойся – и не болеешь».

Денис со страхом подполз к необхватному ветхому дереву с чёрным дуплом, оскалившимся гроздями грибов, как зубами гигантского хищника. Изнутри тянуло сыростью, прелью и плесенью. Денис всмотрелся в громадную дыру, и ему показалось, что в ней исчезло пространство нашего мира, и вместо него образовалось бесконечное неведомое ничто.

Молящиеся сгрудились вокруг Дениса, стали приплясывать и подбадривать его восклицаниями. Он подполз ближе к дуплу и протянул в него руку. Из темноты выбежали испуганные сороконожки и спрятались в лесной подстилке. Страшно было засовывать туда голову, но ещё больше он боялся опозориться перед женой.

Он пересилил себя и погрузил голову в темноту. Тотчас же мокшане набросили на него коровью шкуру, чтобы ни один лучик света не проник во чрево дуба. Они обступили священное дерево, начали приплясывать и восхвалять Тума-шкая.

Кровь стекала по лбу в прелое нутро Эчке тума. Внутри дуба всё прогнило. На голову Дениса сыпалась труха с двухвостками, сороконожками и прочей малой живностью, но он терпел. Ближе к концу действа ему на спину упал с ветки увесистый чёрствый пирог, и он вздрогнул, не сразу поняв, что произошло.

Наконец, Варвара крикнула мужу: «Всё! Отползай!» Высунув голову из дупла, он увидел, что люди уже разошлись и с облегчением вздохнул: он решил, что сегодняшние моления закончились и его скоро повезут в деревню. Варвара подскочила к Денису и промыла ранку на его лбу хлебным вином.

Празднества, однако, продолжились. Офтай рявкнул: «Цюкоронь ласьфтема!» – и в центр поляны выбежали два юноши. К одному из них подошла девушка и дала ему каравай. Он стремглав понёсся в лес, другой же бросился вдогонку.

Варвара сходила к бочке за священным напитком – для себя и для мужа. «Пей! Они долго носятся по лесу. Второй парень отнимает хлеб. Если не отнимает, быть беде», – шепнула она на ухо Денису.

Как только они допили шкаень пуре, из-за берёз выбежал второй юноша с караваем в руках. «Уф!» – посмотрев на него, хором выдохнула вся поляна.

Участники молебна собрали остывшую золу из-под казанов, завернули её в лопухи и отнесли в дупло священного дуба. Остатки жертвенного мяса они положили в берестяное ведро и повесили на ветку прибрежной ольхи: пусть Ведь-ава угостится.

Окончив ритуальные действия, жители деревни начали грузить в челны остывшие котлы и пустые ковши. В одну из лодок посадили Дениса с женой.

– Опусти ногу в речку! – сказала Варвара. – Больную ногу, не здоровую.

– Зачем?

– Поверь мне. Я знаю. Я содай, а мама была оз-ава. Лечили мы всю деревню.

Она помогла Денису свесить ногу за борт лодки. Тот через кожу сапога почувствовал холод реки, полной донных родников.

– Вода какая студёная!

– Вот и хорошо! Терпи, Денясь!

Инжаня подошла к ним, одобрительно кивнула: «Соображаешь, Толга!» – и села в другую лодку. Тут же гребцы налегли на вёсла, и челны тихо поплыли на восток, вниз по течению.

Варвара открыла липовую баклажку с хлебным вином.

– Выпей ещё! Побольше. Запьёшь водой из реки.

Вскоре Денис слегка захмелел, боль в ноге ослабла, и его потянуло на размышления.

– Ты такая ядрёная и снеговая, – шепнул он на ухо жене. – Они же сухонькие, каржастенькие, смуглые. А ведь тоже мокшане!

Варвара засмеялась.

– Вярде Шкай вырубил меня из благородной липы. Их – из других дерев.

– У, какая кичливая! Ты в это веришь?

– Так у нас говорили… в Лайме, в моей деревне… – Варвара вспомнила дом и заплакала: – Моей Лайме больше нет. Моей Лайме больше нет!

– Успокойся, Варя!

– Не Варя. Толга!

– Прости, Толга!

– Прощаю. Ты ж не нарочно.

– Чем твоя Лайме отличалась от этой деревни?

– Нас лес спасал. О нас никто не знал, токмо другие мокшет. Когда-то у нас был свой азор[5]. Давно он жил, при Тюште. Даже имя его забыли. Потом никто нами не правил. Сами всё решали. Эти же под татарами ходили – и ясак отдавали, и мурзу Булая кормили. Сейчас, однако, не кормят.

– Почему?

– Мурза давно мёртвый. На царскую службу пошёл, крестился. Родичи убили.

– За что?

– Измена вере. Сначала молился Аллаху, потом Святой Тройце. За то и убили. Земли его забрал себе белый оцязор, царь Михаил.

– А Тюштя – это кто такой?

– Тоже оцязор. Князь, но наш. Мокшень князь. Отец у него был Атям-шкай, бог грома. Мама – Лихтава, простая девка. Могучим воином был Тюштя. Труба у него была медная, громкая-громкая. Все мокшет её слышали. И ещё у него семь братьев были. Все звались Кудеяры. Злые они были, алчные и тупые. В лесу жили, всех путников грабили. Ни одна душа рядом не селилась. Оттого урочище и зовётся Бездушный куст. Братья надоели Тюште. Так надоели, что он обернулся сорокой и улетел. Так и перевелись у мокшет оцязоры, а разбойники остались.

– А кто хозяин земли, куда мы плывём?

– Погиб мурза Булай, и ныне нет там азора. Ничейная деревня, забытая. Она в дебрях лесных. Рузы не нашли её. Пока…

– В этой деревне Аллаху раньше молились? Как и Булай, их хозяин?

– Нет, – ответила Варвара. – Они всегда почитали наших богов. Однако Булай запрещал люди в жертву убивать. Не стало его – опять взялись. Уж много лет как. Засуха была, потом полая вода. Бохаряпт залило… ну, погреба… Это Ведь-ава злилась, человека в жертву хотела. Так Инжаня сказала.

– Страсть какая! – невольно вскрикнул Денис.

– Совсем нет. Стать жертвой не страшно. Стать жертвой – это встретиться с богиней. С прекрасной богиней!

– Такая молодая, а столько знаешь! – улыбнулся жене Денис.

– Как не знать? В Лайме на пуромксе разное обсуждали. Я слушала. Стрельцы у Путилы всякое гутарили. Я впитывала…

– Пуромкс – это ещё что такое?

– Вся деревня идёт на поляну. Не молиться. Про дела гутарить. Что купить, что строить, когда сеять, как дальше жить… Инь-атю или оз-аву выбирать…

----

[1] Лайме (мокш.) – заливной луг. Название деревни, в которой родилась Варвара-Толга.

[2] Жолняма (мокш.) – плеск, журчание воды. Предполагаемое мокшанское название реки Челновой.

[3] Шавома (мокш.) – деревянный ударный инструмент.

[4] Пичаень Офтай – по-русски будет «Офтай Пичаевич» (Медведь Соснович).

[5] Азор (мокш.) – князь, владыка. Слово индоиранского происхождения.

Глава 12. Плач Девы воды

Лодка валко плыла на восток. Сомовьи омуты сменялись голавлиными перекатами, лесистые берега степными. Местами приходилось продираться через водную траву, и тогда гребец шуровал веслом, как шестом.

У Варвары была цепкая память, и она ничего не перепутала, рассказывая Денису о судьбе селений в нижнем течении Челновой. Их бывший владелец, татарский князь Булай, погиб пятнадцать лет назад. Наследники отказались переходить в православие. Земли у них были отняты и отошли великой инокине Марфе, матери царя Михаила Фёдоровича. Однако в глуши Челнавского леса оставались мордовские деревни, которые убереглись от взора Московской державы и воскрешали свои древние обычаи. В одну из них и плыли сейчас Денис с женой.

Чёлн вышел на ровное русло, в конце которого изгибалась излучина. На её крутом берегу высились корабельные сосны, а на пологом виднелись низенькие домишки без печных труб. Возле каждого сгрудились нешкопари – долблёные колодные ульи, крытые соломой и похожие на грибы высотой с человека. Хозяева привезли их на зимовку.

Варвара шепнула мужу:

– Это Вирь-атя.

– Почти Вирь-ава, – скривил лицо Денис, вспомнив спасшее его чудовище.

– Нет. Вирь-атя – это лесной старик.

– Леший? Они будут ему молиться?

– Нет! – засмеялась Варвара. – Так зовут эту деревню.

Не доплыв до излучины, лодка причалила к берегу. Варвара выбралась на твёрдую землю, чуть не оставив сапожки в вязком иле, и зашагала к дому сельского старосты.

Офтаю не повезло в жизни. Не дал ему Вярде Шкай сыновей. Обе его супруги давно умерли, а дочери вышли замуж и разошлись по новым домам. Старик же остался один в стоящей недалеко от реки избе с тесовыми сенями.

Дочери с зятьями, конечно, навещали когда-то строгого главу семейства, приносили мясо, крупу, брагу и молоко, помогали по дому. Это была несложная работа, ведь хозяйства у старика почти не было: с десяток кур, старый петух, не всегда поющий по утрам, да коза Шуня – вот и всё.

Заглядывали к Офтаю и другие односельчане, но редко, перед праздниками. Все знали, что сельским старостой он был лишь в силу обычая и возраста.

Нет, старик кое-что ещё мог. Например, звучно гаркнуть на керемети или подставить ветру свою длинную бороду, чтобы та красиво развевалась. Он выглядел внушительно, мог произвести впечатление на гостей из других весей. Однако заправлял в деревне не он, а Инжаня. По любому серьёзному вопросу надо было идти к ней.

Между праздниками и сходами старик чувствовал себя одиноко, потому обрадовался Денису и его жене.

Подойдя к дому сельского старосты, Варвара покачала головой: «Пичаень Офтай, сколько же хлама в твоём пирьфе!» И правда, неогороженный двор инь-ати был завален старыми котлами и деревянными бочками для шкаень пуре…

С каждой минутой ритуальной утвари становилось всё больше: односельчане волокли её из лодок. Притащили они и Дениса на коровьей шкуре. Инжаня распорядилась внести его в дом Офтая и уложить на эзем – прибитую к полу скамью. Сама она к инь-ате не зашла: убежала по своим делам.

В избе Варвара сняла с мужа мокрую одежду, однако стянуть с распухшей ноги сапог не сумела – он не поддавался, а Денис брыкался и кричал от боли.

– Толга! – наблюдая за её стараниями, сказал Офтай. – Не мучай мужа. Накрой его одеялом и поставь рядом с эземом старое ведро. Оно в сенях. И ещё влей в Дионисия побольше хлебного вина: пусть забудется. Костоправ ведь скоро придёт.

Варвара напоила мужа. Он уснул и даже не почувствовал, как пришедший лекарь снял сапог с его ноги и стал её ощупывать.

– Ничего страшного, – заключил костоправ. – Колено твой муж ушиб. Щиколотку подвихнул. Сейчас вправлю.

В этот момент больной очнулся и застонал. Чтоб муж не брыкнулся, Варвара села ему на колено, а лекарь быстро возвратил кости сустава на место. Затем он обернул Денисову ногу войлоком и туго обмотал льняной онучей…

– Как мёртвый лежал! Видишь, какое у меня забористое хлебное вино! – похвалился Офтай и протянул костоправу деревянный ковшик.

Тот осушил корец и поинтересовался:

– Где ж мужик ногу подвернул и плечи поранил?

– В бою! – вклинилась в их разговор Варвара. – Втроём против четверых дрались. Сама видела, как он убил двоих. Потом всю ночь мокрый в лесу валялся…

– И так легко отделался? – недоверчиво мотнул головой костоправ. – Три ранки и вывих. И даже не простудился!

– Зачем мне тебя обманывать?

– Живучий у тебя муж! Однако его ноге покой нужен. Пусть пока лежит, не встаёт. Завтра войлок поменяй, чтоб нога не сопрела. Осторожно только. Через день ещё раз. И непременно к Инжане сходи: она даст тебе целебные травы.

– Сама не заглянет? – поинтересовалась Варвара.

– Что ты! Ей сейчас не до того. Она к завтрашнему дню готовится.

– Не ходи к Инжане! – вмешался Офтай. – Не беспокой её. Здесь в чулане много трав, а ты, я знаю, в них разбираешься.

Костоправ выпил ещё корчик и направился к двери: мол, жена ждёт, утомилась на керемети. Когда он ушёл, Офтай пригласил Варвару к столу.

– У меня нет разносолов. Коршампяль только. Добрая похлёбка! Зять судачка притащил, поймал на живца, а я сварил. С лучком, с морковкой…

Офтай вынул из печи горшок с ухой, принёс из сеней кувшин с брагой.

– Как мне тебя звать? – спросил он, садясь на стол.

– Я же сказала: Толга.

– Не ври. Ты вышла за христианина. Значит, тоже крещёная.

Она решила не отпираться.

– Да, меня окрестили Варварой.

– Значит, будешь Варо…

– Я не православная! – возмутилась она. – Не верю, что нет никаких богов, кроме Святой Тройцы.

– Получается, ты веришь и в Христа, и в наших богов?

– Разве так нельзя?

– Нельзя! – Офтай скривил губы. – Когда-нибудь ты это поймёшь, Варо.

– Не зови меня так. Я Толга! – раздражённо бросила она.

– Ну, хорошо…Когда-нибудь ты это поймёшь, Толга.

Офтай вздохнул и решил сменить тему.

– Ты вправду видела Вирь-аву?

– Да, – веско ответила она. – Я всю ночь не смыкала глаз. Мне она не могла присниться, да и Денис тоже её видел…

– И она позволила твоему мужу целовать себя и пить своё молоко?

– Да.

– Странно! Чем же он снискал её милость?

– Не знаю, – пожала плечами Варвара.

– Кто на вас напал в лесу?

– Мы ехали в крепость Томбу. Там воевода Боборыкин набирает людей на службу белому оцязору. Муж хотел туда перебраться, но стрелецкий голова послал погоню…

– Баяронь садта нармонняське пели, – усмехнулся Офтай. – Видишь, птички боярского сада боятся, а твой Дионисий, значит, сам туда рвётся. На службу захотел? Зачем? Кузнец на хлеб всегда заработает. Разве нет?

– Денис оружейный мастер, – кивнула Варвара. – Он хорошо зарабатывает.

– Ну, и зачем ему Томбу? – удивлённо поднял брови старик. – Этой крепости скоро не станет. Как и Козлова.

– Что с ними случится?

– То же, что и с твоей деревней. Гирей их сожжёт.

Варвара затряслась от ненависти.

– Нет, это царь убьёт Гирея и его ханство!

– Ты прямо сама Келу![1]– рассмеялся Офтай. – Так же степняков ненавидишь, да и обликом похожа: «Кожа белая, как снег, косы соломенные, ноги стройные, как две берёзки на опушке».

– Если б я могла так рубиться, как Келу!

– Может, ещё научишься. А почему думаешь, что царь одолеет хана?

– Потому что я так хочу. Люди Гирея убили отца, мать, сестёр… Всех, среди кого я росла. Я не могу отплатить степнякам за их смерть. Так пусть белый оцязор отомстит!

– У него мало силёнок. Говорят, у царя не хватает денег, чтобы платить служилым людям… а за Гиреем стоит султан. Султан богат и могуч.

– Где ты всё это слышал?

– На торге. Туда приезжают знающие люди. Рассказывают.

– Почему же ваш мурза пошёл служить царю, а не султану?

– Где он сейчас, наш мурза? Лежит в земле! Нет, не сможет белый оцязор справиться с Гиреем.

– Опять хотите под крылышко к мурзе? – сквозь зубы процедила Варвара.

– Нет, ни мурзу мы не хотим, ни боярина, ни игумена. Управимся без них. Думаем сами отбиваться от непрошенных гостей. Поэтому-то нам и нужен кузнец-оружейник. Пусть он каждому из нас выкует по хорошему перу для рогатины. Сабли моим зятьям тоже не помешают. Да и мальца надо научить ремеслу. Тем Денис и отблагодарит нас за своё спасение.

– Мы тоже оружие себе делали, – горько усмехнулась Варвара. – Попытались с татарами биться, и тем их только разозлили.

– То вы, а то мы. Может, у нас получится.

–А беды не боишься? Истребили ведь они нашу деревню. Тогда я и поняла: не сможет крестьянин совладать с конным воином. Вся надежда на белого оцязора, на Михаила Фёдоровича!

– Даже знаешь, как его зовут? – вздохнул Офтай. – Ну, надейся, Толга, надейся! Чем впустую мечтать, выпьем лучше позу.

Офтай наполнил деревянные ковши сладковатой ржаной брагой.

– Поживи пока у меня, Толга. Завтра все опять поплывут на кереметь. Тебя не зову. Побудь лучше с мужем, – сказал он, а потом задумался и спросил: – Неужели твой Денясь вправду целовал Вирь-аву и пил её молоко?

– Что же ты такой недоверчивый? Почему тебе это не даёт покоя?

– За тебя боюсь, – заботливо ответил дед. – Как-то раз наша Инжаня судачила с нижегородскими рыбаками: она же не только по-мокшански, но и по-эрзянски разумеет, и по-русски. Мы на торге дикий мёд продавали, а они вяленую рыбу. Так вот что она узнала. Под Нижним небывалый случай произошёл. Тамошний кузнец Мина женился на Ведь-аве.

– Ладно тебе, Пичаень Офтай! Байки это.

– Нет! Она родила ему ребёнка и сразу была такова. Бросила чадо своё! Оставила отцу на воспитание. Сын же, когда вырос, постригся в монахи и ушёл далеко-далеко на север. В Соловки уплыл. В обитель на море. И когда он оттуда вернётся, беды вместе с ним придут неисчислимые. И к мокше, и к эрзе, и к русским…

– Причём тут мой муж? – насторожилась Варвара.

– А ты подумай! Он ведь тоже кузнец. И, кстати, Вирь-аву ласкал, грудь её сосал. Вдруг она опять явится и захочет выйти за него замуж? Возьмёт пример с Ведь-авы, они ведь подружки. Переговорила бы ты с Денисом, предупредила бы его…

– Ох, Пичаень Офтай! Я с ног валюсь, а ты небылицы рассказываешь. Разве может простой кузнец жениться на богине? – усмехнулась Варвара. – Чего только люди ни напридумают!

– А как же Атям-шкай и Лихтава?

– Ну, полюбилась Лихтава Атям-шкаю. Чего тут такого особенного? Ну, забрал громовержец её к себе на небо, и там она понесла от него. Ну, родился у них оцязор Тюштя… У тебя же всё наоборот выходит: сама Дева воды понесла от смертного. Неужели разницу не видишь? – возразила Варвара.

– Ну, и в чём она, по-твоему, эта разница?

– Как же Ведь-ава может зачать и родить? У неё, поди, и пада[2] не такая, как у людей.

– Брось!Всё у них такое же… но не время об этом думать. Полезай на печь, там отогреешься, а я в кершпяле прикорну.

Офтай сразу же отправился в левый угол избы.

– Завтра рано уплыву на кереметь. За хозяйку останешься, – буркнул старик, ложась на низкие, как принято у мордвы, полати.

Варвара забралась на печь и мгновенно уснула: столько натерпелась за день! Спала она без снов, будто провалившись в чёрное дупло Эчке тума. Проснулась бы, наверное, лишь к обеду, если бы Офтай не разбудил её рано утром, прямо перед отплытием на мольбище.

– Ты, конечно, утомилась вчера, но всё равно поднимайся. У тебя будет много дел. Печь растопи, в доме уберись, выпусти кур и гусей, приготовь еду. В погреб спустись. Возьми всё, что потребуется. Не забудь там Бохарям-аве[3] куриных перьев положить: она их любит. Помолись ей, чтобы у тебя с Денисом были совет да любовь. Когда утомишься, попей с мужем позу. Сколько хочешь, но в разумных пределах, – сказал Офтай и сразу же вышел из избы.

Варвара спрыгнула с печи, выбежала во двор по малой нужде, чуть полюбовалась на перистые облака над рекой, а потом сразу к Денису – как он там.

Муж не спал. Слегка постанывал.

– Нога болит? – спросила Варвара.

– Больше голова, – еле выдавил он из себя.

Варвара забеспокоилась, не заболел ли Денис, нет ли у него жара, не начнётся ли кашель с ржавой мокротой. Пощупала лоб и порадовалась: холодный! Значит, всего лишь похмелье.

Она выбежала в сени и зачерпнула деревянным ковшом бурую ржаную брагу.

– Вот, – Варвара протянула Денису корец. – Поза хорошо помогает. Очунивайся.

Тот осушил ковш.

– Добрая бражка! А где Акимка? Угостить бы его…

– Я ж тебе всё сказала. Вчера, – хмуро ответила она.

– Память отшибло.

– В Тона ши он.

– Это где?

– Погиб твой Акимка… а ты вот цел…

Варвара достала из печи остатки ухи, покормила мужа и поела сама.

– Знаешь хоть, где мы? – спросила она.

– В деревне. У мордвы.

– Хорошо хоть это помнишь.

Варвара радовалась, что впервые за целый год оказалась среди своих людей – говорящих на том же языке, что и она, верящих в тех же богов… И муж был рядом. Настоящий, надёжный, заботливый… Не как Паксяй…

Сидя возле Дениса, она смотрела на него такими глазами, будто он был драгоценностью, которую могут украсть. Вчерашнее предупреждение Офтая взволновало её. Она успокаивала себя, говоря, что не поверила в историю о браке Мины и Ведь-авы. На самом деле поверила – и испугалась потерять мужа.

И вот сейчас, набравшись смелости, она спросила у Дениса:

– Вирь-ава, как она? Хорошо целуется?

Он лишился дара речи. Перед его глазами замелькали волчьи зубы Девы леса и полчища насекомых, облепивших её берестяную ногу… Его вырвало в стоящее рядом с лавкой ведро.

«Ой, что ж это такое-то! Что же это я наделала!» – запричитала по-мокшански Варвара, вытерла Денису губы и принесла из сеней ещё браги, себе и ему. Тот выпил ковш и злобно посмотрел на жену.

– Ты мне нарочно о ней напомнила, Варя?

–Не помнишь, что значит «варя»? – вспылила она. – Не зови меня так! Сколько раз говорить? Вдруг кто услышит? Смех на всю деревню. Усвой: я Толга!

– Хорошо, Толга. Ты поиздевалась надо мной?

– Нет. Просто дивлюсь. Сегодня тебя тошнит от Вирь-авы, а вчера ты сосал её молоко. Как миленький сосал, аж причмокивал!

– Голодный был. Усталый был…

– Вооот! – печально пропела Варвара. – Вдруг такое снова случится? Оголодаешь, а Вирь-ава накормит. И женишься на Вирь-аве. Боюсь я этого…

– «Женишься»… – в недоумении затряс головой Денис. – Как тебе такое могло в голову прийти?

– А вот могло! – с вызовом ответила Варвара.

Она пересказала мужу свой вчерашний разговор с Офтаем – о ярмарке, о Мине, о Ведь-аве и их сыне, который монашествует на Соловках…

----

[1] Келу (мокш.), Киля (эрз.) – Берёза, героиня мордовских преданий. Белокожая светловолосая девушка, в одиночку зарубившая ногайский отряд.

[2] Пада (мокш.) – женский половой орган.

[3] Бохарям (мокш.) – погреб во дворе. Бохарям-ава – богиня-хранительница погреба.

Глава 13. Морозная муха

Гигантская ледяная муха неслась за Миной, и с её крыльев стекал нестерпимый мороз. Она прилетела с севера вместе со жгучим ветром и снегом, который падал на летнюю траву и нагретую солнцем почву. Он таял, и над землёй поднимался пар.

Похолодало внезапно – сразу же после того, как Мина затянул Оз-мору на вершине потревоженного им кургана. Он уже давно догадался, что эти могильные холмы – маары – были воздвигнуты вовсе не по приказу белого царя Ивана Васильевича, как думала крещёная мордва в бортном селе Вельдеманове[1].

Мина начал искать тайну мааров четыре года назад, сразу же после того, как похоронил жену Пелагею – единственного близкого ему человека. Остальных его родственников задолго до её смерти унесла моровая язва.

Пелагея мучилась от болей в животе и медленно угасала, но от друзей Мина не видел ни помощи, ни утешения. Один за другим они начали избегать его. Ведь всем нравятся люди весёлые и хлебосольные, а не угрюмые и замкнутые в себе.

Когда Пелагея умерла, Мине нестерпимо захотелось поговорить с её вайме. Курганы ему виделись дверьми в загробный мир и, копаясь в них, он ждал, что с минуты на минуты из вырытой ямы вылетит огромная зелёная бабочка и скажет: «Это я, Полё!»

Он почти забросил свою кузницу. «Умом тронулся!» – решили односельчане. Самые сердобольные подавали ему, чтоб не умер с голоду.

Месяц за месяцем Мина рылся в маарах, но бабочка так и не вылетала. Он находил лишь бурые кости и черепа, детали конской упряжи, черепки, горшки и украшения, совсем не похожие ни на русские, ни на эрзянские. Встречали ему и покрытые патиной бронзовые ножи, наконечники стрел, серпы… Такими в Вельдеманове уже никто не пользовался.

Тогда-то Мина понял, что маары насыпал неизвестный народ, живший в глубокой древности. Не он ли сложил Оз-мору?

Русь в те времена переживала смуту, и крещёные нижегородские эрзяне, отбившиеся от власти белого царя, возвращались к старой вере. Как и все односельчане, Мина жил двойной жизнью. Он звался Миной в церкви и Пиняем на керемети, где в дни сельских молений поклонялся эрзянским богам Чам-пазу, Нишке-пазу и Анге-патяй, а заодно и Пресвятой Богородице.

Слушая величественную мелодию и загадочные слова Оз-моры, он хотел проникнуть в её смысл. Что пел давно исчезнувший народ, о чём просил своих богов? Нельзя ли, поняв слова древнего гимна, воскресить Полё?

«В курганах наверняка зарыты какие-то письмена? Вдруг, прочтя их, я раскрою тайну Оз-моры?» – думал Мина.

Ради этой липкой идеи он пожертвовал всем, чем мог: окончательно забросил свою кузницу, жил впроголодь, перестал гулять с женщинами и искать себе новую жену. Год за годом он вгрызался лопатой в слежавшиеся тела курганов, чтобы глубоко в их недрах найти эти письмена, а потом отнести в церковь. «Уж поп-то точно прочтёт! Он же грамотный. Не может быть, чтоб не прочёл».

За четыре года Мина так и не нашёл ни книг, ни пергаментов, ни берестяных грамот. Зато ему изредка попадались осколки глиняных горшков с загадочными узорами и знаками. Однажды он отыскал каменное навершие булавы, к которому приделал деревянную рукоятку. Получилась грозная палица.

Находки он складывал у себя в чулане: топоры к топорам, кости к костям, черепки к черепкам… Теперь соседи стали считать его уже не сумасшедшим, а колдуном-духовидцем.

Однажды после православного богослужения к нему подошёл священник, который в церкви звался отцом Афанасием, а на керемети – оз-атей Учватом.

– Минка, почему люди зовут тебя черемисом[2]? – спросил он.

– Откуда мне знать?

– Слышал я, что ты занялся колдовством, некромантией. В маарах зачем-то роешься, кости и черепа оттуда выкапываешь. Так только черемисы делают. В нашем Вельдеманове их терпеть не могут. Жили здесь раньше три семьи. Много козней они строили. При царе Борисе такой пожар наколдовали, что сгорело полсела. Весь крещёный люд поднялся тогда на черемисов. Их заперли в сарае и сожгли во имя Спасителя нашего. Одну только молодую ведьмочку оставили. Её потом утопили в Гремячем ручье.

– Как узнали, что она была ведьмой?

– Все черемисы – колдуны и ведьмы! – отрезал отец Афанасий. – А если люди перестанут охотиться на ведьм, то ведьмы начнут охотиться на людей. Неужто ты этого хочешь? В общем, в жертву Ведь-аве мы ту девушку принесли, а черемисы из соседней деревни о том прознали и нам отомстили. Напали, опять сожгли полсела и храм Божий. Мы им ответили. С тех пор и пошла лютая вражда…

– Правда ли, что Ведь-ава раньше была демоницей? – спросил Мина, чтобы не продолжать неприятный разговор.

– Так в преданиях говорится.

– Как же демоница стала богиней?

– Эх, какой же ты тёмный, Минка! – покачал головой святой отец. – Плохо слушаешь мои проповеди! Я ж вам рассказывал о том, как она богиней стала. Ведь-ава вправду была чертовкой. Огромной, страшной на вид, хищной… но архангел Михаил как-то раз ударил её благословенным мечом. На мече том крест животворящий начертан. Архистратиг так саданул окаянную кровопийцу, что она навеки лишилась демонского облика. Человечий вид приобрела и в омут рухнула, но не потонула! Девой воды сделалась. Богиней! Красавицей! Однако кровожадность не утратила, любовь к человечинке не утеряла. Требует жертв, и попробуй откажи ей! Откажешь – такой разлив по весне учинит, что всё Вельдеманово утонет. Вот так, Минка! Но мы с тобой разве о ней говорим? О тебе! Дождёшься, и тебя на костёр потащат, как тех черемисов. Или того хуже, утопят на съедение Ведь-аве.

– Не колдую я, святой отец! Пожары на дома не насылаю. Раньше искал в мааре древние книги, но они мне так и не попались. Теперь вправду собираю… только не черепа, а черепки. Для тебя.

– На кой ляд они мне?

– На них какие-то знаки выдавлены. Вдруг это древние письмена, которые мне помогут воскресить Пелагею?

– Ну, вот и выяснилась правда! – ухмыльнулся поп. – Некромант ты, Минка! На костёр тебе пора.

– Не грози мне костром, оз-атя Учват! – вспыхнул Мина. – Посмотри лучше знаки. Ты же грамотный. Может, поймёшь, что на черепках написано?

Отец Афанасий не смог перебороть любопытство. Он зажёг свечу, зашёл в чулан и, поёживаясь от холода, стал рассматривать осколки древних горшков с непривычным орнаментом.

– Нет, Мина! На письмена это непохоже, – наконец, заключил он. – Просто узоры.

– Подожди! Я ещё кое-что нашёл.

Мина протянул отцу Афанасию каменную чашу с четырьмя ножками, исчерченную солнцеворотами. Священник повертел её в руках.

– А вот это уже магические знаки! – испуганно затряс головой он. – Из этой чаши люди не пили. Её применяли для ворожбы. Видишь, как она прокопчена внутри? В ней что-то сжигали. Видимо, туда клали угли и какую-то траву или смолу. Или, может, грибы.

– Какую траву? Какую смолу? Какие грибы? – не унимался Мина.

– Может, ладан, может, хвойник, может, папоротник, а может, и мухоморы. Кто ж знает? Не ломай голову. Поскорее зарой этот сосуд там, где выкопал, не то навлечёшь беду на себя и на всех нас. Вдруг в нём ещё осталась магия?

Мина кивнул, но он не был бы Миной, если бы послушался священника. На следующее утро он сложил в мешок осколки горшков и курильницу, пристегнул к поясу булаву, сел на коня и поскакал к далёкому кургану – тому, где он выкопал сосуд для воскурения славы неведомым богам.

На вершине могильного холма Мина сложил из черепков круг, встал посреди него, разжёг небольшой костёр, положил в курильницу угли, бросил туда сухой мухомор и запел Оз-мору. Сразу же повеяло холодом, который быстро стал леденящим. Ранняя осень обернулась зимой, и замёрзли ручейки, и пошёл снег, и прилетела чудовищная муха.

«Кельме-атя, помилуй меня!» – машинально прошептал Мина и тут же понял, что напрасно обратился к мордовскому богу мороза. Он разбудил древнюю силу, которая даже не слышала о Кельме-ате: его не было в те времена, когда она царила на Земле.

Муха зависла над курганом и мерно махала крыльями. Она хотела заморозить человека, который осмелился запеть чуждый ей гимн на вершине маара. У Мины цепенели пальцы, деревенели руки… Ещё минута – и он бы упал на траву и замёрз.

Однако Мина собрал в кулак остатки воли, метнулся к коню, вскочил на него и поскакал что есть мочи к деревне.

Гигантское насекомое не отставало. Оно подгибало брюшко, и во всадника летели щетинки, острые как иглы и источающие лютый холод. Три или четыре из них уже попали в жеребца, а одна – в левое плечо Мины.

Вскоре перепуганный конь перестал слушаться всадника. Он понёсся уже не к деревне, а к лесу. Наверное, надеялся, что ветви густого осинника задержат ледяную муху, и та отстанет. «Вот неразумное животное, – с досадой думал Мина. – Лес не согреет ни его, ни меня. Только огонь может нас спасти, да и то…»

Всадник чувствовал, как потусторонний холод расходится по плечу, как немеет рука и левая сторона тела, и понял, что пройдёт совсем немного времени, и он окоченеет. Однако у него ещё оставались душевные силы, чтобы бороться.

Мина изловчился и ударил палицей по крылу мухи, рассчитывая, что оно потрескается, как тонкий лёд. Но нет, оно осталось невредимым, лишь издало слабый хрустальный звон. Разве можно было победить бога давно ушедшего народа примитивным оружием, которое этот же народ создал?

Конь на всей скорости влетел в лес, пробежал шагов сто между стволами осин, споткнулся о пень и упал.

Изо рта у него пошла пена. Он судорожно сучил передними ногами: задние уже отнялись. Мина вовремя успел соскочить с него. Плача, он склонился над умирающим жеребцом. Осознавал, что не сумеет ни отогреть животное, ни пресечь его мучения: рука не поднимется.

Мина оглянулся. Лёгкий снег ложился на ещё не пожелтевший подлесок и шляпки переросших маслят. Муха отстала и теперь кружила над опушкой, опасаясь залететь в лес.

– Кто ты? – крикнул ей Мина. – Зачем прилетел?

– Вайю! Вайю! Вайю! – ответил ветер, понятый крыльями гигантского насекомого.

«Вайю! Вайю! Вайю!»

Мина увидел подобье усмешки в фасеточных глазах мухи.

Она искала лесную прогалину, по которой смогла бы ползком добраться до человека, посмевшего её потревожить. К счастью, её тело оказалось слишком толстым для того, чтобы протиснуться между осинами.

Покружив ещё недолго, она улетела. Сразу же растаял снег на лесной подстилке, а воздух вновь стал по-летнему тёплым. Однако и круп жеребца, и плечо всадника по-прежнему коченели. Тепло их тел не могло растопить щетинки ледяного насекомого.

Мина посмотрел в глубокие бархатистые глаза коня. В них читалась скорбь и обречённость. Жеребец понимал, что жить ему осталось недолго и что смерть его будет мучительной. Он чувствовал, как леденеет его круп, как его стынет его кровь – и взглядом просил Мину поскорее убить его.

Убить… но чем? У Мины не было при себе ни кинжала, ни даже охотничьего ножа. Лишь булава с каменным навершием.

Мина поднял палицу, чтобы размозжить коню череп. Тот не издал ни звука.

– Нет, не могу! Не могу! – закричал на весь лес Мина, опустил палицу… и увидел упрёк в глазах коня.

«Они вправду как люди. Всё разумеют, только говорить не могут», – прошептал он самому себе, вновь поднял палицу и ударил коня между глаз. Потом ещё и ещё раз…

Когда конь умер, хозяин лёг рядом и положил голову на его шею, ещё тёплую. Поражённое морозной иглой плечо отвердело и начало коченеть всё тело. Мина понимал, что будет долго мучиться, но у него уже не осталось сил убить себя…

----

[1]Вельдеманово – село к югу от Нижнего Новгорода.

[2]Черемисы (марийцы) – волжско-финский народ, родственный мордве.

Глава 14. Недобрый знак

– О Боже! – захохотал Денис. – Это же просто сказка.

Варвара тоже рассмеялась, и её тревога развеялась. Она подмела пол, открыла всё волоковые и дымовые окна, затопила печь, пошла в чулан за травами… и зарыдала, учуяв знакомый и родной запах.

В лес и на луг мама начала водить её с раннего детства. Юную Толгу приучали отличать ромашку от нивяника, чабрец от душицы, чистотел от зверобоя, репейник от чертополоха, полевой хвощ от лугового…

Теперь же у Варвары не было ни матери, ни дома, ни даже своего чулана с целебными растениями. «А ведь прав был Путила Борисович! Надо было отговорить мужа ехать к Боборыкину. Остались бы в Козлове и жили бы, поживали… Но разве Денис послушал бы меня? Нет, конечно! Уехал бы один. Тогда его даже спасти было бы некому, и он бы замёрз в лесу. Или волки бы его съели. Или кабаны… Нет, всё-таки правильно я поступила, что не послушала Быкова!» – сбивчиво шептала она самой себе, выбирая травы для лечения.

«Да, ведь ещё и ногу ему нужно натирать! Что входит в мазь? – начала вспоминать Варвара. – Берёзовый дёготь… Вот он, в погребе! Сок свежей полыни… Её можно нарвать в деревне. Моча девицы… Я, конечно, не девица, но ведь и не старуха. Сойду!»

Во дворе она покрошила полынь в старый ритуальный ковш и долго толкла её с дёгтем, затем помочилась туда и всё перемещала. Средство для лечения Дениса было готово.

Затем Варвара спустилась с восковой свечкой в бохарям. Там, в тёмной прохладе погреба, она зарыла в землю куриные перья и прошептала: «Бохарям-ава, будь милостива ко мне! Дай мне счастья в супружеской жизни, дай здоровья мне и мужу моему. Защити нас от несчастий!»

В погребе она нашла вяленое мясо и молоко, чтобы приготовить пшённую кашу. Теперь будет чем и самой пообедать, и Дениса покормить, и встретить вечером Офтая! Сварив пшёнку, она отложила чуть-чуть шонгар-яма в мисочку и поставила под печку: пусть богиня дома Куд-ава полакомится.

Потная и усталая, Варвара присела рядом с мужем отдохнуть и выпить холодной браги.

– Зачем я вчера совал голову в дупло? – спросил её Денис. – Что это был за обряд?

– Я ж тебе сказала. Есть такие духи – алганжеи. Невидимые, вредные… Кусают человека, и он болеет. Сначала Инжаня прогнала их от тебя. Потом ты принёс жертву Богу дуба. Он укрепил твоё здоровье. Теперь уже я тебя врачую.

Допив позу, она сняла войлок с мужниной ноги и стала её натирать, бормоча корхтафтомы и напевая мормацямы. Денис постанывал от удовольствия.

– Руки у тебя шёлковые! Ни разу больно не сделала.

– Легче стало?

– Кудесница! Разве такую жену на лесную русалку променяешь! – ответил он, вспомнив недавний разговор с Варварой. – Токмо вот воняет твой бальзам, как ссаки из поганого ведра.

– Терпи, Денясь! Поправляйся!

Офтай вернулся засветло. Его кожаное очелье набухло, панар прилип к телу. Как только дед переоделся, Варвара бросилась к нему с извинениями.

– Мы с мужем много позы выпили. Не сердись на нас.

– Этого добра зятья сколько хочешь натащат, – махнул рукой Офтай. – Не приставай ко мне со всякой ерундой. Видишь, как я промок. Здесь и капли не упало, а на керемети ливень стеной шёл.

Он рассказал Варваре, почему моление прошло не как обычно. Когда солнце начало свой путь к закату, с юга приползла тёмная туча, и начался проливной дождь. Вознеся славу богам и отведав ритуальные блюда, промокшие люди поплыли домой, не проведя и половины обрядов.

– Это плохой знак, очень плохой! – вздохнул Офтай. – Ливень на Велень озкс! На нас за что-то злится Ведь-ава. Завтра состоится озказне. У мельничного омута. Сейчас до Инжани дойду, кое-что обсудить надо.

Варвара насторожилась, услышав слово «озказне». Вообще оно означало ритуальный дар богам, но именно сейчас – человеческое жертвоприношение: разгневанную Ведь-аву по-другому не умилостивишь.

«Не Дениса ли они хотят отправить на съедение Ведь-аве? Вдруг нас для этого сюда привезли? Мы ведь чужаки, а у супруга так вообще крест на шее. Вправду ли им кузнец нужен или враньё это было? Неужели я останусь одна? И спасти мужа никак уже не смогу. Буду молить богов, чтобы всё обошлось», – думала Варвара.

Денис тоже заволновался, увидев беспокойство на лице жены.

– Вы о Ведь-аве что-то гутарили? – поинтересовался он.

– Да-да … – торопливо и отстранённо ответила она.

– Чего ты так перепугалась?

– Дева воды злится на деревню. Гроза на керемети была.

Варвара решила не говорить мужу о жертвоприношении, чтобы не пугать его.

– На деревню злится, но ведь не на нас тобой, – пожал плечами Денис. – Почему же ты дрожишь?

– Это и нам плохо, – расплывчато ответила она. – Жестокая она. Злым духом раньше была, чудовищем… а потом богиней сделалась. Людей в жертву требует. Ежели не принести ей жертву, может и грозу, и град, и засуху наслать. Или весной погреба затопить или снести ведькев.

– Что это?

– Ведькев? Водный камень… И рузонь шары… ммм… русский колесо…

– Водяная мельница, что ли?

– Ага. Ежели Ведь-ава её снесёт, где муку молоть?

– Вправду злобная тварь! Не пойму токмо, отчего её сын постригся в монахи. Зачем отправился на Соловки?

– Офтай говорит, море там. Море – это много-много воды. Правда?

– Навроде так, – согласился Денис.

– А ежели воды много, то и Ведь-ава радуется, и её сынок. Раздолье им!

– Раздолье-то раздолье… Я не о том… Она ж языческая богиня, а замуж вышла за православного кузнеца. С чего бы? Да ещё и сын их стал монахом. Не может такого быть. Выдумки всё это!

– Я тоже супруга православного, – возразила Варвара.

– Но ты же не языческая богиня…

Он не договорил. В избу, дрожа от холода, вошёл Офтай. Варвара затрепетала в ожидании того, что он скажет.

– Приятная для тебя новость, Толга! – с порога пробурчал он. – Инжаня решила принести в жертву Пулукша.

Варвара выдохнула: «Оцю Шкай! Вярде Шкай!».

– Пустой человек этот Пулукш! – словно извиняясь перед самим собой, продолжил Офтай. – Он всё время нарушал наши обычаи. И Вирь-аву, и Ведь-аву злил, а они – подруги не разлей вода. Подумай, что будет, если они обе на нас ополчатся! Пулукш заслужил свою участь. Ни общине он не был нужен, ни девкам, ни даже себе. Никому! Нет у него семьи. Когда утопим его, надел останется… и дом… – дед заговорщически подмигнул ей. – Смекаешь, Толга?

– К чему ты клонишь, Пичаень Офтай?

– Кузнец-оружейник нам до зарезу потребен, да и ты лишней не будешь. Инжаня решила оставить вас в деревне, в общину включить. Дом вам подыскала и огород.

– Тут всё Инжаня решает, а не ты? Медведь у букашки на побегушках[1]?

– Ты с ней поосторожней! Чем кости ей перемывать, лучше к завтрашнему дню подготовься. Оз-мору сумеешь спеть?

– Мы с мужем собрались к воеводе Боборыкину, – мягко возразила Варвара. – Зачем мне дом в вашей деревне? И для чего мне петь Оз-мору? Инжаня на что?

– Прямой путь не всегда самый короткий, – задумчиво произнёс дед Офтай. – Не торопитесь в Томбу. Выгорит у вас там что или нет, даже Вярде Шкай не знает. Назад в Козлов вам дороги нет. Так можно и бродягами стать. Здесь же у вас и изба будет готовая, и огород, и куры. Корову вам подарим. Кузню поможем построить. Новую. Поговори со своим супругом. Намекни, что благодарным надо быть. За спасение. За лечение.

– Он же православный. Как он сможет здесь жить?

– Испытали мы вчера крепость его веры! – рассмеялся Офтай. – Поговори с ним, поговори…

«Боюсь, не согласится Денясь!» – засомневалась Варвара, подошла к мужу и стала говорить с ним о том, о сём. О жертве и о наделе – ни слова.

Оба беседовали, разумеется, по-русски. Офтай их не слушал: всё равно ничего не понял бы. Он поверил Варваре, когда та, вернувшись к нему, сказала:

– Я убедила мужа. Он согласен здесь остаться.

– Ну, вот и чудно! Ложись в кершпяле. Отогреваться на печке сегодня буду я. Промёрз под ливнем.

Варвара долго не могла уснуть. Жёстко и холодно было лежать на низких нарах. Она слышала, как в полночь начался сильный ветер, почти ураган, и боялась, что он вот-вот сдует соломенную крышу избы.

Когда ветер стих, Варвара встала и выглянула во двор. Подняла глаза. Небо было таким чистым, какое редко бывает даже зимой. На фоне его угольной черноты мерцали звёзды и Каргонь Ки. Почему назвали Дорогой журавлей эту туманную полосу, как очелье опоясывающую небо? Варвара в ясные ночи любила в неё всматриваться, стараясь различить птиц. Однако ей никогда не удавалось разглядеть ни одного журавля. Не получилось и сейчас.

Тогда она нашла на небе ковш Карьхкя тяште, жилище Вышнего бога, воздела к нему руки и пропела: «Оцю Шкай, Вярде Шкай!» Варваре было за что его благодарить.

Как же ладно у неё всё сложилось! Теперь и ей будет хорошо, и Денису, и Ведь-аве, и всей деревне, и даже тому человеку, которого принесут в жертву. Он ведь не просто умрёт. Сама Дева воды примет его плоть в своё чрево. Не черви и не звери его съедят, а богиня!

«Интересно, как Ведь-ава будет им лакомиться? – задумалась Варвара. – В кого она превратится, чтоб сожрать этого Пулукша? В сома? В громадного водяного червя? Кто знает… Лучше не думать об этом… Какая же ночь ясная! Оцю Шкай, Вярде Шкай! Спасибо тебе!»

Она тихо, стараясь не разбудить мужа и Офтая, запела Оз-мору. Знала, что нельзя это делать не на керемети, но ей так хотелось!

Да, всем теперь будет хорошо, но особенно ей, Толге. Не взбрыкнул бы только Денис!

----

[1] Слово офта означает «медведь». Имя Инжаня переводится как «маленький жучок».

Глава 15. Жертвенный омут

Затемно ко двору Офтая подошла подвода, куда погрузили покрытые копотью котлы для варки жертвенных яств, треноги, потемневшие дубовые бочки со священным пивом и корцы, которые инь-атя хранил у себя во дворе, в полуземлянке. На другую повозку посадили деда и невыспавшуюся Варвару, и лошадёнка потащила их по колдобистой дороге к Пишляю, притоку Челновой.

К восходу телега доехала до водяной мельницы. Утро было безветренным. Солнце поднималось за перистыми облаками, окрасив их в зловеще-алый цвет. Они отражались в воде мельничного омута, и Варваре показалось, что под её гладью горел адский огонь. Запах душицы и лесного мёда растекался от бочек со шкаень пуре. Котлы для жертвенной каши уже были подвешены к треногам. Три повара наполняли их речной водой и укладывали под них колотые дрова.

Постепенно на берегу собрались все взрослые жители деревни. Они встали лицом на запад, полукругом, и тогда из-за ветхой ивы показались инь-атя и оз-ава.

– Чую: чёрные времена настают, – громко и нарочито медленно произнёс Офтай. – В Пишляе течение ослабло. Судака мало стало и леща, а летом мельница забарахлила. Мало того, вчера дождь прогнал нас с керемети. Здесь капельки не упало, а там ливень хлестал. Инжаня простудилась. Не сможет сегодня петь гимны богам. Не случайно всё это!

Инжаня, подтверждая его слова, обхватила пальцами горло и издала глухое рычание.

– Почему же всё так получилось? – продолжил Офтай. – Злится на нас Ведь-ава! Жертву ждёт!

– Долго ли барашков сюда привести? – раздались возгласы. – Чёрного и белого, как обычно.

– Мы жертвовали ей барашков этим летом, – сипло возразила волховка. – И что толку? Нет, не нужны они Ведь-аве! Дева воды по человечине стосковалась.

Инжаня замолчала. Её взгляд медленно скользил от одного односельчанина к другому. Люди остолбенели от страха. Каждый боялся, что выбор падёт на него. Тишину нарушали лишь скрип мельничного колеса и шум воды, которая прорывалась через щель в плотине…

Оз-ава неразборчиво забормотала и начала медленно кружиться перед вытянувшимися по струнке людьми, временами останавливаясь. В конце концов, она указала пальцем на молодого мужчину. Он рванулся и хотел дать стрекача, но его тут же поймали стоящие рядом парни.

– Пулукш в этом году четырежды преступил наши обычаи, – прохрипела Инжаня. – Правда ведь?

– Инжаня никогда не ошибается, – подтвердил её слова Офтай. – Пулукш по весне бил острогой щук в верховьях Пишляя. Во время нереста! Знал, что Ведь-ава это запрещает, но всё равно бил. Мало того, сварив уху, он не бросил в реку рыбьи кости, как требует обычай. Мы тогда его простили. Надеялись, одумается. Однако летом он убил лосёнка, а вначале осени срубил рябину – наше священное дерево. Этим он сильно прогневал уже Вирь-аву, но ему опять всё сошло с рук. На днях же Пулукш бил уток у истока Пишляя. На этот раз Ведь-ава уже не выдержала. Рассвирепела, наслала ливень во время Велень озкса. Так умилостивим же Деву воды! Воспоём ей хвалу!

– Инжаня охрипла, – раздались голоса. – Кто сегодня будет петь гимн?

– Толга, иди сюда! – крикнул инь-атя.

Варвара робко вышла из людского полукольца и подбежала к Офтаю.

– Вот! – он указал на неё. – Хвалу Ведь-аве вознесёт Толга.

– С какой стати?! – закричали люди. – Она чужачка! Ты хочешь включить её в нашу общину? Но разве ей можно доверять? Не расскажет ли она рузам о нашей деревне?

– Знаю её с пелёнок, – возразил Офтай. – Она – дочь покойной оз-авы из Лайме. Я не раз гостил в доме её матери и наслаждался пением Толги. Потом она была замужем за нелюбимым ею и не любящим её мужчиной, однако ни разу ему не изменила. Она не из тех, кто может предать. Ручаюсь за неё.

– А как же её муж? – послышались возгласы. – Он православный. Мы должны принести его в жертву вместе с Пулукшем. Ведь-ава этому обрадуется.

– Не обрадуется! – прохрипела Инжаня. – Все мы знаем о дружбе богини леса и богини воды. Вирь-ава вчера перебила погоню за мужем Толги, а затем напоила его своим молоком. Она это сделала ради нас. Он кузнец. Наши керети[1] не раз натыкались на камень, а серпы гнулись или ломались. Так будет и впредь. Кто станет чинить наш инвентарь? Старого мастера с нами больше нет. Его унёс в Тона ши чёрный недуг, и он не успел передать навыки подмастерью. Мы молили богов, чтобы они послали нам умелого кузнеца, и Вирь-ава вняла нашим мольбам. Она спасла Дионисия для нас, а вы хотите принести его в жертву. Разве это разумно?

– Денясь умеет не только чинить инвентарь, – поддержал Инжаню Офтай. – Он оружейник. Он воплотит нашу мечту.

Услышав эти слова, люди притихли, и жрица просипела:

– Муж Толги некрепок в своей вере. Истинному православному никогда не явится Вирь-ава и не спасёт его. Истинный православный никогда не поцелует Вирь-аву и не станет пить её молоко. Истинный православный никогда не поклонится Тума-шкаю, не погрузит голову в священное чрево Эчке тума. Денясь прошёл моё испытание. Со временем он снимет крест и примет наших богов.

– Разве только в вере дело? – послышался женский голос в толпе. – Он из рузов. Вдруг он завтра убежит к ним и расскажет о нашей деревне? Они придут сюда, обложат нас податями и крестят, запретят нам молиться на керемети… а то и вообще закрепостят, отдадут помещику или, того хуже, монастырю. Дениса нужно принести в жертву, а Толгу прогнать!

Инь-атя заорал: «Сёлк кургцень, Нуянза!» («Закрой рот, Нуянза!») – и тут же произнёс ровным голосом:

– Не сегодня-завтра нас всё равно найдут. Оружейник нам поможет к этому подготовиться. Он изготовит и топоры, и перья для рогатин, и сабли, и пищали. Мы сможем отбиваться от врагов, сами себя защищать. Никому не будем платить ни ясак, ни подати. Денясь – это дар Вирь-авы.

– Вправду ли Вирь-ава его спасла? Не выдумка ли это Толги? – вновь прокричала Нуянза. Несколько мужчин встали её сторону.

– Толга не видела Вирь-аву. Она всё выдумала! – зашумели они. – Она лгунья. Её надо прогнать из деревни, а мужа утопить в жертвенном омуте.

Варвара в оторопи слушала этот спор. «Что меня ждёт, если супруга вправду решат принести в жертву? – судорожно говорила она себе. – Унылая жизнь вдовы, которая к восемнадцати годам похоронила второго мужа? Ни один мужчина не подойдёт ко мне. Все решат, что я проклята. Да и оставят ли меня в деревне? Не выгонят ли в лес на съедение кабанам и волкам? Инжаня горой стоит за меня, её голос весом, но она не всесильна…»

Варвара растерянно скользила глазами по собравшимся на лугу людям – от одного к другому, от другого к третьему… Ей казалось, что все смотрят на неё с недоверием и неприязнью. Наконец, она остановила взгляд на Пулукше. Несчастного уже нарядили в свадебный панар, связали ему руки и приготовились отвести к омуту.

Варваре стало совсем не по себе! В деревне, где она родилась и прожила семнадцать лет, иногда тоже случались озказнет. Однако папа и мама не рассказывали дочери об этих жертвоприношениях. Лишь однажды, когда девочка замучила отца расспросами, он пробурчал о радости на лицах жертв: «Толга, их ведь не случайно наряжают, как перед свадьбой. Их готовят к встрече с богами. Это счастье для любого из нас!»

Варвара и тогда сомневалась в честности отца, а сейчас полностью убедилась в лживости его слов. Лицо Пулукша не было радостным. Оно одеревенело от ужаса, а в его зрачках зияла чёрная, бездонная пустота, как в дупле священного дуба.

«Никакая встреча с Ведь-авой не сделает его душу счастливой, – поняла Варвара. – Видно же, что он был бы рад остаться в нашем мире. Однако ничто уже не изменит его судьбу. Инжаня приговорила его к смерти, и скоро он окажется в Тона ши. Отсрочить этот миг может лишь гибель моего мужа. Если пуромкс решит принести в жертву и его, то за ним отправят подводу. Пулукш тогда поживёт ещё немногоо – ровно столько, сколько будет ползти телега… Оцю Шкай, вярде Шкай! Спаси моего супруга!»

Тем временем слово взяла Инжаня.

– Толга не солгала, – сказала она. – Она очень точно описала мне Вирь-аву. Она упомянула такие подробности, о которых знают только оз-авы.

Тут же зазвучали напористые возражения:

– Но ведь Толга – дочь оз-авы. От мамы она и слышала о Ведь-аве.

– Оз-авам запрещено рассказывать о богах даже сыновьям и дочерям, – возразила Инжаня. – За это Мастор-атя приговаривает наши души к тысячелетним мукам. Толга вправду видела Вирь-аву, не сомневаюсь в этом. Неужели богиня леса спасла её мужа для того, чтобы мы принесли его в жертву богине воды? Если мы упустим случай и откажемся от дара, у нас не будет кузнеца-оружейника. Мало того, Вирь-ава обидится на нас, разгневается и лишит нас грибов, ягод, дичи… Она не станет выводить из леса заблудившихся. Она натравит волков на наш скот. Неужели вы этого хотите?

Люди ещё долго шептались, но, в конце концов, вняли доводам жрицы. Раздались крики:

– Не откажемся от дара Вирь-авы!

Тут же раздался зычный и властный голос Офтая:

– Ну, а теперь пора вознести хвалу богине воды! Толга, ты готова?

Варвара всё ещё не верила своему везению. Как же хорошо у неё всё сложилось! Пуромкс решил принять в общину и её, и Дениса. Она теперь станет жить среди людей своего народа и своей веры. В собственном доме, с желанным мужем. Ведь-ава услышит её пение и вознаградит здоровыми детьми. Однако у её счастья всегда будет горький привкус. Привкус гибели Пулукша.

Она ещё раз посмотрела на него, и её охватил ужас. Ей захотелось убежать с луга, лишь бы не видеть этих людей, эту мельницу, этот омут…

«Если я сейчас откажусь петь, что это изменит? Парня всё равно уже не спасти», – начала успокаивать себя Варвара… но гадкое чувство не уходило. Её знобило, мутило, поташнивало…

– Толга не просто чужачка! – вдруг раздался чей-то возглас. – Она жена христианина. Разве можно ей доверить пение шкай морот?

Варвара готова была расцеловать того, кто это прокричал. Вдруг петь гимны поручат кому-то другому? Тогда она убежит с луга, забьётся под прибрежный куст, свернётся калачиком и пролежит там до конца дня. Ей так этого хотелось!

Но нет! Зазвучал властный голос инь-ати:

– Решать вам, но учтите: Ведь-ава хочет, чтобы хвалу и ей, и другим богам вознесла Толга. Она не христианка. Она не верит в Святую Тройцю и не носит креста. И не забывайте: никто из нас не вечен. Когда-нибудь Инжаня уплывёт в Тона ши по Чёрной реке. Кто тогда её сменит? Лучше Толги нам никого не найти.

– Инжаня, у тебя уже есть ученица, – опять загудела толпа. – Чем плоха Нуянза?

Офтай поднял руку, и заговорила Инжаня:

– Позавчера Толга уже пела на керемети. Слышали её не только вы, но и боги. Им полюбилось её пение. Разве можно Нуянзу сравнить с нею? Пусть каждый из вас честно ответит себе на этот вопрос.

– Да, у Толги мощный голос. Она всех заглушила. Даже тебя, Инжаня! – закричали одни. – Но ты пела лучше.

– Нет, Толгу было слышно хуже,– возражали им другие. – Но наша оз-ава вправду поёт лучше.

– Я, но не Нуянза, – властно произнесла Инжаня. – С ней и сравнивайте Толгу.

– Нуянза родилась среди нас, а Толга – чужачка! – зашумели люди.

Инжаня дождалась, когда выкрики закончатся, и сурово просипела:

– Разве дело в этом? Толга – дочь оз-авы. Она поёт не бездумно. Она знает все наши гимны и понимает их смысл. У неё тонкий слух, она чувствует красоту священных песен. Она рослая, стройная, миловидная… Во время озксов боги станут любоваться ею. Со временем она станет петь лучше, чем я. Кто не расслышал её позавчера, пусть убедится в этом сегодня. Петь ВСЕ шкай морот сегодня будет Толга!

– Даже Оз-мору? – послышались недоумённые голоса.

– Даже Оз-мору, – кивнула Инжаня.

Люди ещё долго решали, кто станет возносить хвалу богам. Когда шум затихал, Инжаня хрипло, но веско говорила о вышней воле:

– Так повелела Ведь-ава! Неужели пойдёте против неё?

В конце концов, все вняли словам оз-авы и в один голос закричали: «Толга, пой!»

Волынщики затянули вязкий, как смола, мотив, и Варвара запела Оз-мору, забыв о своих недавних муках совести. Шесть звонких девушек начали вторить ей согласным хором. Закрутилась в гипнотическом танце Инжаня, сверкая воспалёнными глазами.

Варвара пела взахлёб, как глухарь на току. Она не видела, не чувствовала и не слышала ничего, кроме звуков своего голоса. Он стелился по траве. Он взлетал к небесной тверди, к хрустальному обиталищу Вярде Шкая. Он проползал в дремучий мшистый бурелом, во владения Вирь-авы. Он зарывался в подземное царство живого мертвеца Мастор-ати, закованного в железные латы. Он, как повилика, обвивал Древо жизни и Древо смерти. Он нырял в бессолнечные глубины омута, где пряталась прекрасная и кровожадная владычица воды.

Когда певунья закончила петь Оз-мору, толпа восторженно загудела. Подождав немного, инь-атя поднял руку, и люди затихли. Варвара вновь зазвенела. Теперь она пела уже гимн Ведь-аве.

Она не вдумывалась в смысл слов. Каждым звуком голоса, каждым вдохом и выдохом она умоляла Деву воды дать Денису здоровье и доброе семя. И богиня услышала певунью Толгу.

Жители деревни были поражены пением молодой женщины, которая сменила охрипшую оз-аву. Они не отрывали глаз от Варвары. Никто не увидел, как за их спинами на бревенчатый жертвенник положили онемевшего от страха Пулукша, как Инжаня каменным ножом перерезала ему горло, как погрузили в лодку ещё трепещущее его тело, отвезли на середину омута и выбросили в воду.

Никто не услышал даже громоподобный всплеск огромного жереха, за которым последовало бормотание волховки: «О, Ведь-азорава! Ты приняла нашу жертву. Дай нам полные лавки детей и прости нас за нашу скупость! По древнему обычаю мы должны были зарезать двух девок, а принесли тебе в дар лишь одного парня».

Варвара допела гимн. Затихли волынки, и Офтай обратился к участникам моляна:

– Изумляюсь и восторгаюсь не меньше, чем вы. Даже я такого не ожидал, хотя давно знаю Толгу. Эта девушка рождена возносить хвалу богам. Мы должны её наградить, ведь она выручила нас, когда охрипла наша Инжаня.

Инь-атя повернулся к Варваре и спросил:

– Хочешь ли ты чего-нибудь у нас попросить, Толга?

– Наберите воды из этого омута, – скромно ответила она. – Привезите в деревню. Хочу омыть своё тело и ногу моего мужа. Жертвенная вода поможет ему скорее выздороветь, а мне – зачать от него здорового ребёнка.

– Конечно, мы выполним твою просьбу, – сказал ей Офтай, а потом вновь повернулся к односельчанам:

– Пулукш был одиноким, у него нет родных. По нашему обычаю его имущество станет общим. Мы должны сейчас распорядиться им. Надо отдать дом и огород Толге, а пахотную землю разделить между нами. Ведь ворожее и кузнецу пашня не нужна. Решайте!

– Нам пригодятся и Денис, и Толга, – поддержала его Инжаня. – Они от нас не уедут, если у них будет крыша над головой. Пусть дом Пулукша станет их домом, пока они не построят новый.

– Да, отдадим Толге дом и огород Пулукша! – закричали жители Вирь-ати.

Все ещё были под впечатлением от пения Варвары, и все понимали, как трудно деревне без кузнеца.

Солнце уже поднялось выше сосновых крон. Празднично искрилась поверхность бучила, недавно поглотившего человека. Потрескивали горящие дрова. Над котлами вздувался белёсый пар. Люди черпали шкаень пуре из бочек, весело болтали друг с другом и ели священную кашу с мясом, изредка бросая её горсточки в воду – в дар Ведь-аве.

Затем все опустились на колени перед омутом, и Офтай зачерпнул оттуда воду ведёрным ковшом.

Когда жители деревни выпили по глотку жертвенной воды, они взялись за руки. Варвара пела, ведя хоровод в берёзовую рощу, и все вторили ей, и в такт песне звенели бубенчики, колокольчики и лунницы на поясе у Инжани.

Затем люди вернулись к мельнице, и теперь уже Варвара с ковшом в руке начала расплёскивать жертвенную воду на головы людей, благоговейно ловящих священные капли.

Третий день Велень озкса подошёл к концу. Офтай проорал на весь луг, что пора расходиться по домам, а Инжаня, перепачканная кровью, мокрая от пота и брызг, шепнула Варваре:

– Садись в мою телегу, поедем вместе. Ты сегодня отлично пела. Ведь-ава полюбила тебя, да и я тоже.

Варвара смутилась.

– Ведь-ава? Меня? – недоверчиво спросила она.

– Я попусту ничего не говорю, Толганя[2]! – строго сказала Инжаня. – Скоро мы станем вдвоём петь шкай морот. Ты будешь шуване вайгяль, а я – эчке вайгяль[3].

Варвара оторопела. Чего-чего, а такого она не ожидала. Оз-ава предложила ей вместе петь на керемети!

– Разве это возможно? – робким голосом спросила она. – Разве обычаи это разрешают?

– Воля богов сильнее любых обычаев, – прохрипела в ответ Инжаня. – Я же сказала, что Ведь-ава полюбила твоё пение. Или ты мне не веришь?

Варвара всмотрелась в кровавые пятна на её панаре. «Если бы только петь меня позвала оз-ава… Мне ведь придётся и убивать людей!» – с ужасом подумала она. Однако, немного успокоившись, сказала:

– Конечно, верю. Петь с тобой – честь для меня. Но не все люди здесь меня приняли. Многие притворились, что ты их убедила, но всё ещё хотят разделаться со мной и моим мужем. Я это чувствовала. Они опасаются, что мы расскажем рузам о вашей деревне.

– Да, есть такие, – кивнула Инжаня. – Но ты можешь никого не страшиться, пока я жива. У меня на всех найдётся управа, никто ведь не хочет утонуть в жертвенном омуте. Когда же я умру, ты уже войдёшь в силу. Станешь прекрасной оз-авой.

Инжаня обняла её.

– Тебя вправду слышат боги, Толганя. Ты чувствуешь красоту шкай морот. Однако знаешь и умеешь ты ещё не далеко всё. Будешь учиться у меня?

– Да! – ответила Варвара. – Но почему ты-то не боишься, что мы с супругом приведём сюда рузов? Они ведь принесут мокше много горя, и ты это понимаешь.

– Нельзя предотвратить неизбежное, – ответила Инжаня. – Рузы всё равно когда-нибудь сюда придут и закрепостят нас. Найдут Вирь-атю не завтра, так послезавтра, и ты им обрадуешься. Это не будет предательством, Толганя. Просто ты выберешь наименьшее из зол.

– Да, рузы лучше, чем степняки, – согласилась Варвара. – Однако вы хотите защищаться и от них тоже.

– Офтай хочет, не я… – улыбнулась ей Инжаня. – Кстати, спроси у мужа, умеет ли он ковать ручницы и булатные сабли…

В деревню все вернулись затемно. Офтай, не поужинав, залез на печку и сразу же захрапел. Варвара во дворе окатила себя водой из омута, а дома омыла ей ногу Дениса, покормила его и изнеможении повалилась на настил в кершпяле. Минуты не прошло, а она уже спала. Снился ей гигантский водяной червь, неспешно пожирающий живого человека.

----

[1] Кереть (мокш.) – колёсный плуг.

[2] Толганя (мокш.) – пёрышко. Уменьшительно-ласкательная форма имени «Толга».

[3] Эчке вайгяль и шуване вайгяль – «толстый» голос и тонкий голос.

Глава 16. Дым папоротника

Варвара долго приходила в себя после ночного кошмара. Ей было и совестно, и больно, и радостно одновременно. Она думала, что сказать мужу о вчерашнем мольбище. Он ведь пристанет с расспросами.

– Мы теперь в общине, и нас есть дом, – улыбнулась она, накладывая ему в миску солёные грибы и варёную репу.

– В этой деревне? На кой он нам? – удивился Денис.

– Не нам это нужно. Им! Кузнец в деревне юн и неопытен, а старый умер от лифкста. Это когда рябой делаешься.

– Оспа налетела? Жалко деревню. Тяжко ей без кузнеца… но мы-то здесь причём?

– Как причём? Ты ж кузнец. Они ж тебя спасли. Нужно… ммм… пандомс кинге паронц…

– Взачесть поработать? Отблагодарить?

– Именно! Ты ж мастер. Оружейник. Ножи, топоры, перья для рогатин, сабли для них куёшь… Будешь куёшь?

– «Будешь ковать», хотела сказать?

– Учу рузонь кяль. Непременно.

– Учи-учи! Пригодится.

– Учу, Денясь! Непременно учу… А булатную саблю ты можешь ковать?

– Ты когда-нибудь видела булат? – засмеялся Денис. – Настоящий, литой? Не красное железо?

– У Путилы Борисовича. Персидскую саблю.

– Ага, у него шамшир из Испагани[1]. Сабелька для конного боя. От мастера Асада. Она вчетверо дороже, чем его бехтерец! А ещё у кого-нибудь ты видела булат?

– Мммм… – задумалась Варвара.

– Не видела, – сказал ей муж. – Никто на Руси не знает, как лить булат. Я лишь перековывать его могу, но даже это редко какой мастер умеет. Отец научил. Семейная тайна!

– Выходит, куёшь? – обрадовалась Варвара.

– Где ж его найти? Булатный слиток-то… – вновь прыснул Денис.

– А простые сабли куёшь?

– Из уклада[2], ежели помощника дадут.

– Есть юный кузнец. Он – твой подмастерье. Ты учишь его. И ещё учишь меня. Гутарить как рузы и саблей махать. И Инжаня тоже учит меня. Петь хвалу богам.

– Хочешь надолго здесь остаться?

– До лета. Куёшь оружие для деревни?

– Впустую я буду работать. Деревня не сможет себя защитить. Ни от татар, ни, тем паче, от русских. Неужто не разумеешь?

– Разумею… лучше тебя разумею… я видела гибель моей деревни… моей Лайме…

– Так в чём же дело?

– Я мокшава, а здесь живут мокшет. Мы не можем их бросить.

– А как же наша мечта?

– Ждёт немножко…

Денис не сразу ответил. «Зов крови и исконной веры! Никуда ей от этого не деться», – думал он, глядя на свою Варвару-Толгу.

– Что ты вчера делала на керемети? Опять молилась чертям? – поинтересовался он, когда доел завтрак.

– Оз-мору пела!

Денис вспомнил, что это значит это слово.

– Оз-мору? – переспросил он. – Ты разве волховка? А как же Инжаня?

– Хрипит.

– Ты служила богам вместо неё?

– Угу.

Денис опешил. Могло ли такое случиться в христианской церкви? Ну, допустим, охрип поп – и вдруг литургию доверили даже не дьякону, а девице, которую никто из прихожан раньше и в глаза не видел. Чушь какая-то!

– Ах, ты же у меня ворожея! – улыбнулся он жене. – Неужто всю деревню околдовала?

– Я не хотела петь. Они сами попросили.

– Всё понятно, – грустно сказал Денис. – Быть тебе волховкой, когда Инжани не станет. Значит, ты решила навсегда здесь остаться, а не до лета. Чем же ты их всех приворожила? Неужели голосом?

– Брось! Я не гожусь. Оз-авы – это ёнц-авы. Мудрые женщины! Так их иначе зовут. Мудрые они… а я молодая. Совсем молодая. Мне… кемгафксува… ммм… десять и восемь…

– Тебе восемнадцать?

– Ага. Ну, какая же я ёнц-ава?!

– У тебя личико юное, а глаза мудрые. Смерть родных видела и гибель односельчан. Была в несчастливом браке с Паксяем. На семью ненавистного мужа упаривалась в поле. У Путилы прислуживала, унижалась. Столько всего пережила! Взрослая ты уже. А говоришь «какая я ёнц-ава»? Вдруг подойдёшь? Иначе с чего бы Инжаня вздумала тебя учить?

– Брось! – отмахнулась Варвара и пошла к столу, чтобы испечь пачат – толстые блины из пшённой муки…

Ближе к полудню в дом Офтая нагрянула нежданная гостья. Стройная и рослая, со смугловатым остроскулым лицом и локонами цвета морёного дуба, которые выбивались из-под мягкого красного чепца, украшенного речным жемчугом. Прорезь на её панаре скрепляла застёжка-сюльгам с бронзовыми утиными лапками. К поясу были привязаны тонко звенящие бубенчики. В руке она держала кожаный мешок.

Инжаня обвела горенку колким взглядом, остановила его на Варваре и громко произнесла чистым низким голосом:

– Толганя! Вчера вся деревня слушала тебя, открыв рот. Даже боги отвлеклись от своих дел, когда услышали твоё пение. А сегодня ты, значит, скромненько печёшь пачат?

«Так быстро не выздоравливают. Она вчера притворялась больной, чтобы поручить мне Оз-мору, – поняла Варвара. – Но почему Инжаня так спешит?»

Она взглянула в глаза ёнц-аве, пытаясь найти там ответ, но они были какими-то ускользающими, у них даже не было определённого цвета: вблизи зрачка радужная оболочка была светло-карей, у края серо-голубой, а посреди – зелёной.

Странные глаза, неуловимые…

Жрица отвела взгляд от Варвары, улыбнулась лежащему Денису и ткнула пальцем в своё солнечное сплетение.

– Здравствуй. Я Инжаня, – сказала она по-русски.

Тому стало не по себе. От гостьи исходила давящая нездешняя сила. «Ведьма! Истинная ведьма! – со страхом подумал он. – И не хрипит вовсе…»

– Оз-ава хочет с тобой познакомиться, – шепнула ему на ухо жена.

– Денис, – борясь с дрожью в голосе, ответил он.

– Толганя, как ты его лечишь? – поинтересовалась Инжаня, перейдя на мокшанский.

– Как мама учила, – ответила Варвара. – Смешиваю мочу с соком полыни и дёгтем, пропитываю тряпки и прикладываю к его щиколотке. Пить даю настой зверобоя и душицы. Меняю войлок каждый день…

– Этого мало, – хмыкнула Инжаня. – Учить тебя да учить! Сначала нужно изгнать из дома алганжеев, а потом уже лечить ногу. Вот, смотри!

Инжаня развязала горло мешка, вынула полотенце, варёное яйцо, свежее мясо, курильницу и закрученные спиралью побеги вирь-авань руця («платка Вирь-авы» – разновидности папоротника, дымом которого мокшане окуривали больных).

– Угли в печи ещё тлеют? – спросила она Варвару.

Та кивнула, и Инжаня кочергой подгребла в курильницу немного углей, бросила туда папоротник… Когда из чаши пошёл густой пахучий дым, она громко сказала:

– Повторяй за мной, Толганя! Только выше бери, как мы условились, и постарайся не соврать. Впрочем, у тебя верный слух…

Возле чашки она постелила полотенце, положила на него яйцо, кусочек мяса, испечённый Варварой блин – и запела:

Кшу! Кшу!

Аде ярхцама, алганжейхть нолдафт.

Вага тинь ярхцамбяльне.

Вага тинь кшине-салне.

Вага тинь вайне-алне.

Ярхцада, симода, анелятядязь.

Коста састь, ся кигеть ильхнетядязь.

Ильхнетядязь тов, косо тинь учихть, учихть ярхцамаста.

Тосо эряфонц пара, тосо киштихть, тосо морыхть.

Варьда орта алга, сиянь киге, зирнянь седь ланга!

Арда оцю эрьхке потмаксу…»

(Кшу! Кшу!

Айда кушать, напущенные алганжеи!

Вот вам ваша еда.

Вот вам ваши хлеб-соль.

Вот вам ваши масло и яйца.

Ешьте, пейте, угощаем вас!

По какой дороге пришли, по той и проводим.

Проводим туда, где вас ждут, ждут с яствами.

Там жизнь хороша, там пляшут, там поют.

Уйдите под воротами, по серебряной дороге, по золотому мосту!

Идите на дно большого озера…)

Пропев заклятье, Инжаня похвалила Варвару:

– Складно у нас вышло. Мы созданы Шкаем, чтобы петь вместе. Уяснила суть заклятья?

– Ты обманываешь алганжеев. Зовёшь их на дно огромного озера. Мол, идите по серебряной дороге и золотому мосту туда, где вас угостят…

– Вот именно! – довольно улыбнулась Инжаня. – Они уйдут под воду, в хрустальный дворец Ведь-авы. Великая лекарша знает, как с ними поступить…

Инжаня завернула яйцо и блин в полотенце, вышла из дома, добежала до Челновой и выбросила в неё свёрток.

Вернулась она быстро. Не отдохнув, сняла войлок с ноги Дениса, покачала головой и с раздражением произнесла несколько мокшанских слов, из которых ему знакомым показалось лишь одно, да и то срамное.

– Что вы лечить собрались? – он вопросительно посмотрел на жену. – У меня её нет и быть не может.

– «Манда» – это щиколотка по-нашему, – немного смутившись, объяснила Варвара. – Я плохо лечила твою ногу. Так сказала оз-ава.

Инжаня тем временем вытащила из кожаного мешка небольшую склянку, открыла его и налила себе на ладонь вязкую чёрную жидкость с незнакомым запахом. Не резким, не противным, просто чуждым. Так не пахло ни одно растение, ни одно животное, ни одно известное Варваре вещество.

– Это средство привозят издалека. Оттуда, где всегда жарко, где пески и солёные озёра. Когда начнёшь учиться у меня, передам тебе все свои секреты. Заниматься будем подолгу, каждый день, – ёнц-ава вздохнула. – Мне, Толга, надо успеть тебя подготовить.

Варвара удивилась: «Ещё не старуха, а будто умирать собралась. Чем же она больна?» – но говорить об этом не стала.

– Кто же меня изберёт ёнц-авой в мои годы? – спросила она. – Разве обычай это позволяет?

– Обычай можно нарушить.

– Только вчера за это казнили Пулукша… – возразила Варвара.

– Что нельзя ему, то можно нам с тобой, – улыбнулась ей Инжаня. – Ты ведь поняла: я вчера хрипела нарочно. Нужно было показать людям, что ты станешь достойной мне заменой. Раньше я обучала другую женщину, Нуянзу, но её с тобой не сравнить. От тебя глаз не оторвёшь, и твой голос слышат боги. Я научу тебя им владеть.

Варвара в полной растерянности плюхнулась на скамью рядом со столом и долго сидела, обдумывая сказанное ёнц-авой, а Инжаня направилась к эзему и начала выверенными движениями пальцев массировать ногу Дениса, втирая в неё чёрную мазь и напевая неизвестное Варваре заклинание.

– Хватит прохлаждаться! – сказала она, закончив петь мормацяму. – Пой вслед за мной, Толганя!

Инжаня ворожила над Денисовой щиколоткой не меньше часа. «Как приятно! – радовался он. – Ведьма будто заново лепит мою лодыжку. Кстати, у неё взрачное лицо, очень красовитое… По молодости красавицей была, но всё равно в ней есть что-то леденящее душу».

Наконец, она стёрла пот со лба и строго посмотрела на Варвару:

– Толганя, оборачивай мужнину щиколотку войлоком! Завтра отведём твоего супруга в баню. Там пропарим ему ногу с травами. А сейчас пошли отсюда. Посмотришь свой новый дом.

Инжаня схватила метлу, которая пылилась в сенях у инь-ати, поймала в его курятнике старую рыжую курицу и повела Варвару в её новое жилище.

– Там дочки и зятья Офтай уже всё убрали, выкинули хлам и мусор на шукша пря[3]. Покормили Хозяина мусорной кучи и помолились ему, чтоб твой муж поскорее выздоровел. Два тулупа вам на зиму принесли… Подмети пол ещё раз пол и оставь метлу в углу сеней, чтобы приманить Куд-аву, – по пути наставляла её Инжаня.

Войдя во двор, она первым делом повела Варвару к хлеву.

– Здесь корова. Зовут Вияной. Подарок общины. Красная, как полагается. Пейте её молоко. Весной умывайтесь им, чтоб змея кого-нибудь из вас не укусила.

– Чем же мы будем эту Вияну кормить?

– Плохо ты о нас думаешь! – рассмеялась Инжаня. – Зятья Офтая уже привезли вам сено. На зиму хватит. Посмотрела корову? Ну, а теперь пошли в избу.

Дом, где ещё вчера жил Пулукш, стоял недалеко от берега Челновой. Покойный хозяин за ним не ухаживал: в соломенной крыше не хватало снопов, а нижний венец сруба замшел и побелел от грибка… Новенький бычий пузырь в окошке лишь подчёркивал запущенность избы.

Варвара с ужасом представила себе, какая грязь и какой беспорядок царили здесь ещё вчера, до прихода родственников Офтая. Инжаня словно бы прочла её мысли.

– Такой он был, этот Пулукш! – вздохнула она. – И для общины бесполезный, и себе не нужный. Родни у него не осталось, а жениться он не мог: был хоть и молод, но неспособен к продолжению рода. Я проверила, дала ему один раз. Тоска да печаль! Одиноко он жил, грустно, вот и плюнул на всё – и на себя, и на нас, и на богов, и на обычаи… Дом у него хороший, только нижний венец загнил. Зятья Офтая поменяют его весной: они умеют поднимать сруб. Крышу на днях починят.

Инжаня открыла дверь дома и приказала:

– Толга, возьмись за косяки!

Проскользнув под рукой Варвары, оз-ава выпустила в сени курицу и дала Варваре метлу: «Заходи, Толганя!» Сама же начала плясать в сенях и бормотать: «Равжа кранч оцюняста тумаса! Ванок кудсь!»

– Это ведунда корхтафтома, – пояснила она, закончив шептать заговор. – Ворон Вярде Шкая теперь будет охранять твой дом от злых чар, а Куд-ава – от пришельцев из Тона ши.

Варвара, услышав слова «твой дом», зажмурилась и затрясла головой.

– Тебе плохо стало? – участливо поинтересовалась Инжаня.

– Каким бы Пулукш ни был… – ответила Варвара. – Это был человек. Он жить хотел. Вы его утопили, чтобы отдать нам с мужем его избу?

– Нет, – раздражённо ответила Инжаня. – Мы это сделали не ради вас. Пулукш постоянно преступал наши древние законы.

– Ночью мне приснилось, что Ведь-ава обернулась огромным водным червём, утащила этого Пулукша в свой подводный дворец и там медленно его жрала. По кусочкам. Живого!

– Нельзя быть такой чувствительной! Иначе ты не сможешь совершать озказнет.

Варвара растерянно молчала, думая, как ответить.

– Толга! – снисходительно продолжила Инжаня. – Ты скоро станешь оз-авой, даже если этого не хочешь. На один из свиных дней я поручу тебе принести жертву Ведь-аве, проверю силу твоего духа. Назову трёх-четырёх человек, и одного из них ты выберешь сама. Его свяжут, и ты его заколешь, а потом утопишь тело в проруби.

– Значит, ты всё-таки убила Пулукша перед тем, как утопить? – с облегчением прошептала Варвара.

– Да, я перерезала Пулукшу горло священным ножом. Ты в это время пела, как глухарь, и ничего вокруг не видела.

– Я молила Ведь-аву о зачатии…

– Думаешь, я не догадалась? И всё же зря ты тогда не смотрела на меня. Будущей оз-аве надо научиться властвовать над своими чувствами. И ещё нужно уметь взглядом и мыслью подавлять волю жертвы, чтобы она не вопила и не билась перед смертью… чтобы тихо принимала свой конец.

– Мне страшно даже представить такое. Я не смогу стать оз-авой.

– Сможешь! – усмехнулась Инжаня. – Я ещё многому тебя научу. Ты будешь читать сёрму[4] мокшанских оз-ав. Ты станешь так прятать свои мысли, что никто не сумеет прочесть их по твоим глазам. Ты будешь видеть грибы, даже если они скрыты так глубоко под листвой, что их никто не замечает. Перед тобой не устоит ни один мужчина, даже сам белый оцязор…

– Зачем мне царь? У меня уже есть Денясь.

– Вдруг захочешь что-нибудь разведать? В постели мужики болтливы! Нельзя отказываться ни от одного дара, любой может пригодиться. Но о самом ценном из них я тебе пока не скажу. Этот дар – в старом венике, что лежит в моей бане. Когда настанет время, беги туда и хватай его.

– Зачем?

– Увидишь, – хмуро сказала Инжаня. – Устала я с тобой калякать, Толганя! Нездоровится мне. Пойду домой, подремлю. Ты тоже хорошенько выспись. Завтра буду у вас рано. Поведём твоего Дионисия в штама куд[5], попарим его там, изгоним из него болезнь.

Из избы Пулукша они вышли уже затемно. Вечер был безветренным. Из сарая, что стоял на другой стороне двора, доносилось стрекотание сверчка. Громадная, кровавая, изрезанная ветвями прибрежных ив луна поднялась над рекой Челновой, багряня гладь воды и лёгкий туман над ней.

– Какая красота! – ахнула Варвара.

– Да, нечасто такое увидишь, – сухо согласилась Инжаня.

– Это к войне, говорят…

– Здесь и так нескончаемая война. Офтай мне говорил, что у тебя не осталось родных.

– Перебили татары… – хмуро вздохнула Варвара.

– Прости, не хотела тебя расстроить. Просто не понимаю тех, кто рвётся воевать. Офтай сказал, что твой муж хочет стать царёвым служилым.

– Правду сказал.

– А о тебе Денясь думает? Убьют его – и ты одна останешься. Или того хуже – с детьми на руках…

Варвара не ответила. Отвернувшись от Инжани, она быстрым шагом пошла в сторону дома Офтая.

Звуки сверчка становились всё тише. На полпути Варвара вздрогнула: за спиной послышался шорох. Кто-то раздвигал ветви кустарника. Зверь? Она оглянулась. Никого! Прислушалась. Тишина! Нет, не зверь. Значит, человек. И явно не друг, раз прячется… Что делать? Бежать? Нет! Всё равно ж догонит, если это насильник.

Постояв несколько мгновений, она собралась с духом, сжала кулаки и направилась к кусту. Оттуда выкатился чёрный колобок и понёсся по тропинке куда-то к реке. Варвара тоже побежала.

«На ребёнка непохоже. Скорее, невысокая женщина. Или девушка. Зачем она за мной следила?» – недоумевала она, мчась к избе Офтая.

– Мне страшно! – закричала Варвара, влетев в клеть. – Мне страшно, Денясь! Какая-то баба кралась за мной.

– Может, Инжаня? От ведьмы всё можно ожидать.

– Брось! Инжаня рослая и длинноногая. Ещё выше, чем я. Эта же, как бочонок, и ножки у неё короткие, кривые.

– Может, она тебе повержилась?

– Да нет…

Офтай с молчаливым любопытством следил за их порывистым, беспокойным разговором и, наконец, спросил:

– Толга, вы за глаза ругали Инжаню? Я два раза слышал её имя.

– Нет, Пичаень Офтай! Не о ней была речь. За мной кто-то следил. Какая-то толстая маленькая женщина. Или, может, ребёнок. Не знаешь, кто это мог быть?

– Откуда? Деревня у нас большая… Одно только скажу: всегда возвращайся засветло. А ещё лучше, пусть Денясь тебя везде встречает и провожает.

– Когда ещё он сможет! – усмехнулась Варвара.

– Когда выздоровеет, вестимо, а до того вообще никуда не ходи.

– А как же Инжаня?

– Подождёт… Выпей позы, она успокаивает. Выпей и ложись. Спать пора.

----

[1] Испагань – город Исфахан в Иране.

[2] Уклад – кричное железо с цементированной (науглероженной) поверхностью.

[3] Шукша пря (мокш.) – мусорная куча.

[4] Сёрма (мокш.) – древнее письмо на основе магических иероглифов (тештькс).

[5] Штама куд (мокш.) – баня. Дословно – «дом для мытья».

Глава 17. Тайна банного веника

Варвара проснулась от перебранки, которая разразилась за столом при свете лучины.

– Почему не ешь, Пичаень Офтай? Тебе нужно позавтракать, – твердила Инжаня, намазывая пачат лесным мёдом.

– Я сыт, – отвечал дед.

– Что ты поел?

– Шонгар ям с мясом барашка.

– Когда?

– Перед твоим приходом.

– Покажи кашу. Или горшок из-под неё.

Дед встал, заглянул в устье печи, прошёлся по избе… но остатки пшёнки с бараниной не отыскал.

– Так я и думала! – всплеснула руками Инжаня. – Тебе приснилось, что ты поел. Видно, переутомился за три дня: явь со сном путаешь. Ну-ка, бери ещё блин и мажь погуще!

– Ешь-ешь, дедушка! – ещё не встав с лежанки в кершпяле, поддакнула Варвара. – Не было у нас ни каши, ни мяса барашка.

– Садись к нам, – позвала её Инжаня. – Ты вчера много пачат напекла, молодец! Сейчас ничего готовить не надо, и это кстати. Зятья Офтая уже топят баню. Правда ведь? – она легонько щёлкнула по лбу задумавшегося инь-атю.

– Да-да, я вчера распорядился, – встрепенулся тот.

– Как позавтракаем, так сразу и поведём твоего мужа париться,– продолжила Инжаня, повернувшись к Варваре. – Мёд с собой прихватим. И больному лодыжку полечим, и сами натрёмся, чтоб наши тела стали соблазнительнее. Мы ведь с тобой ещё не старые. Правда, Толганя?

– Тебе, наверное, ещё нет сорока?

– Ошиблась! Сорок шесть будет этой зимой.

– А смотришься моложаво. Мне бы так выглядеть в твои годы! Здоровьем тебя боги не обделили. Почему же намекаешь, что умирать собралась?

– Умру я не от старости, – ответила Инжаня. – Тебе не надо знать, от чего. Как только узнаешь о моей смерти, сразу же беги в мою баню. Помнишь, что там надо сделать?

– Найти в парилке самый старый тяльме… – неуверенно сказала Варвара.

– Вот-вот. И смотри не перепутай! Там будут другие веники, на вид ещё более обтрёпанные. Их не бери: это обманки. Хватай тот, что лежит под окном.

– Что это мне даст?

– Узнаешь. Корми мужа – и пойдём изгонять из него болезнь. Потом сразу же заселитесь в свою избу.

– Страшно мне там будет. Пулукш так мало пожил…

– Ты петухам головы рубила? – засмеялась Инжаня.

– Но человек же не петух…

– Оба живые существа. Жить хотят, а убивать приходится, – вздохнула Инжаня. – Мама при тебе хоть раз проводила озказне?

– Нет. Она не хотела, чтоб я их видела.

– Она тебе говорила, зачем нужны эти жертвоприношения?

– Чтоб умилостивить богов?

– Не только, Толга!

– Чтоб люди обычаи не преступали?

– Какая же ты наивная! – ухмыльнулась Инжаня. – Это власть, девочка! И ещё проверка силы твоего духа. Учить тебя да учить!

Оз-ава замолчала и принялась рассматривать лицо собеседницы. Оно было растерянным и застывшим, лишь губы еле заметно тряслись… Подождав немного, Инжаня спросила:

– Мужу хоть не рассказала о том жертвоприношении?

– Нет.

– И не говори… Но хватит болтать! Печь в бане уже остывает. Буди мужа, а то он заспался.

Та растолкала Дениса, принесла ему пшённые блины с мёдом. Как только он поел, Варвара и Инжаня подхватили его под руки и вывели во двор. Солнце уже выглянуло из-за полосы далёкого леса, но пожухлая трава была ещё влажной от росы. Денис справил нужду, и все трое пошли к бане Пулукша.

Жители деревни посмеивались, глядя на шестипудового мужика, прыгающего на одной ноге в обнимку с двумя женщинами.

– Запомни на будущее, – по дороге учила Варвару Инжаня. – Воду для пара бери из трёх родников, а ветки для тяльме – с трёх берёз. Парить больного надо трижды, и после каждого раза он должен переступить через веник…

В предбаннике у Пулукша стены были покрыты сажей и пахли плесенью: доски прогнили и покрылись белыми пятнами грибка. Инжаня первой разделась и распустила волосы, не стесняясь Дениса. Он невольно залюбовался её сильным гибким телом с высокой, как у девушки, грудью. «Как же красива эта ведьма! Глянуть бы на её колдовские пляски сейчас», – шепнул он жене, забыв, что оз-ава понимает русскую речь.

– Ведьма, говоришь? Пусть будет так! – сказала Инжаня по-русски, нисколько не коверкая слова.

Она скрестила руки и плавно их развела, откинув голову назад и сделав на цыпочках полный оборот. Затем строго посмотрела на молодую пару:

– Полюбовался? Хорошего понемножку! Чего мешкаете-то? Ждёте, когда печь остынет?

Варвара поспешно сбросила с себя одежду. Денис же медлил, смущался…

– Ты чего стесняешься? – усмехнулась жена, глядя на него. – Никак выздоровел?

– Раздевай его, Толга! – подбодрила её Инжаня. – Пусть не робеет.

Варвара стянула с мужа сапоги, рубаху и портки. Инжаня бесцеремонно осмотрела Дениса с головы до ног и захохотала:

– Так вот, Толга, почему ты за него так уцепилась!

Варвара оцепенела и покраснела.

– Инжаня… – промямлила она.

– Без тебя знаю, как меня зовут.

– Не за это же я его люблю.

– И за это тоже, – Инжаня перешла на мокшанский. – Учись быть честной перед собой. Кстати, твой муж ведь воевать собрался?

– К чему ты это спросила?

– В битвах всякое может случиться, и смерть – не самое худшее из зол. Денясь может стать беспомощным калекой и даже скопцом. Будешь ли ты тогда по-прежнему его любить? Не спеши отвечать. Всегда говори себе правду, даже такую щекотливую.

Варвара задумалась. Инжаня молча стала ждать её ответа.

– Уговорю его не идти на ратную службу, – наконец, сказала Варвара.

– Вот-вот! – улыбнулась ей Инжаня. – Попытайся, попытайся! А теперь бери мужа под локоток.

Сказав это, она запела: «Дева с серебряными волосами! Горячим паром обдай нас, дымом покрась нас, золой покрой нас!» Варвара тихо и смущённо вторила ей.

Затем они ввели Дениса в парильню с чёрными от сажи стенами и усадили на полок. Инжаня влила в кадку с водой ведро позы, сбросила туда кочергой раскалённые камни, опустила в шипящую воду пучки сухих трав – и все трое утонули в горячем душистом паре.

Он уже начал остывать, когда оз-ава поднялась с полка.

– Хватит! Как бы сердце не прихватило: я всё-таки уже не девочка.

– Я хоть и моложе, но тоже долго не выдерживаю, – созналась Варвара.

– Вижу по твоим глазам. Пошли отсюда, Толганя! Охолонём в реке.

Они взяли Дениса под руки и, перепачканные, повели его к мостику, на котором Пулукш стирал одежду и удил рыбу. Зачерпывая ведром холодную речную воду, Варвара отмыла мужа от сажи.

– Поплаваем! Сигай в Жолняму! – скомандовала Инжаня. – Здесь глубоко, не расшибёшься.

Река была ледяной от ключей, однако Варвара два раза донырнула до дна. В прозрачной воде было хорошо видно её спину.

– Какая же чистая наша Жолняма! – радостно воскликнула Инжаня. – Даже у дна тебя видно. Ты, Толга, прямо Ведь-ава! Сложена, как богиня, и кожа бела, словно молоко. Только золотого очелья и серебряного пояса недостаёт.

– Ладно тебе! – засмущалась та. – Нашла с кем меня сравнивать. Ты когда-нибудь видела Деву воды?

Инжаня прыгнула в Челновую и уже там ответила.

– А вот видела! Потому и сравниваю. Лица у вас разные, а вот тела не отличишь. Даже изъян один – ноги тонковаты.

– А вот мой Денясь не видит в этом изъяна, – надула губы Варвара. – Говорит, женщина не должна выглядеть как лошадь-тяжеловоз.

– Может, он и прав. У богини ведь ноги такие же, как у тебя. И волосы, кстати, тоже светлые. Только у Ведь-авы они всегда сухие, сколько бы она ни ныряла. Запомни это, и ты её легко узнаешь.

– Думаешь, я когда-нибудь её встречу?

– Тебе же являлась Вирь-ава. Вдруг и Деву воды когда-нибудь увидишь? – заговорщически подмигнула ей Инжаня.

«Пошутила или на что-то намекает?» – засомневалась Варвара. По пути к бане она всё время оглядывалась на реку: вдруг оттуда выйдет белокурая владычица воды?

В парильне Инжаня вытащила из кадки веники и сбросила в неё второй камень. Поднялся пар, уже не такой горячий, как первый. Он не жёг кожу Варвары и не заставлял её сердце мелко биться.

– Давай, Толганя, хлестать твоего мужа! – скомандовала ёнц-ава. – Потом ещё друг друга отстегаем – и опять в речку!

В парильне заметались мокрые берёзовые ветви, роняя листья на полок и на спину Дениса. «И Рая никакого не надо!» – радовался он.

После третьего пара Инжаня бросила тяльме в печь, чтобы там истлела болезнь. В предбаннике она отдохнула, достала из мешочка склянки, смешала их содержимое с мёдом и начала втирать в щиколотку Дениса. Подвывая как волчица, она вполголоса выводила заклинания и повторяла после каждой мормацямы: «Подпевай, Толганя!»

– Что так тихо поёте? – полушутя спросил Денис.

– За баню боимся, – засмеялась Инжаня. – Как запоём вдвоём во весь голос – так и развалится она.

Инжаня колдовала над ногой Дениса, пока не стала мокрой от пота.

– Теперь натри меня мёдом, Толга! – сказала она, в изнеможении присев на скамью. – Потом я тебя…

Выбившись из сил, они расположились обе стороны от Дениса и принялись пить холодную брагу.

– Тебя муж ни в чём не заподозрит? – осторожно поинтересовалась Варвара.

– «Удава – равжа ава»[1], – вздохнула Инжаня. – Первого мужа зарезали, второй умер от жара и кашля, третий от лифкста… а меня зараза не берёт.

– Трёх мужей похоронила… А сколько детей у тебя?

– Ни одного. Так и не зачала, сколько ни молила Ведь-аву.

– Как же ты теперь живёшь? Без сыновей, без мужа…

В ответ Инжаня лишь усмехнулась.

– Пошли на воздух, Толганя! – сказала она.

Оставив Дениса лежащим в предбаннике, Инжаня и Варвара вышли во двор, прихватив по ковшику позы.

– Теперь каждый день будешь греть ведро воды, – сказала Инжаня, присев на скамейку. – Как закипит, бросай туда травы. Когда чуть остынет, пусть твой муж опускает туда ногу и терпит, сколько сможет.

– За травами к Офтаю сходить?

– Нет, ко мне. Тут шагов триста, не больше.

– О каких пришельцах из Тона ши ты вчера говорила?

– Владыка Тона ши сочувствует горящим вайме колдунов и разрешает им посещать по ночам наш мир, воплощаться в мужские тела и овладевать красивыми женщинами. Поэтому-то я и поставила метлу в ваши сени, поэтому-то и заманила в избу Куд-аву. Она будет тебя охранять…

----

[1] «Удава – равжа ава» (мокш.) – «вдова – чёрная женщина». Женщина, похоронившая больше двух мужей.

Глава 18. Побег из мира мёртвых

Лёгкая лодка везла Мину по реке, где вместо воды текла чёрная смола. Справа к урезу примыкала угрюмая каменистая равнина. Левый же берег был крутым и скалистым, а на острове за ним мерцали огненные всполохи.

Дул ровный ветер, настолько горячий, что Мина перестал чувствовать, как леденеет его плечо. Судёнышко, врезаясь носом в жидкую смолу, поднимало невысокие волны, и из-под поверхности реки то здесь, то там показывались… нет, не концы коряг и не стебли водной травы, а острия кинжалов и копий. Лодка иногда натыкалась на них, однако они не могли не только повредить, но и даже поцарапать её корпус.

Неба над головой не было. Остров, равнину и реку накрывал купол, грубо вытесанный из бурого камня. При виде его Мину посетила страшная догадка, которую он тут же стал гнать от себя. Ведь ни его ум, ни всё его существо не могли с ней смириться.

Управляла лодкой девушка – ладная и стройная, но с лицом тёмным, безобразным и хищным, напоминающим совиное. Она улыбнулась Мине, заметив, что тот очнулся и открыл глаза.

– Где мы? – спросил он.

– Это Равжа ляй, – задушевно ответила девушка.

– Чёрная река? Мы плывём в Тона ши?

– Да, Пиняй! К мосту, который туда ведёт.

– Ты Кулома?[1]

– Да, Пиняй!

– Я умер? – никак не мог поверить он.

– Первый раз, но и вторая твоя смерть не за горами. Ты будешь убит ещё раз, как только окажешься перед владыкой Тона ши. Твоя вайме полностью освободится от тела, и мы им полакомимся.

– Что со мной будет дальше?

– Ты ведь колдовал, Пиняй. Значит, твоя вайме будет гореть. Как у всех колдунов, самоубийц, пьяниц… Однако у всего есть хорошие стороны, даже у огненных мук. Тебе разрешат по ночам превращаться в змея из холодного пламени. В этом облике ты сможешь на время покидать Тона ши, вползать в покои спящих женщин, даже цариц, а затем воплощаться в тело мужчины и овладевать ими…

– Велика радость! – хмыкнул Мина. – Неужели я никогда не встречусь с женой, отцом, матерью?

– Почему же? Когда-нибудь тебя помилуют, и тогда ты поговоришь с вайме своих родных. И твоей Полё тоже.

– О каком помиловании ты говоришь? Я ведь никогда не колдовал. Никогда!

– Это ты объяснишь Ему. Может быть, тебе удастся Его убедить.

– Кому Ему?

– Будто не понимаешь?

– Живому мертвецу, закованному в железные латы?

– Какой ты догадливый, Пиняй! – рассмеялась спутница. – Да, мы плывём к Мастор-ате, владыке Тона ши. Слово за слово, а мы уже прибыли…

Она причалила лодку к пологому берегу, помогла Мине сойти на сушу и за руку повела его к узкому верёвочному мосту, который раскачивался на ветру.

– Осторожно, не свались! – предупредила его Кулома. – Если упадёшь в Чёрную реку, она поглотит не только твоё тело, но и твою вайме. Так что крепче держись за меня. Помни, что смерть – ещё не самое страшное.

Она пошла по полуистлевшим доскам моста, одной рукой хватаясь за верёвочный поручень, а другой прижимая к себе Мину.

– Не оступись, – сказала Кулома. – А то не знаю, удержу ли я тебя.

Их лица обдувал ветер, который становился всё горячее по мере приближения к Тона ши. Мост раскачивался всё сильнее, и Мину всё больше охватывал ужас, с которым не мог совладать рассудок.

«Так ли страшно небытие по сравнению с огненными муками? – шептал он сам себе. – Если меня поглотит Чёрная река, я просто перестану думать, чувствовать, ощущать этот мир. Мне уже никогда не будет больно. Надо ли этого бояться?» Однако безотчётная страсть к существованию пересиливала шёпот разума.

Они подошли к крутому берегу Чёрной реки, и на фоне оранжевых языков пламени Мина увидел чёрный силуэт богатыря, держащего на коротких поводках трёх омерзительных псов.

– Это Мастор-атя? – спросил Мина.

– Что ты! Это всего лишь страж. Он не позволяет покойникам сбежать в мир живых.

Они пошли в направлении всполохов, которые вырывались из-под земли и освещали каменистую почву, опутанную тёмными корнями гигантского дерева, ствол которого виднелся у горизонта.

– Это Великое древо, которое соединяет миры, – пояснила Кулома. – В мире живых его именуют Древом жизни, а здесь, у нас – Древом смерти. Оно поможет тебе добраться до обиталища Мастор-ати.

Вокруг Древа смерти порхали призрачные создания с зеленоватыми крыльями, немного похожие на бабочек.

– А это вайме людей, – сказала Кулома.

– Среди них летает и моя Полё? – спросил Мина.

– Конечно.

– И мама, и отец? С ними сейчас можно поговорить?

– Пока нет, Пиняй. Они тебя не услышат. Поговоришь, когда станешь таким же, как они, и отбудешь наказание.

От жара подземного огня у Мины размякло окоченевшее плечо, и из раны высунулся толстый конец морозной иглы.

– Долго ещё идти?

– Когда-нибудь придём, – ответила Кулома. – Куда тебе торопиться? Умереть второй раз всегда успеешь. Посмотри лучше на красоту вокруг нас.

Она на минуту остановилась, чтобы полюбоваться языками пламени, зелёными бабочками и переплетением сочащихся кровью корней. В этот момент Мина осторожно вытянул иглу из плеча и поскорее спрятал её в кожаный мешочек, привязанный к поясу. Кулома ничего не заметила.

«Они не всеведущи! Их можно обмануть», – обрадовался Мина.

Наконец, Смерть подвела его к гигантскому кратеру, который казался бездонным. Из него тянуло студёным воздухом. Угнетающий зной ушёл, но Мину это не обрадовало. Раньше он почти не чувствовал мороза, исходящего от иглы в кошельке. Теперь же тело опять начало коченеть.

Мина посмотрел вниз. Багряно-коричневые корни Древа смерти густо опутывали стены чудовищной ямы.

Нет, бездонной она не была. Где-то в глубине круглилась затенённая площадь, до которой можно было добраться, прыгая по корням. Мина хотел было устремиться вниз, но Кулома его удержала.

– Куда спешишь? Тебе надо ответить на вопросы Мастор-ати.

– Какие ещё вопросы?

– Узнаешь. После каждого правдивого ответа я разрешу тебе прыгнуть один раз.

Мина подошёл в краю ямы, и тут же раздался зычный старческий голос:

– Как тебя зовут?

Мина задумался. Вопрос был не таким простым, каким мог показаться. «Если я назовусь христианским именем, Мастор-атя спросит, почему же после смерти я попал в Тона ши, а не в Рай или в Ад. Нет, здесь я не Мина!»

– Пиняй, – произнёс он.

– Благоразумный ответ, – прозвучал старческий голос.

Кулома позволила Мине сделать прыжок и сама спустилась за ним.

– У тебя остались живые родственники? – спросил старик.

– Наверное, есть где-то, но я о них ничего не знаю. Братьев и сестёр у меня не было. Отец, мать, жена и дочь умерли от моровой язвы. Я тоже болел, но выжил.

– Честный ответ.

Кулома вновь разрешила Мине прыгнуть.

Они преодолели половину расстояния до дна кратера, когда прогремел вопрос, который Мина со страхом ждал:

– Ты колдовал?

– Я никогда не учился колдовству и не собирался им заниматься. Лишь однажды воскурил грибы в древнем каменном сосуде и пропел Оз-мору. Решай сам, можно ли это считать колдовством.

–Что повлёк за собой твой поступок?

– Прилетела ледяная муха…

– Это была не муха. Древние боги северного ветра и трупной скверны слились воедино, приняв её облик. Их разозлила твоя глупая попытка ворожбы…

– Я не колдовал.

– Хочешь сказать «не хотел колдовать». Однако неосознанная попытка тоже наказуема. Годок ты всё-таки помучаешься в огне. Теперь спускайся ко мне, и я навсегда освобожу твою душу.

Теперь Мина спускался уже один, без Куломы, и, наконец, оказался на тёмной площади, покрытой склизким замшелыми камнями. Посреди неё на гранитном троне сидел высокий старик в блестящей кольчуге. Одна рука его лежала на поручне, а другой он держал бердыш, похожий на стрелецкий. За его спиной белели человеческие черепа и кости – остатки пиршества хозяев Тона ши.

– Ну, вот и настало время твоей второй смерти, – сказал Мине Мастор-атя. – Не бойся. Ты вознесёшься на новую ступень бытия. Годок погоришь, а затем встретишься с родными и односельчанами. Со всеми, кто тебе был дорог. Клади голову на плаху!

Живой мертвец встал и поднял бердыш. Мина, однако, не послушался его. Он стремглав подскочил к Мастор-ате, выхватил из кошелька морозную иглу и вогнал между звеньев его кольчуги.

«Будь что будет!»

Он отскочил от Мастор-ати в ожидании, что тот бросится на него. Однако властелин Тона ши даже не пошевелился. Он застыл с занесённым над головой бердышом, превратившись в ледяную статую.

Мина бросился к стене кратера и устремился вверх по корням. Сделал он это вовремя: не успел он выбраться, когда начался ливень – такой сильный, какого никто не видел в его родных краях. Яму затапливало водой, которая быстро застывала. Слой за слоем её заполнял молодой прозрачный лёд.

Дождь шёл по всему пространству Тона ши. Вместо всполохов огня над землёй поднимались столбы пара. Однако продолжалось это недолго. Всё вокруг остывало. Горячие ещё недавно камни покрывались кожей изо льда.

Мина что есть мочи понёсся к мосту, понимая, что весь загробный мир скоро затянется скользкой ледовой коркой, по которой будет невозможно не то, что бежать, но и даже ползти.

Ни страж, ни собаки не двинулись в сторону удирающего из Тона ши человека: их, как змеи, обвили корни Древа смерти.

Мина вскочил на полуистлевшую доску и, ухватившись за верёвку, пошёл над чёрной водой. Он миновал мост и задумался, откуда мог взяться ливень глубоко под землёй.

«Это магическое вмешательство, – понял он. – Вмешательство кого-то более могущественного, чем и Мастор-атя, и его подземный огонь. Кого же? Вода сильнее огня, сильнее камня, сильнее смерти. Сказания говорят, что она – первоисточник всего сущего. А кто в нашем мире властвует над водой?»

Мина был поражён своей догадкой. Ведь-ава! Но почему она вызволила его из загробного мира? Зачем он понадобился владычице воды?

Мина вышел на пологий берег, оглянулся и стал с наслаждением смотреть, как леденеет царство мёртвых и застывает страшная Чёрная река, и как в лодке, накрепко вмёрзшей в затверделую смолу, беспомощно машет руками Кулома, везущая в Тона ши очередного покойника.

Плечо у Мины вновь начало ныть и коченеть, хотя в нём уже не было морозной иглы. Мина подошёл к краю реки, пощупал носком сапога чёрную корку, помахал Смерти на прощание, развернулся и побежал в сторону светящейся бреши в каменном своде подземного царства. Это был выход в мир живых…

----

[1] Кулома (эрз., мокш.) – смерть.

Глава 19. Клятва на липовом поленце

От бани до избы покойного Пулукша было шагов пятьдесят, не больше. Однако тропинка между ними была узкой и заросшей пожелтевшим, отжившим свой срок бурьяном и репейником.

Доведя Дениса до избы Пулукша, Варвара и Инжаня уложили его на настил в кершпяле и с одежды начали снимать репьи и клещей.

– В доме так чисто! – порадовался он.

– Снохи Офтая убрались, потом ещё и твоя Толганя, – ответила Инжаня.

– Кто здесь раньше жил?

– Старичок один. У него не было родни. Никого! Он помер, и теперь этот дом – ваш. И огород тоже… а вот пашенная земля кузнецу и знахарке не надобна. Она общине отошла.

– Ты селишь нас в выморочную избу? – ужаснулся Денис.

– Я очистила её заклятьями.

– Надо бы ещё попа пригласить.

– Где я тебе его возьму? – засмеялась Инжаня. – Мы с Толгой сделали всё, что нужно. Мормацямы спели, курицу запустили, красную корову в хлев поставили, метлу принесли из дома Офтая… Не нужен здесь никакой поп! Моих заклинаний достаточно.

Она строго посмотрела на Варвару:

– А теперь, Толганя, побежали ко мне. За травами для твоего мужа.

Они ушли. Денис ещё долго скучал, лёжа на жёстком эземе, пил оставленную Варварой брагу и рассматривал потрескавшиеся потолочные балки, где разворачивался смертный бой. Осы шныряли от щели к щели, выискивая забившихся туда мух. Найдя, выгоняли их, жалили и уносили на прокорм своим личинкам.

«Нет такой щели, где муха сможет заховаться от хищной осы. И нет такого места, где человек сможет спрятаться от хищного человека…» – размышлял Денис…

Его жена вернулась ближе к вечеру с мешком сухих трав в руках.

– Ну, наконец-то! – обрадовался он. – Что вы так долго делали с этой ведьмой? Бражку пили?

Варвара надула губы. Она уже успела привязаться к циничной, но обаятельной и расположенной к ней жрице.

– Никакая Инжаня не ведьма. По-вашему она… священница.

– Священниц у нас нет, – засмеялся в ответДенис. – Есть попадьи, но они в церквах не служат и не поют. Инжаня твоя – не священница, а волховка.

– Она сильная женщина. Сильная духом. И собранная. У неё так чисто, так уютно! А живёт ведь одна, несчастная.

– Несчастная? Ой, ли! – ухмыльнулся Денис. – Есть, наверное, кому помочь по хозяйству. Хахалей хватает. Видно ж по ней.

– И ты б её хахалем стал! В бане. Ежели бы меня рядом не было, – полушутя, но с всё же с упрёком сказала Варвара.

– Брось! – обиженно ответил Денис. – Ну, полюбовался на неё чуток, а ты уж заревновала. На пустом месте. Инжаня нам в матери годится. Ей сколько лет? Сорок будет?

– Сказала, сорок шесть.

– Ну, и как бы я смог стать её полюбовником? Кстати, чем она несчастна-то?

– Трёх мужей похоронила…

– Ты ненамного отстала, хотя тебе всего восемнадцать, – поддел жену Денис.

– Бесстыжий! – вспылила она. – Разве я виновата, что нет моей деревни? Разве желала гибели Паксяю? Я его не любила, но не изменила ни разу! А для тебя я сколько сделала! Сколько сделала, лишь бы не потерять, лишь бы не похоронить!

– Прости. Не хотел сделать тебе больно. Я и вправду жив благодаря тебе.

– Остаёшься здесь? – Варвара почувствовала его слабину и решила надавить. – Куёшь для деревни оружие? Да, Денясь?

– Да, Толга! – он сам, не по её просьбе, назвал жену языческим именем. – Не хочу, чтобы ты на меня злилась. Не уедем отсюда, пока не выкую для всех сабли и перья. Обещаю. Я ведь люблю тебя.

– Наконец-то! Услышала! Пякпяк ждала этих слов! – обрадовалась Варвара и начала нетерпеливо целовать мужа…

Разве могли они, увлечённые друг другом, заметить в открытом волоковом окошке невзрачное лицо? Неказистая молодая женщина завистливо зарилась на точёное белокипенное тело, которое как снеговик возвышалось над лежащим на спине Денисом. Она жадно прислушивалась к стонам Варвары, всматривалась в колыхание её крупной крепкой груди, что-то тихо и злобно бурча себе под нос.

Когда же Варвара со счастливой улыбкой повалилась на настил рядом с мужем, подглядчица пробубнила: «Ну, ничего, Толга! Ну, ничего, певунья! Подожди! До зимы недолго осталось». Она ещё немного постояла возле окна, а затем побежала прочь, так и оставшись незамеченной…

Варвара отдохнула рядом с Денисом, нехотя поднялась, покормила его и перекусила сама. На дворе уже начало темнеть, но она всё равно побежала к Инжане: ей не терпелось поделиться с волховкой своей радостью.

Она присмотрелась к Инжаниному окну, затянутому мутноватой слюдой. «Не волоковое у неё окошко и даже не с бычьим пузырём. Слюдяное, как у баяр-авы! На широкую ногу оз-ава живёт. Выгодное у неё занятие, стало быть».

Подсвечник стоял недалеко от оконной рамы, и огонь восковой свечи отбрасывал на стену тени сидящих за столом людей. Две тени! Варвара прислушалась. Инжаня и её гость, явно мужчина, о чём-то тихо говорили.

Что делать? Не хотелось ни мешать их беседе, ни возвращаться назад. Варвара всё-таки постучала в дверь.

Инжаня выглянула не сразу. Она даже не пыталась скрыть раздражение.

– Тебе чего?

– Денис остаётся в деревне, – радостно ответила Варвара. – Он благодарен тебе и деду Офтаю… Вот и всё, что я хотела сказать.

– И стоило ради этого сюда ходить? – хмыкнула Инжаня. – Меня Офтай уже во всё посвятил. Позавчера ещё.

– Тогда Денис хотел остаться лишь до лета. Сейчас твёрдо решил здесь жить, пока не выкует оружие для всей деревни.

– Пустое это! – усмехнулась Инжаня. – Напрасные надежды Офтая. Не сможем мы себя защитить. Наверное, ты станешь последней оз-авой в Вирь-ате, последней опорой здешних людей. Поклянись, что никогда не покинешь деревню по своей воле. Прямо сейчас поклянись! Заходи ко мне.

– У тебя же кто-то есть.

– Ну, и что? Это младший брат Нуянзы, Кафтась. Не робей перед ним.

Инжаня ввела Варвару в избу и, даже не познакомив её со своим гостем, вынула из подпечка очищенное от коры липовое поленце.

– Перешагивай через благородную липу! – приказала она. – И клянись своей погибшей матерью!

Варвара послушно переступила чурбачок.

– Пусть вайме твоей матери не знает покоя в Тона ши, если ты уедешь из деревни по своей воле! – сказала Инжаня. – А теперь ещё поклянись, что когда я умру, ты возьмёшь в моей бане самый старый веник…

Варвара ещё раз перешагнула через поленце. Кафтась молча наблюдал за ней.

– Ты всё видел и слышал? – обратилась к нему Инжаня. – Я не передумаю, даже не надейтесь. Оз-авой будет Толга. Понял?

– Это жестоко!– ответил он медленно и громко, чтобы Варвара хорошо его расслышала. – Это очень жестоко, Инжаня! Что ты с нами сделала!

– Не я, а Ведь-ава.

– Не прикрывайся волей богини! Нуянза утратила всё, чем жила. Всё, на что надеялась. Она потеряла рассудок. Вдруг покончит с собой?

– Не покончит. Смиритесь с волей Ведь-авы!

– С волей Ведь-авы, говоришь? – засмеялся Кафтась. – Да вся деревня знает, что воля богов – это воля Инжани.

– Богохульник! – примирительно улыбнулась ему волховка. – Подумай сам: если твоя сестра ополоумела, как же она может быть оз-авой? И не вчера ведь Нуянза такой стала. За ней и раньше придурь водилась. Вот я и начала искать ей замену, а как Толга появилась, так я сразу и поняла: это дар богов…

Она резко повернулась к Варваре.

– А ты ступай отсюда, Толганя! Поклялась и уматывай! И так слишком много услышала. Завтра в полдень жду тебя здесь.

– Я ведь о муже пришла поговорить, – ответила та.

– Пусть берётся за работу, когда поправится. Старая кузня, правда, подгнила. Новую построим. Завтра же начнём. Теперь иди, иди уже отсюда! – нетерпеливо прошипела Инжаня.

Варвара вышла из избы оз-авы и зашагала к себе домой. Луна ещё не взошла, и лишь скудные остатки закатного света помогали видеть дорогу. Из камышей в заводи вылетела крупная болотная птица. Она принялась кружить над заливом, наполняя темноту утробным зыком.

Это был оцю дутнай – небольшая цапля, которая умеем реветь, как бык. Хотя на дворе стояла осень, и выпь кричала намного слабее, чем весной, Варвару охватила безотчётная, необъяснимая тревога. И если б только её! Из кустящегося неподалёку краснотала выскочил чёрный колобок и вприпрыжку побежал к деревне.

Опять та женщина! Варвара собралась с духом и пошла дальше, подавляя страх. «Вдруг нападёт сзади с топором или ножом?» – подумала она, но ни разу не остановилась, не обернулась, даже не замедлила шаг.

– За мной снова следили, – сказала она, войдя в избу. – Что этой бабе надо? Вдруг она хочет напасть на меня?

– Пока я не выздоровею, тебе нельзя ходить в сумерках, – ответил Денис. – Расскажи обо всём Инжане. Она должна понять.

Глава 20. День крови

Наутро возле дома Дениса и Варвары остановились подводы. Это зятья Офтая привезли дубовые брёвна для нижнего венца кузницы и сосновые для сруба: Инжаня всё обговорила с деревенским старостой ещё накануне.

Услышав шум, Варвара выглянула во двор и увидела идущего к избе черноволосого паренька с пухловатым личиком и девичьими глазами – огромными, ярко-голубыми, с длинными тёмными ресницами.

– Будем возводить новую кузню вон на том пустыре, – важно произнёс он и махнул рукой в сторону Челновой.

– Ты кто?

– Валгай. Подмастерье твоего мужа.

– А я Толга.

– Уже понял. Узнать тебя просто. Ты здесь одна такая беленькая.

– С мастером не хочешь познакомиться? Он в избе лежит. Проснулся уже.

– Не сейчас. Дел много, – строго ответил парень и пошёл к подводе.

Зятья инь-ати и подмастерье повезли брёвна к пустырю. Они спешили, словно чувствуя, что на днях погода резко изменится, с северо-запада подует ледяной ветер и принесёт ранний снег.

Когда сруб был возведён, оставалось ещё пять дней до Евфимия Осеннего. Ближе к полудню в избу ввалился Офтай. Его панар намок подмышками. Загорелый лоб покрывали бисерины пота.

– Какая тёплая осень! – буркнул старик, опускаясь на скамью. – Сколько лет прожил, а такой не помню. Принеси, Толга, корец позы! А ты, Денясь, готовься смотреть свою кузню.

– Нас Офтай зовёт в кузницу. Сейчас пойдёшь или попозже? – спросила мужа Варвара.

– Немедленно, – ответил Денис: ему захотелось поскорее увидеть мастерскую.

Варвара добежала до прибрежных зарослей шелюги, срезала изогнутую ивовую ветвь и принесла мужу.

– Вот клюка! – задорно сказала она. – Бери! Больше недели ведь валяешься. Пора начинать ходить.

Она помогла мужу встать, взяла его под руку и вывела во двор, а там велела идти уже самостоятельно. Варвара лишь следила, как бы Денис не наступил случайно в ямку и не подвернул ногу ещё раз.

Он обошёл сруб и вопросительно посмотрел на Офтая.

– Сруб свежий. Усаживаться до лета будет, а где мне работать зимой?

Варвара перевела вопрос.

– В старой кузне поработаешь, а здесь мы руду хранить будем.

– Так туда и веди!

Добираться пришлось по заросшему бурьяном берегу Челновой, переходя вброд два неглубоких ручейка и огибая старицу. Всю дорогу Офтай и Варвара держали Дениса под локотки – не надеялись, что он сможет дойти сам.

Из старицы доносились всплески и чавканье. Это стая окуней загнала в «котёл» рыбью мелочь и теперь лакомилась.

Наконец, показался почерневший сруб старой кузницы. Внутри крутился подмастерье.

– Мастер пришёл, Валгай! – сказала ему Варвара. – По-русски совсем не говоришь?

– Нет, Толга! – коротко ответил тот.

– Смышлёный паренёк, и память хорошая, – шепнула она мужу. – Помнит моё имя. Рузонь кяль быстро выучит, а пока я у вас толмач.

Денис подошёл к столу для инструментов, молча проверил молотки, сильно побитые, но крепко держащиеся на рукоятках.

– Сойдут! Чай, не зерцало для воеводы будем ковать.

– Зерцало? – задумалась Варвара. – Как это сказать Валгаю?

– Просто скажи, что молотки годные.

Ржавую покоцанную наковальню, которая была прочно прикреплена к врытой в земляной пол дубовой колоде, он тоже счёл её пригодной для работы, а вот глинобитный горн его ужаснул: в гнезде не было колосника.

– Мехи впустую будем гонять! – покачал головой Денис.

Он разочарованно опустился на скамью. Варвара села рядом и обняла его.

– Не нравится кузница? – словно извиняясь за сородичей, спросила она.

– Почему же? Люди старались. Сделали, как смогли. Просто они не знают, каким должен быть горн, а я не привык на таком работать. Хорошего оружия на нём не выковать. Не парень виноват, что ножи у него плохо выходят. Спроси его, как же он здесь работал?

Варвара перевела вопрос мужа.

– Работал, как мастер учил, – веско ответил Валгай.

– Не повезло мне с кузницей. А это, считай, второй дом. Или даже первый… – Денис посмотрел на подмастерье: – Валгай! Качни-ка!

Парень без помощи Варвары догадался, что от него требуется, и взялся за мехи. Они медленно и тяжело задышали.

– Мехи добрые, двойные, – улыбнулся Валгаю Денис. – Теперь зажигай.

Парень положил в горновое гнездо берёзовую щепу, взял в руки кремень и кресало… Когда дерево загорелось, он подсыпал углей и вновь стал качать мехи.

– Огонь не тот… – вздохнул Денис. – Нет колосника. Вместо него просто дырка, – он просунул палец в отверстие. – Дюже широкая дырка.

– Пяк кели варя, – перевела Варвара.

Слово «варя» она произнесла неприязненно, сделав на него упор.

– «Варя»? – рассмеялся Денис. – Навсегда запомню, что это значит… Но, Толганя, с горном-то что будем делать? Нужен колосник. Иначе упаримся качать мехи, а хорошего пламени не добьёмся. Скажи это Валгаю.

– Попробую, – ответила Варвара и начала что-то объяснять парню.

Поговорив с подмастерьем, она сказала Денису:

– Он не делает колосник…

– Его и не надо делать. Нужно купить готовый. Лучше всего чугунный.

– В лавку надо ехать, – сказала Варвара.

Она начала шептаться с подмастерьем, а потом сказала мужу:

– Лавка в Томбу. Ехать полсотни вёрст. Козлов много дальше, да и всё одно путь через Томбу. Валгай едет. Офтай даёт телегу и лошадь.

– Так не пойдёт, Толга! – возразил Денис. – Я сам должен выбрать колосник. Поеду в Тонбов с Валгаем.

– На службу записаться хочешь?– вздрогнула жена. – К Боборыкину? Нет, Денясь! Я клялась не покинуть деревню. По своей воле не покину её. Никогда!

– Когда клялась? Кому?

– Инжане. Мамой клялась. Её покоем в Тона ши.

– Покойной матерью клялась? – вскипел Денис. – Инжане? Как же ты могла? Почему мне не сказала? Почему не потолковала со мной, прежде чем клясться?

– Не успела.

– Я-то здесь навсегда не останусь… Что нам теперь делать?

– Еду с тобой, но пякпяк злюсь.

– Злиться будешь? Значит уже не хочешь, чтобы я отомстил степнякам? За твою мать, за отца, за Лайме… Неужто ты простила татар?

– Нет, ненавижу их, но за тебя боюсь. Ты ведь и погибнуть можешь, и скопцом стать… на войне.

– Кто тебе такое нашептал? – возмутился Денис.

– Инжаня…

Денис тяжело вздохнул, потом махнул рукой.

– Бог с ней. На ярмарку всё одно надо ехать. Изутра. И не страшись. Никто меня, хромого, в служилые не запишет.

«А ведь правда! Зачем же я, дура, проговорилась о своей клятве?!» – начала корить себя Варвара.

Она с минуту простояла в задумчивости, потом отчеканила:

– Ты же хромой, Денясь! Еду с тобой. Следить буду. Чтоб не споткнулся, чтоб нога опять не заболела. Вместе выбирать колосник будем.

– Добро, Толга, – грустно улыбнулся Денис.

– Значит, едем, – сказала Варвара и повернулась к Валгаю:

– Завтра встань затемно и беги к нам. Поедем в Томбу.

Парень понял, что никакой работы в кузнице уже не будет, а значит, он больше не нужен.

– Пойду? – спросил он.

Варвара кивнула, и подмастерье побежал домой.

– Почто же ты матерью клялась Инжане? – спросил Денис, когда они остались одни.

– Она будто заворожила меня. Клещила, давила. Говорила: «Тяжёлые времена настают. Деревне трудно без оз-авы».

– А ты здесь причём? Инжаня умирать собралась?

– Не знаю. Она мне сулила: «Скоро, скоро ты будешь оз-авой».

– Значит, Инжаня чует скорую смерть. Она же ведьма, вот и чует… А что за трудные времена?

– Крепостные времена. Она говорит, что зря Офтай надеется. Не сможет защитить себя деревня. Не нужны сабли, не нужна рогатины. Нужна оз-ава. Молодая оз-ава. Красивая оз-ава. Она – утешение.

– Выходит, не токмо мы с тобой, но и Инжаня это разумеет. Знает, что оружие деревню не спасёт. Тогда я здесь для чего потребен?

– Офтай спорит с ней. Настаивает. Говорит, деревня сможет отогнать всех врагов.

– Но ты ведь знаешь, что не сможет.

– Вестимо, знаю, – вздохнула Варвара. – Моя Лайме! Мы хотели воли. Хотели не платить тягло, не платить ясак. Думали воевать. И с рузами, и с татарами. Не сумели! Начали сражаться, и татары нас перебили. Легко-легко! Всех перебили! Я одна убежала в лес. На дерево залезла. Погибла моя Лайме! А Вирь-атя разве другая? Выбирать ей придётся. Или рузы, или татары. Рузы лучше. В полон не уводят. В рабство не продают. К земле прикрепляют. Крепостные времена настают!

– Но ведь и нас с тобой закрепостят, если мы тут останемся. Ты об этом не думала?

– Здесь мокшет живут. Я мокшава. Я с ними.

– Но я-то не мокшава…

– Не мокшаля, – поправила его Варвара.

– Да, я не мокшаля, – раздражённо кивнул Денис. – Не верю я в ваших богов! И вот о чём подумай. Если всех закрепостят, то и кстить будут. Насильно. К купели поведут. Всех! Как же ты сможешь быть оз-авой?

– Тайком. Вечор в церковь молимся, а изутра на кереметь идём. Инжаня сказала, так можно. Мина так живёт.

– Что за Мина?

– Забыл? Его Ведь-ава женила на себе. Он в селе живёт. Под Нижним. Поп там есть. Он в церкви святой отец, а на керемети – оз-атя.

– Кто тебе такое сказал? – насторожился Денис.

– Инжаня. Видишь, эрзя может так. Почему же мокша не может? Я оз-ава, а Офтай – поп. Или сын его Тумай. Отец Тимофей. Или даже ты. Отец Дионисий!

– Ловко придумала! – хмыкнул он. – Токмо я ведь о другом счастье мечтаю.

– Бросишь меня?

– Нет, останусь с тобой, но буду зол на тебя, – вздохнул он, вспомнив слова Варвары.

– Вытерплю твою злость. Лишь бы ты был рядом…

Денис улыбнулся и поцеловал её:

– Добро, Толганя. Теперь пошли отсель.

Заперев кузницу, они сразу же отправились к Офтаю просить лошадь.

На пустыре кузнечики яростно исполняли прощальные трели – чувствовали, что затянувшееся бабье скоро закончится, и их тельца заледенеют от нагрянувшего мороза. Денис ковылял через силу: нога болела всё сильнее. Варвара придерживала его под руку – боялась, что муж споткнётся.

Офтай усадил супругов за стол, налил им позы, угостил тушёным с овощами зайцем, которого недавно принесли ему зятья.

– Ну как тебе мальчик? – спросил Офтай. – Выйдет толк из него?

Варвара перевела вопрос.

– Не в Валгае ваша беда, – ответил Денис. – Он паренёк смышлёный. Научу его ковать сабельки.

– Из булата?

– Булат лить не умею. И никто на Руси не может. Сделаю вам оружие из уклада. Доброго уклада. Даже три-четыре сабельки сделаю. Хоть угорского выкова[1], хоть польского. Токмо вот горн у вас плох. Мехи впустую качаете. Нет доброго пламени – не будет и оружия. Даже плохонького.

– Плох горн, говоришь? Его можно переделать?

– Нужно поставить колосник.

– Почему не сделаешь его? Ты же кузнец.

– Чугунный колосник нужен. Здесь такой не выплавишь. Не тот огонь.

– Где ж его взять?

– Их из Тулы сюда привозят. Недёшево колосник обойдётся, зато прослужит долго. В город за ним надо ехать. В Тонбов.

– Дорогой он, выходит, этот колосник?

– Ты же хочешь, что я наковал оружие для всей деревни. Не жмись, Офтай, раз уж решил вооружать людей.

– И когда ж накуёшь?

– Нескоро. Сначала руду нужно накопать. Всей деревней добывать будем: много её потребуется. Зимой придётся лёд в болотах рубить, мёрзлое дно долбить. Много сил на это уйдёт! Потом крицу начнём варить. Затем я с ней буду возиться, очищать… Оружие ковать начну летом, не раньше.

Жена перевела ответ Дениса слово в слово. Лицо Офтая сделалось печальным и сосредоточенным. Он долго размышлял, потом вяло сказал:

– Толга, сбегай за Инжаней! Посоветоваться надо.

У Варвары душа ушла в пятки. «Всё пропало! Оз-ава разубедит Офтая. Скажет, бесполезны перья, сабли и пищали. Инь-атя уже сейчас испугался затрат. Он согласится с Инжаней. Денис тогда уедет и запишется в стрельцы, а мне что делать?» – судорожно думала она, но всё же взяла себя в руки, поднялась и побрела к дому Инжани.

Та отдыхала после обеда. Сидела на эземе и, вертя тонкими пальцами чащу со шкаень пуре, потихоньку цедила напиток богов.

– Зачем пожаловала, Толганя? – с усмешкой спросила она. – Сегодня я тебя не ждала.

– Я тебе матерью клялась, что останусь здесь и буду оз-авой, – взмолилась Варвара. – Пообещай кое-что и ты…

– Ишь какая! Молокососка, а с гонором. Чего от меня хочешь?

– Тебя Офтай зовёт. Посоветоваться хочет. Засомневался он. Того гляди передумает вооружать деревню.

– Ну, и хорошо. Пустая это затея. Делай оружие или не делай, всё одно. Отдадут нас монастырю, сыну боярскому или стрелецкому сотнику. К этому всё идёт, девочка.

– А как же Денис? Что ему здесь делать, если Офтай раздумает вооружать деревню? Он научит Валгая ковать инвентарь и уедет в город, запишется в служилые… а я тут останусь соломенной вдовой. Потому как тебе обещала остаться, матерью клялась. Потеряю я Дениса.

– Ах, вот оно что! – ухмыльнулась Инжаня. – Хорошо, Толганя. Помогу тебе… но подумай, какое бремя я повешу на свою вайме? Подвигну односельчан на тяжёлый труд. Вселю в них напрасные надежды…

– Понимаю… – промямлила Варвара.

– Тогда помни: ты – моя должница. Не забыла, что я тебе говорила про веник?

– Да. Нужно схватить самый старый тяльме. В твоей бане, у окна.

– Вот! А теперь клянись ещё раз.

Инжаня поставила чащу на пол, так и не выпив из неё ни капли, подошла к печи и вновь вынула из подпечка липовое поленце.

– Переступай, Толга! Клянись вайме своей матери, что побежишь к венику во что бы то ни стало, несмотря ни на что. Не сможешь бежать – поползёшь. Сразу же, как только увидишь меня умирающей.

Варвара покорно переступила через обрубок липового ствола.

– Моя помощь дорого стоит, – посмотрев ей в глаза, задушевно произнесла Инжаня. – Я ведь пойду против совести. Платой станет твоя вайме.

Варвара побелела от ужаса.

– Что станет с моей душой?

– Не пугайся! – ласково улыбнулась Инжаня. – Ничего страшного с ней не случится. Потом всё узнаешь. Пока об этом не думай. О чём-нибудь ещё хочешь меня попросить?

– Да, – собравшись, ответила Варвара. – Давай повременим с занятиями. Вот нога у мужа пройдёт, и я снова стану к тебе ходить. В любое время дня. Денис провожать меня будет.

– Чего ты боишься? – удивлённо подняла брови Инжаня.

– В темноте за мной кто-то крался. Уже не раз.

– Мужчина? Женщина?

– Женщина. Невысокая. Выглядит, как кубышка.

– Не бойся её, – отмахнулась Инжаня. – Это Нуянза. Она не опасна.

– Как не опасна? Она же ополоумела!

– Где ты это слышала?

– У тебя. Так сказал её брат. Разве не помнишь?

– Ну, пусть так. И что с того?

– Мало ли что сумасшедшей бабе в голову взбредёт.

– Ты на голову выше её. Ты крупнее, сильнее её. Что она тебе сделает?

– Возьмёт топор, подкрадётся сзади и рубанёт, например…

– Ну, хорошо, – согласилась Инжаня. – Пока Денис не выздоровел, будешь учиться до обеда. Теперь пошли к Офтаю.

Инь-атя сидел за столом, не шевелясь и словно бы не дыша. Сидел, упёршись взглядом в грязное пятно на стене. Если б не вошли Варвара и Инжаня, он бы ещё долго пробыл в оцепенении.

Рушилась мечта, которой он жил последние годы. Он ничего не понимал в металлургии и кузнечном деле, и до разговора с Денисом не догадывался, каким напряжением сил обернётся его затея. Ведь всей деревней придётся день за днём вгрызаться пешнями в мёрзлый лёд окрестных болот. Потом опять же всем миром сушить и прокаливать накопанную руду, закладывать её в сыродутные печи и превращать в крицу. А затем… когда ещё Денис накуёт хорошее оружие! Через год? Через два? Сможет ли Вирь-атя всё это время тихо таиться в Челнавских дебрях? Не найдут ли её раньше татары или рузы?

Размышляя над этим, Офтай не заметил, как к нему подошла Инжаня.

– Что с тобой? – щёлкнув его по лбу, спросила она.

– Думаю… – мрачно ответил он.

– А я уж испугалась, не удар ли приключился. Хотела за травами сбегать, заклятьями тебя полечить…

– Не нужно, Инжаня. Я здоров. Просто печаль снедает…

– В чём дело?

– Ты права оказалась. Насчёт сабель…

– Ужель и ты теперь думаешь, что оружие деревню не спасёт?

– Не в этом дело, Инжаня. Горбатиться много придётся. Всей деревней. Согласятся ли люди?

– Если дело лишь в этом, не отступайся! – сказала та. – Созывай пуромкс. Я помогу тебе убедить людей.

– Жалко мне их. Тяжёлый же труд и опасный, а люди зимой отдохнуть хотят, к весенним работам сил подкопить.

– За свободу нужно платить, – улыбнулась деду Инжаня. – А ты как хотел?

– Но ты же сама говорила, что пустое это.

– Говорила… а теперь иначе думаю. Раз затеял дело, доводи его до конца.

– Тут ещё Денис в Томбу собрался. За причиндалами для горна. Не по душе мне эта поездка. Денег в общинной казне кот наплакал, а чугунный колосник дорого стоит… – вздохнул Офтай.

Инжаня понимающе кивнула.

– Я с ним отправлюсь.Пригляжу.

– Когда поедете?

– Сегодня вержи, день крови, – ответила Инжаня. – Скотину режут. Завтра шуваланя. Мясо на торг люди повезут. Надо ехать.

– Завтра так завтра, – согласился Офтай. – Только ведь до Томбу сорок вёрст. На рассвете выедете – в полдень будете. Поздновато приедете.

– Что поделать, Офтай? Ночью ехать опасно, а колосники для кузнечных горнов – не горячие пирожки. Они мало кому нужны. Никто их не раскупит.

– Вы ж не порожняком поедете. Товар на торг повезёте. Мёд, воск, паклю… Успеете продать?

– Почему ж не успею? – усмехнулась Инжаня. – Я ж не раз бывала в Томбу. Тамошних купчиков знаю. Кому-нибудь из них да сбуду.

Она строго посмотрела на Варвару:

– Всё слышала? Долго с Денисом не спите, утром не тешьтесь. Выедем до рассвета.

----

[1] Угорский выков – сабли венгерского типа.

Глава 21. Василий Поротая Ноздря

В город они отправились затемно. В выстланную соломой телегу был запряжен немолодой, но ещё не чахлый жеребец. Правил подводой Валгай. Остальные сидели на мешках с паклей.

Запах лесного мёда стелился вокруг парей-пудовок – кадок, выдолбленных из толстых липовых колод. К Цне ехали сквозь молодое сосновое редколесье, погружённое в лёгкий туман. Путь освещала полная луна, взобравшаяся высоко-высоко, почти к зениту.

К восходу солнца конь дотрюхал до устья Челновой. Там на въезде в деревню высилась статуя мокшанского князя, вырезанная из ствола дуба. Она почернела от времени и дождей, растрескалась и выглядела внушительно и зловеще.

Денис толкнул Варвару плечом:

– А ты говорила, у мокши нет идолов…

Та потупила взгляд.

– Это не идол, – ответила вместо неё Инжаня. – Ему не молятся.

Денис удивился.

– Что же это тогда?

– Славный азор. Жил он давным-давно, при Тюште, однако память о нём не умерла! Чуткий у него был слух, вот он и звался Кулеватом. За версту чуял татарских коней. Слышал он даже звуки подземного мира и подводных глубин. Ведь-ава прослышала об этом и возмутилась. «Не должны смертные знать, что творится в моём хрустальном дворце!» – решила она и забрала Кулевата к себе в вечное услужение. Он утонул в омуте – там, где Жолняма в Цну впадает. Ямы в этом месте глубокие! Леща в них много, потому и дешёвый он. Можем выгодно обменять паклю на вяленую рыбу, и с ней ехать в Томбу. Навар поделим. Половину мне, четверть тебе и четверть Толге. Ну, и Валгаю чуть отсыплем, чтоб молчал. Как ты на это смотришь, Денясь?

– Тебе виднее.

– А ты, Толганя?

– Чего мне противиться? Деньги всегда пригодятся, – ответила Варвара.

Валгай остановил лошадь возле низенькой курной избы, которая стояла на высоком берегу близ излучины Челновой.

– Шиндяй, ты дома? – крикнула Инжаня.

Из сарая послышался шум. Это застучали друг о друга сушёные рыбины. Затем скрипнула дверь, и вышел широколицый хозяин. Его лысая голова напоминала улыбчивую луковицу.

– А, это ты, оз-ава из Вирь-ати!

– Шиндяй! Говорят, ты новый домишко надумал строить. – Инжаня сразу взяла быка за рога. – Льняная пакля нужна? Могу на рыбу обменять.

– Чего ж нет-то?

– Тогда давай меняться! Учти только: мне лещей просматривать некогда, – Инжаня колко посмотрела ему в глаза. – Если подсунешь плохую рыбу, с плесенью, с шашелем или с опарышами, то Ведь-аву крепко разозлишь. Дочерей твоих она бесплодными сделает, да и тебя самого может утопить.

– Я хоть раз тебя обманул? – обиделся рыбак.

– Не было такого! – согласилась Инжаня. – Потому и приехала к тебе, а не к кому-нибудь другому. Но на всякий случай напомнила, что со мной играть не надо.

Шиндяй отправился в сарай, где хранилась рыба на продажу. Скоро висящий над телегой медовый аромат смешался с запахом вяленых лещей, и у Варвары закружилась голова.

– Может, в гости заглянешь, прелестница? – подмигнул Инжане Шиндяй.

– Я же сказала: времени нет. Сейчас на торг в Томбу спешу.

– Спеши-спеши! В полдень там будешь, не раньше. На обратном пути загляни, если время позволит. Я ж всегда тебе рад.

– Загляну ненадолго, – пообещала Инжаня и запрыгнула на телегу.

Жеребец поплёлся на юг вдоль берега Цны. Рыбак разочарованно посмотрел вслед телеге: хотел часок побаловаться с красивой волховкой из Вирь-ати, да не получилось.

Варваре ехать было тяжело. Сидеть стало жёстче, но, главное, её раздражал запах вяленой рыбы.

– Мутит меня что-то, – шепнула она Инжане. – От этих лещей, будь они прокляты.

– Неужели не любишь вяленую рыбу? – удивилась тая.

– Как же? Рядом с Жолнямой выросла. Раньше любила рыбку, а теперь не знаю, куда деться от вони.

– Она разве воняет? Свежая она, – пожала плечами Инжаня и перешла на русский. – А ты, Денясь, что думаешь? Пропали лещи?

– Да нет, хорошо пахнут.

– Значит, мне мерещится вонь, – вздохнула Варвара. – Может, с недосыпу…

Грунтовая дорога была ухоженной и наезженной. По ней часто ходили повозки между Тамбовом и селом Моршей, где недавно был построен царский двор. Подвода катилась вдоль берега Цны, поверхность которой укрывал слабый туман. Сосновые боры перемежались с березняками и осинниками.

Варвара понемножку принюхалась к запаху лещей, привыкла – и он перестал её раздражать.

На полпути к Тамбову, когда солнце уже высоко поднялось и начало проглядывать между кронами берёз и дубов, на источенный короедом борт телеги сел маленький красный жук.

– Якстерь инжаня! – засмеялась Варвара и толкнула плечом оз-аву.

– Что ж, спросим, поменяется ли погода, – ответила жрица. – Промокнем на обратном пути или нет.

Она осторожно взяла божью коровку и подбросила, прошептав:

Якстерь инжаня!

Мани афток пиземс?

(Красный жучок!

Ясно будет или дождливо?)

Жук расправил в воздухе крылья и полетел в сторону прибрежного краснотала.

– К вёдру, – порадовалась волховка. – Сухими домой вернёмся. Это хорошо, но чересчур уж бабье лето затянулось! Так не должно быть…

К Студенцу телега прибыла, как и ожидалось, в полдень. Лишь узкая река отделяла путников от стен города.

Денис не видел Тамбов два месяца и поразился тому, как он изменился. Слободы огораживали уже не поваленные деревца с заострёнными сучьями, а плотный острог.

– Частокол втрое выше тебя, Толга! – шепнул Денис. – И покрепче, чем в Козлове. На совесть мужики сработали!

– Путила Борисович мне часто рассказывал про Боборыкина, – ответила Варвара. – Не любит он этого боярина. Не любит, но уважает. Суровый, говорит, и дельный.

– Я тоже слышала о нём, – поддакнула ей Инжаня. – Здесь, на торге. Строгий он. За плохую работу батогами бьёт…

– А за что ж Быков его не любит? – спросил Денис.

– Из разных дерев они вырублены, – сказала Варвара. – Боборыкин строить укрепления мастер. Не воин он. Из крепости не выезжает почти. Совсем не как Быков. Путила Борисович – как раз боец…

Чтобы попасть в город, путники переправились по мосту через Студенец, дали крюк и проехали через ворота, над которыми высилась деревянная башня, по размерам не уступающая Московской. За ней начинались слободы, где на месте сгоревших изб стояли новые – добротные, срубленные из толстых сосновых брёвен.

– И башню отгрохали, и дома заново отстроили… Когда успели? – вновь начал ахать Денис.

– Чему ты дивишься? – усмехнулась Инжаня. – Боборыкин раньше воеводой был в Шацке. Связи завязал. Тамошние помещики в Томбу крестьян шлют. В помощь воеводе. Лес валить. Брёвна возить. Город строить.

– Взапрок дельный воевода, – сказал Денис.

– Ты всё ещё хочешь записаться к Боборыкину? – насторожилась Варвара.

Тот в ответ лишь тяжело вздохнул.

– Хочешь, значит… – грустно сказала она.

– Толганя, мы зачем сюда приехали? – вмешалась в их разговор Инжаня. – Семейные ссоры устраивать или колосник покупать?

Торг располагался недалеко от Московских ворот – как раз там, где два месяца назад козловцы устанавливали дубовые щиты и где Денис впервые в жизни бился с татарами. Теперь там уже ничего не напоминало о сражении двухмесячной давности. По краям площади тянулись торговые ряды. С южной стороны продавцы разложили на прилавках ткани, меха и одежду, с восточного края продавалась ества, а с западного – скобяные товары и утварь.

Только с севера не было ни лавок, ни подвод, ни лотков. Там стояла недавно построенная деревянная церковь Знамения, а чуть правее, ближе к Московским воротам, находились кабак и постоялый двор с харчевней.

Продовольственные ряды всем видом показывали, что вчера был вержи – «день крови». Прилавки ломились от ещё не распроданного мяса и ливера, свиных ножек и голов, тушек кур, уток и гусей.

Солнце уже перевалило через зенит и начало снижаться. На площади редели толпы покупателей. Коробейники складывали свои лотки. Продавцы, чтобы поскорее распродать остатки товаров, сбрасывали цены. Уезжали домой опустевшие повозки, но вместо них становились новые – те, что приехали издалека и успели к шапошному разбору.

Инжаня велела Валгаю примостить телегу возле подводы с мясом.

– Неподалёку лавка одного купчика, – пояснила она. – За пуд мёда он даёт восемь алтын, но к нему пока не поедем, попробуем сами продать.

Валгай спустил с телеги две кадки. Инжаня села на одну из них, а другую открыла, чтобы запах лесного мёда растёкся вокруг повозки.

Первый покупатель не заставил себя ждать. Он подошёл к телеге с пустым горшком и спросил:

– Почём медок, мордва?

– Рубль за пуд, – ответила Инжаня.

– Побойся Бога! Таких цен даже в Москве нет. Ну, восемь алтын за пуд, ну, десять…

– Ты разве пуд берёшь? В руках горшок на два безмена[1].

– За безмен по алтыну заплачу. Хорошая ж цена. Никто из здешних купчиков тебе столько не даст.

– Хорошая-то хорошая… Ну, наложу я тебе горшок мёду, а что с остатком делать? Куда его девать? Кто у меня купит неполную пудовку? Или прикажешь мне до утра её продавать? Нет уж! Ежели всю кадку берёшь – будем ладиться. Нет – ступай своей дорогой.

Покупатель вздохнул и отошёл от несговорчивой мордовки. Подходили к ней ещё три слободских жителя, но и у них не получилось договориться.

– Инжаня, почто так дорого просишь? Втрое ведь цену задрала… – спросил Денис.

– Дурак налетит – купит и по рублю. Нам выгода будет. Умный торговаться начнёт. Поладим как-нибудь.

Они простояли ещё немало времени, прежде чем подошёл дьячок из церкви Знамения.

– Батюшка послал за воском. Есть у тебя?

– Три рубля за пуд, – ответила Инжаня. – Сколько нужно?

– Пять безменов.

– Всего-то? – разочарованно скривила губы Инжаня.

– Батюшка сказал «пять безменов».

– Тогда по семь алтын за безмен.

Дьячок, не торгуясь, купил воск и побежал с ним к храму. Потом к подводе долго никто не подходил, и Денис забеспокоился: продажа мёда затягивалась, а лещами никто даже не интересовался.

– Приехали-то мы за колосником, – напомнил он Инжане. – Успеем ли купить?

– Найдём твой колосник, если он вообще тут есть, – отмахнулась она. – Это тебе он нужен, а я за денежками сюда приехала.

Денис толкнул жену:

– Толга, помоги мне спуститься с телеги. Один пойду к скобяным рядам!

Варвара нехотя спрыгнула на землю и протянула мужу руку, но тут к подводе подошли пятеро стрельцов. Один из них – рыжебородый, в кафтане с меховым подбоем – впился в Инжаню крохотными острыми глазками:

– Откуда липец, хозяйка?

– С низовьев Челнавки, – расплывчато ответила Инжаня. – Как ты понял, что это липец? По запаху или по цвету различаешь?

– А то нешто! – ответил он.

– Теперь на вкус попробуй и убедись…

Она окунула ложку в мёд и протянула стрелецкому начальнику.

– Добрый липец, валожный! – похвалил он Инжанин товар. – Сколько хочешь за бадью?

– Всю бадью берёшь?

– Весь твой мёд. В поход скоро идём, вот и собираем запас.

– Тогда рубль за пуд. Вместе с парем.

– Окстись, хозяйка!

– К чему мне кститься? Креста не ношу. У меня свои боги. Ну, так будешь брать?

– Настоящую цену назови.

– Полтину за пуд, сказала же.

– Побойся богов! – рявкнул стрелец. – Десять алтын за пуд. Больше не дам.

– Ах ты, бес!

– Чего цену ломишь, Инжаня? – сказал ей Денис. – Стрельцы десять алтын дают за бочку. Купчишка по восемь берёт, ты же сама говорила.

– Не лезь не в своё дело, – шепнула она ему на ухо. – Купчишка по восемь берёт, а стрельцам продаёт по двенадцать. Они на казённые деньги запас собирают.

Стрелецкий начальник, услышав знакомый голос, присмотрелся к Денису и так обомлел, что выронил облизанную ложку.

– А ты как тут оказался? Почто в мордовскую рубаху вырядился?

– Ты, чай, не обознался? – ответил Денис, хотя и сам узнал пятидесятника из Беломестного острожка.

Тот назвал его по имени:

– На память не жалуюсь, Денис! Я тебя ещё на Лысых горах заприметил. Ты же ж заходил к нам с отрядом Путилы. На голову был выше остальных и в плечах ширше. Как тебя не заметить? Ты же ж в Беломестном городке колол дрова для ухи. Или станешь отпираться?

– Не стану. Я – тот самый Денис.

– А я Васька Поротая Ноздря, пятидесятник. Забыл уже?

– Да нет…

– Помню, как ты рубился с татарвой у стен Тонбова. Прямо здесь, вот на этом месте. И как потом Путила тебя по плечу трепал, награду обещал. Получил её?

– Женой меня Быков наградил, – с усмешкой ответил Денис.

Василий обежал взглядом Инжаню и Варвару.

– Обе красовитые! – заключил он. – Которая из них твоя жёнка?

– Та, что помоложе. Беленькая.

Василий улыбнулся ей.

– Славутная ты девка! Козловская, значит? А чего мордвой прикидываешься?

– Я мордовка, – ответила Варвара. – Толга. Так меня звать.

– А по виду русская откуда-нить с севера, – удивлённо покачал головой Василий. – Из Новгорода либо из Вологды… Ты, выходит, мужа к себе в деревню перетащила?

– И перетащила! – кичливо ответила та.

Василий изумлённо посмотрел на Дениса.

– Надо же ж! Козлов променял на челнавские болота!

– Путила, твой начальник, взъелся на меня. Вот я и уехал из Козлова. А голубка моя – ворожея. Давеча от смерти меня спасла. Вылечила, выходила…

– Быков мне больше не начальник. Бог избавил, – ухмыльнулся Василий. – Неужто не слыхал о государевой грамоте?

– Что за грамота? – заинтересовался Денис.

– С дуба упал? – поразился его неведению Поротая Ноздря. – Все ж знают об этой грамоте. Из Разрядного приказа она прибыла. Дьяк Ларионов Григорий Яковлевич её готовил. Биркину и Боборыкину было велено устренуться на Челнавке и межу провести, где Козловский уезд, а где Тонбовский.

– Провели? – заинтересовался Денис.

– Вестимо. Устренулись воеводы, хоть и не терпят друг друга. Чуть глотки друг другу не перегрызли, но срядились-таки. Всё, что справа от Челнавки, Тонбову отошло. И наш острожек тоже.

– Ты всё ещё в Беломестном острожке служишь?

– Нет, теперь в Тонбове…

– Что-то вы заболтались! – вклинилась в их разговор Инжаня. – Торговое время заканчивается.

– Не боись, хозяйка! – успокоил её Василий. – Мы же ж с Денисом вмистях с татарвой бились. Выручать друг друга должны. Купим мы твой мёд. Не по рублю, понятно, но по десять алтын за пуд. Добрая цена, любой тебе скажет.

– Может, и сухую рыбу возьмёшь?

– Чего же ж нет-то? Она долго не пропадает. Пойдёт в запас для похода… но куплю тоже по красной цене, не выше.

– Идёт, – кивнула Инжаня. – Да, у меня ещё воск есть и два мешка пакли.

– Не нужны. Воск мои стрельцы не жрут, даже когда оголодают. А пакля… Вот ежели бы ты пеньку привезла. Надысь мы аж в Белгород за верёвками ездили. Ближе нигде не нашли.

– Буду знать.

– Говоришь, ты с низовьев Челнавки? Чего ж вы из такой дали сюда тащились? Поближе к своей деревне мёд и рыбу продать не могли? – полюбопытствовал Василий.

– Не мёд мы продавать приехали, а колосник покупать,– ответил за Инжаню Денис. – Колосник к кузнечному горну. Отлитый из чугуна. Может, подскажешь, где такой найти и у кого?

– Есть ли такие вещи у лавочников? – задумался Василий. – Кому они тут надобны? Деревенские кузнецы без чугунных колосников обходятся, а оружейникам их привозят из Тулы либо из Каширы.

– Значит, купить не удастся?

– В лавках точно не найдёшь… но вот ежели с каким оружейником договоришься…

– У тебя есть оружейник на примете?

– Дай подумать…

Василий расплатился с Инжаней и кивнул стрельцам, чтобы они начали перетаскивать пари с мёдом и мешки с рыбой на свою подводу. Затем сказал:

– Пошли в кузню на Студенце. Может, там и найдём колосник.

– Помоги с телеги слезть. Спрыгнуть не могу. Нога!

– Что с ней? – участливо спросил Дениса Василий.

– Вывихнул на Покров. До сих пор не прошла. Побаливает.

– Заживёт! – махнул рукой Поротая Ноздря. – Но ежели болит, помогу дойти.

– Я с вами! – оживилась Варвара.

– Ух, какая жёнка у тебя! – рассмеялся Василий. – На шаг от мужа не отходит.

– И я пойду, – сказала Инжаня. – Деньги-то у меня в калите… А ты, Валгай, постереги нашу телегу!

Поротая Ноздря велел стрельцам охранять свою подводу и направился к берегу Студенца. Денис заковылял вслед за ним. Варвара придерживала его под руку.

----

[1] Безмен – старинная русская мера веса. Равен примерно килограмму.

Глава 22. Железный дед, вылечи!

Кузница располагалась за церковью. Она была такой же закопчённой и захламлённой, как и мастерская Дениса в Козлове.

– Вам нужон колосник? – спросил кузнец. – Чугунный? Есть такой. Мне давеча новый привезли, а старый я выбросил. Щас погляжу…

Он направился к куче железяк, валявшейся в углу мастерской, долго там рылся и, наконец, вытащил квадратную чугунную пластину.

– Вот он, родимый. Ржавенький, но годный. Десять алтын…

– Целых тридцать копеек! За ржавую решётку? – ахнула Инжаня. – Да я столько же за пуд мёда выручила.

– Дк не я к тебе пришёл, а ты ко мне. Хошь бери, не хошь – проваливай. Не уступлю. На знахаря деньги нужны. Поясница болит. Как ударю молотом, так в спину и отдаёт. Один раз прострел так саданул, что ноги подкосились, и я на пол повалился. Думаю даже работу бросить.

– Зачем тебе знахарь? – усмехнулся Денис. – К тебе две ворожеи пришли. От любых болезней вылечат.

– Что, правда? – заинтересовался тамбовский кузнец.

– Вот тебе крест святой!

– Ты что, кщёный? – недоверчиво посмотрел на него хозяин кузницы.

Денис молча вытащил крестик из-под ворота панара.

– Вмистях со мной бил татар подле тонбовского кремля, – ответил за него Василий.

Кузнец подозрительно посмотрел на него, потом на Дениса.

– Когда же это?

– В начале осени, – сказал Василий.

– Не помню там мордвы… Козловские были. Тонбовские были. Мордвы не помню.

– Он не мордвин, – ответил пятидесятник. – А вот та, что беленькая – мордовка, его жёнка. Знахарка она.

– И вторая тоже мордовка, – добавил Денис. – Ворожея, травница и ведунья. Вывих и раны мне вылечила.

– Не токмо раны, – добавила Варвара. – Ты на Покрова всю ночь пролежал под дождём. Мог простынуть и умереть. Инжаня тебя спасла.

– Вот чудеса! – хмыкнул кузнец.

Он так и не понял, правду ему говорят или морочат голову.

Инжаня стала рыться в котомке, которая висела у неё на плече, и вытащила оттуда склянку в чёрной жидкостью, которой лечила ногу Дениса.

– Ты такой запах слышал? – поинтересовалась она у хозяина кузни.

– Нет. На вид дёготь… но не дёготь. Не пойму, что за дрянь…

– И не пытайся. Мне это зелье издали привозят, из жарких земель. При вывихах помогает, при ушибах, при болях в спине. Дениса им вылечила, и тебя сейчас буду врачевать, ежели попросишь.

Кузнец вопросительно посмотрел на Василия. Тот кивнул, мол, правду баба говорит.

– Давай уж, лечи! – сказал хозяин мастерской.

– Толга! – крикнула Инжаня. – Добеги до нашей телеги, принеси кусок воска…

– Большой? – спросила Варвара.

– Безмен или около того. Токмо скорей. А ты, – Инжаня строго посмотрела на кузнеца. – Найди судёнко. Железное либо медное. Воск топить будем. Для твоей спины.

Тот начал рыться в куче хлама и вытащил небольшую ендову, слегка покорёженную и покрытую зелёной патиной.

– Пойдёт? – спросил он.

– Почему же нет, – ответила Инжаня. – Поверил, значит, что я ворожея?

– Раз Васька говорит… – ответил кузнец. – Давно его знаю. Обманывать меня он не станет.

– Ежели поверил, найди мне чистую тряпку и подумай, как водрузить судёнко на огонь.

Хозяин кузницы отыскал три старых молотка без рукояток, положил вокруг пламени горна и поставил на них ендову.

– Теперь качни мехи, но чуть-чуть. Нам сильного огня не нужно.

Скоро вернулась Варвара. Инжаня растопила воск и влила в него чёрную жидкость, которой лечила Дениса.

– Кузнец, оголяй спину! – распорядилась она.

Тот безропотно снял рубаху и лёг на скамью. Инжаня пропитала горячим воском онучу, подождала, когда та немного остынет, и приложила к пояснице кузнеца.

– Теперь поклонимся Железному деду, покровителю мастеровых! Повторяй за мной, Толганя! – сказала она и тихо запела:

Кшнинь-атя лама керяй.

Лама цюрай, шувта керяй.

Кшнинь карьхть пильгсонза.

Кшнинь карькст карьхтьсонза.

Кшнинь щапт ронгсонза.

Кшнинь шяярь прясонза.

Кшнинь сакал шамасонза.

Кшнинь-атя, лама керят!

Лама цюрат, шуфта керят.

Канда керят, керить морганза!

(Железный дед много рубит.

Много заклинаний произносит, когда дерево рубит.

Железные лапти на его ногах.

Железные бечёвки у его лаптей.

Железная одежда на его теле.

Железные волосы на его голове.

Железная борода на его лице.

Железный дед, много рубишь!

Много заклинаний произносишь, когда дерево рубишь.

Когда бревно рубишь, обруби его сучки!)

Варвара вторила ей октавой выше.

– Ты всё поняла, Толга? – спросила Инжаня, закончив петь заклятье, и сама же ответила. – Я попросила Железного деда вырубить «сучья». Это болячки в пояснице. Железный дед их удалил.

– Да неужели? – язвительно спросил кузнец.

– Лежи, не шевелись! – цыкнула на него Инжаня.

– Горячо, однако…

– Терпи!

Наконец, Инжаня сняла тряпку со спины кузнеца и разрешила ему встать.

– Теперь у меня спина станет, как у двадцатилетнего? – с ехидцей поинтересовался он.

– Я ворожея, а не чародейка, – ответила Инжаня. – Молодым тебя не сделаю… но поясница у тебя уже не так болит, правда?

– Да… Вроде, да…

– У тебя есть? жена

– К чему ты это спросила?

– Пусть греет твою спину кажный день. Горячим воском. Теперь давай свою решётку, и мы в расчёте.

Хозяин мастерской отдал колосник, взял гвоздь и нацарапал на штукатурке памятку, как лечить спину. Инжаня убрала в котомку склянку с остатками чёрной жидкости и поднялась со скамьи.

– Теперь мне пора, – сказала она и, не мешкая, вышла из дымной кузницы на свежий воздух.

Денис и Варвара последовали за ней. Поротая Ноздря ненадолго остался в мастерской.

– Вишь, кого я тебе привёл! – шепнул он кузнецу. – Волховку и ведунью, не кого-нибудь! Средство она тебе дала от больной спины, колдовское заклятье нашептала. Она за свои услуги большие деньги берёт, а тебя, считай, задарма полечила. За какой-то ржавый колосник! Ты же ж его выбросить хотел?

– К чему бы клонишь?

– Ты сегодня с прибытком. На дольку могу надеяться?

Кузнец вздохнул и протянул Василию две серебряные копейки.

– Благодарствую, – поклонился ему Поротая Ноздря.

Ожидая Василия, Варвара не могла насмотреться на вечернюю реку. Студенец был словно залит пламенем: в мелких барашках отражалось заходящее краснеющее солнце. Перед ним высилась сложенная из свежих брёвен башня Никольских ворот, а на противоположной, северной стороне простиралась до горизонта бурая осенняя степь, которую прорезали ручейки, словно вены грудь сказочного богатыря.

Вскоре из кузницы вышел Поротая Ноздря.

– Проголодались, поди? – спросил он.

– Мы спешим.

– Нет уж! – начал настаивать Поротая Ноздря. – Дорога у вас дальняя, перед ней покушать надоть. И выпить, как же ж без этого? Я вас выручил: и мёд с лещами для стрелецкого запаса приобрёл, и колосник помог отыскать. Ведро пива взачесть купите. Посидим за ним, погутарим.

Варвара насторожилась: «Не хочет ли пятидесятник переманить Дениса в Тамбов?» Не прельщала её унылая жизнь в Стрелецкой слободе!

– В кабак нас поведёшь? – спросила она Василия.

– Тебя туда не пустят, – засмеялся тот. – Бабам в кабак воспрещено ходить. В харчевню вас поведу. Хочешь есть?

Варвара кивнула: за день успела проголодаться.

Полюбовавшись на Студенец, все пошли к постоялому двору, где располагалась харчевня. Она была тёмной и неухоженной. Длинные, грубо сбитые столы лоснились. Их, наверное, никогда не мыли, лишь смахивали объедки в помойное ведро. Неуютная едальня! Впрочем, какой ещё она могла быть в пограничной крепости?

Посетителей в харчевне было много: люди лечили крепкими напитками нервы после беспокойного торгового дня. Свободное место нашлось лишь в углу заведения.

Поротая Ноздря взял пиво и потроха с гречкой, плюхнулся на лавку. Денис пристроился рядом с ним, а Варвара и Инжаня сели напротив.

– Значит, Челнавский лес теперь в Тонбовском уезде? – спросила его Инжаня.

– Вестимо, – кивнул Василий. – Радуйся этому, красава! Биркин хотел его порубить, новый городок в конце Козловского вала построить, а Боборыкин в Москву написал, что нельзя этого делать. Мол, там бортные угожья мордвы, и трогать их негоже. Ему пришёл ответ: пусть лес остаётся заповедным. Так что теперь туда ни козловцам, ни тамбовцам нельзя там деревья рубить, дороги тянуть и зверя бить. Как же ж злился за это Иван Васильевич на Романа Фёдоровича!

– Какой же хороший человек ваш воевода! – вырвалось у Варвары. – О мокше печётся.

– Нет, не о мордве Боборыкин думает! – усмехнулся Василий. – О татарах. Чем лес гуще, тем им тяжелей сюда пройти. Биркину-то трава не расти, что будет с Тонбовом, а Роман Фёдорович за крепость головой отвечает, потому и написал в Москву…

– Ты всё ещё в острожке служишь? – полюбопытствовал Денис.

– Нет. Нас в Тонбов перевели. В стрелецкой слободе живу и служу. Она рядом, к югу от торга. Хочешь в служилые записаться? Помню, как ты двух татар бердышом зарубил. Нам такие нужны! Бери жену подмышку да перебирайся сюда.

Денис замялся, опасливо посмотрел на Варвару, но всё-таки спросил:

– Ты что ль записываешь?

– Не я, но пособить могу. Оставайся здесь до завтрева и изутра приходи в слободу. Меня тут все знают. Поручусь за тебя. Потом и дельце откроем. Вместе мёд станем возить из мордовских деревень. Твоя жена ведь по-ихнему разумеет.

– Не запишут меня сейчас. Сам же видишь, прихрамываю. Не знаю, когда оклемаюсь.

– Беклеманься, беклеманься… Когда ещё раз в Тонбове будешь, приходи ко мне.

Варвара обожгла Дениса уничижительным взглядом, и тот, чтобы поскорее перевести разговор, поднялся с кружкой в руке.

– Хочу выпить за тебя, Василий! За тебя, за будущего сотника.

– Эк ты хватил! – рассмеялся Поротая Ноздря. – О таком и не мечтаю. Это ж великое везение нужно, чтоб сотником стать. Пятидесятник – ещё мужик. Такой же стрелец, как и все. А сотник – уже другая стать. Ему поместный оклад положен. Кто же ж меня им сделает? Куда же ж дворянских отпрысков девать, ежели такие, как я, начнут сотниками становиться?

– В Козлове даже беглых крепостных верстали в сыны боярские…

– Дк и в Тонбове такое случается, даже чаще. Токмо не кажному так везёт.

– Может, и тебя поверстают?

– Это как же ж? – ухмыльнулся Василий. – Храбростью тут ни хрена не добьёшься. Разве что хитростью. Сможешь пролезть в душу к Роману Фёдоровичу – глядишь, и похлопочет он о верстании. Токмо я так не умею, да и ты едва ли сможешь.

– Кто ж знает… – пожал плечами Денис.

Варвара вновь брезгливо поглядела на мужа и насупилась. Инжаня немедленно подняла кружку.

– А я хочу выпить за будущую оз-аву, за Толгу! Денясь, ты ведь пошутил, правда?

– Вестимо, – кивнул он.

– Оз-ава? Кто это такая? – полюбопытствовал Василий.

– Это я, – ответила Инжаня. – Служу не царю, как вы, а богам.

– Волховка ты, выходит?

– По-вашему, да. А Толгу готовлю себе на смену.

– Выходит, напрасно я звал сюда Дениса? – разочарованно вздохнул Поротая Ноздря.

– Выходит, зря звал, – кивнула Инжаня.

Ближе к полуночи Варвара отнесла Валгаю кружку пива и миску каши, чтобы тот перекусил, и быстро вернулась. Василий взял в кабаке ещё хлебного вина, и все просидели в харчевне до рассвета. Лишь когда взошло солнце, Инжаня, Варвара и Денис сели на подводу.

Правил жеребцом по-прежнему Валгай. До устья Челновой путники ехали не останавливаясь, однако возле дома Шиндяя Инжаня спрыгнула с телеги и позвала хозяина. Обрадованный рыбак немедленно выскочил из дома.

– Зови нас к себе, – сказала она.

Шиндяй пригласил всех в избу, взял в сенях полведра сосновых шишек и пошёл ставить самовар.

– Ну вот, – умиротворённо вздохнула Инжаня. – Отдохнём здесь, и в путь.

– В путь? – удивилась Варвара. – Этот Шиндяй с тебя глаз не сводит. Влюблённо смотрит, нежно…

– Старый мой полюбовник! – ухмыльнулась Инжаня. – Как заезжала сюда, всегда у него оставалась на ночку.

– Неужто сейчас над ним не сжалишься, не подаришь ему часок-другой?

– Нет, Толга! – грустно ответила Инжаня и перешла на мокшанский. – Отлюбилась я. Скажи, часто ли у тебя бывают краски?

– Как у всех. Раз в месяц или немного чаще.

– А у меня кровь из пады идёт через день. Вот так, Толганя!

Варвара сочувственно посмотрела на волховку. Наконец, она поняла, почему Инжаня торопилась, готовя себе смену. «Выходит, скоро я буду оз-авой!» – подумала она, но не обрадовалась, а испугалась.

Вернулся Шиндяй с кипящим самоваром и водрузил его на стол, затем вынул из печи пшённые блины, а из шкафчика – лесной мёд.

– Угощайтесь, – сказал он и сел напротив Инжани. – Ну, как поторговали в Томбу? Удачно?

– Пакля у нас осталась. Не смогли продать, зато мягко сидим.

– До Вирь-ати отсюда недалеко. Не отобьёте задницы. Возьму у вас остаток.

– Ты уж брал. Зачем тебе столько пакли?

– Тебе потрафить.

– С чего это? – кокетливо посмотрела на него Инжаня.

– Тряхнём стариной? Останешься на часок? – без экивоков спросил рыбак.

Она натянуто улыбнулась ему.

– Нет. Не обижайся, меня в Вирь-ате очень ждут.

– Паклю так и так возьму, – ответил ей Шиндяй. – Потому что люблю я тебя. Даёшь ты мне или нет, всё равно люблю…

Инжаня печально вздохнула, повернулась к Варваре и спросила по-русски:

– Что молчишь? Мы ведь ещё хотели посмотреть место, где добывают руду, а ты не напомнила даже…

Варвара и вправду забыла о руде: она думала о недавнем разговоре между мужем и Василием.

– Считай, напомнила, – процедила она.

– Местечко тут есть выше по реке, – Инжаня показала рукой на Челновую. – Шямонь называется. Ржавка по-вашему. Ручьи там рыжие. Ещё есть Покаряв-озеро. Вода в нём бурая, как настой чаги.

– Поехали на Ржавку, – сказал Денис. – Посмотрим её.

– Разбираешься, – улыбнулась ему Инжаня.

До Шямони все ехали молча. Увидев впереди сфагновое болото, Инжаня спрыгнула с телеги и повела Дениса к маленькому лесному ручейку с рыжим дном.

– Таких родников здесь четыре, – сказала она. – Все ручьи ржавые и все в одно болото текут. В нём никто ещё руду не добывал. Много накопаем.

Денис наклонился над ручьём и зачерпнул воду.

– Прозрачная!

– Чистая, – согласилась Инжаня. – Но постоит немножко в ведре, и станет мутной. Потом рыжие хлопья в ней поплывут.

Денис срубил молодое деревце, сделал из него заострённый кол и начал прощупывать дно в том месте, где ручей впадал в болото.

– Чую руду, – сказал он.

Затем он поковырялся рукой в иле, вытащил кусок бурого железняка, обмыл в ручье и хорошенько рассмотрел, даже на язык попробовал.

– Добрая руда, – заключил он. – Здесь и будем её добывать.

Инжаня толкнула его плечом и тихо спросила:

– Ты ведь не станешь записываться в стрельцы? Не увезёшь Толгу в Томбу?

– Не увезу. Не хочу квелить её душу, – грустно ответил он.

– Поклянись.

– Я люблю Толгу. Это крепче любых клятв.

– Добро. Поверю тебе, – сказала Инжаня.

Домой все вернулись затемно. Денис хотел было поцеловать жену, но та отвернулась от него.

– Не для тебя моё тело. Не для тебя мои потть. Не для тебя моя пада.

– В чём дело-то? Калину давишь?

– Нет, не краски пошли

Она с презрением посмотрела на Дениса.

– Такая баба охочая, и вдруг от мужа нос воротишь. Неужто с Валгаем снюхалась, когда к нему за воском бегала?

– Не снюхалась. Это ты предать меня хочешь. Бросить думаешь. В служилые записаться. Василий звал тебя в стрельцы, а ты что ему сказал? «Когда оклемаюсь». Лучше б ты с девкой какой загулял. Скорей бы простила.

– Снимай панар! Не кочевряжься! – вспылил Денис и ударил жену по щеке.

– А ведь обещал, что бить не будешь… – бросила ему Варвара и убежала в дальний угол избы. Там она села на корточки, заплакала и долго повторяла как заведённая: «Не для тебя моё тело!»

Денис молча смотрел на неё: «Побить, не побить? Да нет, не надо. Правда ведь, виноват я перед ней». Он начал корить себя за неосторожный разговор в Тамбове, однако гордыня не позволяла ему попросить прощения.

Лучина уже почти догорела в светце, когда Денис всё-таки выдавил из себя:

– Толга, прости! Вовсе не настропалился я к Боборыкину. Никогда тебя не оставлю…

Варвара недоверчиво посмотрела на него и процедила: «Не для тебя моё тело!» Затем она легла на лавку и укрылась тулупом. Денис не решился к ней подойти…

Глава 23. Нападение у заснеженной калины

Неделя перед Евфимием Осенним была пасмурной и холодной. Варваре неудобно было ходить по утрам к Инжане, а после обеда возвращаться в избу. Онучи намокали в сырой траве, приходилось брать с собой запасные. Вроде и невелик труд поменять их и высушить, но всё равно жалко было тратить время.

Варвара уже начала забывать о Нуянзе, которая за всю неделю ей ни разу не встретилась. Видно, даже больной на голову женщине не хотелось в ненастье выходить из дома и мокнуть под моросью, поджидая ненавистную певунью.

Накануне Евфимия Осеннего неожиданно распогодилось. Над восходящим солнцем не было ни единого облачка, и это давало надежду на второе бабье лето. Как хорошо было бы погулять с выздоравливающим Денисом по деревенским дорожкам! Однако Варвара так и не смогла его простить. Кормила, конечно, его, но по ночам к себе не подпускала. Спала по-прежнему на лавке, тогда как он – на низких полатях в кершпяле.

На Казанскую Пречистую солнечные дни закончились, и ночью на селение внезапно навалилась вьюга. Поднялся ветер, и тяжёлый влажный снег задавил ещё живую траву. На былинках обледенели насекомые, которые не успели спрятаться под опавшие листья. Из замерзающего леса прибежали в заснеженных шушпанах молодые пары, которые тёплым вечером решили уединиться подальше от тесноты своих изб.

Наутро жители деревни вышли из своих домов уже в тулупах. Надела его и Варвара, когда сквозь вьюгу отправилась к Инжане: какая бы ни была погода на дворе, учиться всё равно было надо.

Когда же она вышла из дома оз-авы, смеркаться ещё не начало, но окружающий мир исчезал в сажени от глаз: за пеленой метели почти ничего не было видно. Тропинки уже занесло. Идти приходилось по щиколотку в мокром вязком снегу.

За то время, которое обычно уходило на путь до дома, Варвара едва добралась до края двора Инжани. Там росли кусты калины, ещё не сбросившей ягоды, полупрозрачные и кроваво-красные, как кисточки мотыля на крючке у лещатника. Варвара решила их набрать, чтобы приготовить кулагу. Не думала она, что там её поджидает «рыболов».

Как только она подошла к калине, цепкие руки стиснули её горло.

– Толга, узнаёшь меня?

– Нет, – задыхаясь, ответила Варвара.

– Я Нуянза.

– Что тебе нужно?

– Ещё спрашиваешь? Ты – моя беда. Ты сломала мою жизнь, певунья!

– Чем же?

Нуянза отпустила горло Варвары и сразу же крепко ухватила её за воротник овчинного тулупа.

– Я готовилась стать оз-авой, – затараторила она. – У меня был жених и было будущее, а сейчас ничего нет. Впереди пустота. Унылая пустота, а потом смерть и Тона ши. Никакой надежды!

– Что же это за мужик у тебя был? – усмехнулась Варвара. – Дерьмо, а не жених! Не жалей о нём. Не ты ему была нужна, а твои доходы.

– Ты, тварь, никогда меня не поймёшь! Ты обласкана мужским вниманием, вот и не ценишь его.

– Почему же? Внимание мужа я очень ценю.

– Знаю, что ты не потаскуха… но если вдруг захочешь, любого заарканишь. Видела я, как мужики на тебя смотрели на керемети… Однако не все рождаются такими видными, как ты! Не у всех такая стройная стать, такая длинная нежная шея, такая пышная грудь, такая белоснежная кожа, как у тебя! Да, я атякарь[1]… но у меня есть дар. Я могла бы стать оз-авой и выйти замуж… но пришла ты и всё у меня отняла.

– Я не нарочно…

– Не ври! На Велень озкс ты запела, чтоб все услышали твой голос. Чтоб Инжаня тебя заметила.

– Нет, чтоб Офтай меня узнал и спас моего мужа. Не так уж я и хочу быть оз-авой.

– Чем докажешь?

Варвара пожала плечами. Нуянза сбила её с ног, навалилась на неё и попыталась запихнуть ей в рот пригоршню снега, но та стиснула зубы.

– Жри!

– Не буду! – сквозь зубы процедила Варвара.

– Нет, будешь! Жри снег! Раскрой рот!

Варвара сопротивлялась, как могла. Когда она устала отбиваться, Нуянза ухватила её одной рукой за нос, другой за подбородок, с силой разжала ей рот, повернула её голову набок и утопила в глубоком рыхлом снеге.

Он набивался Варваре в рот. Она захлёбывалась, ей уже было нечем дышать. Мысленно она уже рассталась с жизнью…

Нуянза всё-таки отпустила её.

– Ну что, будешь жрать снег… певунья? – прорычала она.

Из последних сил Варвара отбросила от себя Нуянзу, выплюнула снег и закричала. Та вновь навалилась, но тут чьи-то сильные длинные пальцы стиснули её шею. Прозвучал раскатистый голос:

– Нуянза, морозы пришли неожиданно. Правда ведь?

– Инжаня… – только и смогла произнести та.

– Какая тёплая была осень, и вдруг настала зима. В огородах капуста замёрзла. На нас разгневался Кельме-атя! Он требует жертву, и этой жертвой будешь ты.

– Тебе самой пора на жертвенник! – вдруг осмелела Нуянза. – Сопливую девчонку ставишь оз-авой вместо себя. Забыла, что значит «ёнц-ава»?

– Не тебе это решать!

– Деревне решать! Пуромксу решать!

– Нет, Нуянза! Ведь-аве решать. Ей, и только ей. Она меня не простит, если Толга охрипнет. Поняла?

Нуянза ненадолго задумалась и нехотя согласилась:

– Да, Инжаня. Ведь-аве решать.

Жрица отпустила её.

– Ладно! – махнула рукой Инжаня. – Кельме-атя не Дева воды. Он не кровожадный. Ему и жертвенного киселя хватит. Но если ещё хоть раз дотронешься до Толги – утоплю в Пишляе! Усвоила?

Нуянза вскочила и понеслась к своему дому. Инжаня помогла Варваре подняться.

– Ну что, много она натолкала тебе в рот снега?

Варвара начала отхаркиваться. Инжаня приобняла её и повела к себе.

– Ведь-ава не простит меня, если ты потеряешь голос, – повторила она. – Сейчас буду тебя лечить, натирать мазями. До полуночи. Но перво-наперво, Толганя, нужны горячие отвары трав с мёдом.

– До полуночи? – еле-еле пропищала Варвара. – Денис с ума сойдёт.

– Ничего с твоим мужем не сделается.

Неправа она оказалась. Денис ждал Варвару дотемна, и с каждым часом всё больше беспокоился. «Что случилось? – недоумевал он. – На Толгу кто-то напал? Или Инжаня её так долго учит. Чему же? Вдруг мужчин соблазнять? Если вправду с мужиком её застану – зарублю мерзавца!»

Он нашёл в сенях колун, схватил одной рукой его, а другой клюку – и заковылял по снежной каше. «Где изба Инжани? Где Инжаня?» – кричал он на всю деревню, размахивая топором.

Петлял он очень долго. Редкие встречные шарахались от Дениса: одни принимали его за пьяного, другие – за ополоумевшего. Никто не хотел показывать ему путь.

Пока он шёл к дому Инжани, та втирала мази в грудь Варвары, отпаивала её целебными отварами и нашёптывала заклинания. Трудилась часа два подряд, перестраховывалась…

Выбившись из сил, Инжаня присела и положила на колени дрожащие от усталости руки.

– Говоришь, Ведь-ава тебя не простит, если я охрипну? – спросила её Варвара. – Зачем я ей?

– Зачем, зачем… – хмыкнула Инжаня.

– Ну, какая из меня оз-ава?!

– Ты опять за своё, – огрызнулась Инжаня. – Ей виднее.

– Я крещена, и в деревне рано или поздно об этом узнают.

– Офтай мне говорил… но это не страшно. Всем мокшанам скоро придётся таиться. Носить крестики, напоказ молиться в церкви… и хранить веру в своих богов. Обидно, что никто, кроме Ведь-авы, не старается отсрочить приход этих дней.

– Отсрочить? Что же она делает для этого? – удивилась Варвара.

– Разве Офтай тебе не рассказывал?

– Говорил, что она вышла замуж за простого смертного, – начала вспоминать Варвара. – Их сын постригся в монахи и живёт сейчас далеко на севере. Вот и всё.

– Разве этого мало? Понятно же: Ведь-ава что-то затеяла. Дева воды – это сама чистота и незапятнанность. И вдруг легла в постель к грязному колдуну-самоучке, к крестьянскому сыну, от которого воняет свиным навозом. Мало того, родила ему сына. Зачем она это сделала, как думаешь?

– Откуда мне знать? – пожала плечами Варвара.

– Мы приносим ей жертвы, однако и она совершает жертвоприношения…

– Кажется, ты знаешь больше, чем Офтай…

Оз-ава ответила не сразу. Варвара чувствовала, что она напряжённо думает, продолжить ли разговор.

– Да, Толганя! – наконец, сказала Инжаня. – Знаю даже больше, чем мне рассказали люди из Нижнего. Это пригодится и тебе. Ты ведь скоро станешь служить Ведь-аве…

– Только ей? – удивилась Варвара.

– Конечно, и другим богам тоже, – опомнилась Инжаня.

----

[1] Атякарь (мокш.) – «дедов лапоть», неказистая женщина.

Глава 24. «Машенька»

Проснувшись, Мина почувствовал тепло двух человеческих тел, которые плотно прижимались к нему и дрожали. Он пошевелился. Девушки заёрзали, но не смогли отодвинуться: кто-то запеленал всех троих в тугой кокон.

Мина начал судорожно озираться по сторонам.

Изба? Нет. Боярские палаты? Едва ли. Печи нет вообще. На стенах… нет, не иконы, а что-то другое. Какие-то непонятные рисунки в рамочках…

Рассматривая странные покои, Мина заметил ещё одну девушку, которая неподвижно и безмолвно сидела в уголке. Надетая на голое тело бобровая шубка была распахнута. Свет из окна падал на белоснежную кожу, которая сияла холодно, как зимняя луна. Белокурые с пепельным оттенком волосы казались серебристыми. Стягивал их кружевной золотой обод, украшенный лазоревыми яхонтами – огромными сапфирами, достойными царской короны.

«Незамужняя! На ней ведь пря суркс[1]. И какой дорогой! Золото, самоцветы… Кто она? Княжна? Боярышня? Может, царская дочка? А красивая какая! Но почему она так странно одета?» – думал Мина.

Наконец, девушка лениво поднялась и подошла к Мине. В её руке блеснуло лезвие.

– Хочешь меня зарезать? Зачем? – дрожа от страха, спросил он.

– Зарезать? – засмеялась она и распорола льняную ткань кокона. – Наоборот, освободить.

– Кто ты? Баяр-ава?

– Нет, я не боярыня.

– Баяронь стирь?

– И не боярышня.

– Царень стирь?

– И не царевна…

Она разрезала верёвки на руках и ногах девушек, которые на несколько мгновений сжались калачиками, боясь даже посмотреть на свою освободительницу. Наконец, пришли в себя, молча вскочили и убежали.

– Зачем ты завернула нас в кокон? – спросил Мина.

– В тебе оставался крохотный кусочек морозной иглы. Я вытащила его. Потом нужно было тебя отогреть…

Она подошла к окну, отдёрнула занавеску. На деревьях недалеко от дома висели лубяные свёртки размером с человека. Мина попытался их сосчитать. Десять… Двадцать… Тридцать… Сорок…

– Видишь, сколько уркспря[2] висит на деревьях? Больше пяти десятков! Все эти девушки замёрзли от холода, который от тебя исходил.

– Ты убила столько девиц, чтобы спасти одного меня?

– Да.

В это время черноволосая женщина высотой с корабельную сосну, прыгая на одной-единственной ноге, принесла туда ещё два свёртка и привязала к ветвям берёзы.

Мина в страхе сжал веки и отпрыгнул от окна.

– Не бойся её, – сказала ему хозяйка покоев, отворила окно и крикнула чудовищу: – Заходи!

Мина зажмурился ещё сильнее. «Девица запросто говорит с богиней леса. Конечно, это оз-ава. Могущественная оз-ава!» – решил он.

– Открой глаза! – властно произнесла «жрица». – Погляди ещё раз в окно. Там уже нет Вирь-авы. Зря ты её испугался. Она помогала мне хоронить замёрзших молодиц.

Она присвистнула, и в покои вошли три прислужницы с подносами. На одном лежала одежда, а на двух остальных двух стояли блюда с яствами, кувшин со шкаень пуре и три чаши.

«Волховка» взяла с подноса панар и штаны, и бросила Мине.

– Вот, надень! – сказала она.

Девушки накрыли стол и покинули покои.

Одевшись, Мина вновь выглянул в окно и только теперь заметил, что листья на берёзах были крохотными, совсем молодыми.

– Сейчас весна? – удивлённо спросил он.

– Ну, да.Я отогревала тебя больше полугода. Всё это время ты лежал в обмороке.

– Зачем ты меня спасла?

«Жрица» не успела ответить. В покои вошла долговязая девица с бледным приятным лицом и иссиня-чёрными волосами, висящими почти до щиколоток. Мина настороженно оглядел гостью. У неё были длинные стройные ноги и большие, тёмные, печальные глаза. Если в девушке и было что-то неестественное, то это непомерного объёма грудь.

– Знакомься, Мина! – сказала хозяйка покоев. – Слышал когда-нибудь:

Вирьга-укшторга тон якат –

Вирень сэрьсэ тееват.

Кода вирьстэ тон лисят –

Тикше марто вейкиньдят?

(По лесу, по клёнам ты ходишь –

Ростом как лес становишься.

Как из лесу выйдешь –

С травой уравниваешься…)

– Приходилось. Это ж о Вирь-аве.

– Так Вирь-ава перед нами и стоит. В лесу она как дерево, в поле как травинка, а в избе как человек.

Светловолосая красавица свистнула и властно сказала вбежавшей в покои прислужнице:

– Принеси авань панар подлиннее!

Та, не мешкая, исполнила приказ. Хозяйка покоев взяла платье и бросила Деве леса.

– Оденься и присаживайся. Будем пить за возвращение Мины в мир живых.

Только сейчас его озарила догадка, и он спросил «жрицу», опасливо беря кубок со шкаень пуре:

– Это ты вытащила меня из Тона ши?

– Нет, ты сам. Это ведь ты вонзил морозную иглу в живот Мастор-ати! Я лишь помогла тебе выбраться.

– Затопила царство мёртвых? – Мина затрясся, осознав, кто перед ним сидит.

– Да. А она, – «жрица» кивнула в сторону Вирь-авы. – Она опутала стража и его собак корнями Мирового дерева.

– Так вот кто ты есть… – прошептал Мина.

– Да, для вас я Ведь-азорава, владычица воды… но у меня были и другие имена. Предки русских называли меня Мокошью, а тот народ, что возводил здесь курганы – сильной незапятнанной Ардви. Мне всегда приносили богатые жертвы и посвящали красивые гимны. Вот, например…

Дева воды запела холодным тонким голосом, похожим на журчание лесного ручья:

Яснэмча вахмэмча аойясча заварэча афринами

Арэдвьоу апо анахитайоу ашаоньйоу

Аньхоусча ме аэваньхоу апо

Хамата ава бараити

Хаминэмча зайянэмча

Ха ме апо яождадаити

Ха аршьнам хшудра

Ха хшатринам гарэван

Ха хшатринам паэма…

(В восхвалении и молитве призываю

Силу воды Ардви незапятнанной и праведной!

Каждый приток её воды

Приносит лето и зиму.

Её вода очищает

Семя у героев,

Плод у женщин,

Молоко у женщин…)[3]

– Тебе ничего не напомнил этот гимн, Мина? – поинтересовалась она.

– Это не Оз-мора. Это… – лихорадочно забормотал Мина.

– Конечно, не Оз-мора, – согласилась хозяйка покоев. – Но разве не на этот же мотив вы восхваляете Ведь-аву?

– Да… да…

– Видишь, какой он древний, этот гимн. Как приятно вспомнить, какие жертвы мне раньше приносили! Киевляне и новгородцы бросали жребий, и приводили на молитвенные холмы своих сыновей и дочерей, и проливали их кровь у ног идола Мокоши. Помнится, при Владимире Красном Солнышке мне в жертву принесли двух молодых варягов, верующих в Святую Троицу. Это потом он святым стал, а тогда за милую душу в Днепре христиан топил. Вкусненьких.

У Мины душа ушла в пятки. «Она ведь ещё и людей ест. Что ж теперь со мной будет?» Он побелел, губы его затряслись. Собеседница же его, как ни в чём не бывало, продолжила:

– А ещё раньше, за много веков до того, змееборец Траэтаона забил сто коней, тысячу быков и десять тысяч баранов на имя незапятнанной Ардви. Он просил у меня удачу в сражении с трёхголовым змеем, и я её даровала. А Керсаспа[4] мечтал победить самого Вайю. Он пожертвовал мне столько же скота…

– Вайю? Я уже слышал это имя. Кто это?

– Бог северного ветра. Ему поклонялись люди курганов. Именно он вместе с Насу, демоницей трупной скверны, напал на тебя. Они слились воедино и приняли облик морозной мухи. Насу решила осквернить тебя дурной болезнью, а Вайю – заморозить твоё тело.

– За что они хотели меня убить?

– Так они тебя и убили. За что, спрашиваешь? Чтобы угодить Вайю, тебе надо было пропеть мантру на вершине кургана. Польстить ему, назвать его самым могущественным из всех богов. Но ведь ты не знаешь ту мантру. Ты пропел совсем другой гимн.

– Оз-мору…

– Но разве Вайю понимает слова Оз-моры? Разве Учват не говорил тебе, что её нельзя петь на холме? Однако ты не только ослушался оз-атю, но и ударил муху булавой. Зачем? Победить Вайю ты бы не смог. Ты же не Керсаспа, хотя и ему потребовалась моя помощь. Ах, какой красивой была та битва! Вайю вырывал с корнями деревья, откалывал каменные глыбы от скал. Вайю поднял такие клубы пыли, что не стало видно солнца… но я наслала мощный ливень, и пыль осела. Тогда-то Керсаспа и одолел бога северного ветра. Как же я тогда радовалась! Вайю – мой давний лютый враг, ведь его стараниями замерзает вода.

«Так вот в чём дело, вот зачем она меня вызволила из Тона ши!» – догадался Мина и успокоился, поняв, что Ведь-ава не собирается его есть.

– Ты меня спасла, чтобы насолить Вайю? – спросил он.

– Совсем нет. Я не настолько мелочна.

«Зачем же я ей нужен?» – вновь с тревогой подумал Мина, но поостерёгся напрямую спросить б этом богиню. Вопрос он задал совсем другой. Тот, что первым пришёл в голову.

– Когда ты появилась на свет?

– Я всегда была, есть и буду. Я – туман из ничтожных невидимых частиц, разлитый в пространстве-времени. И Вирь-ава, кстати, тоже.

– Вы совсем не похожи на туман… – недоверчиво сказал Мина.

– Не пытайся это понять, Мина! Мы ничего не сможем тебе объяснить. Правда ведь? – Дева воды повернулась к Вирь-аве, которая молча потягивала шкаень пуре.

– Да, – кивнула Дева леса. – И сейчас не время об этом говорить. У нас свадьба намечается.

– Свадьба? – удивился Мина.

– Да, наша с тобой, – ответила ему Ведь-ава. – Вирь-ава будет на ней урьвалине[5], вот и волнуется.

Мина скривил рот. «О какой свадьбе может идти речь? Ведь-ава забавляется? Развлекается? Играет со мной в кошки-мышки?»

– Ты… пошутила? – выдавил из себя он.

– Нет, Мина! Неужели ты вправду думаешь, что я способна убить четыре дюжины девиц лишь для того, чтобы посмеяться над тобой? Я не настолько жестока. Я вправду пойду с тобой под венец. Под именем Мариам. Поэтому зови меня Машенькой[6]. Или Марё, если по-эрзянски.

– Но… зачем? – недоумённо затряс головой Мина. – Разве ты сможешь от меня зачать? Ты же не человек. Ты демоница, которую архангел Михаил сделал богиней… ударом меча…

– Кто тебе сказал эту чушь? – с неподдельным удивлением поинтересовалась Дева воды.

– Отец Афанасий.

– Мина, не слушай его! Я никогда не была демоницей, а архангела Михаила видела лишь на иконах. У меня такое же тело, как у твоих односельчанок. Более красивое и совершенное, но такое же. Я вполне могу родить сына, и рожу его. Знал бы ты, сколько лет я искала подходящего отца! И вот нашла тебя.

– С чего ты решила, что я подхожу?

– И это мне говорит смертный, который победил владыку загробного мира? Смертный, который вырвался из царства мёртвых? Ты именно тот, кто мне нужен!

Услышав эти слова, Мина на мгновение осмелел и попытался её обнять. Однако Ведь-ава выскользнула из его рук и отпрыгнула.

– Нет, сначала будет венчание и только потом брачное ложе. Всё сделаем, как подобает истинным христианам.

– Ты христианка? – Мина чуть не выронил чашу со шкаешь пуре.

– Нет, но перед венчанием обязательно крещусь, – с лёгкой ухмылкой ответила Машенька и выбежала из покоев, оставив ошеломлённого Мину наедине с Вирь-авой.

Мина напряжённо смотрел на богиню леса, опасаясь заговорить с ней. Так прошла минута, две, три… Наконец, Вирь-ава подняла кубок.

– Не бойся, мы тебя не разыгрываем. Ваша свадьба вправду состоится, и у вас родится сын. Ведь-ава тоже волнуется, хоть и не подаёт виду. Она ещё долго будет наряжаться. Зачем нам с тобой её ждать? Выпьем за ваше семейное счастье!

Мина тоже взял чашу.

– Может, ты и говоришь правду… но мне трудно в это поверить.

– Трудно – не трудно, а придётся. У тебя нет выхода. Подчинись Ведь-аве. Вода сильнее огня, камня и смерти. А тебя она сильнее и подавно, победитель Мастор-ати! К тому же, она тебя спасла и выходила…

Раздался звон бубенчиков, и в покои вернулась Дева воды. Она заплела косу и богато оделась. Вырез на её парчовом панаре скреплял золотой сюльгам. Шею украшало ожерелье с лазоревыми яхонтами, а голову – усыпанное жемчугом и самоцветами панго, похожее на архиерейскую митру. На ноги были надеты сафьяновые сапожки.

– Ну, и нарядилась! – невольно вырвалось у Мины.

– Мы же в Вельдеманово едем.Там эрзяне живут, разве нет?

– В селе тебя за свою не примут. Руки нежные, пухловатые. Кожа белая, гладкая. Ну, какая из тебя крестьянка? Сразу же видно: ни дня в поле не работала. На слобожанку ты тоже непохожа. Разве что на дочку купца. Только наряд на тебе такой, что не на всякой баяр-аве увидишь.

– Да, надо одеться победнее, – согласилась Дева воды и вновь выбежала из покоев.

Вернулась она в берестяном обруче на голове, лаптях и бронзовом сюльгаме.

– Лапти – это слишком! – рассмеялся Мина. – Да и такое очелье тоже. Для купеческой дочки убого. Надень обычные сапожки и панго с бисером…

Ведь-ава переоделась ещё раз, и все трое вышли из её хором, которые снаружи казались обычной крестьянской избой. «Как здесь умещаются такие огромные покои?» – подивился Мина.

Неподалёку от дома стояла подвода, в которую уже был впряжён конь.

– Специально подбирала, – похвалилась Ведь-ава. – В Вельдеманове никто и не подумает, что жеребец у тебя новый.

– Может быть… – ответил Мина. – Но я-то вижу, что грива у него чуть светлее, глаза больше, да и ржёт он иначе.

– Кто будет приглядываться и прислушиваться? – отмахнулась Дева воды.

Вскоре две прислужницы вынесли из избы эрямань парь[7], выдолбленный из ствола старой липы и украшенный замысловатой резьбой, и поставили его в телегу. Мина не удержался, открыл сундук. Там лежали бобровая шубка и богатый наряд, который Ведь-ава надела поначалу.

– Всё-таки хочешь его носить? – спросил он.

– Я ведь женщина, – ответила Дева воды. – Хочу быть нарядной. Хотя бы дома поношу…

Вирь-ава запрыгнула на повозку первой, схватила поводья и крикнула:

– Сюда, молодые!

Как только подвода тронулась, изба исчезла. На её месте поднялись осины и орешник.

----

[1] Пря суркс (мокш., эрз.) – очелье.

[2] Уркспря (мокш., эрз.) – «воздушная могила» древних волжских финнов.

[3] Отрывок из авестийской Молитвы воде Ардви.

[4] Траэтаона, Керсаспа – герои из Авесты (древнеиранской священной книги).

[5] Урьвалине (эрз.) – подружка невесты на свадьбе.

[6] Крещёная мордва иногда так её называла. Записана молитва со словами: «Ведь-ава Мария».

[7] Эрямонь парь (эрз.), эрямань парь (мокш.) – «житейская кадка». Цилиндрический сундук, выдолбленный из ствола липы.

Глава 25. Крещение Девы воды

Конь нёсся к Вельдеманову так быстро, будто в повозке не было ни трёх человек, ни сундука с приданым, да и сама она ничего не весила. По обе стороны дороги мелькали сосновые боры и берёзовые рощи, ручьи и озёра, луга и засеянные просом поля… На въезде в село Мине махнул рукой пьяненький крестьянин, и Вирь-ава притормозила коня.

– Мы уж думали, ты на том свете, Пиняй!

– Ёгорь, я и вправду едва туда не попал.

Односельчанин сочувственно закивал, но постеснялся спросить Мину о его злоключениях.

– Чего ты сам-то конём не правишь?Зачем девке доверил поводья?

– Сама захотела. Она, кстати, будет урьвалине на моей свадьбе.

– А беленькая девка, значит, твоя невеста?

– Не девка она, а купеческая дочка, – обиженно ответил Мина. – Машенькой зовут. Марией Гавриловной.

– Марё, значит? – мужик презрительно хмыкнул. – Белоручка! Самоварница! Как с такой жить будешь?

– Да уж как-нибудь…

– Мдааа…Как ты был дураком, Пиняй, так и остался. Та, что конём правит, для семьи-то пригоднее будет. Вон ручищи какие крепкие! Тоща, правда… – крестьянин погладил её взглядом, задумался и причмокнул. – Тоща, зато какие сиси отрастила! В жизни таких не видел. Потискать бы…

Мина заметил, что Вирь-ава еле сдерживается. Душа его ушла в пятки: Дева леса могла ведь и смертоубийство учинить! Однако она поступила иначе. Соскочила с повозки, задрала панар и со смехом сказала:

– Хочешь пощупать – щупай!

– Да я и не хотел вовсе, – засмущался Егор. – Это я так…

Вирь-ава вновь запрыгнула на телегу и взялась за вожжи. Не успела подвода подойти к Мининому дому, а всё село уже знало, что Минка Савельев сын женится на дочке купца из далёкого эрзянского села, красавице невероятной, но в быту бесполезной. Кто-то радовался за Мину, кто-то завидовал ему, чесал затылок и гадал, что в нём, нищем вдовце, нашла пригожая самоварница. Многие его жалели, предвидя, что из такого брака не выйдет ничего путного, что принесёт он мужику лишь несчастье и разорение. Отец Афанасий ж так истолковал новость: «Мариам, значит… Хорошо хоть крещёную девку Минка берёт, а не татарку и не черемиску».

Изба Мины стояла на краю села, почти на берегу Гремячего ручья.

– Удобное местечко! – обрадовалась Дева воды. – Жаль, тесноват домик. Придётся ещё один возвести, у нас ведь скоро сын появится. Построим? – она вопросительно поглядела на Деву леса.

– Скажу лешакам, как только придёт время, – ответила та, располагаясь на скамье.

Устав в дороге, они поели и легли спать. Всю ночь любопытные бабы одна за другой подбегали к Мининой избе. «Нет ли там разнузданного блуда? Две девки ведь у него поселились, молодые и здоровые. Кровь, поди, играет, между ног свербит…» – перешёптывались односельчанки.

Подслушивали они, подсматривали в щёлочки ставень… но нет, в избе всё было чинно. «Смотри-ка, блюдёт его Машка своё девичество, – заключили бабы. – Да и вторая, видно, тоже. Проверить бы надо. В день свадьбы мужичка ей подослать».

Наутро Мина пошёл в церковь договариваться о венчании. Отец Афанасий – высокий сухопарый поп с раздвоенной бородой и торчащим между её прядями кадычищем – поинтересовался:

– Невесту у тебя Марё зовут, значит? Она вправду купеческая дочка?

– Посмотри на неё, и всё поймёшь.

– Папашу её как звать?

– Гаврила Михайлов сын. Живёт в Липягах, за Самарой. Это без малого пятьсот вёрст отсюда.

– Далеко же от отчего дома твоя Марё усвистала! Не бежала ли от отца с матерью?

– Как в воду смотришь, святой отец! Не хотели её за меня выдавать…

– Красавица, говорят, да и не бедная… Что ж она в тебе нашла?

– Коль приняла моё предложение, значит, нашла что-то, – заносчиво ответил Мина.

– Бежала от отца с матерью? Непросто будет вас обвенчать!

– Не постою за ценой.

– Венечная пошлина с вас будет два алтына. Ну, ещё десяток-другой гусей. Это уж не казне, а мне. Ежели найдёшь, приходи.

Вернулся домой Мина в глубокой печали.

– Что случилось? Отец Афанасий отказался нас венчать? – поинтересовалась Ведь-ава.

– Нет, мзду просит. Двадцать гусей. Где их взять?

– Гусей, говоришь? – усмехнулась Дева воды. – Гусь ведь птица водоплавающая, правда? Моя епархия!

– Конечно, – ответил Мина, не понимая, к чему клонит невеста.

– Отлучусь ненадолго. Подожди! – и она исчезла, оставив жениха наедине с Вирь-авой.

В ту же минуту во двор отца Афанасия стали спускаться дикие гуси. Большие, увесистые… Птица за птицей приземлялись прямо перед домом священника.

Святой отец попытался открыть дверь и убежать, но птицы с шипением и гоготом набросились на него, не давая выйти. «Бесовское наваждение!» – решил он, в страхе вылез через окно, которое выходило на залив Гремячего ручья. И тут…

Час от часу от часу не легче! Из-под ряски прямо перед святым отцом стали подниматься пузыри. Затем недалеко от берега забурлила вода, и на поверхности показалась серебристая грива. «Чудище водяное? – переполошился отец Афанасий, но увидев женское лицо, немного успокоился. – Да нет, девка… А видная-то какая!»

Из воды медленно вышла девица с насмешливыми синими глазами.

– Получил гусей? – язвительно спросила она.

«Бесовка! Конечно, бесовка! Кто ж ещё?» – решил отец Афанасий и осенил красавицу крестным знамением:

– Изыди! Изыди, анчутка!

Девица, однако, не исчезла. Она по-прежнему стояла перед ним, бесстыже ухмыляясь.

– Бесполезно, святой отец!Я не чертовка, и твои штучки на меня не действуют.

Поп остолбенел и издал тихое мычание.

– Получил гусей? – вновь прозвучал вопрос.

Отец Афанасий пришёл в себя, робко оглядел девушку и заметил, что волосы у неё сухие. Тогда он догадался, кто стоит перед ним, и перепугался ещё больше.

– Чего тебе надо? – дрожа, спросил он. – Это ведь ты, владычица воды?

– Теперь ты не ошибся, Учват, – сухо ответила Ведь-ава.

– Мы тебе пожертвовали целых два барана. Совсем недавно. Этого мало? Ещё жертв хочешь? За мной пришла, кровопийца?

– Да нет, – спокойно сказала Дева воды. – Не нужна мне кровь старика. Невкусная она. Хочу, чтобы ты меня обвенчал. С Миной Савельевым сыном.

– Тебя? – изумился отец Афанасий.

– Да.

– Стало быть, Марё – это ты? – понял он.

– Плохое имя? Мне не идёт? – она поправила волосы и широко улыбнулась священнику.

– Такой красе всякое имя к лицу… но зачем тебе эта свадьба?

– Не твоё дело.

– Грешно тебя венчать, – набрался храбрости отец Афанасий. – Ты ведь даже не язычница. Ты – языческая богиня, алчная до человеческой крови. Обвенчаю тебя – и в ад попаду.

– Не попадёшь, не бойся. Ты сейчас примешь мою исповедь, а потом крестишь меня. Под именем Мариам. Затем я причащусь и через недельку обвенчаюсь.

Она упала на колени и подняла на попа горделивый взгляд.

– Каюсь, святой отец, – елейным голосом сказала она. – Во всех грехах своих каюсь! А коли каюсь, то и простит меня твой Бог за все мои прегрешения… которые я до сего дня прегрешениями не считала…

– Теперь, значит, считаешь?

– Раскаиваюсь, святой отец! Неужто не веришь? Вот тебе крест святой, раскаиваюсь! – она сложила двуперстие и наигранно перекрестилась. – Окрестишь меня?

Отец Афанасий осмелел и положил ладонь на голову богини.

– Ты, людоедка, с Четвероевангелием знакома? – поинтересовался он. – Знаешь, о чём там говорится?

– Я девица начитанная, – ответила Ведь-ава. – Знаю наизусть и Новый завет, и Ветхий, и Коран, и Авесту, и Ригведу, и даже Дхамападу…

– Хммм, – промычал священник: из перечисленных Девой воды священных книг он слышал лишь о трёх, а прочёл всего одну. – Хммм… Человеческие жертвы больше требовать не будешь?

– Не буду, отче! Вот тебе крест святой, не буду!

Она вновь перекрестилась.

– Подставишь левую щёку, если ударят по правой?

– Бей, святой отец! Сам убедишься.

– Сколько дней ты кровь человечью не пила? Неделя хоть будет?

– Уж месяц как пощусь, раками да рыбой питаюсь. Грибами иногда, их мне Вирь-ава приносит. Ну, и шкаень пуре попиваю, как же без него. Вот тебе крест святой!

Дева воды осенила себя крестным знамением в третий раз.

– «Отче наш» сможешь прочесть?

– Я ж готовилась! И «Отче наш», и «Богородице», и даже «Символ веры». Всё знаю.

– Ох! – вздохнул отец Афанасий. – Сомневаюсь, что ты после крещения станешь жить христианской жизнью.

– Так ведь и ты ей не живёшь, святой отец! – парировала Машенька. – Вспомни, сколько баранов ты заколол на керемети. И кабы только баранов! Неужто забыл, оз-атя Учват?

Отец Афанасий в ответ издал звук, напоминающий мычание.

– Не забыл, значит! – засмеялась Дева воды. – Чего ж ты теперь кобенишься, не хочешь меня окрестить?

В ответ святой отец залепетал смущённо и ласково:

– Явилась ты сюда, бесстыжая, в чём мать родила! Ни полотенца нет, ни рубашки крестильной, ни креста…

Ведь-ава поняла, что он больше не станет отпираться.

– Ну, это ты зря говоришь, Учват! – она раскрыла ладонь и показала крестик. – Вот он, золотенький! А панар мой на кустике. Ужели не видишь?

Отец Афанасий взглянул на заросли краснотала. И правда, на одной из веток висела рубаха из выбеленного льна.

– Так обвенчаешь меня? – в который раз повторила Ведь-ава. – Кстати, эти гуси – мой подарок. Бери их.

– Как?

– Я их успокою и в хлев загоню. Отвезёшь в Нижний, продашь. В накладе не останешься. Храм подновишь, жене шубку купишь… Теперь крести меня! Прямо здесь, в пруду. Чего стоишь, как идолище?

– Сначала гусей загони, потом крещу.

– Нет уж! – твёрдо сказала Ведь-ава. – Не ломайся, как девка, святой отец! Окрести меня. Сейчас же! Я скромна перед тобой, но могу ведь и силу применить.

Отец Афанасий нехотя осветил пруд, велел богине зайти по плечи в воду и трижды окунуться.

«Во имя Отца, и Сына, и Святаго Духа. Крещается раба Божия Мариам!» – запел он.

Жена услышала его глубокий могучий бас, выглянула в окно и обомлела, увидев мужа и мокрую голую девицу, на шею которой священник надевал золотой крестик.

– Марё! – закричала попадья. – Вот шлёндра! Ещё с Пиняем не обвенчалась, а уже на моего Учвата жадную паду раззявила!

– Уймись, Чиндё! – прикрикнул на неё отец Афанасий. – Не видишь, я её только что окрестил? Она нам целый двор гусей подарила. За крещение своё да за венчание.

– Она что, некрещёная была? Марё? Мариам? Некрещёная? Так я и поверила тебе, старый потаскун! – сильнее прежнего заголосила его жена, схватила скалку и выскочила в окно.

Добежать до мужа Чиндява не успела. Из залива, словно черви или змеи, выползли связки водорослей и обвили её. Оказавшись в тугом коконе, она не могла пошевелить ни рукой, ни ногой.

– Что мне теперь делать? Уплыть или гусей в хлев загнать? – спокойно спросила Мариам.

– Загоняй! – ответил отец Афанасий. – Только сначала освободи Чиндё.

– Нет уж! Она наказана, – ответила Дева воды и неспешно пошла во двор, даже не надев панар.

Из-за дома послышались гогот и хлопанье крыльев. Отец Афанасий шепнул на ухо перепуганной жене: «Осторожнее, дура!» – и начал снимать с неё водоросли.

Вскоре вернулась Мариам.

– Загнала гусей! – отчиталась она, зашла в воду и нырнула. Через миг из Гремячего ручья выпорхнула птичка с изумрудно-зелёными крыльями и полетела к дому Мины.

– Утонула! – вновь заголосила попадья. – Утонула Марё! Ныряй за ней, Учват, вытаскивай!

– Какая ж ты глупая баба, Чиндё! – досадливо покачал головой отец Афанасий. – Неужто не поняла, кто перед тобой стояла? Ведь-ава не может утонуть. Никому ни слова о ней, а то не сдобровать нам!

Он снял с жены водоросли и под руку повёл её в избу. Самостоятельно идти Чиндява не могла: ноги подкашивались, перед глазами плавали чёрные кляксы…

Вскоре в волоковое окно Мининого дома влетел зимородок с золотым крестиком в клюве и обернулся Ведь-авой. Хозяин в этот момент был во дворе, и за столом одиноко сидела Дева леса.

– Вот! Порадуйся за меня, – сказала ей Ведь-ава. – Я теперь крещёная. Под именем Мариам. Как же тяжело мне это далось! Отец Афанасий упирался, боялся в Ад попасть. Пригрозить ему пришлось.

– Может, правильно боялся? – хмыкнула Вирь-ава.

– Нет, не попадёт он в Ад, – уверенно ответила Дева воды.

– Это почему же?

– У него такой глубокий бас! – мечтательно сказала Ведь-ава. – Очень, очень низкий голос. А какой красивый! Наслаждалась, когда его слушала. Так что после смерти он окажется в моём мире. Как Мину не отдала Тона ши, так и отца Афанасия не отдам Аду.

Глава 26. Заклинание от ссоры

Найдя избу оз-авы, Денис резко распахнул дверь, ворвался внутрь и увидел хозяйку, которая массировала грудь лежащей на скамье Варваре.

– Всё ещё хуже, чем я думал. У них тут Содом и Гоморра! – завопил он и бросился на Инжаню.

– Стой! – по-русски крикнула она.

Услышав её беспрекословный и тёмный, как воронёная сталь, возглас, Денис остановился и опустил топор.

– Лечу твою Толганю, – примирительно улыбнулась ему Инжаня. – Брось топор и посиди здесь, ежели хочешь.

– Что с Толгой? – испуганно спросил он.

– Пока ничего. Нуянза напихала ей в рот снега, но я вовремя их разняла…

– Вот баба омяжная! – покачал головой Денис. – Что ж теперь нам делать?

– Лечить Толганю, чтоб не охрипла. Иначе несдобровать мне…

Варвара поначалу молча слышала разговор мужа с Инжаней, но когда услышала слово «охрипла», в страхе прошептала:

– Я теряю голос?

– Всё будет хорошо, – успокоила её Инжаня. – Я была беспечной, но теперь знаю: тебе нельзя ходить одной. Ни по деревне, ни в лес, ни к реке. Даже днём. Слышь, Денясь! Ты ведь уже ходишь? Провожай и встречай Толгу кажный день.

– Я и за мужа боюсь,– сказала Варвара. – Вдруг полоумная баба нападёт на него с топором?

– Пусть Денясь берёт с собой оружие, – ответила Инжаня.

– Откель же его взять. За ним ехать надо.

– Куда это? – удивилась Инжаня.

– В лес, – ответила Варвара. – Там схрон.

– Почему я о нём ничего не слышала? – недовольным тоном спросила Инжаня. – Ты ученица моя или нет?

– Ну, сказала бы я…

– Сказала бы – и твой схрон давно был бы здесь. Отправила бы тебя с зятьями Офтая. А теперь…

– А теперь я с ней поеду, – сказал Денис. – Ежели сани дашь.

– Опосля погутарим, – сказала Инжаня и вновь стала натирать мазью Варварину шею и грудь.

Утомившись, она разогнула спину и с усмешкой посмотрела на Дениса:

– Убедился, что у нас тут не Содом и Гоморра?

– Спасибо, Инжаня! – застыдившись, поблагодарил её он.

– Не скучно тебе с нами? Иди, наверное, домой. Поспи, а утром приходи за Толгой.

– Тяжко мне идти по волглому снегу.

– Нога всё-таки ещё не прошла? Прикорни тогда здесь на эземе.

Денис молча бросил на скамью тулуп.

– Ложись-ложись, – сказала ему Инжаня. – Я, когда закончу лечить Толгу, в кершпяле вместе с ней посплю. Не приревнуешь?

Он виновато улыбнулся, лёг на скамью и сразу же захрапел.

Когда Инжаня растолкала его, было уже светло. Варвара сидела за столом, посреди которого стояла миска, до краёв наполненная варениками с ливером и салом.

– Какие вкусные… – решил польстить хозяйке Денис.

– Цёрамат, – подсказала ему Варвара. – У рузов нет такой ествы.

– Вот когда станешь оз-авой, Толга, – улыбнулась ей Инжаня. – Тогда и у вас с Денисом мяса станет вдоволь. Кажный день будешь есть хоть цёрамат, хоть «медвежьи лапы». И в окошках ваших слюда заблещет, и на ногах сафьяновые сапожки появятся… Однако достаток – это не самое ценное в жизни. Важнее мир в семье, а я чувствую, что в ней появилась трещинка. Перестали вы доверять друг другу.

– Почему ты так решила? – настороженно посмотрела на неё Варвара.

– Вы уже дней десять не спите в одной постели. Разве не так? – спросила Инжаня.

– Ты что, подсматривала за нами? – вспыхнул Денис.

– Нет. Ты ж сам меня ведьмой назвал. Вот я и чую ведьминым чутьём: не тешитесь вы с тех пор, как вернулись из Томбу. А ведь друг к другу не охладели!

Ни Денис, ни Варвара не решились ей ответить. Оба сидели, понурив головы.

– Не охладели! – повторила Инжаня. – Вон как ты, Денясь, вчера Толгу приревновал! Ко мне, а не к мужику какому-нибудь! Значит, жена тебе по-прежнему дорога.

– Зачем я пил с Василием?! – горько вздохнул Денис.– Спьяну много лишнего наговорил, вот Толга и обиделась. Корю себя за это.

– Нет, причина глубже, – возразила Инжаня. – Виноват дух раздора – сялгадома! Он любит шумное застолье, как в той харчевне. Любит пиры и попойки. Как узнает про веселье, так и прилетает, чтоб поссорить людей. В нём причина!

– Что ж теперь делать? – робко спросил Денис.

– Сялгадома пришёл из Тона ши, и его нужно отправить назад. Тогда в вашей семье опять воцарится согласие. Снимайте панары! Я их постираю, а ты, Денясь, наколи щепок. Тем самым топором, которым вчера хотел меня зарубить. Потом разожги самовар.

Муж и жена послушно стянули с себя рубахи и отдали Инжане, которая сразу же побежала с ними к Челновой.

Вернулась она, дрожа от холода, бросила на лавку мокрые панары и принялась дышать на красные от ледяной воды пальцы. Самовар к этому времени уже стоял на столе.

– Молодец! – похвалила Дениса Инжаня. – Можешь быть спорым, когда захочешь.

Отогрев руки, она повесила мокрые панары перед печью, взяла из шкафа мёд и пачат, села за стол.

– Утомилась я, совсем утомилась! – вздохнула она. – Сил уже нет…

Денис не понял, к чему это сказала Инжаня, а Варвара сочувственно посмотрела на неё. Всё поняла. Оз-ава поймала её взгляд и испугалась: «Не расскажет ли Толга мужу о моей болезни?» Чтобы поскорее отвести разговор в сторону, она спросила по-мокшански:

– Толганя, чего ты мёд не ешь?

– Не хочется, – ответила Варвара. – Разлюбила его запах и вкус. Вот были б у тебя мочёные яблоки…

– Кисленького захотела, – лукаво подмигнула ей Инжаня. – Что ж, принесу сейчас яблочки из бохаряма.

Она накинула шубку, вышла во двор и скоро принесла миску с мочёной антоновкой.

– Ешь хоть все! Не стесняйся, ежели так хочешь.

Подвинув яблоки поближе к Варваре, она сказала ей по-русски:

– Видишь, каким Мина был верным! Женился на красавице-богине, а покойную Полё не забыл. Так и не полюбил Ведь-аву… Как думаешь, Денясь бы так смог?

– Ведь-ава чертовка. Трудно полюбить чертовку…– ответил за жену Денис, хотя и не понял, о какой Полё зашла речь.

– Ведь-ава не чертовка! – мягко возразила Инжаня. – Когда-то вы, рузы, звали её Мокошью и поклонялись ей как богине. Тогда вы ещё не верили в Тройцю: ни в огненного демона пустыни, ни в его распятого сына, ни в Святого Духа.

– Кого ты назвала демоном? – ужаснулся Денис. – Неужели Бога-отца?

– А кого ж ещё? Когда-нибудь ты откажешься от него. Не тряси головой! Ты же грамотный. Вот и прочти вашу священную книгу.

– Читать не люблю, но Евангелия одолел…

– Так я не про них, а про Ветхий Завет. Ах да, вам же его попы не позволяют читать! Даже в руки не дают. Так я тебе его подарю, ежели пообещаешь, что осилишь.

Денис опасливо посмотрел на Инжаню и… кивнул: ему любопытно было посмотреть, что написано в запрещённой мирянам книге.

– Дам я тебе его, дам, не сомневайся даже, – посулила Инжаня. – Прямо сегодня. Открой там Исход и найди слова: «Обличие же славы Господни яко огнь пламенуя на версе горы». Прочти внимательнее и задумайся, что же это за Бог у вас такой.

– Какой уж есть, – недовольно бросил Денис. – Другого нам всё равно не дадено.

– Это почему же не дадено? – удивилась Инжаня. – Когда-то вы верили в других богов. Тех же, что и у нас. Токмо звали вы их иначе…

Денис недоверчиво посмотрел на Инжаню. Ну, откуда она всё это узнала? Наверняка придумала! К тому же, ему претил разговор о языческих богах: он хоть и не был сильно верующим, но всё-таки родился в христианской семье и был крещён во младенчестве.

– Русские даже в глухих деревнях тех богов забыли, – сказал он. – Не можешь ты ничего о них знать.

– Да нет, знаю! Потом скажу, откуда, а сейчас у нас есть дела посерьёзнее. Прогнать надо сялгадому, чтоб у вас с Толгой были совет да любовь! Чтоб ты любил её до самой смерти, как Мина свою Пелагею.

– Ворожи! – кивнул Денис, хотя и не верил, что заклинания смогут вернуть расположение Варвары.

Инжаня поднялась, подошла к печи, пощупала панары и повернулась к чете.

– Влажные они ещё, но это даже хорошо. Значит, у меня будет время поговорить с кажным из вас, – сказала она и повернулась к Варваре. – Толганя, оставь нас с твоим мужем вдвоём!

Та насторожилась и не сдвинулась с места.

– Я же тебе сказала: оставь нас! – приказным тоном повторила Инжаня.

На этот раз Варвара повиновалась и, забыв накинуть верхнюю одежду, выбежала в сени. Там было холодно, как на дворе, а ведь она была голой по пояс. К счастью, дрожать ей долго не пришлось. Инжаня задала Денису всего один вопрос.

– Денясь, тебе придётся выбрать между мечтой о поместье и Толгой. Между журавлём и синицей, если говорить, как рузы…

– Хочу поймать и журавля, и синицу сразу.

– Не выйдет, Денясь! Ты же видишь: Толга хочет остаться здесь. Она мокшава, и ей тяжело среди рузов. Так что же ты выберешь?

Денис вздохнул и через силу произнёс:

– Толгу. Я привязался к ней. Если б не она, меня бы сейчас не было в живых.

– Спасла тебя не она, а Вирь-ава.

– Неправда! – резко ответил Денис. – Дева леса нас спасла лишь потому, что накануне ей молилась Толга.

– Вот не знала… – хмыкнула Инжаня. – Теперь честно ответь мне: в Томбу, к Василию, поедешь?

– Нет.

– Этого ответа я от тебя и ждала … Ну, а теперь надевай поскорее шубу и айда в сени. Твоя жена там уже окоченела.

И правда, Варвара вернулась вся в мурашках, с посиневшими губами.

– Что ж ты так? – со смехом спросила её Инжаня. – Почему шубейку забыла набросить?

– Волновалась, – ответила та.

– Из-за мужа?

– А из-за кого же ещё? Он, может, и свинья. Нас, может, и поженили насильно… но я уже не знаю, как без него жить. Люблю я его.

– А если он уедет в Томбу и оставит тебя здесь? Что ты тогда станешь делать?

– Не хочу даже думать об этом! Сделаю всё, чтобы не потерять его.

– Тогда ты неправильно себя ведёшь. Не давать мужчине – это верное средство не удержать его, а утратить навсегда. Зря ты его так наказываешь. Нужно подавлять в себе обиду.

– Дело не только в обиде. Меня он начал бесить. Меня тошнит от запаха его пота.

– От запаха пота? – изумлённо подняла брови Инжаня.

– Да.

– Вспомни дорогу в Томбу. Тебя ведь корёжило и от запаха лещей?

– Да, аж выворачивало.

– Выходит, не только мужнин пот тебя раздражает, но и вяленая рыба… Да ещё мочёных яблочек тебе хочется… – засмеялась Инжаня. – Поздравляю тебя, Толганя!

– С чем? – удивилась Варвара.

– Ты ведь ни разу не рожала… но неужели подруги тебе ничего не говорили?

– Хочешь сказать…

– Да, Толганя! Мечта твоя сбылась. Будь с мужем ласковей и постарайся как можно больше думать о ребёнке.

Инжаня позвала Дениса, подошла к печи и пощупала панары. «Подсохли!» – сказала она, сняла их с жерди, расстелила на скамье, посыпала солью и начала напевать:

Модань кирди Мастор-ава,

Сявок Толгать обжаманза,

Сталманза, кяжанза.

Валхток кувалманза,

Панть кочкярязонза.

(Повелительница земли Мастор-ава,

Возьми обиду Толги,

Её гнёт, её гнев.

Спусти по спине,

Выгони к пяткам.)

Пропев мормацяму, она открыла дверь в избу и сказала:

– Сейчас Мастор-ава выпроводит сялгадому. Гнать будет в Тона ши, в руки самого Мастор-ати. А вы подождите пока надевать панары. Тешьтесь. Прямо здесь.

Денис недоумённо посмотрел на Инжаню:

– Тешиться при тебе что ли?

Та оделась и вышла во двор, оставив их наедине…

Варвара подошла к мужу, обняла его и прошептала: «Прости меня, Денясь!»

Глава 27. Русский выков

Ночь была кристально ясной, и Денис, выйдя во двор до рассвета, не сразу вернулся в избу. Он, словно заворожённый, разглядывая небо. Редко когда увидишь такое изобилие звёзд! Под небесным Коромыслом[1] он рассмотрел туманное пятно, а в Стожарах, помимо шести самых ярких огоньков, различил множество других – тусклых, едва заметных…

– Экий чудной год! – сказал он себе он. – Лето тянулось-тянулось-тянулось… а потом сразу морозы начались. Осени будто и не было…

И правда, накануне Михайлова дня ветер принёс такую стужу, какая редко случается и в январе. Замёрзло снежное месиво на дорожках. Даже в валенках было боязно ходить: того гляди поскользнёшься.

Вернувшись в избу, Денис встал перед дальним углом, где в христианских домах висят иконы, и начал тихо шептать: «О Господень Архангел Михаиле, излей миро благостыни на раба твоего Дионисия и рабу твою Варвару…»

– Опять меня Варварой назвал! – недовольно пробурчала жена: она уже не спала, просто нежилась в кершпяле.

– Это христианская молитва, – ответил Денис. – Не Пёрышком же мне тебя в ней называть… Толганя.

– Кельме-ате сейчас нужно молиться, а не Архистратигу Михаилу, – бросила Варвара.

– Это ещё зачем?

– Озимые мороз бьёт. Деревня страдает. Надо Кельме-атю угостить, чтоб рожь не погибла. До завтрака кисель квасим.

– Кисель, – хмыкнул Денис. – У нас его варят к поминкам.

– Это у вас, у рузов… а мы им Кельме-атю кормим. Надо квасить, Денясь! Принеси воды. Ты ведь ходишь уже.

Денис вновь накинул тулуп, осторожно дошёл до колодца, всмотрелся в небо на востоке. Над гладью Челновой засияла Волчья звезда. Значит, вот-вот начнётся рассвет…

– Ну, что? – поинтересовалась Варвара, когда Денис вошёл в сени. – Не заболела опять нога?

Он поставил ведро рядом с дверью.

– Нет, но ходить боязно. Заледенел двор, запросто поскользнуться можно. Как же ты пойдёшь к Инжане?

– Сегодня мне к ней не идти, а завтра видно будет. Говоришь, зачем нужен кисель? Может, Кельме-атя снег опять дарит? Ходить легче, нежели по льду.

– Ты лучше стала говорить по-русски, Толганя! – подлизался к жене Денис.

– А ты так и не можешь по-мокшански. Лентяй! – ущучила его Варвара.

Она размешала в воде овсяную муку, бросила в неё закваску и сухой измельчённый укроп.

– Ну вот! Внеси ведро в клеть, поставь возле печи. Завтра кисель варим. И мы едим, и Мороза кормим.

– А что у нас ныне на завтрак? – полюбопытствовал Денис.

– Калонь коршампяль.

– Из тех окуней, что Офтай позавчера принёс? Не надоела тебе рыбная похлёбка, голубка моя?

– Не коршампяль надоел. Варить надоело! – злобно буркнула Варвара.

– Как бы Инжане опять не пришлось нас мирить…

Оз-ава оказалась легка на помине. Как только Денис и Варвара дохлебали остатки окунёвой ухи и начали убирать со стола, явилась нежданная гостья – раскрасневшаяся, в валенках и толстой овчиной шубе, с двумя небольшими прямоугольными свёртками в руках.

– Не ждали?– с порога сказала она. – С праздником, Денясь!

– Вот не думал, что волховка поздравит меня с Собором Архистратига Михаила…

– Что-то ты неприветлив. Опять с Толгой поссорился? Будь с ней помягче. Она ж чреватая. Твоего ребёнка носит…

– Да мы и не ругались вовсе, – вмешалась в их разговор Варвара, которая протирала посуду пучком сухой крапивы.

– Вот и не ссорьтесь, – наставительно сказала Инжаня. – Я твоему мужу кое-что принесла.

Она вручила Денису первый свёрток.

– Ветхий завет? – спросил он.

– Нет, – таинственно ответила Инжаня.

– А что же?

– Посмотри…

Денис нетерпеливо развернул холщовую ткань и поразился увиденному.

– Икона? Ты ж уговариваешь меня отказаться от веры Христовой, и вдруг…

– Я ж тебя не принуждаю отказываться, – сказала Инжаня. – Ты сам должен разобраться, где истина. Молись пока своему Богу… а на этой иконке, видишь, и не Бог вовсе.

– Архангел Михаил… Ты ведь что-то о нём говорила Толге?

– Не я Толге, а отец Афанасий Мине, – поправила его Инжаня. – Архистратига не токмо среди рузов, но и среди мокшет почитают. В Тройцю не верят, а его любят. Благодарят за то, что он лишил Ведь-аву демонского облика.

– Ты сама веришь в это?

– Не верю, вестимо. Ты ж видел Вирь-аву. Помнишь, какая она ростом?

Дениса вспомнил спасшую его лесную русалку.

– Разный у неё рост. То она как человек, то как травинка, а то как дерево…

– Вот и покумекай. Лесов в наших краях хватает, есть где поместиться громадине высотой с сосну. А вот ни больших рек, ни озёр глубоких у нас нету. Негде развернуться Ведь-аве в обличье чудища! В этом дело, а не в Архистратиге!

– Выходит, в больших озёрах Ведь-ава может и чудищем обернуться? – спросил Денис.

– Отчего ж нет? – усмехнулась Инжаня. – Но чего мы с тобой всё о ней да о ней гутарим? Сегодня не её день, а Михаила Архангела. Бери икону. И Ветхий завет тоже возьми. Читай потихоньку, я не тороплю.

Инжаня положила на стол второй свёрток и посмотрела на просыпавшуюся овсяную муку, которую хозяйка дома ещё не успела стряхнуть в ведро.

– Вы, я погляжу, кисель делаете? – поинтересовалась Инжаня. – Хотите Кельме-атю задобрить?

– Перед твоим приходом начала готовить, – ответила Варвара. – Сегодня заквасила. Завтра варю, приправляю мёдом да на порог ставлю, а Денис в печку, – она строго посмотрела на мужа. – В самую глубь.

– И руками, без рогача! – добавила Инжаня. – Иначе Кельме-атя разозлится.

– К чему мне в саже пачкаться? – недовольно спросил Денис. – Не верю я в вашего Мороза.

– Веришь не веришь, а влезть придётся. Ты же старше Толги, а в печку кисель всегда ставит старший в семье, – объяснила Инжаня. – Вся деревня завтра Кельме-атю будет угощать, ни одна семья не отлынет! Иначе стужа не ослабнет.

– Ну, и не ослабнет! – усмехнулся Денис. – Тогда болота скорее промёрзнут. Руду раньше станем добывать.

Варвара посмотрела на него с удивлением и раздражением.

– Хочешь, чтоб мороз побил озимую рожь?

– Вовсе нет! – ответил он. – Тоскую я по своему делу, кузня даже по ночам снится.

– Разве так можно, Денясь? – возмутилась Инжаня. – Права твоя жена. Рожь важнее и руды, и крицы. Пусть сначала больше снега выпадет. Тогда мороз станет не страшен озимым.

– Верно! – кивнула Варвара. – За схроном надо бы съездить, пока снег не повалит.

– Помню, вы говорили о схроне. Давно ты его сделала? – спросила Инжаня.

– В ночь перед Велень озкс. В норе варьдувы. Там две сабли, пищаль, ларец… Я сверху ветки и листья накидала. Хорошо заховала!

– Ценный схрон у Толги, – добавил Денис. – Сабли особенные. Таких нигде нет. Русский выков!

– Не слышала о таком, – хмыкнула Инжаня.

– Отец изобрёл. Хорошо сабелька рубит. Лучше польских!

– Что ж её за образец никто не взял? – язвительно спросила Инжаня. – Если сабля так хороша…

– Не бывает пророка в отечестве своём, – вздохнул Денис. – Привезём – посмотришь. Ежели разбираешься, оценишь. Может, я как раз такие и стану для вас ковать.

– Нору-то хоть найдёте? – спросила Инжаня. – Челнавский лес велик. Толганя, ты за пять недель место не забыла?

– Найду! – уверенно ответила Варвара. – У меня глаз верный, да и память ни разу не подводила. Однако в ночь перед Велень озксом дождь лил. Листья мокрыми были, потом заледенели. Как камень стали. Пешнёй разбивать придётся.

– Разобью, силы хватит! – ответил ей Денис и перевёл взгляд на Инжаню. – Так даёшь сани с лошадью?

– Дам, – кивнула Инжаня. – И сани, и доброго жеребца. Токмо учти: в зимнем лесу зверь голодный. Волки могут напасть или кабаны. С лихими людьми, опять же, можно встретиться. Ты мужик крепкий. Может, и устоишь супротив двух ломцов. А если их будет трое? Пропадёте тогда и вы, и сани, и конь. Так что вдвоём вас не отпущу. С Тумаем поедете. Рогатины и пищали возьмёте. Отправитесь, когда лёд на Жолняме окрепнет… А вот завтра покорми Кельме-атю, Толганя! Чтоб озимые не помёрзли.

Кисель Варвара сварила на следующее утро. Поставив миску с ним возле порога, прошептала заклинание:

Кельме-атя! Тят яка паксява.

Якак шуварга-нупоньге.

Аде ярхцама! Ярхцак, симок, анелятядязь.

Вага тонь ярхцамбяльця.

Вага тонь ксяльця.

(Кельме-атя, не ходи по полю.

Ходи по песку, по мху.

Айда кушать! Ешь, пей, мы тебя угощаем.

Вот тебе твоя еда.

Вот тебе твой кисель.)

Затем она велела Денису поставить вглубь курной печи миску с киселём и пропеть ту же мормацяму. Он без ошибок повторил мелодию.

– Выходит, и ты, Денясь, петь умеешь. Чего ж не поёшь никогда? – спросила Варвара.

– Тебя смущаюсь. Куда ж мне до такой певуньи? – улыбнулся ей он.

----

[1] Небесное Коромысло – Пояс Ориона. Стожары – Плеяды.

Глава 28. За схроном

Напрасно Варвара угощала Кельме-атю овсяным киселём. Лишь через неделю ослабла стужа, и ледовую корку, покрывающую землю, припорошило снежком. Лучшей погоды для поездки за схроном было не придумать, и Инжаня упросила Офтая снарядить общинные сани.

Повозка прибыла к Денисовой избе на рассвете Юрьева дня. Вожжи держал Тумай. Позади него на сене лежали топоры, три пары широких лыж, пешня и два мощных копья длиннее человеческого роста. Их толстые древки посерели от времени и пошли трещинами, а широкие наконечники защищали кожаные чехлы. Денис из любопытства снял один из них и увидел начищенную до блеска сталь.

– Доброе перо! – сказал он, разрезав лезвием пучок соломинок. – Острое, как бритва. Таким и конника в кольчуге заколоть можно. Не то, что кабана.

– Покойный кузнец ковал, – по-русски ответил ему Тумай. – Токмо мало у нас таких рогатин. Одна, две и обчёлся. Ждём, когда вы с Валгаем станете делать новые перья.

– Вернусь со схроном, и сразу же начну его учить, – пообещал Денис и запрыгнул на сани.

Следом за ним поднялась и Варвара.

– Подождите ехать! – крикнула им Инжаня. – Вспоминайте, что делать будете, если вам встретится Вирь-ава.

– «Потть!» – ответил Денис.

– Нет! – возразила Инжаня. – Дева леса не всегда такая добрая, чтоб молоком тебя поить.

– Вирьге ётак – Вирь-авада потак (По лесу ходи, но от Вирь-авы пяться), – сказала Варвара.

– Вот! – довольно улыбнулась волховка. – Богиня леса ищет людей по их следам. Если от неё пятиться, она вас не найдёт. Пусть Денис выучит это назубок. Однако в лесу не токмо Вирь-ава живёт, но и звери, – она строго посмотрела на зятя Офтая. – Хорошо ли ты, Тумай, подготовился к встрече с ними?

– Две рогатины взял. Сама ж видела.

– Кабана забить сумеете… а если волки нападут?

– Я ещё самопал прихватил, а они боятся выстрелов.

– Это важно, конечно, – согласилась Инжаня. – Но и ты, Толга, не теряйся. Молись Вирь-аве. Она волков отвадит.

Выслушав напутствия Инжани, Тумай остегнул коня. Сани покатились по тонкому рыхлому снегу. Скоро они добрались до берега реки Челновой, со льда которой рыбаки ловили на жерлицы щук и судаков.

– Шумбрат (Привет)! – крикнул ближайшему рыболову Тумай. – Лёд нас выдержит?

– Он уж в две ладони толщиной, – ответил тот. – Проедете.

Конь осторожно ступил на лёд, и сани покатились по прямому руслу. Лишь перед перекатом пришлось вновь выезжать на берег и двигаться вдоль реки до керемети.

Оставлять жеребца на поляне было нельзя: его могли растерзать волки или задрать медведь. Тумай распряг коня, привязал к седлу рогатины, пешню, топоры и пищаль. Денис тем временем рассматривал Эчке тума. Его дупло стало ещё шире, чем было летом, а внутри зияла потусторонняя чернота.

– Даже смотреть страшно! Зачем я туда голову засовывал?

– Денясь, побойся Шкая! – пристыдила его Варвара. – Это же наш священный дуб!

Отдохнув возле Эчке тума, путники надели лыжи. Варвара пошла первой. За ней повёл коня под уздцы Тумай. Последним, постоянно озираясь, двигался Денис.

Путь был недлинным, меньше версты, однако надо было продираться через лесной бурелом и кустарник. Все вымотались, когда Варвара, наконец, вскрикнула:

– Вот он, схрон!

Она указала на старую осину, возле ствола которой был наметён небольшой сугроб.

Тумай привязал коня, разгрёб снег возле дерева и начал разбивать пешнёй смёрзшуюся листву. Когда он утомился, его сменил Денис.

Удары ледового лома были глухими, но всё равно далеко разносились по немому безветренному лесу.

– Давайте, мужики, давайте! – подгоняла Варвара. – Ещё немного осталось.

И правда, скоро пешня провалилась в пустоту барсучьей норы. Варвара нетерпеливо засунула туда руку. Она нащупала эфес сабли, но вытащить её не смогла.

– Примёрзла! Долго ещё вам пешнёй стучать! Может, костёр разведём?

– Не надо! – ответил Тумай, и по лесу вновь разнеслись глухие удары.

Вдруг Варвара вздрогнула, услышав далёкое рычание.

– Толганя, что с тобой? – спросил Денис.

– Ты разве ничего не слышишь?

– Нет.

– А ты, Тумай?

Тот вслушался в тихие звуки зимнего леса и прошептал по-мокшански: «Офта. Тялонь офта!» – а затем уже по-русски, специально для Дениса: «Шатун!»

Он быстро отвязал от седла пищаль и две рогатины.

– Толга, ты стрелять умеешь? – шёпотом спросил он.

– Из лука, – ответила Варвара, тоже едва слышно.

– Тогда просто стой и не отходи от коня.

Тумай взялся за древко рогатины, крест-накрест обмотанное засаленными кожаными ремешками.

– А ты, Денясь, рогатиной можешь орудовать?

– Приходилось, но нечасто.

Ветер дул со стороны зверя. Все трое надеялись, что он их не учует и обойдёт… но тут с перепугу заржал жеребец.

Сразу же послышались медвежий рёв и треск валежника – и вскоре между стволами деревьев показалась тёмная мохнатая туша. Медведь нёсся прямо на коня.

Тумай встал между зверем и жеребцом, воткнул в листву блестящее перо рогатины и вдруг… задрожал и закрыл рукой глаза. Денис в недоумении посмотрел на него.

Медведь, почуяв страх охотника, опустил голову и бросился на него, стремясь сбить с ног. Когда он был всего в двух-трёх шагах от Тумая, тот отскочил в сторону и быстрым ударом вонзил перо рогатины в грудь зверя.

Медведь махал лапами, стараясь достать когтями Тумая, но тот крепко держал копьё. Денис схватил вторую рогатину, ударил зверя сбоку и навалился на древко, чтобы вогнать перо как можно глубже.

Медведь, однако, не сдавался. Тут опомнилась Варвара, подняла топор, подбежала к шатуну, размахнулась и попала ему точно по голове. Тот сразу обмяк, и она вторым ударом раскроила ему череп…

Три человека с шапками в руках обступили убитого зверя.

– Прости нас, офта! – печально произнёс Тумай. – Мы не хотели тебя убивать. Пусть твоя вайме расскажет об этом собратьям.

– Благородный зверь, прости нас! – повторила за ним Варвара сначала по-мокшански, а затем по-русски, специально для Дениса: – Это как отца убить. Все люди – дети офта.

– Люди – потомки медведей? – изумился Денис.

– Его вайме, – со слезами на глазах ответила Варвара. – Такая же, как моя вайме и как твоя вайме…

Тумай постарался её утешить:

– Не кори себя. Убить зимнего медведя не так страшно, как летнего. Шатуны не доживают до весны. Если бы мы его не убили, он умер бы в мучениях. Помолимся Вирь-аве. Пой, Толганя!

По зимнему лесу разнеслись звуки высокого, нежного и мощного голоса, а затем вновь раздались удары ледового лома. Тумай и Денис по очереди работали пешнёй и, наконец, вытащили из барсучьей норы покрытые лёгкой ржавчиной сабли, пищаль, мешочек с полными серебром кошелями и деревянный ларчик с утиными лапками. Варвара жадно вцепилась в него, будто он был сделан не дерева и железа, а из золота и самоцветов.

– Твой подарок, Денясь! – прошептала она, гладя грязную и мокрую крышку сундучка.

Мужчины привязали сабли к своим поясам, а рогатины и пищали к седлу – и потащили тушу медведя к саням. Варвара шла за ними, одной рукой держа ларец, а другой ведя под уздцы коня.

Возле священного дуба все трое погрузили мёртвого шатуна на сани, сами сели рядом с ним – и жеребец потащил повозку в сторону Челновой.

Волки, к счастью, не встретились. То ли Дева леса уберегла, то ли просто повезло.

Инжаня нисколько не удивилась, увидев труп шатуна.

– Кто ж убил медведя? – поинтересовалась она у Тумая.

– Толга, – ответил тот. – Но мы с Денисом помогали ей, конечно.

– Наша Келу! – восхищённо улыбнулся Офтай. – Наша Келуня!

Тумай и Денис взяли зверя за лапы и сбросили на снег.

Инжаня склонилась над мёртвым медведем, молча постояла так минуту-другую, а затем сказала:

– Его жёлчь получит Толга. Дочь оз-авы из Лайме не может не знать, что с ней сделать. Лапы, шкура и череп тоже достанутся ей. Мясо будет есть вся деревня. Это придаст нашим людям медвежью силу и храбрость. Приступай к разделке туши, Тумай!

Тот выхватил из ножен длинный охотничий нож и присел на корточки рядом с погибшим зверем. Денис и Варвара отнесли домой обе сабли, пищаль, шкатулку и серебро, положили всё под печку и вернулись. Тем временем зятья Офтая притащили две треноги и два котла, напомнили их водой, развели под ними костры и, немного отдохнув, прикатили два бочонка с позой.

Инжаня всыпала в кипящую воду ароматные травы и ягоды можжевельника. По всей деревне разнёсся их запах.

Люди потихоньку стали собираться возле окутанных густым паром котлов, в которые Тумай бросал куски медвежатины…

– Что нам делать с лапами, головой и шкурой? – спросил Денис у жены, когда закончилось пиршество.

– Как что? Череп пусть висит на коньке дома, а лапа на крыше хлева. Пускай они охраняют нас и нашу корову от злых вайме из Тона ши. Вторая лапа тоже нужна. Я же содай. Лечить буду. Тебя и себя. И всех, кто просит.

– Медвежьей лапой? – изумился Денис.

Варвара кивнула.

– Алганжейхть боятся лапы офта.

– А что со шкурой будем делать? Скорняку отдадим? – спросил Денис.

– Нет, серебро не тратим! – шепнула ему на ухо жена. – Прячем в погребе и деньги, и ларчик. Пусть их там Бохарям-ава охраняет.

– Ещё крестик к копейкам положи. Всё равно ж не носишь, а он тоже из серебра. Но неужто шкуру сама станешь выделывать?

– Не я одна! – раздражённо посмотрела на него Варвара. – Мы вдвоём и чистим, и квасим! Потом пусть лежит в кершпяле. Спи на ней. Она тебе здоровье даёт и силу мужскую. Мне радость.

Денис улыбнулся и обнял её. Варвара вывернулась из его рук.

– Не время ныне тешиться. И без того упреем. Со шкурой намаемся. Тащи её в сени. И корыто туда же! – распорядилась она. – А я по воду иду!

Глава 29. Канун Свиных дней

Супруги спрятали в бохаряме ларчик и деньги, завалив их утварью и снедью. Затем отскоблили мездру от мяса и жира, натёрли её кислым киселём и положили шкуру кваситься возле печки. Варвара следила, чтоб не она перегрелась, и мех не начал линять.

Денис тем временем привёл в порядок пищаль и сабли, которые в схроне уже начали ржаветь. Работал он в сенях. Любопытный Валгай крутился вокруг него, спрашивал, как устроен фитильный замок, как набивают в дуло пыжи, свинец и порох.

«Какой паренёк дотошный!» – радовался мастер.

– Поможешь выделать шкуру? – спросил он.

Валгай кивнул, и назавтра они уже втроём растягивали её, разминали, высушивали на морозе, коптили возле костра… Денис не мог нарадоваться на подмастерье, но однажды, за три дня до Рождества, юноша не пришёл к нему.

– Что с парнем? Не заболел ли? – испугался Денис.

– Подожди. Придёт ещё, – успокоила его Варвара.

И правда, Валгай объявился ближе к вечеру, ведя на верёвке полугодовалого подсвинка. Следом вошла Инжаня.

– Подарок от общины, – развеяла она недоумение Дениса. – Праздник ведь скоро.

– Вот не знал, что вы Рождество Христово справляете.

– Какое ещё Рождество? – хмыкнула Инжаня. – Здесь и слова-то такого не слышали. Праздновать будем Тувонь шит – дни Тувонь-шкая! Это Свиной бог. Все здесь будут приносить жертвы ему и Кардаз-аве, хранительнице хлева. Поросят и свиней станут резать.

– Для этого-то ты мне и подогнала свинью?

– Первый Свиной день деревня отпразднует в вашем доме. Так я решила. Вы ведь с Толгой новенькие, все с вами познакомиться хотят. Встретьте людей достойно. Не оплошайте! Зарежьте подсвинка. Приготовьте из него шяням.

– Что это?

– Яство такое. Толга тебе расскажет.

– Одного подсвинка мало, чтоб накормить всю деревню… – задумался Денис.

– Не бойся. Люди с собой много всякой снеди принесут. Голодным никто не останется.

– Оставляйте свинью, – вздохнул Денис. – Завтра заколю.

– Не заколешь! – возразила Инжаня. – Не тебя я готовлю на своё место, а Толгу. Пусть учится жертвы приносить. Послезавтра она зарежет подсвинка…

Когда Инжаня и Валгай ушли, Денис разобрал подпечек, натаскал туда сена и загнал подсвинка: пусть поживёт в тепле свои последние дни. Вечером они с женой обновили кисель на медвежьей мездре, вновь свернули шкуру, положили в корыто рядом с печкой и легли спать. Им надо было набраться сил перед двухнедельным праздником.

Инжаня зашла к ним через день после завтрака. Варвара пекла хлеб, и гостью в сенях встретил Денис.

– Ну что? – с усмешкой спросила его Инжаня. – Не заколол ещё поросёнка?

– Ты же сама не велела…

– На всякий случай спросила. Боялась, что ты пожалеешь Толгу. Твоя доброта навредила бы ей. Оз-авы ведь не токмо озксы поют и бубенцами трясут, но ещё и жертвы приносят. Где у вас ару васта?

Денис пожал плечами: он впервые слышал эти слова. Инжаня устало вздохнула, будто говорила с несмышлёнышем.

– Денясь! Это такое место, где режут скот. Толга его найдёт. Спроси у неё.

Денис позвал жену, и та, вся в поту, выскочила к нему.

– Где у нас место для забоя скота?

– Выйди в пирьф, Там, посреди него…– ответила Варвара и поскорее убежала назад, чтобы не простудиться в продуваемых ледяным сквозняком сенях.

Денис вышел во двор, но не увидел там ничего, кроме ровного снежного покрова, из которого местами торчали сухие былинки.

– Один снег! Толга, покажи.

Из сеней донёсся стук перебираемого инвентаря, и вскоре в дверях появилась Варвара с пешнёй в руке.

– Вот тебе, – сказала она. – Долби! Щупай! Где ару васта, там доски дубовые. Под ними яма. Найдёшь по звуку.

Денис, встав посреди двора, начал наугад отгребать ногой снег и бить по лежащей под ним ледовой корке.

– Нащупал дерево! – наконец, радостно воскликнул он.

– Теперь снимай крышку, – крикнула ему из-за двери Варвара.

Он очистил дубовые доски от ледовой корки и вернулся в избу, где шёл яростный спор.

– Сроду не забивала свинью, – возмущалась Варвара. – Не умею! Отец резал, Паксяй резал… Я не резала. Не смогу.

– Заколешь! – напирала на неё Инжаня.

Увидев входящего Дениса, она тут же повернулась к нему:

– Денясь, объясни супруге, как это делается!

– Отец не держал скотину, у меня её тоже не было, – извиняясь, ответил он. – Мясо всегда на торге покупали.

– У свиньи возле уха есть ямка, – принялась объяснять Инжаня. – Втыкаешь туда нож и прорезаешь горло. Потом ждёшь, пока вся кровь не стечёт в яму. Ты, Толга, баба сильная. Справишься.

– Так подсвинок же брыкаться и кусаться будет, – испуганно пролепетала Варвара.

– А топор на что? – засмеялась Инжаня. – Вспомни, как ты медведю череп проломила.

– Меня тогда страх направлял. За жизнь мужа боялась.

– Беда мне с тобой! Слушай! Денис будет держать свинью, а ты бей её по голове. Обухом, не лезвием. Как она сомлеет, сразу бери нож. Всё запомнила?

– Ага, – трясясь, ответила Варвара.

– Смотри не раскрои ей голову! Просто оглуши, – продолжила наставлять её Инжаня. – А ты, Денясь, веди свинью к яме.

Варвара села в сенях и стала ждать, когда муж пригласит её к ару васта. Услышав его возглас, она выбежала во двор с топором и ножом в руках. Денис уже придавил коленом свинью. Варвара оглушила её обухом топора, вскрыла ей горло и с отвращением смотрела, как кровь стекает в яму.

– Теперь опаливайте! – распорядилась Инжаня.

Денис начал обкладывать тушу подсвинка сухой соломой, а Варвара побежала домой погреться и прийти в себя.

– Пусть Толга ещё одного поросёнка заколет, – сказала Инжаня. – Завтра или послезавтра… а вот в последний Свиной день…

Инжаня осеклась. «Денис же христианин!» – вспомнила она и стала думать, как бы поосторожнее подвести разговор к человеческому жертвоприношению… но, как говаривали в её деревне, «валсь аф нармонь». Слово не птица!

– Значит, в последний Свиной день ты ей прикажешь убить человека? – без обиняков спросил Денис.

– Да! Мне недолго осталось, а деревне нужна оз-ава. Толганя должна учиться как можно быстрее.

– Есть же другая ученица. Зачем ты мучаешь мою жену?

– Сколько воду в ступе толочь, Денясь?! – раздражённо бросила жрица. – Нуянза не подходит. Она умом слегка тронутая, некрасивая и поёт плоховато. Если б она подходила, голова бы у меня не болела, да у тебя тоже.

– А Толга разве подходит? – возразил Денис. – Мягкий у неё норов. Зачем ломать её через колено?

– Тебе-то чем плохо будет, если она оз-авой станет? – усмехнулась Инжаня. – Достаток в дом придёт…

Денис вздохнул, поджёг солому вокруг туши, полюбовался на пламя…

– Толга ребёнка носит, – сказал он. – Ей сейчас покой нужен.

– Ничего с ней не сделается! – отмахнулась Инжаня. – Ни одна баба ещё не потеряла плод, заколов свинью.

– Не о свинье же речь…

– Неважно…

– Кого ты определила в «свинью»?

– Толга сама вольна сделать выбор,. – ответила Инжаня. – Я могу лишь посоветовать.

– Кого же? – начал настаивать Денис, счищая с туши подсвинка сгоревшую щетину и сажу.

–Кафтась, брат Нуянзы, горой за сестру встал. Затевает что-то недоброе против вас с Толгой. Люди донесли…

– Значит, Толга зарежет этого Кафтася?

– Именно, – кивнула Инжаня. – Я дам ей инь-ару пеель, наш священный нож. Он хоть и каменные, но острее любого стального…

– Думаешь, Толга сможет убить человека?

– Дело наживное, – ухмыльнулась Инжаня. – Когда-то и я была чувствительной девочкой.

– Но ты и тогда, похоже, была пожёстче…

– Брось! Всё она сможет. Чиркнет ножом по горлу – вот и вся недолга! Потом вы с Валгаем выбросите Кафтася в прорубь, задобрите людоедку… и тогда, уже после Свиных дней, всей деревней начнём руду копать. Это опасно. Ежели ил плохо промёрзнет, трясина может кого-нибудь засосать. Два года назад мы уже поспешили…

– Кто-то утонул?

– Да, – мрачно ответила Инжаня. – А потом ещё старый кузнец заболел и умер. Ведь-ава на нас прогневалась! С тех пор мы и не ездили за рудой…

– Не повторим ошибку! – сказал Денис. – Сначала проверим пешнями и лёд, и дно болота. Ежели поставишь меня начальствовать, беды не случится. Я ж понимаю в добыче руды.

– Поставлю. Тебя главным, а Толгу толмачом. Чего ж не поставить? Но Ведь-аву всё равно надо задобрить. Без этого никак…

Пока они разговаривали, Варвара умылась, подрумянила лицо и выглянула во двор.

– Как себя чувствуешь? – со смехом поинтересовалась Инжаня. – Пришла в себя?

– Угу… – промычала та.

– Тогда начинайте разделывать подсвинка. Этому-то хоть вас не надо учить? А я пойду отдохну. Не всё же мне сопли вам утирать.

Выбросив несъедобные внутренности в яму, Денис закрыл её дубовыми досками, установил во дворе треногу, подвесил котёл… Разводя костёр, он колебался, предупредить ли жену о том, что её ждёт в конце Свиных дней.

«Смог бы я сам принести человека в жертву? Справился бы?» – спрашивал себя Денис. Ему, конечно, доводилось убивать людей, но в других обстоятельствах. Тогда он защищал себя, свой город, свою землю от татар и от запорожцев – от сильных, до зубов вооружённых врагов. Он рисковал своей жизнью и убийцей себя не ощущал.

Однако совсем другое дело перерезать горло беззащитному человеку, которого будут крепко держать на жертвеннике дюжие мужики. Тут не будет никакой битвы, никакого противоборства. Просто убийство, оправданное лишь тем, что надо потешить пресыщенную кровожадную богиню, задобрить её, обезопасить деревню от её злобы…

С этими мыслями Денис начал отрубать голову подсвинка.

– Бей точно! Не повреди его морду! – наставляла его Варвара. – Нам нужна целая голова.

Он бросил в котёл голову и копытца, аона положила туда соль и ароматные травы, взяла нож и стала срезать со свиной туши сало и мясо, тихо молясь Тувонь-шкаю и Кардаз-аве. Денис смотрел на милое светлое лицо жены и продолжал думать о скором жертвоприношении: «Скоро моя Толганя станет убийцей. Как это мерзко! Как это не вяжется ни с её обликом, ни с её норовом! Впрочем, о чём я? В этой деревне живут некрещёные люди. Для них естественно приносить в жертву себе подобных. Толга тоже язычница, и для неё это тоже естественно. Просто она баба мягкосердечная, и ей будет трудно убить человека. Потом она станет мучиться, укорять себя. Неужели нельзя это предотвратить? Может быть, сказать жене о том, что затевает Инжаня? Конечно! Так будет проще склонить её к побегу из деревни».

Денис решился, подошёл ближе к Варваре и прошептал:

– Толга! Инжаня хочет, чтоб ты принесла жертву Ведь-аве. В последний свиной день.

– Я приноровилась. Подсвинка… барашка… Где различка? – не поднимая глаз, ответила она.

– Так не барашка, – прошептал Денис.

– Кого же? – насторожилась Варвара.

– Человека. Ужели сможешь?

– У меня нет выбора, – вздохнула она. – Не хочу, чтоб Инжаня стала нашим врагом.

– Бежим отсель! В Тонбов. К Ваське.

– Нет, Денясь! – грустно улыбнулась Варвара. – Ежели Ведь-ава на нас озлится, что нам делать? От неё нигде не укрыться, никуда не убежать. Она везде. Где вода, хоть капля, там и Ведь-ава.

– Боишься гнева богини? – язвительно сказал Денис.

– Любви её боюсь! Ведь-ава меня слышит, Ведь-ава меня любит. Так говорит Инжаня. Эта любовь страшней, чем темница. Страшней, чем рабство.

– Знаю, кто станет жертвой. Инжаня сказала.

– Кто же?

– Кафтась. Брат Нуянзы.

– Кафтась так Кафтась, – безразлично ответила она. – Не ты ведь. Пойми, Денясь: выбора нет…

Когда котёл остыл, Варвара велела мужу переложить голову подсвинка на большую сковороду.

– Неси в избу, – распорядилась она. – Ставь на стол, а я бегу в хлев. Несу копытца. Вешаю там, где медвежьи лапы.

– Зачем? – удивился Денис.

– Алганжейхть прогнать. Чтоб корова не недужила.

– Неужто духи болезней боятся свиных ножек? – захохотал Денис.

– Совсем не смешно! – надула губы Варвара. – Это дары Кардаз-аве. Мама всегда их приносила. И тёти так делали. И бабушка…

– Что ж мама не научила тебя резать скот? – поддел её муж.

– Не хотела, чтоб я стала оз-авой. Думала, не гожусь.

– И я так думаю. Нет в тебе твёрдости, Толганя! Жалостливая ты и податливая.

– Поглядим, – обиженно ответила Варвара, складывая копытца в лукошко. – Положи голяшки в котёл и разведи опять костёр.

Она развесила в хлеве копытца и вернулась к котлу. Затем порезала свиные лёгкие и печень, а когда сварились голяшки, срезала с костей мясо, перемешала его с ливером и бросила назад в кипящую воду. Денис тем временем почистил морковь, лук и репу.

Уже начало темнеть, когда Варвара попросила мужа поставить в печь сковороду с варёной свиной головой.

– Зачем? Что это будет за яство? – полюбопытствовал Денис.

– Тувонь-шкай! Свиной бог. Пусть стоит в печи, подрумянивается.

– Больше у нас дел не будет?

– Никаких, Денясь. Можем отдохнуть.

Варвара с облегчением выдохнула, пошла в сени и наклонилась над кадкой с водой, чтобы умыться. И вместо своего отражения она увидела Ведь-аву в печальном свадебном платье.

Глава 30. Свадьба владычицы воды

Согласно древнему обычаю Ведь-ава рыдала неделю перед свадьбой. Вместе с ней плакали тучи, проплывающие над Вельдемановом. Село захлёбывалось в ливне, который не прекращался ни на час. Дороги так раскисли, что крестьяне забыли дорогу к своим угожьям, не выводили на выпас коз и овец, не ходили на полевые работы. Пчёлы сидели в нешкопарях, не летали за нектаром и не запасали мёд.

В один из таких сырых дней Мина надел высокие сапоги и добрался до церкви, чтобы исповедоваться.

– За что тебя, Минка, черемисом прозвали? – вновь спросил его отец Афанасий.

– Грешен я, святой отец! В том, что Марё из отчего дома умыкнул, грешен. В том, что хозяйство запустил, грешен. Во многом грешен, но не колдовал я! Вот тебе крест святой, не колдовал!

– «Марё», говоришь, умыкнул? – ухмыльнулся священник.

– Да.

– Я позавчера её крестил. Только тогда она и стала Мариам, а до того иначе звалась. Как?

– Нуууу… – замялся жених.

– Знаю, на ком ты женишься. Вот и скажи, какими чарами ты такую невесту приворожил.

Жених так оторопел, что не смог произнести ни звука.

– Ладно, не буду тебя пытать, – примирительно сказал отец Афанасий. – Сейчас отпускаю твои грехи, раб Божий Мина! А уж кто дальше будет тебя прощать, не знаю. Может, Господь наш, а может, и Ведь-ава.

– Как ты всё прознал, святой отец? – вырвалось у Мины.

– Мне ли было не узнать Деву воды? Я ей на керемети принёс столько жертв! – усмехнулся поп. – Поговорим теперь о деле. Урьвалине у Марё есть. А вот кто будет держать венец над твоей, Минка, головой? Кто станет твоим уредевом[1]?

– Кто-нибудь из соседей.

– Ну-ну… Ищи! Может, и обрящешь.

Выйдя из церкви, Мина сразу же обежал соседей. Однако никто не согласился стать его дружкой. Исходив затем всё село, он в отчаянии вернулся домой.

– Не смог найти уредева? – спросила его Дева леса.

– Не соглашается никто.

– Ходил ли ты к тому мужику, что хотел меня потискать? Сдаётся мне, он согласится. За чарку хлебного вина.

– Егорь? Какой из него уредев? – расхохотался Мина. – Сможет ли он удержать венец над моей головой? Не напьётся ли? А как распоряжаться на свадьбе будет?

– Это не твоя забота. Расскажи-ка, где он живёт.

– Недалеко, – ответил жених. – Пойдёшь налево. Через два дома будет улочка. Потом ещё три дома минуешь, а там увидишь самый ветхий в селе дом. Его ни с каким другим не перепутаешь.

Вирь-ава нарядилась и отправилась к Егору с кувшином позы в руках. Зайти решила издалека.

– Не забыл меня, Ёгорь? – спросила она.

– Урьвалине Марё? – вспомнил пьяница. – Как же, как же…

– Всё ещё мечтаешь обо мне?

– О такой редкостной? Как же, как же…

– Становись Мининым уредевом, тогда у нас будет повод пообщаться.

– Это ж хлопотно… – вздохнул Егор.

– Делать тебене придётся ничего. Все приготовления возьму на себя я. Даже наливать тебе стану. Сколько пожелаешь!

– Вот это по мне!

Наутро он пришёл в дом Мины. Вирь-ава представила его жениху и невесте.

– Вот он, наш уредев!Прошу любить и жаловать.

– Придётся полюбить, – скривила рот Дева воды.

Она вскочила с лавки, помня, что невеста не имеет права сидеть в присутствии уредева, и с деланной улыбкой налила ему ковшик хлебного вина. Гость одним глотком выпил самогон, даже не попросив закуску.

– Занятный у нас уредев! – засмеялась Дева леса.

Тот посмотрел на неё масленым взглядом и попросил ещё корец хлебного вина.

Казалось, дождь не закончится никогда, но накануне венчания небо избавилось от облаков. Дева леса рано утром истопила баню и замесила пшеничное тесто, а Ведь-ава вытерла с лица слёзы, расплела косу, попарилась и смыла с себя вольную жизнь.

Из бани она вышла уже с двумя косами – весёлая, слепящая безупречной ледяной красотой. Однако Мина не чувствовал себя счастливым. «Конечно, богиня посмеётся надо мной,– думал он. – Но когда?На пиру перед гостями? В церкви во время венчания? Или на брачном ложе?»

У Мины душа ушла в пятки, когда Ведь-ава, порывшись в своём липовом паре, вытащила оттуда склянку, вылила её содержимое в чашу с водой и протянула ему:

– Пей!

– Что это? – трясущимся голосом спросил Мина. – Волшебное зелье? Что ты хочешь со мной сделать? Превратить в козла или в хряка?

– Нет. Очистить от зловредной живности.

–Я уже ходил к отцу Афанасию. Исповедовался, причастился. Если бы во мне были бесы или алганжеи, он бы узрел. Некого из меня изгонять!

– Я разве о чертях? – засмеялась Дева воды. – Я о другой дряни. В волосах у тебя живут вши. В животе – глисты и всякая невидимая мелюзга. С таким засранцем я завтра не лягу.

Мина недоверчиво взял чашу из рук невесты. «Ну вот, и наступил миг, которого я так боялся! Сейчас стану каким-нибудь мерзким животным, а Ведь-ава и Вирь-ава начнут потешаться и издеваться надо мной…»

У него сбивчиво застучало сердце, закружилась голова, перед глазами поплыли маленькие чёрные колечки… Испугавшись, что Мина упадёт в обморок и разольёт лекарство, Дева воды подскочила к нему.

– Пей! – прикрикнула она, обхватила рукой плечи жениха, влила ему в рот содержимое кубка.

Проглотив зелье, он вырвался из невестиных рук, подбежал к стоящему в сенях ведру с водой, долго всматривался в своё отражение и, наконец, успокоился. Ни рога, ни свиные уши у него не выросли.

У Вирь-авы как раз подошло тесто, и они вместе с Девой воды стали готовить выпечку. Начали с огромного слоёного пирога – лувонь кши.

Они построили грандиозную башню, перемежая блины со слоями курятины, пшённой каши, яиц и грибов. Обмазав сооружение кислым тестом, принялись лепить зверушек, птиц, цветы… Прикрепив их к курнику, богини начали готовить его уменьшенные копии – «девичий пирог» для невесты и «пирог познания» для жениха. Очередь дошла до одирьвань потть – ватрушек «груди молодушки».

– Делаю такими, как у тебя. Не шибко выдающимися, – попыталась съязвить Вирь-ава.

– Главное, не лепи ватрушки под свой размер! – парировала Ведь-ава. – Иначе они к утру не пропекутся.

«Ругаются, как бабы на ярмарке. А ведь богинями зовутся!» – подумал Мина и оставил их одних, убежав в ближайший березняк, чтобы нарубить немного чаги.

Вернулся он ближе к вечеру. Выпечка уже была готова, а вспотевшие от жара Дева леса и Дева воды всё ещё препирались.

– Вот и жених вернулся! Рассуди нас, – сказала Ведь-ава. – Я сильнее. Лес без воды не растёт. И звери без воды не живут… Правда ведь?

– Правда, – согласился Мина.

– Тогда скажи, чтоб она спела мне хвалу.

– Её же сегодня день. И мой немножко. Спой… – робко попросил он Вирь-аву.

Дева леса запела своим скрипучим голосом авестийский Гимн воде:

Стоит прекрасная Ардви,

Сильная и незапятнанная,

Стройная и осанистая.

Пояс охватывает её стан

Под дивными грудями,

Чтобы влеклись к ним людские взоры.

Руки её белы, как молоко,

И мощны, как бёдра коней.

Одета она в шубу из трёхсот бобрих,

Слепящую своим серебристым блеском.

Голову она увенчала

Золотым очельем с сотней самоцветов…

Ведь-ава довольно заулыбалась и обняла Вирь-аву. Обе богини в обнимку сели на скамью, покрытую медвежьей шкурой. Больше они не ссорились.

Отдохнув, они вышли во двор, облились водой из колодца и надели новые панары. В избе Ведь-ава вынула из печи пропёкшийся лувонь кши и воткнула в него веточку яблони.

– Как назовём ребёнка? – спросил Мина.

Ведь-ава всё уже давно продумала и уверенно ответила:

– Никитой. Победителем. Зачну я его завтра же. Избу с брачным ложем нам построит урьвалине, – Ведь-ава перевела взгляд на Деву леса. – Успеешь?

– Только свистну, и набежит орда лешаков, – в ответ рассмеялась та. – Медведей и лосей приведут, чтобы было на ком брёвна возить. За ночь управятся, не сомневайся. И ложе подготовят, и онаву сгондобят, и угощение сварят на всё село, и столы накроют.

И правда, когда Вельдеманово утонуло в темноте, к избе Мины потянулись духи леса. Лужок на берегу залил мертвенный свет болотных огоньков. До утра гремели топоры, ревели и рычали звери, скрипели нездешние, нечеловеческие голоса. Жители села дрожали на печах и полатях, боясь выйти из своих домов.

Лишь на рассвете, когда страшные звуки стихли, две любопытные бабы опасливо приблизились к заливному лугу.

«Что это?» – в один голос воскликнули они.

Там, где ещё вчера была лужайка, теперь высился тын, окружающий избу с камышовой крышей. Острые колья забора пахли смолой. Они были так подогнаны друг к другу, что крестьянки не заметили ни одной щёлочки, через которую можно было бы заглянуть во двор. Лешие не схалтурили!

Между таинственной изгородью и домом Мины простёрся длиннющий стол, накрытый расшитой скатертью и уставленный блюдами с заливным судаком, жареными карасями, зайцами и дикими гусями, печёной репой, солёными огурцами, мочёными яблоками, пирогами, кувшинами с позой и хлебным вином.

– Откуда у Минки деньги? – удивлялась одна из крестьянок. – Никто в Вельдеманове не играл такую богатую свадьбу.

– Видно, самоварница папу с мамой обокрала, – предположила вторая.

– Если так, то и нам с тобой не грех поживиться…

Они собрались взять по огурчику, но тут же в десяти шагах от них появилась сухопарая девица с миловидным бледным лицом. Ниоткуда взялась, будто самозародилась из воздуха. Улыбнулась ласково, снисходительно:

– Подождите, бабоньки!Успеете попробовать. Всему свой срок.

– Кто ты такая?

– Машенькина урьвалине. Охраняю свадебный стол и её дом, – девушка указала на забор.

– Это дом Марё? – удивились крестьянки. – Его вчера ещё не было. Откуда он взялся?

– Не ваше дело. Уходите-ка, бабоньки, по добру по здорову!

По спинам баб пробежал морозец.

– Мягко стелет, но убьёт и не поморщится, – шепнула одна из них своей товарке.

– Колдовство здесь какое-то. Бежим отсюда! – ответила ей вторая, тоже шёпотом, и тут же дала дёру. Первая пустилась наутёк вслед за ней…

Гости собрались ближе к полудню. Во главу стола сел Мина, раскрасневшийся после бани. Он был одет в новенький праздничный панар. Селяне заняли места по старшинству. Ближе всех к жениху расположился велень прявт.

Вскоре в загадочной изгороди распахнулись ворота, и к гостям выехала онава[2], покрытая выбеленным холстом и увешенная золототкаными лентами. Вирь-ава вывела из неё Деву воды в богато расшитом льняном платье и высоком панго, усыпанном речным жемчугом. Невеста ступала неуверенно, держась за урьвалине, как слепой за поводыря: её лицо было закрыто платком.

Дева леса посадила Ведь-аву рядом с Миной и огласила начало торжеств. «Почему столом распоряжается урьвалине. Где же уредев?» – раздался недоумённый шёпот гостей, но сразу же прекратился, как только появился дружка жениха, проспавший начало свадьбы. «Ха-ха! Вот же он!» – пронеслись смешки вдоль стола.

Егор степенно сел рядом с Миной и налёг на хлебное вино. Дева леса поняла: ещё чуть-чуть, и он уснёт, а какое же венчание без него? Надо было срочно найти выход, и она решилась. Приобняла уредева, заглянула ему в глаза:

– Я тебе нравлюсь, Ёгорь?

Тот даже немного протрезвел и обнял Вирь-аву.

– Ишь, какой скорый! – шепнула ему на ухо Дева леса. – Пошли к Гремячему ручью, вон в тот краснотал! Ступай, а я приду чуть позже.

«Обманет или нет?» – засомневался Егор, но всё же поднялся и нетвёрдо зашагал в сторону кустов. Скоро туда пришла и урьвалине. Не обманула!

– Коть афток потть? – насмешливо спросила она и подняла панар.

Уредев даже немного протрезвел от страха.

– Ты кто? Ты… – испуганно спросил он.

Урьвалине повторила вопрос:

– Коть афток потть?

– Потть! – дрожащим голосом произнёс Егор.

Она жестом поманила его к себе. Егор, трепеща, ухватился за грудь Девы леса. Молоко брызнуло ему в лицо. Дева леса неприязненно ощерилась, и пальцы на её правой руке превратились в голые берёзовые ветви.

– Трус и неумеха! – брезгливо прошипела она и начала хлестать уредева по щекам.

Егор вскочил и понёсся что есть мочи назад, к свадебному столу. Дева леса бросилась за ним.

– Это не человек!– с выпученными глазами орал он. – Это Вирь-ава!Заприте своих коров! Она уведёт их в лес и высосет из них кровь.

– Вот нажрался! – разнёсся смех гостей.

– Облейте его водичкой! – сказала урьвалине, садясь за стол. – Пусть протрезвеет! Ему же в церковь идти, венец над головой Мины держать.

Тут двое крепких парней схватили Егора, раздели и у всех на виду трижды окатили ледяной водой из колодца.

– Тебе по-прежнему мерещится Вирь-ава? – спросила его урьвалине.

– Нееет! – завопил Егор, тряся мокрыми волосами.

– Оденьте его!И больше ему не наливайте.

В полдень урьвалине взяла невесту за руку, ввела в онаву, занавесила вход выбеленным холстом – и повозка неспешно двинулась в сторону церкви. Следом за ней поехала телега с женихом и уредевом, побежали девушки со свадебным пирогом, украшенным цветами и красными лентами.

Душа священника ушла в пятки, когда он увидел Деву воды, входящую в Божий храм. Он спросил: «Имеешь ли ты, раба Божия Мариам, произволение благое и непринуждённое, и крепкую мысль взять себе в мужья раба Божия Мину?» – и ему показалось, что он уже в аду и черти раскалёнными кочергами гонят его в казан с кипятком.

Голос отца Афанасия дрожал и качался, когда он пел тропари, обводя новобрачных вокруг аналоя, а затем молил Святую Троицу дать рабе Божией Мариам преуспеяние в христианской вере. Читая отпуст, он в душе сравнивал себя с великомучеником Прокопием, которого бросают в пылающую печь…

Венчание, наконец, закончилось, и свадебный поезд двинулся к дому Мины. У порога столпились односельчане. Особняком стояли четыре осанистых молодицы. Они держали каравай с хлебом и солью, короба с пшеницей и шишечками хмеля, образа Спасителя и Богоматери.

Как только Мина и Дева воды отведали хлеба-соли и поцеловали иконы, девушки принялись осыпать их зерном и хмелем. Затем из дома выскочила Вирь-ава в вывернутом наизнанку тулупе. Она прорычала по-медвежьи: «Отбивай!» – и поставила перед Девой воды сковородку с тлеющими углями.

– Норовистой женой будешь! – улыбнулась Дева леса, увидев, что Ведь-ава трижды пнула сковороду ногой.

Затем Мина ввёл языческую богиню в дом, где они поставили образа в красный уголок и затеплили перед ними лампадку.

– Мы будем образцовой христианской семьёй, – с ухмылкой сказала мужу Дева воды.

Помолившись, чета вышла к свадебному столу. На колени Ведь-аве посадили двухлетнего малыша.

– Нарожай побольше таких же! – закричали ей гости.

Вирь-ава вытащила из лувонь кши ветвь яблони и сорвала с него две птичьи фигурки. «Съешьте, чтоб ваш ребёнок родился здоровым!» – сказала она молодым, взяла их за руки и повела к брачному ложу.

На широкую лавку в сенях просторной избы была наброшена перина. Вирь-ава подвесила к балке яблоневую ветвь и оставила молодожёнов наедине.

Дева воды села на лавку, надкусила хлебную фигурку голубя и протянула мужу.

– Не теряйся, Мина. Обними меня покрепче, – сказала она. – Обожаю медвежьи объятия.

У него же словно отнялись руки. Ведь рядом с ним сидела богиня, могущественная и безжалостная. «Вдруг я чем-то не угожу Ведь-аве? – дрожа, думал он. – Вдруг плохо справлюсь? В кого она меня тогда преврати? В лягушку? В пиявку? В водяного клопа?»

Ему не было так страшно ещё никогда – ни на вершине кургана, когда на него налетела ледяная муха, ни в лесу, когда он умирал, поражённый морозной иглой. Его не возбуждало тело богини.

Оглядев дрожащего мужа, Ведь-ава скривила рот:

– Я в тебе не ошиблась? Ты вообще-то способен?

– Да, – прошептал он. – Я просто…

– Будь смелее. Я такой же человек, как и ты…

Почувствовав доброжелательность в её словах, Мина отважился. Однако даже на брачном ложе он не мог забыть свою Пелагею, и три раза случайно назвал Ведь-аву «Полё». Она сделала вид, что не заметила.

Утром, едва встав с постели, Дева воды радостно прожурчала:

– Молодец, Мина! Я зачала.

– Как ты смогла это понять? – изумился Мина.

– Я не только владычица воды, но и покровительница деторождения. Скоро ты будешь отцом. Рожу тебе сына, который воплотит мою мечту.

– О чём же ты мечтаешь?

– Узнаешь когда-нибудь…

После завтрака молодую повели к Гремячему ручью. Девки срывали со свадебного пирога цветы из хлеба и бросали их в омут. Затем и сама Дева воды кинула в бучило серебряное колечко. «Вот не думала, что буду дарить кольца самой себе!» – усмехнулась она…

Свадебные торжества закончились. На столах оставались недоеденные яства, вокруг громоздились горы мусора и объедков, над которыми роились мухи.

– Долго убирать придётся, – вздохнул Мина.

– Не твоя забота! – отрезала Вирь-ава. – Мои лешаки всё здесь очистят, а тебе с женой пора за заборчик. Не выйдете оттуда, пока она не родит. Буду охранять вас.

– Будем сидеть взаперти? – возмутился Мина. – Как в тюрьме? Даже побродить по селу не сможем?

– Увы, не сможем. Боюсь за плод, – ответила ему жена. – Вдруг кто на меня нападёт, ударит по животу или по голове – и я потеряю ребёнка.

– Тебе ли бояться нападения? Ты же всегда можешь превратиться в рыбу или в водяную птицу и улизнуть…

– Сейчас уже нет, – вздохнула Дева воды. – Мне девять месяцев нельзя умирать, ведь вместе со мной умрёт и плод.

– Что значит «нельзя умирать»? Ты когда-нибудь умирала? – поразился Мина.

– Чтобы не стареть, нам приходится часто обновлять тело. Так делают все, кого вы величаете богами. Вот тайна нашей вечной жизни.

– Ты меня сделаешь таким же, как вы?

– Нет, Мина! – честно ответила Дева воды.

– Если ты такая могущественная, воскреси мою Полё! Хоть на денёк…

Ведь-ава посмотрела на Мину с обидой и вызовом. Красавицу-богиню задело то, что её муж всё ещё любил свою первую, давно умершую жену.

– Ты получишь её, – стиснув зубы, процедила она. – Ровно на один день, как и просил. Я поговорю с Мастор-атей. Сразу же после нашего с тобой расставания…

----

[1] Уредев (эрз.)– дружка жениха на свадьбе.

[2] Онава (эрз., мокш.) – свадебная кибитка.

Глава 31. Экзорцизм по-мокшански

В остывающей печке свиная голова зарумянилась и подсохла. Рано утром Варвара поставила сковороду с ней на стол, подсунула под поросячье рыло «бороду» из голых веток, надёрганных из берёзового веника. Ещё две веточки она вставила свинье в уши, положила ей в рот варёное яйцо и улыбнулась мужу, довольная своим творчеством.

– Вот он, Тувонь-шкай!

– Истинный чёрт!

– Тувонь-шкай не чёрт, – коротко и сухо ответила Варвара. – Не будем препираться! Скоро придут люди.

Собираться гости начали пополудни. Первым пришёл Офтай, бросил горсть ржаного зерна на пол избы, выложил на стол колобки и пирог с грибами. «Вишь, Толганя! Не с пустыми руками явился», – сказал он, садясь на эзем.

Вскоре подошли его дочери и зятья, внуки и внучки. Все принесли угощения: кто пироги, кто соленья, кто жареного гуся, кто курицу…

Люди всё прибывали и прибывали, и стол начал ломиться от яств. Когда в избе и во дворе было уже не протолкнуться, Варвара вручила Офтаю нож. Именно ему, как самому старому человеку в деревне, предстояло открыть торжества.

Помолившись Тувонь-шкаю, инь-атя отрезал от свиной головы сочный кусок, и сразу же к ней бросились остальные гости со сверкающими ножами.

Когда все изрядно выпили, Офтай гаркнул: «Сюльгамонь мишендема!» Начался обряд продажи «сюльгамов».

– Кто у нас тут не женат? – заверещала Инжаня. – Валгай? Видно, девки ещё не покупали у него «сюльгамы». Сейчас мы их насадим на твой папась! Ну-ка, Валгай, спускай штаны!

Она вытащила из кожаного мешочка кольца, заранее сплетённые из соломы …

– Сюльгапт мишендан. Рамада уцезста! (Сюльгамы продаю. Покупайте дёшево!) – закричал Валгай и принялся расхаживать по избе.

Одна за другой незамужние девки с хохотом сдёргивали колечки.

– Кто не купит «сюльгам», того выпорем розгами! – орал Офтай. – Пороть будет Денясь!

Однако до порки дело не дошло. Ни одна девка не засмущалась. Что тут скажешь, язычницы!

Скоро Денисова изба превратилась в Кштимань куд – Дом танцев. Все гости вышли во двор. Кто-то из односельчан притащил шавому – и под её ритмичную дробь зазвучали дудки-нюди и запели Варвара с Инжаней:

Тувонь-шкай! Тувонь-шкай!

Шачт Денянь сёра!

Шачт сёронь шачема!

Алтюжяшка сёра!

Ажияшка шужярь!

Шачт иможень шачема!

Шачеда лама пурхцт,

Лама верост,

Лама вазнят!

(Свиной бог! Свиной бог!

Уродись хлеб у Дениса!

Уродись урожай зерна!

Его (Дениса) зерно как яичный желток.

Его солома как оглобля.

Уродись урожай ягод!

Уродитесь много поросят,

Много ягнят,

Много телят!)

Гости подхватили песню и начали плясать, время от времени подбегая к столу, чтобы глотнуть хлебного вина или отхлебнуть позы и закусить куском свинины…

Денис шепнул Варваре:

– О чём вы с Инжаней просите этого Свиного бога?

– Чтоб у нас с тобой было много зерна, поросят, телят…

– На кой ляд они нам? Я ж кузнец, а ты – будущая волховка. Мне руда нужна, а не урожай.

– Тувонь-шкай руду не дарит. Ей другие деды ведают: Кшнинь-атя, Тол-атя…

И она вновь запела:

Тувонь-шкай! Тувонь-шкай!

Шачеда лама мацихть,

Лама сараст,

Лама уле ясяркт!

(Свиной бог! Свиной бог!

Уродитесь много гусей,

Много кур,

Много серых уток!)

Тем временем за воротами сделали Коня. Двое молодых людей принесли жердь длиной чуть больше человеческого роста, к одному её одному концу приделали хвост из мочала, а к другому – подобие лошадиной головы, сшитое из рогожи и набитое паклей. Затем парни положили жердину на плечи, и трое мужчин перекинули через неё холщовое полотно.

Конь ворвался во двор в самый разгар танцев, начал гоняться за плясунами и лягать их ногами, обутыми в валенки. Девки, бабы и дети разбегались, чтобы уступить ему путь, а мужчины пытались его поймать и усмирить. Удалось это лишь Тумаю. Он ловко ухватил жеребца под уздцы и стащил с него рогожное покрывало…

– Конь ненастоящий! – закричала Инжаня. – Конь ненастоящий!

– Это мы исправим, – веско сказал Офтай.

И правда, скоро послышалось ржание: его родственники привели лошадей.

– Катаются все! – вновь заголосила Инжаня. – Кто не сможет залезть на жеребца, у того Кардаз-ава защекочет скотину. Коровы отощают, свиньи похудеют, овцы заболеют вертячкой. По коням!

На лошадях ездила вся деревня и в этот день, и на следующий. Затем празднества переместились в дом Тумая, потом в избу ещё одного Офтаева зятя … Так в песнях и танцах прошли все две недели, посвящённые Тувонь-шкаю…

И вот наступило последнее утро Тувонь шит. Солнце показалось над кронами заречного леса, и закованная в заснеженный лёд речка словно бы одела праздничный панар, отделанный кумачовыми вставками и алой шерстяной вышивкой. Недалеко от застывшей в бездействии мельницы зияла свежая прорубь, возле которой отдыхал с пешнёй в руках Тумай.

На берегу мельничного омута стояли треноги с котлами, над которыми высоко-высоко поднимался искрящийся пар, как обычно и бывает во время морозного безветрия. Судачили люди, уставшие после двух праздничных недель.

Офтай поднял руку и гаркнул, чтобы все притихли. Слово взяла Инжаня.

– Нам нужно выбрать Древо жизни. Кто им будет? – спросила она.

В ответ раздался согласный хор:

– Толга!

И правда, ни одна молодая женщина в Вирь-ате не подходила на эту роль лучше, чем она – высокая, статная, светлая, лучащаяся жизненной силой.

Заиграли волынки, дудки, скрипки гарьзе и шавома, и Варвара встала посреди заснеженного луга. Скинув тулуп и оставшись в нарядном панаре, она медленно закружилась с берёзовыми вениками в руках. Денис уже видел похожий танец осенью на керемети, но только в исполнении Инжани.

Две дочери Офтая, тоже в одних панарах, подняли над головой Варвары изображение солнца – обруч, обтянутый жёлтой тканью. Они повторяли змеистые движения тела будущей жрицы и старались не отставать от неё.

Танец был недолгим. Когда он закончился, Варвара надела тулуп и начала жадно пить горячий отвар чаги.

В середину двора вышла Инжаня.

– Нас ожидает тяжёлая и опасная работа, – сказала она. – Пуромкс решил добывать руду, чтобы ковать оружие для всей деревни. Руды потребуется очень, очень много. День за днём мы будем вырубать её из мёрзлого дна болота. Кто-то из нас может и утонуть, если где-нибудь ил плохо промёрзнет. Что надо сделать, дабы этого не случилось?

– Задобрить Ведь-аву! – закричали люди. – Надо заколоть ей в дар двух лучших свиней. Здесь, на берегу мельничного омута!

– Нет! – отрезала Инжаня. – Надо не только задобрить Ведь-аву, но и изгнать нашего извечного врага. Дурной конец у этого года, правда ведь? Осени не было вовсе. Лето длилось намного дольше обычного, а потом вдруг наступила зима. Вечером бы в панарах гуляли, а наутро тулупы надели. Помните ведь? В огородах овощи помёрзли, на полях озимые погибли… Чьи это козни, как думаете?

– Не иначе как Идемэвозя! – в один голос заголосили вирь-атинцы.

– Вооот! – весомо произнесла жрица. – Его, кого ж ещё! Поселился его дух в нашей деревне, и вредит нам. Однако близится Идемэвозень панема[1]! Нам предстоит изгнать Идемэвозя, нашего извечного врага. Все мы знаем, что с ним сделал Вярде Шкай, когда Идемэвозь захотел воцариться на его небесном троне. Да-да, прогнал под дно глубокого омута, под основание хрустального дворца Ведь-авы! Однако Ведь-ава рассеянна, не может уследить за духом Идемэвозя, и он каждый год вырывается в наш мир. Потому изгонять его приходится вновь и вновь. Уже нам! Завтра мы пройдём по деревне, гремя посудой и окуривая подворья дымом соломенных факелов. Так поступали наши отцы, деды, прадеды… Так всегда делали и мы… Однако сейчас этого будет мало. Чую: дух Идемэвозя вселился в одного из нас. Именно этого человека нам предстоит принести в жертву Ведь-аве и упросить её как можно зорче следить, чтобы он не вырвался из-под основания её дворца и не натворил бед. Пока мы этого не сделаем, нельзя даже подходить к болоту, не то, что добывать там руду!

– Мы никогда не приносили жертвы Ведь-аве в день изгнания Идемэвозя! – закричали селяне.

– Теперь придётся, – вздохнула Инжаня.

– В кого же из нас вселился Идемэвозь? – в ужасе закричали люди.

– Этого человека учует Толга, – ответила жрица. – Не спорьте со мной! Я уже присмотрелась к этой прекрасной молодице и уверена в её чутье.

Люди встали подковой, и вновь закружилась Варвара, но теперь уже её танец не дарил людям радость, а внушал животный страх. Все замерли в оцепенении, ожидая, кого же она выберет. Инструменты больше не играли, и тишину нарушали лишь дыхание вирь-атинцев и треск горящих под котлами дров.

Неожиданно для себя Варвара поняла, что упивается ужасом, сковавшим лица людей. Она почувствовала пьянящую силу власти. Кружась, она медленно приблизилась к Кафтасю и увидела, что на лбу парня, несмотря на мороз, заблестели капельки пота. Он затаил дыхание, предчувствуя свою судьбу. «Боится!» – возликовала Варвара, вспомнив, как Нуянза заталкивала ей в рот мокрый снег, как каменела от холода её глотка…

Она отошла от него и двинулась вдоль полукольца застывших людей. Кафтась выдохнул и, увидев облегчение на его лице, Варвара вернулась к нему и махнула берёзовым веником.

– В него вселился Идемэвозь! – тихо, но чётко произнесла она. – В него!

Сразу же два крепких рослых парня схватили Кафтася и связали ему руки.

– В нём Идемэвозь! – повторила Варвара.

– Нееет! Не слушайтесь Толгу! Она просто мстит моей сестре! – закричал Кафтась.

– Сёлк кургцень! – громко и властно сказала Инжаня, приказывая ему замолчать. – Я одобряю выбор Толги. Одержимый Идемэвозем Кафтась хотел причинить вред нашей общине. Ведите его в Вирь-атю! – распорядилась она. – Посадите в мою баню и охраняйте. Вернёмся сюда завтра и изгоним Идемэвозя.

Вновь заиграли дудки, гарьзе и шавомы. Вновь запела молодёжь. Вновь тонко и весело зазвенели бубенчики, монетки и лунницы на поясах у мокшанок – и все рокочущей толпой двинулись к деревне. В Вирь-ате парни отвели Кафтася в старую баню, заперли на засов дверь и встали возле неё на дежурство.

Устав после праздника, вирь-атинцы завалились в кершпяли, на печки и на эземы и на , и только Варвара не могла заснуть.

– Денясь! – толкнула она под утро мужа. – Всю ночь глаз не сомкнула. Не будет мне покоя, пока не схожу к Кафтасю.

– О чём ты с ним хочешь гутарить? – спросонья рыкнул на неё Денис.

– Не знаю даже… Утешить хочу…

– Не вздумай даже! Только хуже сделаешь. Лучше уж меня потешь.

Он попытался обнять жену, но Варвара вырвалась, резко оттолкнула его, вскочила и начала одеваться.

– Нет, Денясь! Не будет мне покоя, пока не схожу…

Надев и тулуп, она выбежала в морозное утро и понеслась к Инжаниной бане, возле которой переминались с ноги на ногу два вирь-атинских парня и плакала, сидя на заснеженной скамейке, Нуянза.

– Пустите! Дайте сказать ему хоть несколько слов на прощание! – молила она караулящих у входа односельчан.

– Нельзя! Инжаня запретила, а то вдруг Идемэвозь покинет его и вселится в тебя.

Нуянза вновь заплакала, но услышав шаги, взяла себя в руки и утёрла слёзы рукавицей.

– Зачем припёрлась? – ощерилась она на Варвару.

– Гостинец твоему брату принесла.

– Отдай собакам! – закричала Нуянза. – Будь ты проклята, белая ведьма! Пусть все дети умирают у тебя во чреве! Пусть твоя вайме никогда не узнает покоя в Тона ши, белая крыса!

Варвара отвернулась от неё и обратилась к охраняющим вход молодым людям.

– Хочу поговорить с Кафтасем! Пустите!

Парни расступились.

– Входи, но одна.

– Ей, значит, можно? В неё, значит, Идемэвозь не вселится? – злобно захохотала Нуянза.

– В неё не вселится, – серьёзно ответил один из парней. – Это наша новая оз-ава.

Варвара устремилась в баню.

Там на полке сидел Кафтась со связанными руками, а под окном лежал истрёпанный берёзовый веник.

«Вон он! – прошептала самой себе Варвара. – Надо хорошенько его запомнить».

– Прости! – виновато улыбнулась она Кафтасю.

Тот поднял на неё глаза.

– Одни беды от тебя, белая ведьма! Не только нам с Нуянзой, но и всей деревне. В тебе Идемэвозь, не во мне!

Варвара словно бы не расслышала его.

– Прости! – повторила она. – Я тебе пачат с мёдом принесла. Полакомься напоследок. Я покормлю тебя и дам воды.

Она развязала перед ним узелок с пшёнными блинами. Кафтась горько усмехнулся:

– Завтра заколешь, как свинью, а сейчас, значит, накормить решила? Чтоб я пожирнее стал? Чтоб Ведь-аве было приятнее меня жрать?

Варвара молча развернулась и вышла из бани. Возвращаясь она через деревню, наполненную отчаянным рёвом Нуянзы, и вошла домой, мелко дрожа. Денис обнял ей.

– Успокойся, голубка моя!

– Отпусти, Денясь! – прошипела Варвара, упала на эзем, и её сразу же сморил вязкий, как трясина, сон.

Проснулась она от оглушительного стука котелков, горшков и сковородок, которым полнилась вся деревня. Вирь-атинцы ходили от дома к дома, размахивая горящими соломенными факелами и нестройно что-то горланили.

Скоро в избу ворвалась Инжаня.

– Это как понимать? – заорала она на Варвару. – Почему дрыхнешь до сих пор?

– Только под утро задремала. Всю ночь Кафтась не выходил из головы.

– Знаю, ты к нему прибегала. Блины ему принесла. С мёдом. Ну, и зачем?

– Утешить перед смертью хотела. Накормить и напоить.

– Ну, и как? Утешила? – рассмеялась Инжаня. – Сегодня в полдень ты его зарежешь, а к лету станешь оз-авой. Велень пуре[2] проведёшь уже ты, а не я. Все три дня будешь петь. А сейчас, если хочешь, выпей хлебного вина. Только не увлекайся, а то инь-ару кеель не сможешь держать.

Она протянула ученице глиняную флягу.

– Пей и вставай!

Отхлебнув обжигающего первача, Варвара оделась и поплелась вместе со жрицей к мельничному омуту. Ноги у неё подкашивались, но только не от хлебного вина, а от страха. Шутка ли: убить человека! Она тряслась так, будто не ей предстояло провести озказне, а её саму собирались принести в жертву.

На берегу Пишляя рослые парни уже держали под локотки Кафтася, наряженного как жениха.

– Зажигайте штатолхт! – скомандовала Инжаня.

На прибрежном лугу загорелись огромные восковые свечи, стоящие в деревянных подсвечниках в виде лодочек.

Парни положили Кафтася на жертвенник. К нему, голося, бросилась Нуянза, но её быстро оттащили к краю луга. Офтай вынул из-за пояса ритуальный обсидиановый нож.

– Возьми инь-ару кеель, Толга! – сказал он. – Восхвали Вярде Шкая и Ведь-аву! Пропой им гимны!

Когда стихли волынки, скрипки, шавома и голос Варвары, Инжаня крикнула ей:

– Толга, смелее!

Парни отнесли подсвечники-лодочки к небольшим лункам, окружающим жертвенную прорубь, и спустили на воду.

– Скорее, Толга! – сказал Офтай.

Варвара приблизилась к дубовому жертвеннику, сжимая священный каменный нож. С каждым мгновением она дрожала всё сильнее и сильнее. Она действовала безотчётно, словно лунатик. Именно в таком состоянии она взбиралась на дуб, когда убегала от молодчиков Быкова.

Сознание вернулось к ней, лишь когда она увидела стекающую с жертвенника кровь и, подняв глаза, встретилась с ласковым взглядом Инжани.

– Молодец, Толганя! У тебя всё изумительно вышло!

Тут же послышался глухой рокот: «Чужачка! Белая ведьма! Пуромкс её ещё не избрал! Как она посмела взять в руки инь-ару пеель?!..» Говорили так, однако, не все. От силы каждый пятый или шестой… но и этого хватило, чтобы подкосить Варвару. У неё зазвенело в ушах, забегали крохотные чёрные колечки перед глазами… Она выронила ритуальный нож, перестав ощущать и видеть окружающий мир.

– Пандяда! (Перестаньте!) – закричала Инжаня, обняв Варвару, чтоб та не упала, и тихо спросила: – Толганя, тебе дурно? Выпей шкаень пуре!

Тут же к ним подбежал юноша с ковшами, наполненными священным напитком.

– А где Кафтась? – растерянно спросила Варвара, придя в себя и отхлебнув из своего корца.

– В проруби уже. Его вместе с духом Идемэвозя забрала Ведь-ава в свой хрустальный дворец. Теперь никто и ничто не помешает нам добывать руду в Ржавом болоте… – ответила Инжаня.

У Варвары опять закружилась голова. Она вновь чуть не упала, но Денис вовремя поймал её, повёл к избе и положил на эзем. Она бы так и пролежала там целые сутки, ни о чём не думая и не осознавая себя, но из оторопи её вывел настойчивый стук в дверь:

– Толга! Выходи!

Она выглянула. Возле дома столпились односельчане. Одни держали мешочки с готовой снедью, другие – неощипанных гусей и кур, корзинку с яйцами, горшочек с мёдом…

– Толганя!– угодливо заголосили они. – Мы тебе угощение принесли. Прими от нас дары! Запомни нас! Мы твои друзья!

«Ага, боятся жертвенного ножа!» – усмехнулась про себя Варвара и безвольно, равнодушно сказала:

– Несите подарки в сени.

Теперь она увидела, как разделилась деревня: одни люди не приняли её как будущую оз-аву, а другие смирились с выбором Инжани и начали заискивать. Вторых было больше. Намного больше. «Значит, всё-таки быть мне жрицей!» – окончательно поняла Варвара.

----

[1] Идемэвозень панема (мокш.) – изгнание Идемэвозя, злого духа у мордвы, аналога Дьявола. Мокша часто называла Идемэвозя на татарский манер Шайтаном. Изгоняли его в январе.

[2] Велень пуре (мокш.) – «сельское пиво», трёхдневное моление в июне.

Глава 32. За болотной рудой

Через три дня после обряда изгнания Идемэвозя за окном послышались ржание, звон колокольчика и скрип саней. Затем раздался стук в дверь, и в избу вошла Инжаня. Воротник её шубы был белёсым от инея. Дрожа, она села на скамью.

– Зябко ныне. Ой, зябко! На Ржавке лёд наверняка уже промёрз до дна. Как думаешь, Денясь?

– Пора копать руду, – ответил он. – Однако надо хорошо прощупать дно болота. Промёрзнуть должен ведь не токмо лёд, но и ил.

– Поедешь на Ржавку с Валгаем и Тумаем. Жену тоже бери.

– Её-то зачем? – с удивлением спросил Денис.

– Пусть Толганя молит богов, чтоб вас топь не засосала или чтоб не напали звери либо лихие люди.

– От них спасёт оружие, а не знахарка.

– Сабельки и рогатины возьмите, вестимо, но и Толга не помешает. Медведя разве не она успокоила? – спросила Инжаня.

– Она… когда мы с Тумаем уже взяли его на рогатины, – усмехнулся Денис.

– Ловкости и смелости, однако, у неё хватило, – возразила жрица. – Возьми Толгу с собой, возьми! Уедет она отсель содаем, а прибудет оз-авой.

– Что ты задумала?

Он осёкся, испугавшись своей догадки.

– Что задумала, то и задумала… – спокойно ответила Инжаня. – Ждёт меня Тона ши. Как приедете, соберём пуромкс. Выберете новую оз-аву. Станет ей Толга, а править буду по-прежнему я… – она горько усмехнулась. – Пока кулома не заберёт. После как-нибудь сами справитесь… но сейчас об этом не время говорить.

Скоро опять заржал жеребец, и в дом ввалились Тумай и Валгай.

– Валяйте на Ржавку, – распорядилась Инжаня. – На моих санях. Я же у тебя, Денясь, отдохну, полежу на эземе. Не бойся, не украду ничего. Не тать я, сроду не была им.

– У меня и мысли такой нет! – возмутился Денис. – Знаю, что ничего не улапишь. Всегда тебе верил.

– Осуждал, однако… – снисходительно улыбнулась Инжаня. – Говорил, что жену твою ломаю через колено…

Денис смущённо посмотрел на неё.

– Мой дом – твой дом. Ложись на скамью, коли упрела… а мы поедем.

Он достал из подпечка пищаль и две сабли. Одну прицепил к своему поясу, а вторую протянул Варваре.

– Не зря тебе сабельку даю? Не трынешь на дуб, как в тот раз? Ну, ежели драка начнётся…

– Так не сбежала ж, когда вы с медведем дрались. Осталась с вами, – ответила жена и взяла саблю.

– В добрый час! – сказала Инжаня.

Денис, Валгай, Тумай и Варвара надели шубы, взяли пешни, вёдра, рогатины и пищали – и направились к саням.

В повозку был впряжён крепкий конь. Денис бросил в сани медвежью шкуру, чтобы Варваре было мягче сидеть. За вожжи взялся Валгай.

На дворе стоял жгучий мороз, и сани со скрипом катились по снегу. Людей во дворах не было видно. Деревня могла бы показаться выморочной, если бы из дымовых окон курных изб не шёл дымок.

В лесу не было слышно ни стука дятлов, ни скрипа воронов, ни звонкого писка лазоревок… Даже ветер не шелестел. Казалось, и он испугался мороза.

Вокруг болота, окружённого серыми остовами осин, разлилась зловещая тишина. Денис разгрёб снег на площадке со сторонами в два человеческих роста, громко ударил пешнёй по льду и крикнул:

– Бейте пролуб, мужики!

Застучали пешни, вгрызаясь в мёрзлую корку болота, полетели во все стороны сверкающие осколки льда. Варвара наблюдала за работой мужа и шептала корхтафтомы, а когда замёрзла, сама ухватилась за берёзовый черенок ледового лома.

Яма становилась всё глубже. Когда поверхность льда стала выше колен работающих людей, Денис сказал:

– Толга, айда наверх! Неси верёвки.

Варвара попыталась выбраться, однако её руки заскользили по льду. «Попробуй выскочи! А если б жижа внизу была, если б нас засасывать стало?» – с ужасом подумала она.

Денис прорубил ступеньки в стенке ямы.

– Выходи, Толганя!

Варвара сбегала к саням, притащила верёвки, вёдро и корзину, но в яму спускаться не стала.

– Стой наверху, – сказал Денис. – Будешь руду принимать.

Теперь Денис, Валгай и Тумай трудились втроём. Наконец, острия их пешен вонзились в застывшую грязь.

– Дно вроде твёрдое. Промёрз ил! – сказал Денис.

– Глубоко ли промёрз? – с сомнением спросил его Тумай.

– Кто ж знает? – пожал плечами Денис и с силой ударил пешнёй по замёрзшему илу. – Да нет, вроде не мочливо.

Время от времени рудокопам попадался бурый железняк. Они поднимали наверх наполненные им корзины, которые Варвара относила к саням…

Когда солнце уже начало клониться к закату, Денис сказал:

– Хватит на сегодня!

– Не маловато ли набрали? – буркнула Варвара.

– Не последний день мы здесь, – сказал ей муж. – Болото богато рудой. Будем и завтра долбить мёрзлое дно, и послезавтра… Кажный божий день, пока не накопим руды, сколько надо. Всей деревней работать станем.

– А мужики-то согласятся? – засомневался Тумай.

– Пуромкс уже всё решил. Разве нет? – ответил Денис.

– Не народ решил, а Инжаня с Офтаем. Без Инжани люди могут и передумать. Кажный день лёд долбить – мало радости.

– Вы ведь свободы хотите. Без мурзы и без боярина надумали жить.

– Дорого она выходит, эта свобода, – усмехнулся Тумай. – Может, с боярином-то оно и лучше?

– А ежели монастырю вас отдадут? – с ехидцей сказал Денис. – Игумен запретит вам ходить на кереметь. Что тогда делать будете?

Тумай задумался.

– А ты, Толга, чего молчишь? – наконец, спросил он. – Ты не сегодня-завтра оз-авой станешь. Вот и решай.

– Ежели собрались ковать оружие, негоже отступаться, – ответила Варвара.

– Хватит спорить. Забираем руду и едем! – распорядился Денис.

Он пропустил наверх Валгая. Как только тот выбрался из ямы, по его валенку ударил сверкающий на солнце осколок льда.

– Согреемся перед дорогой! – крикнула Варвара, запустив ещё одну льдинку в Тумая.

Тот не успел подпрыгнуть, и льдинка стукнула ему по ноге.

– Кто из вас водить будет? – закричала Варвара. – Денясь, ты ведь ещё не играл в «Тракс-какс»?

– Нет.

– Ты и води! Так скорей научишься.

Варвара очертила возле себя круг.

– Тащи сюда ледышки и становись на моё место, – распорядилась она и выбежала из круга. – Теперь ты сторож.

– В чём суть игры? – поинтересовался Денис.

– Бьёшь по нам ледышками. Пинаешь так, чтоб они летели низко-низко. В кого попадаешь, тот и новый сторож. Води, Денясь!

Полетели во все стороны осколки болотного льда, поднимая мерцающий снежный дымок. Варвара ловко уворачивалась, а вот Тумай и Валгай оказались не такими расторопными. Сторож круга поменялся шесть раз, пока Денис не заорал:

– Надоело ледышками швыряться. Может, поиграем во что-нибудь ещё?

Тут же плотный ком снега ударил ему в грудь и рассыпался в искрящуюся пыль. Денис нагнулся, чтобы слепить снежок и запустить в жену, но та уже бросила второй шар в Тумая. Не прошло и минуты, как все с упоением стали играть в снежки.

Болото было защищено лесом, и в азарте игроки не сразу заметили, как поднялся ветер. Денис посмотрел на качающиеся верхушки деревьев, прислушался к доносящемуся сверху шуму, и гаркнул:

– Едем! Срочно!

Варвара и Денис первыми забрались в сани. Остальные подали им корзины с рудой и тоже запрыгнули в повозку. Валгай взялся за вожжи, и полозья тяжело заскользили по рассыпчатому снегу.

Сани вышли на открытую местность. Ледяной ветер бил в лица дрожащих людей и, казалось, продувал насквозь их овчинные тулупы. Подъезжая к деревне, они увидели дым, который стелился по снегу со стороны реки.

– Пожар! – закричала Варвара.

Тумай остановил повозку и посмотрел в сторону реки.

– Да, деревня горит!– мрачно кивнул он.

Он остегнул коня, и сани покатились к берегу Челновой. Вскоре послышались ясачные возгласы сторожевых казаков и боевой клич ногайцев…

Глава 35. Божественная роженица

Воды у Ведь-авы отошли под утро.

– Буду рожать, как здешние эрзянки, – шепнула она Мине.

У Ведь-авы и вправду не было выбора: она не могла отправиться в свой мир, ведь для этого ей надо было умереть, а значит, потерять ребёнка.

Дева леса приказала духам деревьев поскорее истопить баню, собрать бортный мёд и целебные растения: богову слёзку, приворот, ягоды черники и малины…

Пока пар был ещё горячим, Мина и Вирь-ава попотели и отхлестали друг друга можжевёловыми вениками, затем вымыли парильню и заварили травы в толстостенном липовом паре. Вернувшись в избу, они взяли под локотки Ведь-аву, привели в предбанник, раздели и усадили на кадку, из глубины которой поднимался лечебный пар. Набросив две шубы на плечи подруги и оставив возле неё Мину, Дева леса побежала за сельской повитухой – эйдень-авой.

Мина не знал, как принимать роды, и очень боялся, что повивальная бабка опоздает, а потому обрадовался, услышав старческий голос: «Принеси-ка мне тяльме! Непременно берёзовый!» Это повитуха отдала приказ богине леса. «Ой, что сейчас будет, что будет!» – испугался Мина. Однако Вирь-ава не рассердилась. Она покорно сбегала в баню за веником.

Неразборчиво нашёптывая какое-то заклятье, эйдень-ава схватила тяльме и, волоча его по земле, три раза обошла баню.

– Круг надо очертить, чтобы в парильню не проникли злые духи, – сказала она лесной богине и, встав на пороге, принялась петь шкай мору в честь Ведь-авы, просит её помочь роженице поскорее разрешиться от бремени. Дева воды засмеялась, хотя и мучилась в это время от боли.

– Чего это ты, Марё? – полюбопытствовала эйдень-ава.

– Когда смеёшься, легче схватки терпеть, – ответила Ведь-ава.

– Распарила паду? – спросила повитуха. – Теперь ложись на полок.

В парилке было сыро, тесно и тепло, как в материнской утробе. Утренний свет едва пробивался сквозь закопчённое и запотевшее слюдяное окошко. Липовые доски полка, которые были такими свежими и белыми девять месяцев назад, потемнели и местами потрескались. Вирь-ава бросила на них шубы, накрыла их простынёй и уложила Деву воды.

Эйдень-ава вошла в парильню с большим мешком, наполненным сухим хмелем. Она сняла с роженицы крест, кольца и серьги, расплетала ей косы. Встав над Ведь-авой, она начала вытряхивать из мешка ароматные лёгкие шишечки, разминать их пальцами и подбрасывать под потолок, приговаривая: «Ливтяк кода комоля! Ливтяк кода комоля!» (Лети как хмель!).

Лёгкие, как пушинки, лепестки хмеля полетели по парилке, покрыли толстым ровным слоем деревянный пол, осели на теле роженицы, на головах и плечах Мины, Вирь-авы и повитухи.

Разбросав хмель, эйдень-ава приказала Мине встать возле полка, а роженице спуститься на пол и три раза проползти между ног мужа.

– Тяжело? – спросила повивальная бабка. – Терпи! Легче будешь рожать, девочка.

Богиня воды безропотно выполнила приказы повитухи и вся в поту вновь забралась на полок. Не успев отдышаться, она закричала от нестерпимой боли...

– Мальчик! – воскликнула эйдень-ава, приняв роды. – Как назовёте?

– Никитой! – ответил Мина. – Марё уже всё решила…

Как только повивальная бабка вышла, Ведь-ава тихо прошептала:

– Этот малец ослабит трёхглавое чудище.

– Не Святую ли Троицу ты так называешь? – испугался Мина.

– Ну что ты! – лукаво улыбнулась ему Ведь-ава. – Я пошла под венец как верующая христианка. Никиту же мы нацелим на церковное служение…

Через сорок дней настало время крестить малыша. Парким июльским вечером Ведь-ава вышла из своего «острожка» с малышом на руках. Хотя солнце уже клонилось к закату, улицы Вельдеманова тонули в давящем зное, от которого у Девы воды защемило сердце. Мина взял её под локоть.

Если дурно сделалось даже вечно молодой богине, то каково же было престарелому отцу Афанасию! Поприветствовав Ведь-аву, Мину и крёстных, он разу же рухнул на скамью – красный, задыхающийся, потный.

– Нашла время младенца по селу таскать! – буркнул он, глядя на маленького Никиту. – И не жалко тебе его.

– Он родился ровно сорок дней назад. Самое время его крестить.

– Ежели его не жалеешь, Марё, так меня пожалела бы. Гроза же надвигается. Тяжко! Сделай так, чтоб она началась поскорей. Как только гром отгремит и ливень прольётся, так и крестим твоего малыша.

Не успел отец Афанасий сосчитать до десяти, как ураганный ветер принёс лиловато-свинцовую тучу. Священник радовался, слушая шум ливня за стенами храма. Он попросил Марё раздеть Никиту и громко огласил его имя. Вирь-ава и Егор встали спиной к алтарю и начали плеваться в сторону запада.

Отец Афанасий первый раз погрузил младенца в чан со святой водой.

– Крещается раб божий Никита во имя Отца, и Сына, и Святаго духа! – забасил отец Афанасий.

Окунув малыша ещё два раза в купель, священник с облегчением вздохнул: «Ну, вот и всё!» – и безвольно плюхнулся на скамью.

– Плохо мне, Марё, совсем плохо! – прошептал он. – Уйду я скоро на радость епархии. Они только и ждут моей смерти. Отстранить не могут, я же людьми избран[1]. Боюсь я за Вельдеманово.

– А чего боишься-то? – спросила Ведь-ава. – Свято место пустым не останется.

– Нет здесь никого, кто бы мог меня заменить. И поблизости тоже нет. Когда умру, епархия своего батюшку пришлёт. Тогда вельдемановцы на кереметь с оглядкой станут бегать, а то и вообще забудут туда дорогу.

– Чем же я тебе помогу? Может, мой сын когда-нибудь и станет святым отцом, но ему и двух месяцев от роду нет. Вырасти ему надо.

Отец Афанасий откинул голову назад и побелел. Камилавка слетела с его головы. Он снял крест и трясущимися пальцами расстегнул ворот однорядки[2].

– Задыхаюсь, – словно извиняясь, прошептал он. – Голова раскалывается, сердце давит… Ты же богиня. Самая сильная из всех богинь. Сделай что-нибудь!

Ведь-ава взяла лежащий рядом с купелью ковшик, зачерпнула им святую воду, всыпала в корец какой-то порошок и размешала.

– Пей, батюшка! Поможет, но ненадолго. Молодость я тебе не верну. От болезни сердца тебя не излечу. Разве что от Ада спасу. Ты ведь не надеешься попасть в Рай, оз-атя Учват?

– Нет, – бессильным голосом ответил отец Афанасий.

– И правильно! Нечего там тебе делать. Произнеси всего четыре слова, и ты избежишь Ада.

– Какие же?

Ведь-ава строго посмотрела на батюшку и протянула берёзовый веник, неизвестно откуда оказавшийся в её руках.

– Возьми этот тяльме, батюшка, и скажи мне: «Моя вайме отныне твоя!»

– Ах ты, дьяволица! – вскрикнул отец Афанасий. – Хочешь, чтоб я душу тебе отдал?

– Брось! Я тебя от Ада спасаю, а ты говоришь «дьяволица».

– Может, у тебя ещё хуже, чем в Аду?

– Не хуже, уж поверь, – засмеялась Дева воды. – Черти там не будут тебя жарить. Решайся, святой отец! Я тебя не принуждаю. Выбор за тобой.

– Моя вайме отныне твоя! – прошептал отец Афанасий, схватившись за веник.

– Вот и чудно! – воскликнула Ведь-ава. – Будешь вечно услаждать меня по вечерам своим глубоким басом. Впрочем, у нас будут дела и посерьёзнее…

----

[1] До реформ Петра Первого священников на Руси избирали прихожане.

[2] До реформ Никона священники носили кафтаны-однорядки.

Даты и имена

Религиозные праздники (юлианский календарь)

(чтобы получить даты сегодняшнего календаря, надо добавить 10 дней).

1636 год

Покров Пресвятой Богородицы – 1 октября.

Ильин день– 20 июля.

Успение Богородицы – 15 августа.

Малая Пречистая (Рождество Богородицы) – 8 сентября.

День Евфимия Осеннего – 15 октября.

Казанская Пречистая – 22 октября.

Собор Архистратига Михаила – 8 ноября.

Юрьев день – 26 ноября.

1637 год

Великий пост начинался 20 февраля.

День Василий Капельника – 28 февраля.

Благовещение Пресвятой Богородицы – 25 марта.

Воскресение Христово – 9 апреля.

Троица – 28 мая.

День летнего солнцестояния – 11 июня.

Исторические личности

Иван Биркин – ясельничий. Член Боярской думы. Основатель Козловской крепости. В 1635-1637 годах был воеводой в Козлове. Вёл свой род от рязанского боярина Ивана Бирки.

Роман Боборыкин – стольник, впоследствии окольничий. Член Боярской думы. Основатель Тамбовской крепости. В 1636-1638 годах был воеводой в Тамбове. Боборыкины, как и правящий дом Романовых, вели свой род от московского боярина Андрея Кобылы, однако были тесно связаны с Великим Новгородом. Роман Фёдорович конфликтовал с патриархом Никоном из-за вотчин, обвинял верховного иерарха православной церкви в колдовстве и наведении порчи на царя (эти события будут отражены в продолжении романа)..

Михаил Спешнев – зять Биркина. Был воеводой в Козлове. Потомок стрелецкого головы Семёна Спешнева, убитого под Астраханью.

Путила Быков родился в Болхове в небогатой дворянской семье. Был стрелецким и казачьим головой в Данкове, затем в Козлове. Отличался храбростью, великодушием и в то же время жестокостью. По настоянию Романа Боборыкина был проведён «розыск деятельности Путилы Быкова» (расследование преступлений его подчинённых на заставах).

Григорий Ларионов – дьяк Разрядного приказа.

Савва Бестужев – стрелецкий и казачий голова в Тамбове.

Пётр Красников – стрелецкий и казачий голова в Данкове, затем в Козлове.

Василий Поротая Ноздря – челнавский стрелец. В 1648 году вместе с Григорием Бекетовым и П. Уваровым организовал стрелецкое восстание против Романа Боборыкина, на тот момент воеводы в Козлове (эти события будут отражены в продолжении романа).

Мина Савельев – кузнец в селе Вельдеманове близ Нижнего Новгорода. Отец патриарха Никона. Наиболее вероятно его мордовское (эрзянское) происхождение, хотя протопоп Аввакум называл его «черемисином» (марийцем). Впрочем, черемисами в те времена часто именовали не только марийцев, но и колдунов.

Никита Минин (после пострига – Никон) родился в селе Вельдеманове. Сын Мины Савельева. По словам протопопа Аввакума, матерью Никиты была «русалка Манька» (Мариам). Монашествовал на Соловецких островах, затем в Кожеозёрском монастыре, где стал игуменом. Потом был архимандритом Новоспасского монастыря и митрополитом Новгородским. В 1652 году Никон был возведён на Патриарший престол, а в 1666 году лишён Патриаршего достоинства. Организатор церковной реформы, «отец» русского религиозного раскола.

Михаил Васильев – дворовый человек Романа Боборыкина. Оформлял купчую на продажу новгородских вотчин Боборыкина княгине Марье Хованской. Занимался поиском «пропавших» деревень Боборыкина в Вердеревской (Деревской) пятине близ Великого Новгорода.