Зов карателя

01.

Проезжающий мимо водитель шевроле надавил на тормоза и грязно выругался, высунувшись в окно, когда едва успел предотвратить аварию. Вивьен скорчила виноватую гримасу и, покачиваясь, отошла с проезжей части на тротуар, привалившись плечом к исписанной граффити стене.

В голове вертелись лопасти вертолета, последняя стопка текилы была определенно лишней, три предшествующих ей тоже. Вивьен Уолли каждый раз говорила себе, что не станет так напиваться в выходные дни, но что ей еще оставалось, учитывая сумасшедший ритм Нью-Йорка, пятидневную рабочую неделю и полный кавардак в голове.

Это если еще не брать во внимание тот факт, что босс на этой неделе заставил ее выйти в субботу. Вот она и стояла в каком-то Богом забытом квартале возле грязной стены пьяная в стельку с разряженным телефоном и парой мятых баксов в кармане, которых не хватит даже на такси.

Уолли не готова была назвать компанию, с которой постоянно тусовалась, своими друзьями. Все они брали трубку лишь в том случае, если за окном пятница, и в воздухе витал запах алкоголя и мокрых тел на танцполе. Ни одна подружка Вивьен не спрашивала ее, как та провела день, что у нее на душе, и когда та последний раз говорила с матерью.

О новинках в гардеробе туфель разговору всегда было место, о новом воздыхателе на одну ночь — в обязательном порядке, о громкой рекламе очередного открытого ночного клуба, в котором точно надо побывать, — тоже. Едва они заканчивали тусовку, все разъезжались по домам, душевно расцеловавшись в обе щеки и обещали написать на неделе.

Ни разу никто никому не писал за последний год в другие дни недели, кроме субботнего утра. Сообщения в такие моменты всегда были однотипными: «Скинь мне деньги за тот коктейль», «Ты уехала с тем парнем?», «Я ничего не помню», «Никогда больше не буду так пить», «На следующей неделе повторим» и прочее в подобном духе.

Никто из них не интересовался, добрались ли друзья до дома, а если в пятницу кто-то сливался с предложенной темы очередного веселого времяпрепровождения — пару минут уговаривали и отставали до следующей недели. С такими друзьями и врагов не надо, но Уолли не из кого было выбирать. Вот она и осталась в очередной раз одна, Бог знает где, и рассчитывала только на то, что вернется домой живой.

Вивьен направилась нетвердой походкой вдоль тротуара, опираясь на стену. Она понимала, что плана для возвращения домой у нее просто нет. Уолли снова нажала на кнопку блокировки телефона. Черный экран молчал. Будь у нее возможность сделать звонок, может, какая-нибудь из подруг, кто еще не отключилась в такси, и скинула бы ей пару баксов на дорогу домой, но даже в такой милости судьба не была к ней благосклонна.

— Проклятье, — проворчала она себе под нос и дернула головой, откидывая в сторону темную челку.

Вивьен терпеть ее не могла, но следовать моде ее научил большой город и страшное осознание: если твоя оболочка не произвела на потенциального мужчину, — будь он начальник на желанной вакансии или симпатичный смазливый парень, с которым можно хорошо провести время, — должного впечатления, множество дорог оказывались для тебя закрыты.

Уолли ходила с самыми топовыми стрижками, следуя модным журналам и советам из социальных сетей, уделяла уходу за телом баснословное количество времени, носила одежду лучшего качества, а за туфли от Сент Лорена не раз отдавала львиную часть зарплаты, едва оставляя средства для оплаты квартиры.

Это все того стоило. Она сражала наповал.

Ее внешность была ее кормилицей, ее верной подругой и неугасимой золотой жилой. Вивьен на этот сезон сделала каре с челкой и покрасила волосы в насыщенный и благородный черный. Зеленые глаза выгодно подчеркивала стрелками и темной тушью, веснушки скрывала, потому что они не в моде, а губы красила помадой винных оттенков.

Тело она держала в форме столько, сколько помнила себя. Не имея лишних средств на спортивный зал, она отбивала вложения в квартиру недалеко от Центрального парка бегом по утрам четыре раза в неделю. Не сосчитать, сколько раз она сама притягивала к себе парней, которые желали угостить ее чашкой кофе или приглашали на ужин.

Вивьен привыкла по жизни вертеться, и у нее хорошо это получалось.

На тихом и плохо освещенном проулке не было ни души, ветер гонял по тротуарам и узкой дороге мусор и обрывки газет, и только вдалеке виднелась какая-то блеклая, часто мигающая вывеска. Мотнув головой, чтобы прийти в себя, и прищурившись, Вивьен подошла ближе, чтобы прочесть название. Неоновый свет резал глаза.

— Музыкальный магазин, — протянула она, запрокинув вверх голову, после чего посмотрела на приоткрытую дверь. — Круглосуточно? Владелец бессмертный?

Усмехнувшись от собственной шутки, Вивьен без колебаний шагнула по ступеньке вверх и без сомнений вошла внутрь, приоткрыв дверь. Короткие темные волосы качнулись назад от порыва спертого и душноватого воздуха. Вивьен на мгновение сморщилась.

Телефон зарядить было крайне необходимо, других вариантов она сейчас не видела, а инстинкт самосохранения заснул и просыпаться не был намерен. Вивьен Уолли, если честно, девушка крайне ответственная и внимательная. Работа у нее такая, но вот стиль жизни, семья и она сама за пределами офиса — человек совершенно другой.

Выбора ей не дали, приходилось брать от жизни то, что имелось.

Семья Вивьен отличалась страстью к консервативности, мать была профессором в университете филологических наук, а отец был вхож в военные структуры страны. Дома он бывал редко, но это перестало волновать Вивьен примерно к двенадцати годам. Отец был жесток и деспотичен, в доме решал все сам, высказывая огромное количество запретов, которые с годами Вивьен все чаще нарушала, потому что терпеть сил больше не было.

Мать всегда была холодна и требовательна, по этой причине Вивьен получила диплом с отличием в школе и возможность поступить в любой университет Вашингтона без дополнительных вступительных. Вивьен готова была лучше земли поесть, чем остаться еще хоть на какое-то время в доме родителей, поэтому пошла вразрез с требованиями родителей и взбунтовалась, когда подала документы в учебное заведение Стэмфорда, чтобы быть поближе к Нью-Йорку.

Разумеется, отцу это не понравилось и он поставил единственной дочери ультиматум: либо она остается в Вашингтоне, поступает в университет здесь и живет в достатке, либо катится в своей Стэмфорд, но ни о каких просьбах в финансовой помощи даже не заикается. Вивьен собирала вещи за два дня и уехала подальше от той клетки, в которой росла.

Общение с родителями минимизировалось почти моментально, отец не брал трубки, когда она звонила, а мать, пусть и стояла молча в момент скандала отца с дочерью, все равно тихонько подбрасывала ей деньги и раз в месяц интересовалась, как у Вивьен дела.

Уолли вступала в разговор с матерью лишь в тот момент, когда на банковский счет поступали деньги, потому что чувствовала себя, в некоторой мере, обязанной, но через два года поступления прекратились, и общение с матерью окончательно сошло на нет. Так было даже лучше, Вивьен так себя и уговаривала. В родительской любви она нуждалась в детстве, но сейчас ей даже на руку, что они перестали с ней общаться.

Их брак трещал по швам с самого начала, может, и хорошо, что она убралась с их пути, и теперь им не нужно терпеть друг друга под одной крышей. Вивьен хотела, чтобы они развелись, и даже тайком завидовала одноклассницам, которые со слезами делились с ней в школе тяжелыми моментами развода родителей. Лучше уж так, чем вымещать свою злость и несбывшиеся надежды на ребенке, который не был желанным.

Душа Вивьен всегда стремилась к другой жизни. Она жаждала иного. Свободы, приключений, новых открытий, путешествий и знакомств, и судьба-таки была к ней отчасти благосклонна. Несмотря на то, что она — офисный планктон, работающий на большого дядю за среднюю ставку в штате, у нее есть неплохие бонусы, масса пустых, но порой действенных знакомств, а также полное отторжение эмоциональной близости.

Джекпот судьбы, не иначе.

Как бы то ни было, выживать Вивьен умела, а приспосабливаться к любым обстоятельствам — ее сильная сторона. Была бы она трезвой в это мгновение, даже на версту бы не подошла к подобному району и не зашла бы в эту Богом забытую сомнительную лавку после полуночи.

— Эй, есть кто-нибудь?

Вивьен посмотрела по сторонам, рассчитывая на какое-либо движение, но его не последовало. Здравомыслящий человек покинул бы это место, не раздумывая, но сегодня для Вивьен Уолли совершенно не тот случай. Кругом звенела странная тишина, от которой хотелось сглотнуть, потому что она давила на уши. Музыкальный магазин был старше самой Королевы Елизаветы, не иначе.

Тут и там виднелись стопки с винилом и компакт-дисками, обычными кассетами и даже дискетами. Некоторую аппаратуру для воспроизведения музыки Вивьен вообще никогда в жизни не видела, и вины ее тут нет. За окном две тысячи двадцать четвертый год, молодежь априори не так часто интересуется чем-то старым, потому что стремится к новым технологиям.

Вивьен прошла вдоль пыльных полок и, пошатнувшись, заметила вход в какое-то дополнительное помещение. Оглянувшись по сторонам на всякий случай, она зашла в маленькую и плохо освещенную комнатку, миновав занавес из деревянных бус, волнение которых нарушило тишину в магазине. Девушка дождалась, пока они затихнут, и прислушалась к посторонним звукам.

По-прежнему ничего не выдавало владельца магазина. Вивьен пробежалась пальцами по пыльной полке и вдруг остановилась, слегка качнувшись. Перед ней стоял стеклянный куб, покрытый тонким слоем пыли, за дверцей которого находился старый проигрыватель с небольшой трубой.

Вивьен подошла ближе, чтобы рассмотреть его внимательнее и поразилась еще сильнее. Это был не проигрыватель, а самый настоящий фонограф. Она такие только в колледже видела на картинках в учебниках и готовила однажды проект по ним на первом курсе. От этой темы отказались все в ее группе, и ей пришлось взять то, что было.

Инструмент за стеклом был старинным и очень ценным. Вивьен облизнула пересохшие губы, почувствовав прилив страшного любопытства. Осторожно открыв стеклянную дверь, она склонилась ниже, чтобы рассмотреть прибор внимательнее. Поразительно, как хорошо он сохранился. Игла-резец была заточена так хорошо, словно ею пользовались последний раз пару дней назад, никаких изъянов в конструкции.

Ощутив странное желание открыть верхний ящик комода, на котором стоял ящик с фонографом, Вивьен потянула ручку на себя. Среди кучи хлама взгляд девушки почти сразу наткнулся на знакомую форму футляра. Вынув его из ящика, Вивьен громко сглотнула. Это был редкий валик, который был записан с помощью этого инструмента.

У нее была идеальная, пусть и не совсем законная возможность прослушать запись на фонографе. Здравый смысл девушки отключился, словно кто-то другой все делал за нее. Четкими и правильными действиями она настроила фонограф так, словно делала это каждый день, и установила валик на положенное место, опустив иглу. Она никогда этого не делала раньше, но собственные руки словно что-то помнили и делали все за нее.

Фонограф заскрипел, из трубы начали доноситься странные звуки. Сначала послышалось поскрипывание и какие-то шорохи. Вивьен опасливо покосилась на деревянные бусы у двери, вглядываясь во тьму так, словно из нее сейчас кто-то выскочит и вцепится ей в глотку.

Руки девушки похолодели, инстинкт говорил ей бежать без оглядки, но ноги не слушались, а слух полностью обратился к фонографу. Не в силах сопротивляться странному притяжению, Вивьен посмотрела на прибор и затаила дыхание, когда послышалось невероятной красоты пение. Это был женский голос, до того дивный и гипнотизирующий, что замирало сердце.

Уолли закрыла глаза, почувствовав странную тяжесть в груди. Женский голос проникал в каждую клеточку тела, опутывал его лозами и вынуждал подчиниться. Этого языка она не знала, но от пения ощущала страшную тоску, словно оно было рычагом к горькой разлуке.

Не понимая слов, Вивьен ощущала себя так, словно она находилась в комнате, в которой был дорогой ее сердцу человек, с которым ей вот-вот предстоит навеки проститься. Душевная боль пронзила грудную клетку. Пение пробудило чувства, о существовании которых она даже не подозревала.

Внезапно дивное пение стало тише, и поверх слов мелодии зазвучал другой голос. Он был мужской, слегка грубоватый, но наполненный искренней мольбой, на которую не многие способны в силу своих душевных возможностей. Этот голос не пел, как чудная сирена из фонографа, он произнес всего три слова:

— Вернись ко мне.

Дыхание Вивьен внезапно оборвалось, и все вокруг обратилось во тьму.

02.

Громкий звук заставил Вивьен дернуться на месте и резко поднять веки. Яркий свет ослепил глаза, вынуждая поморщиться. Девушка увидела кружащие возле нее силуэты в солнечных лучах, падающих из окна, услышала гул из голосов, топот нескольких пар ног, запах готовящейся еды и звон кастрюль. Звон в ушах был такой, словно ее чем-то огрели по голове не так давно.

Всюду витал душный запах варева.

— Мисси, поднимайся! Чего разлеглась?!

Вивьен с силой смежила веки и ощутила под ладонями холод каменного пола. Взгляд постепенно начал фокусироваться. Уолли опустила глаза, чтобы понять, почему под пальцами нет и намека на ковролин, которым был застелен пол в музыкальном магазине, но взгляд зацепился за другое.

Одежда. Ее одежда! Нет ни намека на яркое лиловое платье и капроновые колготки. Вивьен с ужасом расширила глаза, уставившись на серый мешок, который был на нее надет. Нелепый фартук оттенком темнее и какие-то непонятые чешки вместо любимых туфель от Сент Лорена.

Кажется, в баре ее чем-то накачали. Затем эффект сработал позднее, и ее отключило в музыкальном магазине в этом убогом квартале, и какой-то нездоровый человек воспользовался ее положением, решив воплотить свои жуткие фантазии и нарядив ее в этот кошмар, а затем отправил в… Где она?.. Это какая-то секта?

— Мисси, живее! Нечего почивать на лаврах! Король ждет!

Вивьен подняла голову и дернулась, обнаружив склонившуюся над ней устрашающего вида женщину с чепцом на голове.

Выглядела женщина, как типичный представитель районов Нью-Йорка, который жил с мешком за плечом в любой доступной ночлежке. Болотного цвета глаза смотрели на нее с укором, морщины на лице выдавали возраст и неблагополучную жизнь, мощное тело и крупная грудь выдавали наплевательское отношение к питанию и отсутствие всякого спорта.

Уолли в очередной раз поклялась себе, что бросит пить раз и навсегда.

— Мисси, я с кем говорю?!

Женщина — видимо, кухарка в этом маскараде — снова одарила Вивьен суровым взглядом. Это выглядело почти комично. Девушка нервно усмехнулась.

— Смешно, — резюмировала она, — но я в ваши игры играть не соби…

Вивьен замолчала на полуслове и опустила руку на горло, поперхнувшись воздухом. Этот голос мог принадлежать кому угодно, но не ей. Наверное, она умудрилась простыть в этом месте, иного объяснения не было. Вивьен закашлялась, на что кухарка всплеснула руками, шлепнув ладонями по внушительным бедрам. От этого движения Вивьен почувствовала, что от женщины исходит запах пота.

— Со мной это не пройдет! Не дури, Мисси, — пригрозила она пальцем, — поднимайся и неси завтрак Королю!

— Это не смешно! — воскликнула Вивьен. — Нечего так меня называть. Ваши извращения оставьте при себе. Кто организатор этой вечеринки? Как я сюда попала? — Вивьен всеми силами старалась не слышать голос, который ей не принадлежал, и продолжала сыпать вопросами. — И чем меня накачали? Сколько это будет выветриваться? Мне на работу в понедельник!

Вивьен ужасно себя чувствовала, находясь по-прежнему на полу, поскольку ощущала полное бессилие и незащищенность в таком положении. Кухарка посмотрела на нее, как на прокаженную, и фыркнула.

— Хочешь розгами по спине с дюжину раз — пожалуйста, — устало махнула она рукой. — Я тебя защищать не стану, глупая.

Женщина вразвалочку удалилась в другую часть кухни, продолжая что-то шептать себе под нос. Вивьен поднялась с трудом на ноги и вдруг почувствовала себя совершенно иначе, и дело было далеко не в одежде, которую на нее нацепили. В теле ощущалась непривычная тяжесть.

Вивьен заученным годами движением потянулась к волосам и, едва к ним прикоснувшись, отдернула руку, как от огня. Глухо вскрикнув, она бросилась на каких-то тяжелых ногах вдоль уставленных кухонной утварью стеллажей, разыскивая что-нибудь, во что можно посмотреться. Зеркал нигде не было, поэтому она вынула с нижней полки какую-то медную кастрюлю и поднесла к глазам.

Глотку сковал ужас.

— Я сплю, — прошептала она.

Из отражения на нее смотрела круглолицая голубоглазая девушка с вьющимися русыми волосами. Лоб ее был высоким, брови не помешало бы выщипать, а кожу лица освежить как минимум пятью походами к косметологу. Вивьен провела дрожащими пальцами по чужому лицу, ее движения в точности повторило искаженное в кастрюле отражение.

— Нет-нет, — тараторила она, — я сплю… Сплю, сплю.

Вивьен слышала о том, что разбудить себя можно, если с силой ущипнуть за руку. Уолли почти с ненавистью схватила кожу предплечья и скрутила так, что искры из глаз посыпались, и навернулись слезы. Вскрик подавить не удалось. Несколько девушек на кухне с опасением на нее взглянули.

— Нечего глазеть, дурехи! — снова появилась кухарка. — За работу!

Женщина подошла к Вивьен с подносом, поставила его на стол и, взяв за локоть девчонку, повела подальше от жарких плит и пытливых глаз. Вивьен едва успела выпустить из рук кастрюлю. Сделала она это вовремя, руки совершенно не держали.

— Ты чего визжишь? — нахмурилась женщина. — Поднос готов, Король ждет! Иди, пока жива еще.

— Это не мой голос, — коснулась горла Вивьен, с ужасом глядя на кухарку и не слушая ничего из того, что она ей говорила. — И это не я. Господи, что было в последней стопке текилы?.. Или я надышалась чем-то в музыкальном магазине?

— Мисси, да что за чертовщину ты городишь?

Женщина с нескрываемым опасением уставилась на Вивьен. Кажется, все та же. И волосы, и лицо, и одежда, и голос. Глаза только какие-то странные. Только далеко не в цвете дело. Что-то совершенно незнакомое плескалась в их глубине, и кухарка никак не могла понять, откуда это у служанки появилось.

— Мисси, — вторила Вивьен. — Что за имя такое деревенское?

— Да что с тобой?! — уже не на шутку испугалась женщина. — Хватит трепаться! Нельзя заставлять его ждать, иди!

Вивьен хлопнула глазами.

— Да к кому идти?

Кухарка грязно чертыхнулась выражением, которое Вивьен в жизни своей не слышала.

— К Аластору Женави Первому, нашему Королю, — таким тоном произнесла кухарка, будто уговаривала слабоумного положить на место нож. — Бери поднос и бегом к нему!

Вивьен истерично хохотнула. Играла эта барышня превосходно. Как бы то ни было, а постановка сумасшедшего, в логово которого она попала, была грандиозной. Уолли все еще думала о том, какой же наркотик ей ввели, раз она саму себя не узнала в зеркале. Вопрос с голосом все еще оставался открытым.

Все это было странно.

— А вы кто?

Кухарка округлила глаза.

Селестина работала на королевский двор всю свою сознательную жизнь. Как ходить научилась, так и получила в свои руки тряпку, после чего к ней присоединилась швабра, утварь кухни и ведра с постоянно грязной водой. Мать Селестины скончалась, когда той едва стукнуло семь, и королевский двор оставил ребенка на попечительство старшей хозяйки, только потому что она за нее поручилась.

Всю свою жизнь Селестина провела в закромах величественного замка, имела выходной раз в неделю, в воскресенье, трудилась за пятерых, чтобы не потерять места, любви не знала толком, а обесчестили ее в один из ее выходных дней, когда она позднее обычного возвращалась обратно в замок. Ни лица, ни имени его Селестина не знала, тайну эту похоронила глубоко внутри, и больше позднее шести часов вечера на улицу не выходила.

Сейчас Селестине река жизни отмерила четвертый десяток, но выглядела она намного старше. Она воспитала под своим началом несколько десятков служанок и помощниц на кухне, видела, как крошки взрослели, как сталкивались из раза в раз с грязной реальностью сурового королевства, в котором они жили, и, к несчастью, пережила большую часть девочек, которых воспитала.

Селестина часто благодарит Терралуса за то, что уродилась дурехой, ведь Всевышний таким образом уберег ее от большей части всех тягот и невзгод, с которыми столкнулись красивые девочки, которых она растила. Селестина схоронила в себе сострадание к тридцати годам окончательно, потому что приняла наконец простую истину: ей не под силу спасать их от гибели.

Она пыталась выжить сама.

Однако долго бегать от самой себя было бессмысленно, и среди всех воспитанниц сердце старой девы растопилось от вида голубоглазой девчушки с вьющимися волосами. Как бы Селестина ни ругалась, как бы ни причитала, и как бы не хлестала мокрым полотенцем ее за непослушание — кухарка любила Мисси, как дочь, которую она так желала всю свою жизнь, но которую Всевышний так и не подарил ей. Он не услышал ни одной молитвы, с которыми Селестина взывала к нему каждую ночь.

Женщина протянула руку и взволнованно коснулась лба Мисси.

— Лихорадки нет, хотя бледная, как поганка, — взволнованно пробормотала она. — Мисси, ради Терралуса, иди работать.

В голосе женщины проскользнула нотка, которая на миг отрезвила Вивьен. Если это и постановка, то актеры для нее подобраны просто потрясающе. Уолли вдруг даже поверила, что эта пахнущая потом и кухонным варевом женщина за нее беспокоилась.

Вивьен подумала, что пару минут можно и подыграть.

— Ладно, — взяла она в руки поднос, — подыграю, ладно.

Селестина ничего на ее слова не ответила, продолжая с волнением смотреть Мисси вслед и думая о том, что надо бы ей дать выпить крепкого отвара и отправить спать на пару часов, чтобы она пришла в себя. Девочка вела себя странно, наверное, в хлоре, с которым она мыла полы с утра, было что-то такое, что затуманило ее рассудок.

Вивьен толкнула бедром тяжелую деревянную дверь и, глубоко вдохнув, шагнула в плохо освещенный коридор, ведущий к каменной лестнице. Декорации этой локации были поразительно хороши и правдоподобны. Выглядело все очень натурально.

Складывалось ощущение, что это действительно какой-то старинный замок с высокими потолками и гуляющим всюду ветром. Вдоль стен висели настоящие факелы с мерно потрескивающим огнем. Вивьен в который раз отметила, как все реалистично. Просто поразительно.

Поднявшись вверх по винтовой лестнице, она вышла в ярко освещенный коридор и на миг зажмурилась. Девушка невольно охнула, оглянувшись по сторонам. Под ее ногами лежали красочные ковровые дорожки определенно ручной работы, скрывая каменные холодные полы. Вдоль стен висели десятки внушительных портретов с лицами, которых Вивьен никогда в своей жизни не видела.

Всюду ее окружали предметы невиданной роскоши, и лежали они без всякого надзора, что поразило ее еще сильнее. Шикарные вазы, скульптуры, предметы мебели и необычные цветущие растения, от благоухания которых слегка кружилась голова.

Кто бы не был владельцем этого жилища, у него определенно есть свой неповторимый вкус.

И в обустройстве, и в странных предпочтениях.

Вивьен фыркнула, покачав головой. Какая бы красота ее ни окружала, она понимала, что все это — задумка сумасшедшего, во власти которого она оказалась по собственной глупости. Следовало держать под замком внутреннего кармана сумки пару десяток баксов на вот такие непредвиденные случаи.

Не пришлось бы искать, где зарядить телефон, не было бы нужды заходить в какой-то Богом забытый музыкальный магазин в жутком квартале. Она была бы уже в своем маленьком жилище в муравейнике домов Нью-Йорка, а с утра бы справилась с токсичными последствиями препарата с помощью пары таблеток аспирина.

Все было бы иначе. Все было бы в порядке, и ее жизни бы ничего не угрожало.

Блуждая по длинному коридору, Вивьен вдруг вспомнила о поручении, которое ей дали. Может, если ее приведут к главному, и она поговорит с ним по-хорошему, то будет шанс выбраться отсюда живой? Ко всякому человеку можно найти подход, даже к самому пропащему. Она могла бы предложить ему то, в чем он был заинтересован, ведь у мужчин все равно только одно на уме.

Если это спасет ей жизнь, она согласна поступиться со своими и без того слабыми в таких вопросах принципами.

Седьмое чувство подсказывало ей, что особой помощи ждать будет неоткуда. Одной кухарки уже было достаточно, чтобы сделать этот вывод. Все они тут точно не в своем уме, если добровольно участвовали в этом спектакле. Сколько бы им не платили, оно того точно не стоило.

Вивьен оглянулась по сторонам, разыскивая хоть одну живую душу, чтобы она указала ей дорогу к «главному». В конце галереи стояло два очередных клоуна этого дорогостоящего представления. Вивьен расправила плечи и, решив играть по правилам пару минут, направилась прямиком к ним. Два бугая в доспехах — какой смех, где они их достали? - увидели ее издалека.

Вивьен тепло улыбнулась, остановившись напротив них.

— Добрый день. Подскажите мне, где покои короля?

Усатый неудачник в возрасте сделал шаг вперед, поправив на поясе ножны с блестящим мечом. Вивьен подавила в себе смешок. Наверняка у него еще и проплешина на половину головы. Это выглядело крайне нелепо, а он, видимо, думал, что величественнее мужчины в целом мире не существовало. Второй парень был моложе и не отличался идиотизмом, который источал его напарник.

— Я могу показать тебе, где мои покои, красавица.

Вивьен подавила вздох, не прекращая улыбаться. Другого она и не ожидала услышать. Если бы она находилась в баре, то в ту же секунду поставила этого неудачника на место и опозорила перед всем заведением, но здесь ситуация другая. Уолли не глупая девушка, понимала головой, что отсюда выбраться надо живой.

Она не могла знать, что на уме у этого кретина.

— Я первый день сегодня, — смущенно ответила она, опустив на мгновение взгляд. — Прошу вас, укажите мне путь, доблестный…

Кто он? Рыцарь? Сектант? Помешанный на играх великовозрастный ребенок?.. Шутки шутками, а противоположный пол Вивьен щелкала, как орешки. Не зря у нее одной из всех знакомых была за мизерную аренду отличная квартира в Нью-Йорке с видом на Центральный парк. Лишь ее очарование открыло эту дверь.

— Доблестный мужчина!

Усатый расцвел в ту же секунду и расправил плечи, выставив вперед грудь, точно самец птицы в брачный период. Его напарник застенчиво улыбнулся, и это не ускользнуло от внимания Вивьен. С ним она, может, и пообщается, когда выберется отсюда, кто знает. Милые мальчики всегда были в ее вкусе на одну ночь.

— Ладно, красавица, — вскинул подбородок усатый с довольной улыбкой, - до конца левой галереи и дважды направо. Сегодня отпущу. Новая служанка короля?

— Благодарю вас, — присела Вивьен в легком реверансе. Ее от этого усатого воротило. — Да, все верно.

Не дожидаясь его ответа, она развернулась на свой страх и риск и направилась по указанному направлению. Она услышала, как усатый сказал напарнику: «Кончит, как предыдущие». В иных обстоятельствах она могла бы усмехнуться, ведь фраза неоднозначная, но в этот раз неприятный холодок невольно скользнул вдоль позвоночника.

Вивьен пыталась понять, откуда взялся страх, но так и не смогла разобраться. Очнулась она в тот момент, когда ее окликнули. Девушка часто заморгала. Она не заметила, как добралась до необходимого места, — ноги сами привели, — остановившись возле массивных дверей, по обе стороны которых стояли очередные рыцари.

— Оглохла? Кто такая?

Высокий мужчина с сурово сведенными на переносице темными бровями смотрел на нее с высоты своего роста с некоторым пренебрежением, как на насекомого, который попался у него на пути. Вивьен вдруг поняла, что его хлопающими ресницами не проймешь. Здесь нужна другая тактика, более осторожная и внимательная.

— Я к королю, — протянула она вперед руки с подносом. — Завтрак принесла.

Мужчина переглянулся с напарником и, кивнув, молча сделал шаг в сторону, открывая ей доступ к дверям. Он больше ничего ей не сказал, не посмотрел на нее, не задал никакого вопроса. Вивьен ощутила мощную ауру, которую он источал. Немногословен, строг и силен. Наверное, только такие вышибалы и попадают на службу к высокопоставленным лицам. Вивьен была уверена, что за поясом у его есть какое-нибудь огнестрельное оружие, которым он наверняка не раз пользовался. Мужчина выглядел так, словно не просто мог убить.

Он уже убивал и не единожды.

Вивьен сделала шаг вперед и, удерживая поднос одной рукой, постучала в дверь. Сначала по ту сторону было тихо. Она уже собралась постучать снова, как вдруг молчаливый рыцарь предостерегающе поднял руку.

— Стучат один раз, — продолжая смотреть перед собой, сухо произнес он. — Ты что, из леса вылезла?

Вивьен нахмурилась, но проглотила едкие слова. Она приберегла их для того, кто находился за дверью. Словно ощутив напряжение в воздухе, второй охранник в доспехах бросил на Вивьен предостерегающий взгляд. Запал Уолли внезапно пропал окончательно.

— Войдите.

Вивьен нервно облизнула губы и надавила на резную ручку, толкая от себя дверь. Выбившееся из пучка вьющиеся пряди дернулись назад от спертого теплого воздуха. Девушка вошла в комнату, плохо освещенную в той части, где она находилась, и пришла вперед. Дверь за ней закрылась.

Вивьен бросила взгляд назад. Заперто. «Видимо, тут и умру», — пронеслась в голове мысль. В комнате пахло свечным воском, огнем, сухим пергаментом и лошадями. Не самое приятное сочетание, но выбирать не приходилось. В очередной раз.

Уолли сжала вспотевшими ладонями ручки подноса и двинулась вперед, глядя перед собой. В дальней части комнаты, хорошо освещенной в свете свечей, у закрытых наглухо штор стоял силуэт, склонившись над столом с опущенной головой.

Вивьен почувствовала странную дрожь в солнечном сплетении. Глотку сковало странное чувство.

— Я сказал войти, а не пройти.

Уолли застыла на месте, как вкопанная. Ноги вдруг стали ватными, а в ушах появился звон. Она слышала этот голос. Именно он прозвучал у нее в голове перед тем, как она провалилась в темноту в музыкальном магазине и оказалась в этом месте. Это он просил ее вернуться.

Вивьен сглотнула сухой ком в горле, когда силуэт выпрямился и повернулся к ней лицом. Она готова была поклясться, что никогда не видела этого человека, но ощущала себя так, словно знала его всю свою сознательную жизнь.

03.

Вивьен почувствовала, как страх сковал тело. Она не могла пошевелиться, во все глаза глядя на человека, который стоял перед ней. Возможно, среди толпы мегаполиса, в котором она жила всю свою сознательную жизнь, Вивьен и не обратила бы на него внимания, но она не могла быть уверена в собственных доводах.

Ей внушал ужас вид этого человека. Аластор был высоким мужчиной, плечи его были широкими, осанка безукоризненной. Держался он высокомерно и надменно, подбородок мужчины был слегка вздернут. Темные глаза короля смотрели на нее из-под сведенных на переносице черных бровей с некоторым пренебрежением и жестокостью.

Он не видел в ней человека, лишь служанку — смрад из-под подошвы великих господ, который они разносят по начищенным полам своих королевств. Вивьен сжалась. Она даже забыла, кто она такая и где находится.

— Встань у двери.

Тон его был холоден и колюч. Вивьен поежилась, но невольно подчинилась и на негнущихся ногах отступила на три шага назад. Она не смогла сопротивляться его приказу и даже не успела понять этого. Ей пришлось отвести взгляд первой, она не смогла вынести прямого зрительного контакта.

Аластор плавно отошел от стола и, отбросив в строну кровавого цвета плащ с внутренней стороны, уставился на вошедшую, скрестив на широкой груди мощные руки. Вивьен сглотнула. Давно она не испытывала почти животного страха от нахождения в комнате с человеком. Человек ли он вообще? Наверняка его руки по локоть в крови.

— Имя.

Вивьен подняла взгляд. Глаза Аластора сверкали в свете свечей темной комнаты. За окном было солнечно и ярко, но в покои короля не проникало ни капли света, плотные шторы были наглухо закрыты, помещение давно не проветривалось, чувствовался запах пыли и свечного воска. Вивьен почувствовала легкую тошноту, голова соображала плохо, не хватало кислорода.

— В…

— Я задал вопрос.

Уолли сглотнула. Этот спектакль был слишком правдоподобным. В голове по-прежнему не укладывалось, что кто-то мог создать в этом месте нечто подобное. Граница реальности и вымысла на мгновение стерлась, и Вивьен почти поверила, что все это происходит с ней на самом деле, и она далеко, слишком далеко от дома.

— Мисси.

Аластор скривил губы, рассматривая девушку с головы до пят. Совершенно обычная очередная служанка с кухни из-под крыла Селестины, наверняка едва достигшая совершеннолетия, как это часто бывает. Пряди светлых, как солома, вьющихся волос выбились из пучка и из-под косынки, голубые тусклые глаза терялись на бледном круглом лице, обычное серое платье до пят скрывает фигуру, поверх него надет фартук.

Такая же серая и безликая, как и мир вокруг.

— Мисси. Что за имя такое странное?

Вивьен пожала плечами, стараясь вернуть себе ясность мысли, поэтому подняла взгляд, установив с Аластором зрительный контакт, пусть он и пугал ее до дрожи в коленях.

— Согласна, — она осеклась на полуслове. Как к нему обращаться в стенах этого маскарада? Девушка едва слышно хмыкнула. — Ваша светлость?..

Аластор сильнее скрестил на груди руки, рассматривая девчонку. Несмотря на классическую безликость внешнего вида, что-то подозрительно знакомое было в ней, но он никак не мог понять, что именно. Служанок у него было много, каждая была глупа и слишком обходительна. Всякая боялась его, пыталась угодить и всегда оступалась в мелочах. Аластор избавлялся от них быстро.

Все они ему были ненавистны.

Трясущиеся от страха, неловкие, глупые, неразумные, неаккуратные и молчаливые до определенного момента. Однако каждая из них пыталась в итоге заполучить его расположение известным способом. Едва они заикались об этом, Аластор избавлялся от них.

Ему не нужна была наложница, он искал другое. И никогда не находил.

Новая служанка казалась чудачкой. За простой и незаурядной внешностью крылось что-то такое, чего Аластор никак не мог разглядеть. Голубые глаза девчонки теперь смотрели на него в упор, не избегали прямого контакта, хотя язык тела выдавал страх. Аластор с интересом склонил голову.

— Ты не местная.

Вивьен не понимала формы его общения. Она не могла понять по интонации, задавал он вопрос или констатировал факт. Однако ответить все равно решилась, поскольку молчанием ограничиться сейчас было бы самым неразумным решением.

— Знаете, сегодня чувствую себя так, будто с неба свалилась.

Аластор вскинул на мгновение брови, открывая ее взору свои большие темные глаза. Вивьен невольно задержала дыхание. Она в жизни не видела такой глубокой черноты радужек у людей. Казалось, будто в его омутах скрывались ворота в саму Преисподнюю. Огоньки свечей, расставленных вдоль стола, отражалась в его глазах, от чего руки Вивьен покрылись мурашками. Точно сам Дьявол стоял перед ней в новом обличии.

Аластор почти сразу взял себя в руки и снова нахмурился.

— Мой король, — коротко отрезал он. — Обращаться ко мне следует только так.

— Ладно, — на автомате произнесла Вивьен, — мой король.

Аластор едва заметно покачал головой, не понимая этой девчонки. Она произносила слова, которые он почти ни от кого не слышал. От прислуги подавно. Своеобразное панибратство сначала его разозлило, но он решил посмотреть, что из этого выйдет. В конце концов, ему ничего не стоит отправить ее на виселицу, как всех предыдущих. Женщин в королевстве все равно в разы больше, чем мужчин.

И он никогда не признается в том, что это все случилось по его вине.

Аластор повернулся к ней спиной, от чего его черный плащ издал странный звук, и вернулся к прерванному делу, склонившись над столом. Едва зрительный контакт был разорван, Вивьен наконец почувствовала страшную усталость в руках и поставила поднос с завтраком на ближайший стол, слегка размяв пальцы. Взгляд ее невольно начал скользить по комнате.

Цвета его покоев были темными и удручающими, высокие потолки не спасали положения: помещение казалось маленьким, а стены страшно давили. У дальней стены находился высокий стеллаж, полностью заставленный книгами, названия которых невозможно было прочесть с такого расстояния.

По левую сторону стояла широкая не заправленная постель с балдахином. Даже белье было черным, что не ускользнуло от внимания Вивьен. Все вокруг едва дышало жизнью, витал запах тоски и смерти, и было неясно: от помещения исходил этот запах или от владельца, который в нем находился.

Огонь не был разведен, но зола была убрана, а пасть камина вычищена до блеска. Два кресла напротив него, обитые бордовым бархатом, стояли ровно под углом в сорок пять градусов, а в ногах лежала черная шкура какого-то зверя, но Вивьен не узнала животного, которому она могла бы принадлежать.

Большую часть комнаты вдали занимал деревянный стол из темного дуба, полностью заставленный какими-то фигурами, алыми маленькими флагами и какими-то дополнительными предметами. Застывший воск от свечей давно не убирали. Складывалось впечатление, что Аластор никого не пускал трогать этот стол, а для уборки в целом в комнату редко кто захаживал.

Вивьен слегка вытянула шею, чтобы рассмотреть внимательнее стол, но Аластор словно почувствовал чужое вторжение на свою собственность и резко обернулся, яростно сверкнув глазами.

— Еще что-то?

Вивьен сглотнула и отступила на шаг назад.

— Нет, — качнула она головой.

— Нет, мой король, — тут же резко произнес он.

Вивьен почувствовала, как вдоль позвоночника пробежал холодок. Она коротко кивнула, не отводя взгляд.

— Нет, мой король, — повторила она.

Аластор чуть вскинул подбородок, явно удовлетворенный своей властью над другими. Вивьен вдруг стало его жаль. Насколько же нужно быть неуверенным в себе человеком, чтобы самоутверждаться подобным образом. Губы украсила слабая улыбка. Его глупость для нее не имела никакого значения, он не задевал ее своим непомерным эго, пусть и пытался.

— Ты свободна.

— Благодарю, - кивнула она и, скрыв истеричный смешок, специально сделала паузу. Она заметила, как Аластор напрягся и чуть повернул голову в сторону, явно ожидая продолжения. Поразительно, какой же абсурд! Вивьен вздохнула и добавила: — Мой король.

Аластор снова отвернулся и склонился над столом. Самая настоящая гипсовая статуя. Красивая, но полая внутри. Вивьен сжала в замок за спиной руки и побрела к двери. Сделав два шага вперед и вновь почувствовав себя лучше после прекращения зрительного контакта, она издала смешок, потому что больше не могла сдерживаться. Повернувшись на пятках, Вивьен словно очнулась и вспомнила, зачем пришла.

— Игра, конечно, интересная и потрясающе подготовленная, — тут же начала она, — но могу я узнать, что здесь происходит и когда я могу уйти?..

Аластор выпрямился и развернулся, посмотрев на нее так, словно она с неба свалилась. Вивьен приняла решение временно не смотреть на него, чтобы довести дело до конца. Взгляд у него слишком цепляющий, отработанный превосходно, но это правда уже не смешно.

— Актеры у вас отличные, не спорю, но я в этом участвовать не…

— Твой первый день может оказаться последним, если не научишься держать язык за зубами и открывать рот только в том случае, когда тебя спрашивают!

Вивьен дернулась, как от пощечины. Его тон напугал ее сильнее, чем все то, что уже случилось до этого момента. Глаза Аластора сверкали, руки были плотно сжаты в кулаки. От него веяло уничижительной и опасной энергией, которая вынуждала покориться и сдаться, захлопнув рот. Вивьен никогда в жизни не встречала столь опасных людей.

Внезапно она даже забыла, что она Вивьен. Она почувствовала себя именно Мисси. Забитой девчонкой, служанкой с кухни, которая ничего из себя не представляет. Просто никто. Никто в этом спектакле с великолепными декорациями. Внезапно Вивьен поразило еще более страшное чувство.

Это не декорации. Это не спектакль. Ее не накачивали никакими веществами. Она не в Нью-Йорке. И в зеркале она видит голубоглазую девчонку с круглым лицом по совершенно иной причине. Она в теле другого человека.

Красочный спектакль поглотил ее целиком. Страх сковал легкие, Вивьен не могла вздохнуть, поэтому едва заметно кивнула и одними губами произнесла всего три слова:

— Да, мой король.

Нашарив в полутьме ручку, Вивьен дернула дверь на себя, приложив немало сил, и выскользнула в светлый коридор, наполненный воздухом. Не оборачиваясь, она двинулась вперед, пытаясь переварить осознание, так резко ее настигнувшее. Она опустила взгляд на свои руки. Они принадлежали не ей.

Это были руки другого человека. Они слишком юные и светлые. Кожа почти прозрачная, она могла разглядеть все вены. Фаланги пальцев были чужими. Ногти не знали салонного маникюра ни разу на своем веку, под ними был едва заметный слой грязи. Она в жизни не доводила свои руки до подобного состояния.

Идти ей было тяжело по той же причине: она привыкла к другому весу. Бедра казались шире на внушительное количество сантиметров, просвета между ног не было, ляжки терлись друг от друга при каждом шаге. Плечи были слегка покатыми, осанку было держать сложно, потому что обладательница тела никогда о подобном не задумывались, и мышцы были слабы.

Господи, куда же ты ее направил? За какие грехи она здесь? Быть может, она просто умерла? И в том музыкальном магазине ее попросту ударили по голове, и она скончалась на месте?

В таком случае, все проповеди выглядели богохульством. Бог не отправил бы ее в это место после смерти. Это определенно проделки Дьявола, и она оказалась в самом настоящем Аду. Вивьен вздрогнула всем своим существом, когда почувствовала, как кто-то взял ее за руку.

Резко обернувшись, она увидела перед собой одного из рыцарей, что стоял у входа в покои Аластора. Он был выше нее на две головы, телосложением превосходил самого Аластора, темные волосы мужчины коротко стрижены. Он хмуро смотрел на нее сверху вниз, и Вивьен уже была готова ко всему. Уж лучше повторно умереть, чем оказаться в этом месте.

Рыцарь отпустил ее руку и чуть склонился вниз.

— Если хочешь выжить, не надо распускать с ним язык, — доверительно, но строго произнес он. — Слушай его, и тогда вероятность выжить у тебя будет значительно выше.

Вивьен обессиленно хмыкнула. Хочет ли она выжить после всего, что увидела в стенах покоев Аластора и поняла за последние тридцать минут? Сомнительно, что ответ положительный. Она не верила, что это происходило с ней. Бог не мог быть с ней так жесток. Хотя, кто знает? Быть может, она заслужила такой участи за ту жизнь, которую так бесполезно прожигала.

Уолли внезапно почувствовала прилив храбрости. Если это ее Ад, то играть можно попробовать по своим правилам. Смерти не боятся только глупцы? Что ж, тогда она глупа. Глупа, потому что дважды умереть просто невозможно.

— Сколько человек до меня слышали эту проповедь?

Рыцарь сжал тонкие губы. Вивьен подумала, что в выражении чувств этот мужчина не силен, как и любые другие военные. Видимо, его кольнула грусть, с которой он не привык сталкиваться или систематически в себе подавлял.

— Я давно сбился со счета.

— Значит, тактика неподходящая.

Вивьен рассматривала странного человека перед собой. Он определенно был правой рукой Аластора, наверняка видел смерть не единожды и жизней отнял не меньше своего короля. Может, даже больше. Вивьен стоило бы быть осторожнее, но инстинкт самосохранения дал сбой. Чего ей бояться? Убьют? И слава Богу. Смерть кажется единственным способом избавления и выходом из ситуации, в которой она оказалась.

— Как звать?

Рыцарь нахмурился. Смелости девчонки с кухни можно позавидовать. Обычно они все были молчаливые и сговорчивые, а в глаза смотреть противоположному полу боялись, потому что знали участь женщин королевства, как свои пять пальцев. Эта девушка отличалась от предыдущих. Уронили, видимо, в детстве. Мужчина часто заморгал от неожиданности.

— Ровир.

— Хм, — протянула Вивьен, рассматривая морщинки на его лице. Она дала бы ему не меньше сорока лет. — Поможешь мне выжить, Ровир?

Рыцарь лязгнул доспехами, выпрямившись в полный рост. Подобных заявлений он не слышал уже давно. Особенно от таких, как она. Простолюдинок. Однако что-то во взгляде служанки показалось Ровиру особенным. Она просила сохранить ей жизнь, но не дорожила ею ни капли. Это не укладывалось у него в голове.

Ровир неоднократно видел лица людей, которые молили его о сохранении жизни перед смертью. В них плескалась страшная воля к жизни, даже если они были бродягами, пьяницами и разбойниками. Человек всегда начинает ценить жизнь только в мгновение, когда близок к смерти. Такого желания в глазах девчонки Ровир не видел. Ему показалось, что он хоть сейчас может вынуть меч из ножен и подставить к ее глотке, но она не шелохнется.

Она будет просить его об этом.

Ровир не смог ничего ответить.

— Я дам тебе время подумать до завтра, - произнесла она, повернувшись к нему спиной. — До встречи, Ровир.

Рыцарь смотрел ей вслед со смешанными чувствами, продолжая стоять на месте. Он наблюдал за ее покачивающимися длинными светлыми волосами, видневшимся из-под косынки. Девушка обернулась.

— И кстати, я — Мисси, — продолжая идти спиной вперед с какими-то страшно безжизненными глазами добавила она. — Меня зовут Мисси.

Вивьен распробовала это имя, сказанное вслух осознанно. Вкус показался ей пресным и безвкусным. Ровир кивнул, и Вивьен продолжила свой путь в конец галереи. Мужчина повел шеей, прогоняя странное чувство, и направился к своему посту.

Уолли шла вперед, обуреваемая страшным желанием разрыдаться, пусть и понимала, что слезами ее горю не поможешь. Это мало было похоже на сон, поэтому Вивьен понятия не имела, как ей проснуться.

04.

Время всегда идет быстро, когда занят любимым делом. Вивьен раз за разом прокручивала в голове моменты своей жизни, когда оно бежало. Их было не так много, как с прискорбием осознала она, но они были. Сейчас же время шло чудовищно медленно, поэтому Вивьен замечала каждую смену положения солнечных лучей на кухне.

Она выполняла поручения от Селестины на автомате, делала все медленно и неправильно, без конца получая новые волны нотаций от кухарки. Вивьен не пыталась быть мягче и часто грубо отвечала женщине, потому что совершенно ее не знала. Вивьен не замечала, как больно ранила Селестину из раза в раз. Стоило Уолли отвернуться, как кухарка смаргивала слезы и шла дальше работать, поскольку только это у нее и было.

Жизнь на кухне и бесконечное количество постоянно сменяющихся помощниц, имена которых она перестала запоминать, потому что без них было проще с ними прощаться, когда приходило время. Наступало оно все равно непозволительно быстро.

Вивьен еще два раза ходила в покои Аластора с обедом и ужином. После утреннего инцидента она не могла заставить себя вымолвить даже слово, хоть и чувствовала на каком-то ином уровне, что Аластор ждал от нее чего-то.

В голову она ему залезть не могла и не испытывала особенного желания разбираться с его демонами, поэтому молча выполняла свои обязанности на чистом автомате, но ловила себя на мысли, что оба раза взгляд ее цеплялся за стол, возле которого всегда стоял Аластор. Она пока так и не поняла, что на нем было.

Ровир молча пропускал ее в покои и больше с ней до конца дня не пытался заговорить, но Вивьен этого и не ждала. Она дала ему время подумать над ее предложением до завтра. Однако его цепкий взгляд на своих лопатках она оба раза ощущала.

Вивьен под конец дня выбилась из сил окончательно. Сомнений больше не осталось в том, что это никакая не постановка. Она находилась не в своем мире и не в своем теле. Умерла или нет?.. Сил думать об этом не было. Страха не было. Слез не было. Лишь горькое опустошение и смирение с неизбежностью ее положения. Если так и выглядит Ад, то Вивьен готова поклясться на крови: она жалеет до глубины души, что была так далека от Бога при жизни.

Возможно, будь она чуть более набожной, этого можно было бы избежать. Кто знает? Пусть торги с собой сейчас были совершенно бессмысленны, Вивьен прокручивала эти мысли весь день. Ближе к ночи, когда вся кухня была убрана, и служанки разбрелись по своим комнатам, Вивьен поняла, что не знает, куда ей идти.

Спросить Селестину она не решалась. И без того немало грубостей ей сегодня наговорила. Если кухарка отошлет ее куда подальше, то будет права. Однако ее предполагаемые шаги оказались неверными. Селестина подошла к ней сама и, оставив полотенце сушиться возле едва тлеющего камина, вздохнула.

— Идем спать, — не глядя на нее, произнесла она.

Вивьен молча кивнула и направилась за ней. Они прошли через дверь в конце кухни и направились вдоль узкого коридора с большим количеством дверей. Добравшись до последней, Селестина ее открыла и зашла внутрь.

Вивьен последовала за ней во тьму и остановилась на пороге. Селестина зажгла свечу, блеклый свет которой озарил крохотную комнату с двумя узкими кроватями у стен, тазом с кувшином на табурете, ведром для справления нужды, сундуком, видимо, для вещей, небольшим зеркалом на двери до пояса и мелким окном под потолком.

Вот и вся ее жизнь после смерти.

Селестина молча сняла с себя повседневное платье, оставшись в нижней сорочке, и легла в свою постель, повернувшись лицом к стене. Вивьен почувствовала себя виноватой, глядя ей в спину. Она была жестока с ней сегодня и сама это понимала. Поджав губы, Вивьен сняла с себя серое платье и бросила на постель. Налив из кувшина воды в таз, Уолли умылась и взглянула снова на свое отражение. Второй раз за день.

Только теперь в настоящее зеркало.

Из отражения на нее смотрел кто угодно, но не Вивьен. Это была Мисси. Не старше двадцати, наверняка моложе. Здесь все выглядят старше своего возраста. Тусклые голубые глаза, круглое лицо с пухлыми щеками, светлая кожа, пышущая молодостью и пока не подкошенным здоровьем. Вивьен сделала шаг назад и, убедившись, что Селестина все еще лежит спиной к ней, подняла сорочку, чтобы рассмотреть свое отражение.

Широкие бедра, хорошо выраженная талия, небольшой живот и маленькая грудь. Полная противоположность той фигуры, с которой Вивьен жила всю свою сознательную жизнь. Опустив сорочку, Вивьен наклонилась, чтобы задуть свечу. В последний момент в отражении зеркала она заметила, что глаза у нее на мокром месте.

Вивьен легла на жесткую постель с тонкой подушкой, накрывшись покрывалом. Пахло сеном и сыростью. Уолли почувствовала себя страшно одинокой. Сильнее одиночества она не ощущала даже в большом городе Нью-Йорк, которому подарила последние годы своей жизни.

Такая жизнь казалась Вивьен самым страшным наказанием из всех возможных. Из всех людей, окружающих ее сегодня весь день, Вивьен поняла, что Мисси не была близка ни с кем. За одним исключением. И это самое исключение было ближе, чем кажется. Уолли легла на спину, уставившись в потолок.

Она больше не могла этого выносить. Надо сказать хоть кому-то.

— Селестина, ты спишь?..

Кухарка поерзала на постели, но не ответила. Вивьен сглотнула. Она не спала.

— Ты можешь решить, что я спятила, но я скажу об этом. Мне больше некому сказать, — начала Вивьен. — Я не Мисси.

Молчание повисло в воздухе, нарушаемое какими-то звуками за пределами замка. Слышались мужские голоса, пьяный гогот, лай собак вдалеке и шум океана. Селестина зашевелилась и повернулась на другой бок, подложив руку под голову.

— Продала-таки душу, глупая девчонка, — прошептала женщина. — Разве он того стоит?

Кухарка, видимо, говорила о какой-то ведьме, которая могла приворожить мужчину. Ведьмы, какой абсурд! Может, тут еще и колдовство замешано? Да, разумеется. Сущий бред. Суеверные жители для Уолли удивлением не стали. Да и таким Вивьен не проймешь. Вот еще, душу за мужчину продать!

— Разве что за туфли из новой коллекции Сент Лорена, — усмехнулась Вивьен.

Пожалуй, больше всего она скучала по туфлям у себя дома, за которые отдала не одну зарплату. Вивьен вдруг поняла, сколь жалкая эта мысль. Скучать по туфлям. Прожить двадцать шесть лет и не иметь в жизни ни одного живого человека, по которому можно было бы по-настоящему соскучиться. Это просто смешно.

— Кто такой? — нахмурилась кухарка.

Вивьен вздохнула, покачав головой, и поднялась на локти, посмотрев в полутьму в сторону женщины. Не было смысла думать сейчас о той жизни, которой она по воле случая оказалась лишена. Или судьбы?..

— Селестина, я не Мисси, — повторила она. — Мое имя — Вивьен Уолли, я живу в Нью-Йорке, мне двадцать шесть лет, и живу я в две тысячи двадцать четвертом году.

Вивьен решила не давать возможности кухарке вставить слово и рассказала все, как на духу. О том, как отдыхала с друзьями в баре, перебрала на вечеринке в очередной раз, забрела в какой-то заброшенный проулок, зашла в открытый музыкальный магазин, чтобы зарядить телефон и уехать домой, а вместо этого начала рыскать по чужим вещам. Рассказала о фонографе в стеклянном ящике и о том, как черт ее дернул поставить музыку, после которой она отключилась и оказалась здесь.

Селестина слушала ее молча, не перебивала и не вздыхала лишний раз. Вместо этого она выслушала рассказ полностью и, не обронив ни слова, продолжала смотреть привыкшими к темноте глазами на силуэт своей Мисси, которая говорила совершенно незнакомые ей вещи.

Выдумщицей Мисси никогда не была, фантазией не отличалась, поэтому обвинить ее в сочинительстве или помутнении рассудка Селестина не бралась. Она и сама допустила в свое сознание мысль, что сегодня Мисси слишком странно себя вела.

Вивьен не выдержала затянувшегося молчания первая.

— Лучше сразу задуши меня без лишних вопросов, раз на то пошло, потому что ничего не изменится. Я не сумасшедшая. Я другой человек, не Мисси. И, поверь мне, смерть была бы мне подарком, — саркастично добавила она. — Иначе я не знаю, как мне отсюда выбраться, и зачем я вообще сюда попала.

Кухарка молчала. Вивьен села на постели и уставилась на женщину.

— Селестина, я увидела тебя впервые в жизни сегодня утром и свое отражение в зеркале тоже. Это даже голос не мой! — коснулась она горла. — И это не проделки Сатаны, я… Я оказалась не в своем теле.

Осознание сильнее ударило Вивьен. Одно дело — думать об этом, и совершенно другое — произнести вслух. Новое озарение застигло ее врасплох. Она в чужом теле и в чужом мире. Это может означать, что она не умерла. Она не умерла! Вивьен вдруг радостно и одновременно испуганно улыбнулась.

Ее перенесло в другой мир. Как такое возможно?

О, Господи…

— Я верю тебе.

Вивьен вздрогнула, уставившись на Селестину. Та медленно поднялась, чтобы принять сидячее положение. Вивьен увидела ее длинные волосы, заплетенные в слабую косу. Их уже тронула седина. Сколько же ей лет на самом деле? Она молода или уже нет?

— Ты веришь мне? — прошептала она.

— Да, - кивнула Селестина. — Моя Мисси никогда не сказала бы того, чего ты за день мне наговорила.

Вивьен была рада, что в темноте не видно, как покраснели ее щеки.

— Прости меня за это, — потупилась она, почувствовав себя маленькой провинившейся девочкой. — Я не хотела тебя обидеть. Пойми, я не привыкла к грязной работе. Я клининг домой вызываю.

— О, это я заметила, — заметно повеселела Селестина. — Швабру держишь так, будто она сейчас взорвется, как пороховая бочка.

Селестина попыталась отшутиться, но реальное положение вещей крайне ее напугало. Привыкшая к всему обыденному, кухарка никак не могла принять факт того, с чем столкнулась на самом деле. В теле ее нареченной дочери жила другая женщина. Именно женщина, ведь Мисси всего два дня назад отметила свое совершеннолетие. Это не укладывалось в голове.

Вивьен вздохнула и убрала за уши волосы, свесив ноги с постели. Холод скользнул по ступням.

— Убей меня, Селестина, — посмотрела она ей в глаза и сразу увидела в них чудовищный страх, — убей или помоги мне. Я никому не могу здесь больше доверять. Я не знаю, кто я такая. Не знаю, где я оказалась. Помоги мне разобраться. Я хочу домой, — почти умоляюще произнесла Вивьен. — И я хочу вернуть тебе твою Мисси.

Селестина взволнованно начала поглаживать свою косу.

— А ты вернешь? — с надеждой спросила она.

Уолли смотрела в доверчивые глаза кухарки и понимала, что ей придется ей солгать. Она понятия не имела, как прожить здесь еще хотя бы несколько дней, что уж говорить о возвращении домой. Тайна ее прибытия сюда окутана мрачной тьмой, из которой нет ни единой ниточки, за которую можно было бы зацепиться.

— Верну, — уверенно солгала Вивьен. — Пока не знаю, как именно, но верну.

Селестина убрала одеяло и свесила ноги вниз, поднимаясь с постели. Она зажгла свечу и вернулась на место. Только сейчас она впервые осознанно взглянула на свою нареченную дочь и поняла, почему с утра взгляд Мисси она не узнавала. Перед ней сидел совершенно другой человек. Тело все то же, но вот глаза… За привычной беспечной голубизной, которую Селестина видела последние пятнадцать лет, скрывался опасный и незнакомый свет.

— Зовут тебя Мисси, — начала Селестина. — Фамилии у тебя нет, потому что деток во двор подкидывают безымянными и фамилиями не нарекают…

Мисси появилась при дворе в возрасте трех лет. Ее оставили у черной двери, ведущей в кухню, как поступали со всеми предыдущими и всеми последующими девочками, которым Судьба улыбнулась и позволила получить возможность выжить. Одному Терралусу известно, что стало с сотнями других девчушек, которые так и не добрались до королевского замка.

Селестине тогда было двадцать пять лет, и она первая нашла тихонько всхлипывающую девочку, когда шла с корзиной во двор развешивать постиранное белье. Она взяла ее под свое крыло, поручилась именно за эту девочку перед старшей на тот момент кухаркой, как когда-то поступили с ней, и воспитывала малышку под своим началом, обучая ее всему, что знала сама.

Она назвала ее Мисси, потому что именно так хотела назвать свою дочь, которой не суждено было никогда родиться. На кухне девочка не нашла себе подруг, потому что отличалась прилежностью, к которой не были склонны остальные, за что несколько раз была жестоко избита девочками постарше глубокой ночью.

Селестина договорилась с Мисси, что будет ругать ее при других, чтобы не выделять среди остальных, и только тогда, несколько месяцев спустя, гнев остальных служанок наконец утих. Как бы то ни было, друзей на кухне Мисси все равно не завела.

Единственным другом у нее была нареченная мать Селестина.

Она растила девочку, как родную, заплетала ей косы перед сном, пела на ночь колыбельные, которые сочинила сама, и рассказывала страшные сказки о других королевствах, которые стали здесь задолго до рождения самой Селестины притчей во языцех.

Жить всегда было тяжело и сложно, а в этом королевстве и подавно. Оно получило громкое название Олдолиус, и первым королем, три столетия назад, был Терралус Великий, самый справедливый и милосердный правитель, которого Олдолиус лишился через пятьдесят четыре года после его смерти.

Королевство процветало лишь при нем, не знало войн, голода и разорения. Дети росли под мирным небом, на столе всегда была еда, рыцари защищали не только своего короля, но и простой народ, да и в целом лучшего правителя еще нужно было поискать.

После смерти Терралуса его нарекли святым, поэтому единственная религия, присущая этому государству была такова. Все взывали в своих молитвах именно к Терралусу, просили защиты, поддержки и подкрепляли свою веру в лучшее только с его именем на устах.

Последующие правители долго не задерживались на троне, королевство постепенно начинало чахнуть. Правители отдавали куски земель, только бы не развязывать войну, продавали детей в войска соседних государств, только бы откупиться, и вертели мирными гражданами, как угодно, не считаясь больше с их желаниями.

Голодные годы подкрались незаметно, урожая было все меньше, а налоги все выше. Начала процветать подпольная торговля людьми, потому что ничего другого со временем многие не могли предложить. Страдали, в первую очередь, женщины. Если рыцари всегда были сыты и одеты, то противоположному полу порой приходилось бросать к ногам свое достоинство, чтобы прокормить себя и голодные рты детей.

Самым удачным местом, чтобы выжить, был королевский замок, поэтому все здесь трудились прилежно и усердно, не высказывая своего мнения и повинуясь малейшему приказу. Количество прислуги в замке всегда было примерно одинаково. Едва место освобождалось, его тут же занимал другой человек, хотя тело предшественника еще даже не успело остыть. Особенно часто это работало с вакансиями на женские должности. Казалось, что хуже быть не могло. Однако все они ошиблись.

Десять лет назад на престол взошел тиран, какого Олдолиус никогда не видывал. Аластор Женави Первый, едва завершилась коронация, направил первое войско с войной на соседнее королевство, чтобы отвоевать земли, которые малодушные предшественники отдавали во славу своей трусости.

В первый год правления Аластора мужское население сократилось на треть, а земли расширились почти в два раза. Жестокий деспот не намерен был останавливаться. Он почти уничтожил все внутренние и внешние связи королевства, без конца ввязываясь в новые войны и, точно капризный ребенок, никак не мог остановиться и шел все дальше и дальше.

Он с жадностью отвоевывал земли миля за милей, проливая кровь и устилая некогда пышущие жизнью земли трупами своих воинов и мирных жителей королевств, на которых совершал набеги. Без конца ввязываясь в войны, Аластор не задумывался о том, что отвоеванные земли просто некем было заселять.

Сейчас королевство снова находится на пороге войны, но в этот раз все не будет так просто, как в предыдущие. Противник, которого выбрал себе Аластор, крайне силен. Войско королевства Молниер многочисленно. Каждый житель, даже далекий от политики, понимал: Олдолиус не выдержит атаки, не отбросит противника и проиграет, лишившись всех земель, которые кровью и бесчисленными жертвами были отвоеваны за последние десять лет.

Однако бродят толки, что королевство Альдегир желает также дать отпор Молниеру и предлагает Олдолиусу сделку. Дочь короля Альдегира — Сантьяго Великодушного, — Женевьеву пророчат ему в жены, чтобы образовать союз двух королевств.

Войско Сантьяго значительно превышает численность Аластора. На пять оставшихся тысяч голов Олдолиуса приходится двадцать пять тысяч душ на землях Сантьяго. Сделка настолько проста и понятна, что только глупец посчитал бы неразумным столь выгодный политический брак.

Однако Аластор далеко не глуп.

Пусть голов в войске королевства Сантьяго и много, земли его до смехотворного малы. Аластор наотрез отказывается заключать сотрудничество с Альдегиром, потому что понимает: Сантьяго смотрит в будущее. Едва у Аластора с Женевьевой появится первый наследник мужского пола, Сантьяго избавится от Аластора, как от назойливой мухи, и отберет у него престол, как конфету у ребенка.

Приближенные Аластора несколько месяцев бьются в закрытые двери, но он непреклонен. Он не рассматривает женитьбу на Женевьеве и объединение королевств ни в каком виде. Аластор никогда не был женат и не желает этого делать. Он слишком жаден, самонадеян и не желает принимать помощь Сантьяго, потому что считает, что политический брак шит белыми нитками. Душа Аластора проклята и запятнана кровью. Он жесток и скрытен, не желает иметь жену и потомство.

Никому не под силу повлиять на его решение.

Смерть и война — его кредо. Его сущность и его отдушина. День за днем он стоит над своим столом в покоях, закрывшись от целого мира, точно коршун над падалью, и продумывает, как заставить сгинуть Молниер с пятитысячным войском, забывая о том, что его королевство умирает.

Мужчин почти не осталось. Все они схоронены на полях кровопролитных боев. На сорок тысяч женщин приходится пять тысяч мужчин. Младенцев мужского пола забирают у матерей и сразу отправляют на воспитание в военное министерство. На поле боя выходят даже дети, потому что сил не хватает. Он забивает в крышку гроба Олдолиуса последние гвозди.

Все чувствуют витающее в воздухе грядущее горе. Если Аластор пойдет с войной на Молниер со своими убеждениями и гордыней, Олдолиус обречен. Дни королевства попросту сочтены.

— Никто не может убедить его принять предложение Сантьяго и жениться на Женевьеве. Тогда у Олдолиуса был бы шанс выжить, — произнесла Селестина. — Терралус, защити нас всех, — возвела она глаза к темному потолку.

Вивьен подогнула под себя озябшие ноги и задумалась. История королевства, которого нет ни на каких картах мира, поразила ее. Из всего вышесказанного Вивьен приняла решение быстрее, чем следовало, и радостно вздохнула.

— Возможно, это и есть ключ к разгадке, — воскликнула она. — Мне надо убедить Аластора жениться на Женевьеве!

Селестина молчала добрые пять секунд, а затем едва слышно засмеялась. Крупная грудь женщины мелко вздымалась и опускалась. Вивьен непонимающе посмотрела на кухарку.

— Приди в себя, девочка, — промолвила она. — Скорее снег разразиться над Олдолиусом в середине второго месяца, чем он станет кого-то слушать.

Вивьен сникла, поджав губы. Селестина вздохнула.

— Ложись-ка спать, сейчас все равно ничего не решим, — посоветовала она. — Вставать рано. Отсюда ты или нет, а прямые обязанности никто не отменял. Так что спи во благо.

Вивьен сморщилась от такой формулировки, укладываясь на постель, но ничего отвечать не стала. Селестина повернулась на бок и накрылась одеялом.

— Спи во благо, — повторила она и добавила: — Вивьен.

Вивьен повернула голову в ее сторону и слабо улыбнулась.

— Спи во благо, Селестина.

Кухарка провалилась в сон почти моментально, и Вивьен не удивилась, что спать ей придется под мощный храп. Это все равно было для нее несущественной проблемой по сравнению с тем, с чем она столкнулась. Вивьен уставилась в потолок и прокручивала из раза в раз в голове рассказ Селестины.

Сон не шел. Терралус этой милости ей не оказал.

05.

Вивьен дернулась и резко открыла глаза, когда кто-то начал трясти ее за плечо. Напугавшись, она было подумала, что заснула в чьей-то квартире после вечеринки, так и не добравшись до дома, но реальность оказалась иной. Часто заморгав, она увидела над собой встревоженное лицо Селестины, освещенное блеклым языком свечи.

Всё-таки это не сон, хотя Вивьен до последнего на это надеялась.

— Вставай, король зовет в свои покои, — произнесла она.

Уолли часто заморгала и протерла глаза. Кажется, примерно на час ей удалось отключиться. Ничего хорошего в ночном пробуждении и коротком сне не было. Она чувствовала себя еще более разбитой, чем в момент отхода ко сну. Это крайне удручало. Вивьен не удивилась, что приснился ей кровавый бой под началом Аластора, чьи жестокие глаза нашли ее даже во сне.

Сон были настолько правдоподобен, что Вивьен казалось, будто она может коснуться сырой земли, вспаханной копытами, и почувствовать на своей коже тяжелое и несвежее дыхание лошадей. Она находилась там, в самом сердце битвы, наблюдая за тем, как юные воины Олдолиуса отдают свои жизни один за другим, не успевая толком наполнить легкие воздухом. На поле боя были дети. Дети в доспехах, у которых даже пушок на подбородке не успел смениться доброй щетиной.

Вивьен наблюдала за кровопролитием бесконечно и тщетно пыталась закрыть глаза ладонями. Казалось, будто кожа ее рук и век была прозрачной, и ей не спрятаться было от облака смерти, которое кружило над полем. Когда оставшиеся дети в доспехах молили о пощаде среди сотен трупов, Вивьен увидела Аластора, который стоял к ней спиной, взирая на конницу Молниера, которая мчалась на него с победным кличем.

Аластор тяжело вздохнул и упал на колени, от чего его раскрашенные кровью врагов доспехи звучно лязгнули, и возвел глаза к небу. Мысли короля были настолько громкими, что заглушали топот копыт. Уолли почти могла их слышать. Аластор разомкнул разбитые губы и прокричал всего три слова, которые для Вивьен показались шепотом: «Вернись ко мне».

В следующую секунду сон оборвался, когда Селестина дернула ее за плечо.

Вивьен ощущала страшную усталость, но не могла рассказать об этом сне никому. Даже Селестине. Ведь есть вещи вне сновидений, о которых забывать никак нельзя, и с которыми она не собиралась мириться, даже если бы ей пригрозили виселицей.

— Спать я ним не стану, — заявила Вивьен. — Уж лучше пусть сразу убьет.

— Он и не станет тебя трогать, — бросила ей Селестина платье. — У него на уме что угодно, но не это. Наложницы у него есть, ты — служанка, — кухарка выставила вперед палец. — И никогда не забывай об этом.

Вивьен с трудом поднялась на ноги, наспех умылась, натянула не с первого раза серое платье, схватила косынку и потянулась за чешками. Селестина уже вышла из комнаты, поэтому Вивьен пришлось надевать вторую чешку на ходу, чтобы успеть за ней и не оказаться в кромешной тьме. Добравшись до кухни, Селестина зажгла фонарь и повесила на железную перекладину в камине большой чайник.

— Принеси пару дров из поленницы, — распорядилась она.

Вивьен кивнула, поплелась к поленнице и принесла их, потирая глаза. Селестина развела огонь и принялась суетиться с какими-то склянками в высоко висящем ящике, куда достать можно только с помощью табурета. На дверях этого ящика висел замок. Ключ от него был только у Селестины.

— Что ему надо? — устало сев на стул, спросила Вивьен, сгорбив плечи.

— Отнесешь ему настойку для сна, он ночами не спит.

Вивьен замерла, вообразив, сколько крови он пролил за время своего правления и до него. Сколько жизней отнял, даже не моргнув глазом. Расплата за такую свирепую жестокость слишком проста. Уолли фыркнула. Спать он не может, какой несчастный.

— Неудивительно, — саркастично прошептала она себе под нос.

Селестина ничего на это не ответила, потому что наверняка не услышала, подготовила поднос, все на нем уместила с математической точностью и вручила Вивьен. Та приняла это без особого энтузиазма, но выбирать ей не приходилось. Вздохнув, она поплелась вверх по лестнице.

После утреннего инцидента она подальше держалась от той галереи, где встретила усатого неудачника и его напарника, поэтому сразу уже заученной дорогой вышла в коридор, который ей нужен. Без лишних слов Ровир, стоящий вечно на своем посту, и его молчаливый напарник, постучали и через несколько секунд открыли перед ней дверь. Вивьен переглянулась с ним и, вновь не обронив ни слова, вошла в покои.

Аластор снова стоял, склонившись над своим столом, как коршун над умирающим воином, и не поднимал головы. Теперь Вивьен понимала, что именно он пытается высмотреть перед собой. Способ убить оставшиеся пять тысяч мужчин на поле боя с бесчисленным войском Молниера.

Вивьен почувствовала страшную злобу на этого человека. Человек ли он вообще? Она неспроста подумала в момент первой встречи, что перед ней сам Дьявол, руки которого по локоть в крови. Правда, она ошиблась немного в расчетах. Аластор Женави Первый весь был в крови. С головы до пят.

Уолли уверенно шагнула дальше в покои. Злость — мотиватор для жизни серьезный.

— Я сказал войти, а не…

— Я знаю, — прервала она его на полуслове, — но мне надо поставить поднос.

Вивьен резко опустила принесенное на стол, и чайник с чашкой на блюдце звонко лязгнули. Аластор выпрямился и резко развернулся, нахмурив брови. Вивьен с достоинством выдержала натиск черных глаз.

— Что ты себе позволяешь?!

Вивьен расправила фартук и, скрестив перед собой в замок руки, без тени страха заглянула ему в глаза. Она презирала его, но никак не боялась, поэтому решила, что попробует сыграть с ним по своим правилам. Самое худшее — ее убьют. Небольшое разочарование, скорее приятный бонус.

— Вы не спите ночами, а о причинах вы не думали? — в той же манере, что и он, спросила она. — Мой король, — ехидно добавила она.

Аластор опешил от ее дерзости, совершенно не ожидая такого вопроса и поведения в целом.

— Что?..

— У вас тут нечем дышать, — продолжила Вивьен, наслаждаясь его секундной растерянностью. — Если хотите почувствовать себя хоть немного лучше, — пусть это и мало ее волновало, — позвольте мне вольность, которую я буду сопровождать комментариями.

Аластор уставился на нее, как на прокаженную. Теперь же его не столько удивила ее дерзость, сколько правильно поставленная речь. Большинство служанок просто молчали и смиренно повиновались, а если и открывали наконец рот, то и двух слов связать не могли.

— А потом можете выставить меня вон или сразу отправить на помост с петлей, если вам не станет лучше. Договорились?

Аластор растерянно нахмурился, а затем, тщательно все обдумав, неопределенно махнул рукой, словно подразумевая: «Попробуй». Ультиматум показался ему вполне достойным, а тот факт, что она сама его предложила — поразительным. Ему было интересно, что девчонка еще может выкинуть в столь фамильярном взаимоотношении.

Вивьен кивнула и сразу направилась к окну.

— Вы лишили себя света и воздуха, — на ходу произнесла она. — Вы выходите на улицу только в случае, когда с войной идете на близлежащее королевство?

Остановившись у окна, она обернулась и увидела в его глазах такую злобу, что мурашки невольно пробежали по спине в который раз. Вивьен сглотнула и посмотрела ему в глаза. Презирать куда приятнее, чем бояться. Она почти наслаждалась его злостью. Уолли видела в нем безвольного и жестокого человека, который настолько эгоистичен по отношению к другим, что готов уничтожить целое королевство, чтобы потешить свои амбиции.

Вивьен было мерзко.

— Мне не нужно отвечать, — продолжала дерзить она, прощупывая почву. — Вы позволили мне вольность, я доведу все до конца. Уговор был такой, разве нет?

Аластор сжал челюсти, и Вивьен заметила, что ему стоило больших трудов себя успокоить. Необычное качество, которое она в нем случайно разглядела: он держит слово. Что ж, второй такой возможности может просто не быть. Следует выжать из этого опыта все, что возможно.

Вивьен снова повернулась к окну и попыталась отдернуть в сторону плотный темный материал штор, но вместо этого лишь потревожила слой пыли, а сами шторы не сдвинулись ни на дюйм. Вивьен закашлялась.

— Вы их на гвозди там прибили?

— Да, — совершенно искренне и нетипично для него самого ответил он. — Не терплю солнечного света в стенах покоев.

— Это не покои, а склеп, — не останавливалась Вивьен. — Так не пойдет. Помогите мне подняться.

Аластор с сомнением подглядел на нее, а затем подставил высокий стул к окну. Вивьен оценила высоту и поняла, что сама на него не взберется. Сжав зубы, она протянула руку, и Аластор непонимающе на нее взглянул, не сразу понимая, что от него требуется. Уолли вскинула брови.

— Мне нужна опора, — пояснила она, хотя сама была не в восторге прикасаться к этому человеку, — позвольте вашу руку, — и, снова хмыкнув, добавила: — мой король.

Аластор протянул вперед руку ладонью вверх. Уолли собралась покончить со всем этим поскорее, но вдруг обратила внимание на нечто странное. На ладони Аластора был длинный и широкий шрам, тянущийся от костяшки указательного пальца до левой стороны запястья. Король бросил на девушку быстрый взгляд, словно проверяя, заметила она это или нет.

Вивьен быстро пришла к себя и, сделав вид, что ничего не было, вложила свою ладонь в его руку, а затем, опираясь на нее, поднялась на высокий стул.

Широкая ладонь короля была сухая и горячая, кожа грубая и шершавая, однако она поймала себя на мысли, что руки приятнее в жизни своей не касалась. Вивьен с силой прикусила внутреннюю сторону щеки, прогоняя эти мысли. Вот еще. Вздор какой!

Вооружившись ножницами, которые она позаимствовала у кровопролитного правителя, Вивьен отрезала шторы по всей ширине, потому что до верха не дотянулась бы, даже если бы ее рост был на три головы выше. Тяжелые шторы упали вниз, вверх взмыли столбы пыли. Вивьен помахала перед носом рукой, чтобы не надышаться ею, а затем снова протянула руку.

— А теперь что? — не понял он.

— Теперь спуститься.

Аластор хмыкнул взял ее руку в свою. Вивьен снова почувствовала грубую сухую кожу его горячей ладони, и сжав на мгновение его пальцы, едва заметно вздрогнула, когда вдоль предплечья метнулась молния электрического тока. Стараясь не придавать значения и этому, она спустилась вниз.

Недолго думая, Уолли тут же высвободила свою руку и потянулась к ручке, открывая окно настежь. Поток свежего ночного воздуха хлынул в комнату так внезапно, что они оба на мгновение задохнулись.

Вивьен отошла на два шага назад, остановившись возле Аластора.

— Посмотрите, какая тихая и красивая ночь, — глядя в окно, произнесла она. — И никакого солнечного света.

Она почувствовала, что Аластор затих. Даже напряжение в комнате на миг ослабло, от чего она опустила вниз напряженные плечи. Повернувшись к Аластору, она увидела, что он глядел в окно, как завороженный, продолжая глубоко дышать полной грудью. Вблизи она увидела, что под глазами короля залегли темные круги, но страшная бледность с каждым новым вздохом становилась менее заметной.

Кажется, он дышал свежим воздухом впервые за много дней. Она не смогла подавить в себе проснувшуюся жалость к жестокому королю, загнавшему себя в угол. Уолли тряхнула головой. Скорость, с которой она меняла свое отношение к нему, поражала. Словно катаясь на опасных американских горках, Вивьен то пылала ненавистью к нему, то вновь видела в нем человека.

Это по-настоящему пугало. Такого за собой она никогда не замечала раньше.

— Не все в мире лечится настойками, — вдруг против воли произнесла Вивьен.

Аластор чуть повернул голову, посмотрев служанке в глаза. С такого расстояния он показался ей еще старше, чем был на самом деле. Только не в теле было дело, а во взгляде, за которым скрывалась его душа. Душа у Аластора была старой, как мир. Старой и изможденной, не способной на реабилитацию и не претендующей на спасение.

— Я поменяю вам постельное белье, но одна не справлюсь. Поможете?

Вивьен наслаждалась его недоумением на каждую сказанную фразу, поэтому лишь спустя паузу снова добавила:

— Мой король.

Аластор сначала даже не сдвинулся с места, но она и не ждала, поэтому принялась исполнять задуманное самостоятельно. Стащила с постели давно нуждавшееся в замене белье, пахнущее уставшим телом, натянула простынь с одной стороны, поменяла наволочки, а когда взялась за пододеяльник, сразу многозначительно взглянула на Аластора.

Тот уже не понимал, чего ждать. Что ж, ему же было интересно, что она может выкинуть в следующую секунду, верно? Его интерес был удовлетворен. Аластор подошел к Вивьен.

Девушка вставила первые два угла в пододеяльник и вручила их в руки короля, жестом показывая, что надо их поднять. Аластор с сомнением повиновался, чего никогда не делал, и помог ей вставить одеяло в пододеяльник, просто придерживая углы. Ни в чем подобном он в жизни не участвовал, но впервые ему не хотелось осадить за дерзость эту девчонку.

Парадокс всего этого был в том, что он никогда ничем подобным не занимался, за него всю жизнь грязную и бытовую работу делали другие. Первые годы жизни делала мать, в военном министерстве о постельном белье можно было только мечтать, на службе у предшественника все делали служанки, а сейчас и подавно.

Интерес к новому спас шкуру Вивьен от праведного гнева и реально мелькающей перед глазами виселицы. Закончив с приготовлениями, Вивьен похлопала по свежему белью рукой.

— А теперь ложитесь, я сделаю вам настойку для сна, — произнесла она, направляясь к подносу, — только она будет в два раза меньше, чем обычно.

— Селестина знает мою норму, — сурово отрезал он.

— Да, верно, — не обращала внимания на его плевки Вивьен, — но вы почувствуете разницу между сегодняшним сном и всеми предыдущими, поверьте мне. И дело все в свежем воздухе, который вы наконец решили впустить в свои покои, — она ненадолго замолчала и добавила: — мой король.

Вивьен стояла спиной, смешивая в винном кубке напиток, но чувствовала, что позади нее Аластор раздевался, приготавливаясь ко сну. Она усилием воли поборола в себе желание взглянуть на него без этой черной мантии с кровавой внутренней подкладкой. Может, для своего королевства он и не был человеком, но с физиологической точки зрения таковым являлся.

К тому же, она не воскресная школьница, пусть и находится в подобном теле. Может, Мисси и не знала мужчину в постели, но Вивьен перепробовала достаточно, и может сравнивать. Однако наставление Селестины она помнила, поэтому с огнем решила не играть, выждала необходимое время, а повернулась лишь тогда, когда Аластор уже находился сидя в постели, не прикрыв одеялом обнаженную грудь с темными вьющимися волосами.

Стараясь смотреть не на него, а ему в глаза, Вивьен подошла к постели и протянула ему кубок. Аластор принял его и выпил до дна одним глотком. Вивьен вдруг подумала, что доверие у него к кухне просто феноменальное, чего не скажешь о правителях соседних королевств. Как же странно работал его мозг. Без конца закрывая глаза на нужды подданных, он продолжал доверять своей кухне и еде, которую оттуда доставляют, и даже не имел при дворе дегустатора.

Уолли подумала о том, что отравить его ей не составит никакого труда.

Вивьен забрала из его рук пустой кубок и сделала шаг назад. Аластор слегла сполз вниз, накрывшись одеялом, и устремил свой взор на открытое окно. Ветер трепал обрезанные темные шторы, пахло океаном и хвойными лесами. Веки короля стали тяжелеть с каждой последующей секундой. Вивьен слабо улыбнулась, совершенно это не контролируя.

— Я еще нужна вам, мой король?

Аластор покачал головой.

— Нет.

— Спите во благо, мой король, — произнесла она фразу на языке местных. — Постарайтесь выспаться. Надеюсь, с утра застану вас в постели, пока вы видите десятый сон, а не стоя у стола, к которому вы почти приросли.

— Ты остра на язык, Мисси, - сонно, но по-прежнему строго произнес Аластор.

Вивьен подавила улыбку и тут же себя одернула. Да что же это такое!

— Я просто вышла с кухни впервые с утра, порядков в замке не знаю.

— Это видно.

Вивьен смотрела на то, как сон обуревает Аластора. Он впервые показался ей совершенно беззащитным, каковым на деле совершенно не являлся. Наверное, это один из немногих моментов всей его жизни, когда он невольно позволил себе расслабиться и увидеть это другому человеку.

— Желаете отправить меня в петлю после дозволенной вольности?

Он тяжело вздохнул.

— Не сегодня.

Аластор повернулся на бок, подмяв под себя одеяло и открыв спину. В этот же миг улыбка окончательно сошла с лица Вивьен. Вся спина Аластора была усеяла уродливыми шрамами, которые, видимо, заживали самостоятельно, и никто даже не догадался их зашивать. Вивьен быстро отвела взгляд и отвернулась, проглотив ком в горле.

— До завтра, мой король, — прошептала она и, взяв поднос со свечой, направилась к двери.

Надавив на ручку локтем, она вышла из комнаты, прикрывая язычок пламени, чтобы он не потух. Не оборачиваясь, она направилась вперед и через несколько шагов почувствовала, как за ней кто-то идет по пятам.

Она не вздрогнула, когда ее локтя коснулась рука. Только остановилась и повернулась, вскинув голову. Появление Ровира было ожидаемым, но не ночью. Она ждала, что рыцарь так сделает утром, когда примет решение, будет он помогать ей выжить или нет.

— Что он делает?

Вопрос застал Вивьен врасплох. Она нахмурилась.

— Я не должна вам отчитываться, — заявила она.

Ровир внимательно посмотрел ей в глаза. В блеклом свете свечи голубые радужки девчонки казались иными. Он видел перед собой ребенка со взрослыми глазами. Кого только с кухни не наберут. Рыцарь качнул головой.

— Все отчитывались, — коротко произнес он.

— Не хочу быть уникальной, но дело короля — его дело.

Увидев на лице правой руки Аластора праведное недоумение и еще какую-то эмоцию, которую она не успела понять, Вивьен развернулась и направилась дальше своей дорогой. Ей страшно хотелось спать после всего, что обрушилось на нее за последние двадцать четыре часа, поэтому она даже не подумала о базовых элементах собственной безопасности, так беспечно и халатно обращаясь с мужчиной, который мог причинить ей вред.

Женщины никогда не были в безопасности в Олдолиусе.

— Я помогу тебе выжить, — вдруг прилетело ей в спину.

Вивьен остановилась и посмотрела перед собой на какую-то точку портрета, висящего на стене. Легкая улыбка тронула губы. Она определенно затеяла странную игру, не разобравшись с правилами, но иметь возле себя людей, подобных Ровиру — козырь в рукаве. Вивьен развернулась.

— Многообещающе, Ровир, — улыбнулась она. — Звучит так, словно ты принес клятву.

— Так и есть, — подошел он к ней ближе, и внимательные серые глаза посмотрели ей в самую душу. — Я не даю простые обещания, но это будет сделка...

— Мне нужно будет рассказывать тебе обо всем, что происходит в стенах его покоев? — не дала ему закончить Вивьен. — Нет, так не пойдет. Уж лучше я во сне умру.

Ровир не дал ей уйти, снова взяв за локоть. Вивьен бросила взгляд на его руку, и рыцарь вдруг едва заметно вздрогнул. Таких служанок королю еще не назначали. Он медленно убрал руку, и голубые глаза Вивьен снова ласково блеснули, когда она подняла взгляд. Ровира поразила мысль, что девчонка эта — сущий Дьявол.

— Нет, всего лишь прошу захватывать мне завтрак. Я не наедаюсь тем, что дают.

Вивьен театрально улыбнулась, скрывая тревогу глубоко внутри. Опасная игра приняла неожиданный оборот.

— Тогда хорошо, — кивнула она. — Такая сделка мне по душе, — и, чуть подумав, добавила: — Король спит.

Ровир удивленно вскинул брови.

— Спит?

— Да, — не понимая вопроса, нахмурилась она.

— Лежа?

Вивьен прыснула.

— А как еще спят люди?

Ровир нервно облизнул губы.

— Люди лежа, а он — сидя.

Вивьен не совсем понимала, что он имел в виду, но вопросы показались ей крайне странными. Правая рука короля была со своими тараканами в голове, это стоит признать. Вивьен не подумала о том, что ни королевство, ни самого Аластора она совершенно не знала. Уолли решила не заострять на этом внимание, но вопрос сорвался с языка непроизвольно:

— Он не человек?

— Он — король.

— Это одно и то же.

Сказав это вслух, она вдруг осознала, что Ровир имел в виду. Вспомнив все те ужасы, о которых ей поведала Селестина, Вивьен по-другому взглянула на слова Ровира. Нет, это было не одно и то же. Аластор Женави Первый — не человек. Он — кровопролитная машина, и отсутствие сна — слишком малое наказание за все то, что он сделал в жизни.

Вивьен ощутила страшную усталость и гадкая мысль проникла в ее сознание. Ведь кто-то сделал его таким, верно? Он не мог сам до такого дойти. Шрамы на спине короля и его правой руке являются тому подтверждением.

— Встретимся утром, Ровир, — тихо произнесла Вивьен. — Я захвачу тебе перекусить, надеюсь, ты не против хлеба с ветчиной и сыром.

Вивьен наблюдала за колыхающимся язычком пламени свечи и думала о том, что ее предположения не бессмысленны. Возможно, чтобы спасти себя и вернуть домой, ей придется спасти целое королевство, а для этого придется проделать огромную работу.

Достучаться до сознания его короля.

06.

Селестина перевернула желтком вниз два яйца и три кусочка бекона, накрыв затем все это крышкой. Вивьен рвала листья мяты и укладывала в чайник к зеленому чаю. Ей казалось, что она только закрыла глаза, как вдруг Селестина уже начала трясти ее за плечо, призывая подниматься. Новый день настал.

Удивительно, но уставшей себя Вивьен после столь короткого сна совсем не чувствовала. О своем разговоре с Аластором Вивьен умолчала, а на вопрос Селестины, почему та так долго была в покоях короля, ответила, что он не сразу ее впустил, и она перестала задавать вопросы.

Вивьен в который раз отметила, как доверчивы люди в этом мире. Не все, но подавляющее большинство. Уолли налила в чайник кипяток и посмотрела в окно. Утро выдалось солнечным и погожим, весна была в самом разгаре, приближалось лето.

Уолли с воодушевлением поставила чайник на поднос. Она даже ждала встречи с Аластором. Живой интерес и искренне любопытство взяли над ней верх. Вивьен была крайне удивлена от того факта, что ее мнение о короле так часто менялось в момент позднего визита. После ночной минутной слабости ею овладело желание узнать, что за человек Аластор Женави Первый.

— Чего довольная такая? — подошла к ней Селестина, уместив накрытое крышкой блюдо с завтраком рядом с чайником.

Вивьен улыбнулась. На мгновение Селестина увидела в этой чужачке из Нью-Йорка свою Мисси.

— Солнце светит, — вздохнула Вивьен. — Люблю солнце.

— А он солнце ненавидит, — негромко произнесла она. — Не забывай об этом.

Вивьен словно спустилась с небес на землю. Она всегда думала, что умела скрывать свои истинные чувства и эмоции. Видимо, в чужом теле все работало не так. Селестина знала Мисси всю жизнь, поэтому теперь, кажется, увидела даже то, о чем Вивьен в глубине души только начинала думать.

— Это не то, что ты…

— Осторожна будь, — негромко прервала ее Селестина, — это не твое тело, а моей Мисси. Ты не дорожишь этой жизнью, потому что она тебе не принадлежит. Она принадлежит моей дочери, поэтому помоги ей выжить, а не тащи прямиком к смерти.

Селестина взяла полотенце и накинула его на плечо.

— Я не переживу, если ее не станет, — тихо добавила она. — Хочу, чтобы ты это понимала.

Вивьен сглотнула и коротко кивнула, ничего не ответив. Слова застряли в глотке.

— Я знаю, что моя дочка где-то там, глубоко внутри тебя, — шепотом продолжила Селестина. — Знаю, что ей страшно, и что она там совсем одна. Поэтому, ради Терралуса, найди способ вернуться в свой мир, чтобы и моя девочка вернулась домой. Это дом, Вивьен. Какой бы мерзкий и ужасный он ни был временами, все равно дом.

Вивьен согласно кивнула. Сколько фэнтези она прочла в детстве, сколько раз представляла, как здорово было бы жить во времена королей и рыцарей, принцев и принцесс. И вот оно, желание-то. Сбылось. Да только она не ходит в шикарных платьях, и рыцари не бьются за ее руку. Она служанка, жалкая замарашка, которая моет полы, выметает золу из камина и чистит кастрюли.

Надо было внимательнее загадывать желание.

Вивьен уже собралась идти, как вдруг вспомнила то, о чем хотела спросить Селестину еще ночью.

— Селестина, — окликнула она.

Женщина обернулась.

— А где у вас тут можно найти фонограф?

Селестина состроила забавную гримасу.

— Таких диковин у нас нет. А что это?

— Такой инструмент, — попыталась она объяснить, — который сам с помощью иглы воспроизводит голос или музыку, записанную на валики.

Кухарка округлила глаза.

— Ты точно не из нашего мира.

Вивьен поникла от этих слов. Как же ей выбраться, если такого инструмента в этом королевстве нет? Может, Селестина просто недостаточно образована? И где-то он есть, если хорошенько поискать. Вивьен вдруг поняла, что единственный человек, который смог бы ответить на ее вопрос, ждет ее в своих покоях с завтраком.

Да, придется его подготовить, и спросить не сразу, но выбора у нее не было. Взяв с собой поднос, Вивьен знакомой дорогой направилась в покои Аластора. В грудной клетке Вивьен билось странное и непривычное чувство. Обычно она совершенно спокойно относилась к мужчинам, окружавшим ее по жизни.

Она никогда не испытывала чувства влюбленности, лишь вожделение и временную симпатию, которую списывала на манию, протекающую стабильно раз в месяц и прекращающуюся довольно быстро. Вивьен не считала своих партнеров, она была далека от серьезных отношений и никогда не задумывалась, стоит ли это ее внимания.

Разумеется, не стоит.

Вивьен Уолли готова была трудиться сверхурочно ради новых туфель, но никак не ради мужчины или отношений в целом. Всякий раз, когда очередная подруга Вивьен вступала в отношения и начинала разглагольствовать на тему, как это прекрасно, Уолли лишь закатывала глаза.

Она не раз сталкивалась с щенячьими глазами напротив, когда обстоятельства вынуждали ее порвать с очередным парнем с глазу на глаз, а не с помощью переписки. Скольким людям она разбила сердце? Сколько мужчин, столкнувшись с ночной фурией под именем Вивьен Уолли, в итоге теряли всякое доверие со стороны женщин?

Сколько ничего не подозревающих чистых душ девчонок, встречающихся у них впоследствии на пути, были вынуждены столкнуться с жестоким и недоверчивым тираном, который в конечном счете разрушал их до основания?

Она не знала. Вивьен не верила, что в чем-то виновата перед всеми ними.

С легкой улыбкой протянув Ровиру обещанный первый завтрак взамен на помощь в выживании, Вивьен получила короткий кивок и скупую улыбку, а затем два раза постучала и вошла в знакомые покои. Воздух внутри снова стал тяжелым и густым, непривычная тьма после света, заливавшего галерею, ударила по глазам.

Вивьен бросила взгляд вверх. Плотные шторы грубыми и неровными стежками были пришиты на место, скрывая каждый луч солнечного света, окно плотно закрыто. Уолли нахмурилась. Аластор снова стоял в своей броне с кроваво-красной подкладкой, склонившись над столом, усыпанным зажженными свечами.

— Как вам спалось, мой король?

— Оставь еду и убирайся.

Вивьен застыла на месте. От ночной атмосферы не осталось и следа. Аластор не обернулся. Даже через черную ткань его плаща Вивьен мерещились уродливые шрамы, которыми была усыпана его спина. Как бы то ни было, она не могла отделаться от мысли, посетившей ее вчера и вернувшейся на место сегодня утром.

Злодеями не рождаются. Ими становятся. Так кто же сделал это с ним?

— Сегодня без вольностей?

Аластор мощно ударил кулаком по столу. Вивьен вздрогнула, когда язычки пламени свечей дернулись от резкого движения. Король развернулся и ткнул в ее сторону пальцем.

— Знай свое место!

Вивьен почувствовала наливающийся шар злости внутри. Быть может, она и выглядела, как маленькая девочка Мисси с безобидной внешностью, внутри нее сидела железная леди из Нью-Йорка, которая не способна стерпеть к себе подобного отношения.

Особенно от мужчины.

— Я знаю свое место, — тем же тоном воскликнула она, с грохотом поставив поднос на стол, — и оно точно не здесь! Вы такой же человек, как и я, — посмотрела она ему в глаза, — относитесь ко мне так, как хотели бы, чтобы к вам относилась я!

Аластор с праведным негодованием уставился на девчонку. Никто и никогда не смел так с ним говорить. Кто она такая?!

— Вам ничего не стоит убить меня, это я уже усвоила, — продолжила Вивьен, — вот только ответьте мне, будет ли хоть кто-нибудь в этом королевстве, кроме меня, смотреть вам в глаза и говорить все, что у него на уме, не боясь получить нож в сердце?!

Вивьен пылала, позабыв напрочь о просьбе Селестины. Аластор молчал.

— Убейте, — с вызовом продолжила дерзить она. — Окажете мне любезность, мой король. И останетесь в очередной раз один до конца своих дней, продолжая изнутри гнить от не восполненных человеческих нужд и лишившись единственного человека, который предлагает вам то, на что никто не решился до меня!

Вивьен заметила, как в его глазах блеснул интерес, смешанный с недоверием и злобой. Складывалось впечатление, будто он догадывался с высоты своего опыта, что она собиралась ему предложить. Вивьен поняла, что в общении с ней Аластора ожидало очередное разочарование от того факта, что не все происходит так, как он предполагает.

Аластор скрестил на груди руки, вскинув подбородок, и с вызовом посмотрел ей в глаза.

— И что ты предлагаешь?

— Дружбу, — тут же ответила она.

От неожиданности Аластор нахмурил брови. Это действительно было совсем не то, чего он ожидал услышать. Решение взять себе личную служанку Аластор принял довольно скоро после восхождения на престол. Личные нужды отнимаюсь слишком много времени, которым он не обладал.

Наверное, Аластор впервые усвоил истинную ценность валюты под названием «Время» лишь после первого года правления. Были моменты, когда он пытался не уподобляться зверью, трапезничать трижды в день в столовой и самостоятельно себя обслуживать, однако настал момент, когда ему пришло озарение: ему ничего этого не надо.

Столовая была слишком просторная, стол был рассчитан на большую семью – двенадцать персон.

Весь замок был обустроен и создан под семью первого правителя – Терралуса Великого. Он был не только отличным королем, но и примерным семьянином. Женился Терралус один раз, его жена Луиза подарила ему пять дочерей и пять сыновей. Отцовское сердце трепетало от каждого ребенка, но душой Терралус тянулся к своей младшей дочери Пенелопе. Она была ангельски мила и очаровательна, другие дочери ревновали отца из-за его повышенного внимания к Пенелопе, но он ничего не мог с этим поделать.

Она словно была венцом его творения в этом мире. Целое королевство, созданное с нуля, верная и любящая жена, пять сыновей, пять дочерей, сытый и счастливый народ – все это меркло в глазах Терралуса. Казалось, будто сама любовь спустилась к нему с неба и расцвела в его младшей дочери.

Пенелопа с небывалым восторгом смотрела на мир своими ярко-синими глазами, обрамленными густыми ресницами. Темные густые волосы, всегда подвязанные желтой лентой, и светлая, почти мраморная кожа – все это придавало девочке невероятную красоту, которая становилась только ярче от света, который исходил от ее чистой души.

Казалось, что такая идиллия — верх мечтаний.

Прекрасный правитель, замечательный муж и отец. Однако ложка дегтя в бочке меда была неизбежна. Младший сын и двенадцатый ребенок четы Терралуса и Луизы — Себастьян был рожден недоношенным. Все пророчили ему гибель в младенчестве, но он обманул смерть, а затем пережил всех своих братьев и сестер, включая родителей. Пережил, потому что ему было, ради чего это делать.

После смерти Терралуса престол перешел к его старшему сыну — Донкану. Вся последующая история династии Терралуса покрыта страшной тайной, от которой смердит смертью и грязными тайнами. В течение последующих двенадцати месяцев после кончины Терралуса скончались четыре его дочери, три сына и его жена Луиза.

Под конец своего первого года правления Донкан скончался вслед за своими родственниками, и в живых остался только младший сын — Себастьян и одна младшая дочь – Пенелопа. Народ зашептался. Всегда открытые двери замка Терралуса закрылись, штат прислуги сократился, народ начал гадать, что же произошло, понимая в глубине души, что грядет что-то страшное. Они не ошиблись.

Людская молва не заставила себя ждать.

Пенелопа показалась случайно на балконе своих покоев и была замечена. Оказалось, что в ангельской красоте скрывалась дьявольская червоточина. Пенелопа тайно любила лишь одного человека в своей жизни. Скрывать отношения долго не удалось, потому что она понесла от Себастьяна. Пенелопа скрывалась от народа, рассчитывая родить в тайне от подданных.

Однако о страшном секрете стало известно. Пенелопа не смогла вынести позора и, несмотря на глубокие чувства к Себастьяну, пережить случившееся. Она умерла в преждевременных родах, подарив жизнь наследнику своего короля.

Себастьян смотрел на дитя, как на проклятье. Как на кару от отца Терралуса за свое преступление против семьи, моральных принципов и королевства в целом. Он так желал быть на престоле и иметь возле себя единственную любимую в лице Пенелопу, что это затмило его разум. Среди подданных бытовало мнение, что Себастьян убил всю свою семью, чтобы достичь желаемого.

Сын Себастьяна и Пенелопы умер через семь дней после рождения, сам король спятил от боли и лишения не только своей любимой, но и той маленькой части, что от нее осталась. В народе он получил титул Безумный, провел на престоле двадцать лет, уничтожил все в королевстве, что создал Терралус, много пьянствовал, и был женат два раза.

От первого брака у него родилась дочь, от которой он отказался. От второго появился сын, который затем взошел на престол. Бастардов Себастьян не считал, но было их больше пальцев на руках. Так столовая на двенадцать персон перестала быть востребована сразу после смерти Терралуса.

Аластор находиться там долго не мог, все помещение было пропитано духом семьи первого правителя, который смердел недосказанностью, тайнами и смертью. Он закрыл столовую, предпочитая есть в своих покоях, затем, постепенно обрастая пылью, понял, что не станет тратить время на бытовые дела, поэтому и взял себе служанку.

Закрывшись в своем одиночестве и отчужденности, он уподобился Себастьяну, как и многие правители после него.

— Дружбу в стенах этой комнаты и ничего больше, — произнесла Вивьен. — Вот что я предлагаю. Хоть одной живой душе есть место в вашей жизни?

Аластор сильно сжал челюсти и отвел на мгновение взгляд в сторону. Подобных предложений ему не поступало никогда. Все боялись его. Все поголовно. Он грозил смертью всем, кто окружал его и хоть раз не отвечал требованиям. Служанка по имени Мисси смерти не боялась, а в открытую предлагала воплотить угрозу в жизнь.

Она своей шкурой не дорожила, что немало его поразило. Однако Аластор поймал себя на мысли, что каждый приход девчонки в его покои все больше и больше пробуждал в нем интерес. Он очень давно ни с кем не говорил просто так, не имел друзей. Вся его жизнь была полем нескончаемых боев, начиная с того периода, когда в восемь лет его отправили в военное министерство, забрав из семьи, и заканчивая безрадостными днями настоящего.

Аластор снова посмотрел на Мисси.

— Как я могу тебе доверять?

— Я пока вам тоже не доверяю, — пожала она плечами, — но все приходит с опытом.

Аластор долго смотрел в голубые глаза служанки, не понимая, кто она такая и что за игру затеяла. Он никогда не встречал в стенах своего замка хоть одну представительницу прислуги, способную связать несколько слов воедино. Не видел и тех, кто смел идти против его слова.

Кто не боялся его. Она стала первой.

— А теперь ответьте мне на простой вопрос, — нарушила молчание Вивьен.

Аластор чуть дернул головой, нахмурив брови. Он уже не понимал, чего ждать.

— Как вам спалось?

Король сглотнул и недолго помедлил с ответом. Девчонка предлагала ему дружбу в этих четырех стенах, в очередной раз ввязывалась с ним в дискуссию и не желала мириться с тем стилем общения, к которому он привык. Хотелось ли ему вздернуть ее на помосте? В первый день — да. Сейчас он уже не был так уверен.

Интерес взял верх.

— Я давно так хорошо не спал, — наконец ответил он.

Вивьен просияла. Лицо ее озарила скромная улыбка, небольшие ямочки украсили щеки. Он даже ответил ей не тем тоном, что и всегда. Мощная броня слегка дала трещину, впуская Вивьен заглянуть под нее одним глазком. Девушка кивнула.

— Я рада это слышать, — негромко произнесла она. — Приятного вам аппетита, мой король. Я зайду после полудня, как обычно.

Аластор коротко кивнул, наблюдая за тем, как светлые волосы Мисси качались по спине от каждого шага до тех пор, пока она не вышла из его покоев, затворив за собой дверь. Странное чувство стрелой пронзило его насквозь. Он опустил руку на грудную клетку и сжал на мгновение пальцы.

Дни медленно, но верно потекли по реке времени.

Вивьен старалась сдержать слово, данное Селестине, и лишний раз не искушала судьбу, хотя эксцессов все равно было предостаточно в ее совершенно новых, постепенно выстраивающихся взаимоотношениях с Аластором.

Она перестала замечать течение дней, сбилась со счета после двадцатого, поскольку столкнулась еще в первые дни с главной странностью этого мира. Одно здесь было крайне непривычным, и Вивьен все никак не могла приспособиться. Время. Здесь никогда не было часов, но на каком-то подсознательном уровне все понимали, когда нужно есть завтрак, обед и ужин, когда начинать и прекращать работу, как проводить встречи.

Когда Вивьен спросила Селестину о часах впервые, та посмотрела на нее с искренним удивлением. Их не существовало здесь, однако календарь у них имелся, пусть и построен был совершенно непривычно.

Олдолиус и прочие королевства жили по четырехмесячному календарю. Первый месяц означал весну. Начинался он в период, когда полностью сходил снег. В это время обрабатывали землю, сеяли семена, выводили скот из загонов. Второй — лето. Время выращивания овощей и злаковых, сбор ягод и грибов в лесах, начало заготовки запасов на четвертый месяц года и рыболовство.

Третий был осенью — сбором урожая, собирательством, складированием на будущее. Зима — четвертым. Месяц, который завершал год. Время, когда нужно было просто выжить, не замерзнуть насмерть и дотянуть до начала года.

Вивьен попала в Олдолиус в первый месяц года, предполагая, что за окном был май. Селестина как-то ненароком обмолвилась, что второй месяц скоро закончится, и Вивьен сознала, что провела здесь почти четыре месяца по меркам своего мира, совершенно этого не заметив.

За это время многое произошло, но некоторое оставалось неизменным. Мисси была жива благодаря Вивьен, фонографа в королевстве нет и никогда не было, а Аластор по-прежнему считал, что с пятитысячным войском нужно идти с атакой на Молниер.

Единственное, что не ускользнуло от внимания Вивьен, было то, что Аластор отложил время наступления. Он хотел атаковать в начале второго месяца, но не сделал этого. Вивьен не страдала излишней скромностью, поэтому могла сказать точно: это было ее рук дело.

Аластор медленно и неохотно шел на контакт, старался о себе ничего толком не рассказывать, но любил слушать Вивьен. Особенно ночью, когда она приходила к нему почти каждый день на несколько часов с подносом, на котором была настойка для сна. Аластор перестал пить ее спустя три недели.

— Расскажи о чем-нибудь.

Вивьен оставила чайник на столе и повернулась к королю. Она снова обратила внимание на то, каким он становится уязвимым, когда снимает с себя свою черную броню в виде плаща с красной подкладкой. Оказываясь в постели, как дитя, готовящееся ко сну, он преображался в мгновение ока.

Исчезает в его глазах эта будоражащая кровь жестокость, ее место занимает затравленное доверие, которое он только-только начинал учиться заново испытывать. Вивьен не могла взять в толк, как тот человек, которого она видела в течение дня, становился маленькой фигурой под одеялом под покровом ночи.

Это отчасти пугало, но и тянуло невообразимо. Вивьен хотелось ему открыться, она сама не сознавала, как начинала рассказывать о себе истории. Именно о себе, Вивьен, в то время как образ Мисси рассказывал сказки о девушке из другого мира.

Вивьен порой так увлекалась, что не замечала очевидного. Аластор был внимательным слушателем, но ничего не рассказывал о себе. Постепенно присматриваясь к своей служанке, он все думал, стоит ли ему начать делиться в этих четырех стенах историей своей жизни с девчонкой, которая носит ему еду и меняет простыни.

— Что вы хотите услышать?

— Твои истории, — сразу ответил он. — Ты отличаешься богатым воображением, я давно такого не видел.

Вивьен слабо улыбнулась и протянула ему чашку чая с травами. Аластор взял ее в руки и опустил взгляд, начиная помешивать содержимое ложкой и всматриваясь в кружащие на дне чаинки. Он услышал, как она села в кресло и слабо вздохнула.

— Но я же уже рассказывала вам истории…

— Я хочу услышать еще, это приказ!

Аластор прокричал это, не поднимая головы, и почти сразу почувствовал на себе пристальный взгляд Мисси. Не в силах сбросить эту тяжесть, он украдкой бросил на нее взгляд. Он часто видел в ее глазах любопытство, порой яркий интерес или плохо скрываемую радость, но чаще он видел другое. Некое разочарование, даже пренебрежение, которое никак не вязалось с ее миловидным внешним видом. Взгляд синих глаз выдавал возраст ее души, и Аластор порой ловил себя на мысли, что она, возможно, понимает его сейчас сильнее, нежели кто-либо за всю его сознательную жизнь.

Подобные вспышки агрессии она воспринимала не так, как прочие. Она не боялась его, скорее испытывала глубокую грусть, словно разглядела за его броней кладезь несправедливости судьбы к его жизни с раннего детства, которые привели в текущее настоящее. Мисси часто молчала после подобных высказываний, а Аластор, как ни пытался, не мог понять, что ее тишина означала.

После этого долгого взгляда Мисси наконец сдвинулась с места: опустила ногу на ногу, но не ушла. Она никогда не уходила. Аластор поднял на нее взгляд.

— Я пугаю тебя? — вдруг произнес он.

Аластор впервые задумался о том, что его поведение может кому-то причинить дискомфорт. Подобные мысли приходили к королю только под покровом ночи. Днем снова все забывалось, когда приходилось надевать броню на положенное ей место. Вивьен дернула уголком губ.

— Не сильнее, чем днем.

Аластор слабо ухмыльнулся. Так, чтобы она не увидела. Мисси встала с места и подошла к стеллажу с книгами, полки которого были покрыты толстым слоем пыли. Служанка провела по одной из них пальцем.

— Раз вам нравится слушать мои истории, я прочту что-нибудь из имеющегося у вас арсенала, — взяла она в руки первую попавшуюся книгу.

Легкая сонливость покинула Аластора окончательно. Он был сильно поражен тем, что Вивьен не просто взяла с его полки книгу, а начала читать. Образованных женщин в королевстве не было последние сто лет, поэтому он в который раз завороженно старался принять неопровержимый факт того, что Мисси была особенной служанкой при его дворе.

— Начало заинтересовало? — спросила Вивьен, глянув на кожаную обложку без названия. — Вы читали ее?

— Не читал, — по-новому посмотрел он на девушку. — Продолжай.

Аластор отличался немногословностью, и со временем Уолли к этому привыкла. Вивьен часто читала ему истории перед сном, устроившись в кресле напротив камина, пока он сидел в соседнем. Иногда ей приходилось читать до десяти глав за вечер, поскольку Аластор мастерски боролся со сном, намереваясь всякий раз услышать как можно больше.

Однажды он признался, что сам не любил книги, пусть грамоте и был обучен. Ему не хватало навыка представить из сочетания слов на бумаге живую картинку. Однако голос Вивьен его завораживал, он внимал каждому ее слову. Именно в такие моменты воображение короля оживало.

Аластор наконец начал видеть под закрытыми веками картинки со страниц историй, которые она ему читала. Его потрясала возможность видеть обыденный серый мир, в котором он жил, под совершенно другим углом. Порой он ловил себя на мысли, что никогда бы не испытал подобного, если бы не решился в тот день принять предложение дружбы от своей служанки.

— Кто научил тебя читать? — наконец задал он вопрос в один из совместных вечеров.

Вивьен не первый раз думала о том, как ему сообщить об этом. Предложив почитать, не подумав, она попала в западню. Образованием женщин в Олодолиусе не занимались почти сотню лет, только мужчин обучали грамоте и счету. Уолли пришлось рассказать Селестине об этом той же ночью и спросить совета, потому что выхода из положения она не видела.

Вивьен знала, что однажды Аластор задаст этот вопрос.

— Ты умеешь читать? — не поверила она своим ушам. — Как такое возможно?

Уолли тяжело опустилась на постель.

— Не поверишь, я еще и писать умею, и считать, и диссертацию защитила несколько лет назад.

Кухарка сначала забавно вытянула рот буквой «О», а затем нахмурилась.

— Что означает последнее слово, которое ты сказала?

— Диссертация, — повторила Вивьен. — Это, — девушка задумалась, — написанная работа по теме, которую ты изучаешь. В моем мире женщины получают не только обязательное образование в школе, мы еще можем получить диплом в высшем учебном заведении по специальности, которую сами выбрали.

Селестина слушала ее, как завороженная. Вивьен вдруг испытала щемящую жалость к этой женщине. Вечно работающая, как лошадь, на мужчин, которые никогда не будут видеть в ней кого-то, кроме обслуги. Женщина, которая держится за место при дворе короля и благодарит Терралуса за то, что уродилась дурехой, потому что участь красивых девушек предопределена еще в начале пути.

Она не видела радости, была лишена воображения, не выходила дальше рынка с юных лет, потому что обожглась миром мужчин. Вся ее жизнь была сосредоточена вокруг Мисси, которую Вивьен у нее, так или иначе, отобрала.

Уолли ощутила, как на глаза навернулись слезы, и была рада, что в темноте этого не видно.

— Так как же мне быть? — снова задала вопрос Вивьен, но шепотом, чтобы не выдать своего слезливого голоса.

Она уже сомневалась, что Селестина может дать ей какой-нибудь существенный совет.

— Мисси в восемь лет познакомилась с одним рыцарем при дворе, Вильямом, — вдруг произнесла она. — Я сразу ему сказала, что лучше уж пусть меня убьет, чем ее тронет, когда вместе их однажды застала.

Вивьен ощутила, как вдоль позвоночника пробежали ледяные мурашки. Селестина либо не умела рассказывать, либо готовилась вывалить на нее очередной ушат грязной реальности Олдолиуса.

— Вильям шлем снял, и я увидела, что он совсем еще мальчишка, — усмехнулась Селестина, — лет тринадцать, не больше.

Уолли почувствовала себя в разы легче, потому что даже тон Селестины изменился.

— Он книжку с собой таскал, сказки какие-то, там картинки были, — продолжила она, — вот он моей Мисси и читал их, за что я ему была благодарна. Носила ему еду, чтобы другие не знали. Худенький он был, доспехи больше весили.

Вивьен убрала за уши выбившиеся из косы светлые волосы. Как интересно и необычно было слышать истории из жизни девушки, в теле которой она находилась. Это стирало все грани возможной реальности, окончательно открывая двери, о существовании которых она никогда до момента попадания в Олдолиус не задумывалась.

— А что было потом? — искренне поинтересовалась Вивьен. — Вильям еще здесь? Я могу его увидеть?

Селестина какое-то время молчала.

— Убили его, — негромко произнесла она, — через два года на поле боя. Тогда еще таких юных не брали на битву, но он увязался. Сказал, что короля не подведет, — Селестина сглотнула, — Пятнадцать лет прожил, если это жизнью назвать можно.

Вивьен ощутила, как защипало глаза. Она никогда не знала этого Вильяма, не видела его, но, видимо, где-то в глубине души Мисси сидит эта боль потери, которую она так и не смогла отпустить, и Вивьен ощутила это, потому что оказалась в ее шкуре. Знал бы тогда Вильям, что он пошел добровольцем на второй год правления Аластора, а всего через пять лет после этого мальчики пятнадцати лет стали обязательными членами войска.

— Вот и можешь сказать Аластору, что придворный рыцарь по имени Вильям тебя обучил, — утерев нос, негромко произнесла Селестина. — Это правда наполовину, ведь он Мисси только сам читал, но проверять никто не станет. Вильям мертв, а наш король этого мальчика и не вспомнит.

Селестина легла в постель и повернулась на бок лицом к стене. Вивьен обхватила себя руками и словно заново прожила те чувства, что и десятилетняя Мисси, когда узнала, что ее единственный друг в замке оказался убит на поле боя.

— Мисси?

Вивьен вздрогнула, возвращаясь в реальность, и решила сделать все так, как сказала Селестина.

— Когда мне было восемь, я познакомилась с одним вашим рыцарем, мой король. Его звали Вильям, он научил меня читать.

Аластор хмуро посмотрел перед собой, а затем поднял взгляд на служанку.

— Сам? — недоуменно произнес он. — Сам взял и решил научить?

— Всем нужен хотя бы один друг, — глядя ему в глаза, произнесла Вивьен. — Ему было тринадцать, когда мы познакомились, два года мы вместе проводили время за книгами.

Аластор снова недоуменно качнул головой и сел на постели ровно.

— Вы виделись, чтобы… читать? — совершенно искренне поинтересовался он. — Только читать и все?

Вивьен почувствовала, чего он добивался. Признания. Нормы морали настолько пали с момента правления Терралуса, а само понятие брака так разрушено, что у людей могли появиться подобные мысли о тринадцатилетнем мальчике и восьмилетней девочке. С другой стороны, Вивьен попала в мир, в котором это сейчас норма.

Временами ей было крайне мерзко находиться здесь.

— Да, мой король, — уверенно произнесла она, глядя ему в глаза. — Мы только читали, это он научил меня, — она сглотнула. — Через два года после нашей первой встречи Вильям умер на поле боя. Ему было пятнадцать, но он шел до конца. За вас. За ваше королевство. За Олдолиус.

В глубине души Вивьен рассчитывала на чудо. Она думала, что сейчас Аластор проникнется этой историей, глубоко вздохнет и скажет, что он помнил этого юношу, что тот был смелым и сильным, что горел за это королевство душой. Однако после недолгой паузы Аластор лишь коротко кивнул и сказал:

— Продолжай читать.

Глубину разочарования Вивьен невозможно описать словами. Она в который раз мысленно шлепнула себе по губам. Аластор никогда не станет тем человеком, которого она во всех красках нарисовала в своей голове, и пора бы уже с этим смириться. Он родился в жестокости, вырос в ней и стал человеком, который продолжил нести это в мир.

Вивьен никогда бы не подумала, что этот разговор что-то всколыхнул в душе короля, и он сам до последнего в это не верил. Однако тонкая грань доверия стала чуть шире после откровения о своей жизни со стороны Мисси, и Аластор начал обдумывать, как бы ему тоже хотя бы немного открыться ей.

Через несколько недель он решился. Ожидая после десяти Мисси с подносом чая, он бродил по комнате от двери до окна, стараясь побороть свое внутреннее сопротивление. Когда он произнес заветное «Войдите» после трех стуков, и служанка появилась на пороге, ему вдруг стало необъяснимо легче.

Словно колдовство проникало в душные покои с ее приходом, что приносило облегчение и неведомое спокойствие. Вивьен оставила поднос на столике и повернулась к Аластору, приподняв голову и сцепив в замок руки перед собой.

— Желаете послушать историю? Мы остановились на двадцать девятой главе…

— Не сейчас, — тут же произнес он, — иди за мной.

Развернувшись, Аластор направился в дальнюю часть своих покоев. Туда, куда Вивьен было запрещено заходить. Аластор часто огораживал ту часть ширмой, когда она приходила, но не сегодня. Теперь огромный стол из темного дуба с горящими свечами маячил в дальней части комнаты, совсем как в тот первый день, когда Вивьен впервые зашла в покои короля.

Остановившись возле него, он развернулся и дождался, пока служанка подойдет. Вивьен не сводила с него глаз, пусть любопытство и брало над ней верх. Она ни разу не нарушила его требование, что совершенно на нее не похоже. Она не подходила к этому столу все это время. Вивьен задавалась вопросом, почему же она так поступала.

Ответ не заставлял себя ждать. Она ценила те крупицы доверия, что у них обоих постепенно появлялись.

— Взгляни, — протянул он вперед руку.

Вивьен сглотнула и повернула голову, задерживая дыхание. Желтые огоньки свечей колыхнулись, открывая взору Вивьен страшную картину мира, в котором она оказалась. Весь темный дуб был испещрен красными флажками, которые заполонили огромное пространство. То были завоеванные территории.

Вдалеке, за океаном, виднелся маленький клочок земли без красных меток. Вивьен увидела надпись: «Альдегир». Однако через небольшое расстояние от самого Олдолиуса было большое пустое пространство, не уступающее размерами их королевству, а даже превосходящее.

Вивьен сглотнула.

Молниер.

— Мне дозволено задавать вопросы, мой король?

Аластор глядел на девушку с нескрываемым любопытством. Ему было интересно, о чем она думала, потому что ясный взгляд синих глаз выдавал интеллект, которым были обделены многие из его окружения.

— Не сегодня.

Вивьен кивнула и снова взглянула на стол. Количество завоеванных территорий после восхождения на престол Аластора поражало. Однако Молниер казался еще более могущественным не только по территории, но и по населению королевством, которое по щелчку пальцев уничтожит Олдолиус, почти не приложив усилий.

Вивьен прикусила язык и подавила в себе желание хоть что-то сказать о своих намерениях тогда, продолжая выжидать наиболее подходящий момент. Ей нужно было, чтобы Аластор продолжил открываться ей. Начало уже было положено. Вивьен была терпелива, когда того требовали обстоятельства. Сейчас они требовали.

Первое желаемое откровение настигло ее через пару недель. Для этого потребовался всплеск эмоций, на который она не рассчитывала. Аластор отправил небольшое войско с разведкой к границе Молниера, не позаботившись о безопасности и в очередной раз наплевав на советы своего главнокомандующего. Из ста человек через десять дней вернулся один. Гарнизонные Молниера всех расстреляли из луков, оставив лишь одного в живых, чтобы тот донес весть королю.

Всем погибшим было не больше девятнадцати.

Он отправил их туда, как свиней на убой, прекрасно понимая исход этого похода.

— Это зверство! — взревела тогда Вивьен, позабыв о всякой осторожности. — Зачем вы так с ними поступили?!

— Это не твое дело! — ощетинился Аластор. — Не лезь туда, где тебе не рады!

— Вы — палач, Аластор, — ткнула она в его сторону пальцем. — И на смерть вы отправляете детей, не думая о том, какую боль причиняете их матерям! Не думая о том, как тяжело им достались эти дети!

Она швырнула ему эти слова прямо в лицо, яростно и безжалостно. В той же мере, как поступал он. Вивьен не могла найти в себе силы наступить на глотку своей гордости и снова пойти на контакт, хотя это было в ее же интересах. Гордость и эгоизм Аластора взыграли в разы хлеще. Много дней она молча приносила ему еду, уносила ее и не оставалась ему читать или просто разговаривать. Аластор не просил. Полностью погрузившись в себя, он снова выстроил между собой и Мисси стену, которую она не знала, как преодолеть.

Пустив все на самотек, Вивьен смирилась с безбожным столкновением их тяжелейших характеров, поэтому и решение пришло в итоге само.

Как раз тогда, когда она уже перестала ждать.

— Я открою окна и налью вам вина с капелькой настойки, — произнесла Вивьен, поднимаясь с места, — сегодня у вас был непростой день.

Аластор коснулся ладонью шеи и устало прикрыл глаза. Сегодня приближенный совет в который раз напомнил о том, что Сантьяго все еще ожидал конечного ответа на свое предложение. Войско из пяти тысяч душ продолжало готовиться к неизбежному, но совет снова поставил Аластора в известность, что половина его войска — дети.

Впервые жестокий король постарался взглянуть правде в глаза. Слова Вивьен, которые она в порыве злости как-то сказала ему, не давали ему покоя. Аластор взглянул на все под другим углом. Он убивал свое королевство бесконечными войнами, которые лишь забирали души и отдавали взамен усеянные трупами земли, на которые попросту некого заселить.

Аластор тем вечером стоял возле своего стола, когда Вивьен ушла из его покоев после ссоры, и смотрел на карту другими глазами. Король ощутил дрожь в руках. В сумраке комнаты ему померещилось, что от локтей до запястий у него течет кровь жертв, которых он отправил на верную смерть и убил сам.

После сегодняшнего собрания он ощутил на своих плечах непомерный груз усталости, свалившийся на него, точно снег в середине лета. Выгнав всех из зала и оставшись в одиночестве, Аластор обнял себя руками, как неоднократно делал это в детстве, чтобы себя успокоить, и дрожал, не в силах прийти в себя.

Он должен был уничтожить Молниер. Должен был стереть его с лица земли. И сделать это в одиночку. Аластор не смел сойти с намеченного пути. Он чужой кровью прокладывал себе дорогу к королевству, ненависть к которому заполонила все его существо.

— Мой король? Ваше вино.

Вивьен осторожно и немного нервно коснулась его плеча кончиками пальцев. Аластор медленно поднял голову, вернувшись в реальность, принял из рук Мисси кубок и залпом его осушил. Он хотел бы забыться сном, как это бывало раньше, но после ссоры с Мисси больше трех часов в пару дней спать ему никак не удавалось.

Он снова спал сидя с кинжалом, зажатым в ладони. Тяжелые мысли, которые старательная Мисси гнала из его головы историями из книг, вернулись на место.

Все его существо было отравлено идеей, как победить Молниер в одиночку. Все его мысли были снова прикованы к столу, окруженному свечами, на котором он день за днем искал ответ, чтобы разгадать сложную головоломку, решения к которой никак не находил.

Аластор тяжело поднялся на ноги и начал раздеваться, чтобы подготовиться ко сну. Вивьен тут же отвернулась, как делала это всегда, но краем глаза в отражении зеркала в дальней части покоев всякий раз исподтишка смотрела на усеянную глубокими шрамами спину своего короля.

Аластор уже собирался взять ночную сорочку, как вдруг невольно обернулся и поймал в зеркале взгляд Вивьен, прикованный к нему. Девушка дернулась и зажмурилась, отвернувшись в сторону.

— Простите, мой король, — пролепетала она, не открывая глаз. — Простите, этого не повторится.

Вивьен могла быть язвой с ним во многих вопросах, могла играть с ним в молчанку и меряться гордыней, но никогда и ни при каких обстоятельствах не позволяла себе нарушить самое главное правило, которое озвучила ей Селестина в первую ночь после прибытия. Как бы гормоны Вивьен, запертой в теле Мисси, ни бурлили, она сдерживала себя и не решалась переступить дозволенную черту.

В комнате воцарилось молчание. Вивьен стояла с зажмуренными глазами и боялась, по-настоящему боялась, что может произойти в следующую секунду. Она ощутила легкое дуновение ветра по правую сторону от себя, волосы слегка шелохнулись. В легкие попал запах Аластора, и Вивьен сильнее сжалась. От него пахло лесом, свечами, хлопковой чистой сорочкой и телом. Его собственным запахом тела, к которому она успела привыкнуть.

— Протяни руку.

Уолли дернулась, услышав голос Аластора перед собой. Сглотнув, но не открывая глаз, она во тьме начала поднимать руку, как вдруг ощутила подушечками пальцев горячую кожу и тут же отдернула руку, как от огня.

— Протяни, — повторил он, глядя перед собой в стену. — Можешь открыть глаза, я позволяю.

Вивьен медленно подняла веки и схватила губами кусочек воздуха, широко распахнув глаза. Прямо перед ней затылком стоял Аластор с обнаженным торсом, бросив вдоль тела мощные руки. Уолли приоткрыла рот, когда опустила взгляд ниже. Глаза ее наполнились слезами.

Вся широкая спина Аластора была усеяна уродливыми огромными шрамами, которые затягивались долго и мучительно сами по себе, без какого бы то ни было хирургического вмешательства. Багровые черви прошлого разрезали бледную кожу его спины с две дюжины раз.

Вивьен протянула дрожащую руку и коснулась одного шрама, ощутив сухую и горячую кожу. Казалось, будто шрам хранил в себе всю боль, которую Аластор испытал, когда ему наносили увечья.

— Кто сделал это с вами? — прошептала она, смаргивая слезы.

Аластор смотрел в одну точку перед собой, сжав челюсти. Ни одна живая душа не знала о нем ровным счетом ничего. Он схоронил свою историю, затолкав глубоко внутри себя и заперев на замок, от которого выбросил ключ. Мужчина облизнул губы и тяжело вздохнул.

— Ты как-то сказала, что не всю лечится настойками, — начал Аластор. — Знаешь, хоть в чем-то я с тобой согласен, потому что того, что произошло, не изменить, а последствия — не вылечить, сколько ни пытайся.

Аластор родился среди простого народа Олдолиуса в момент правления своего предшественника сорок три года назад. Если девушки здесь выглядели старше своего возраста, то с мужским населением все было наоборот. Вивьен была уверена, что Аластор не старше тридцати.

Он жил с матерью и сестрой в доме на окраине королевства, выживали они за счет выращивания кукурузы, которую мать возила продавать на главный рынок и на стол в королевский замок. Отец ушел на воинскую службу, когда Аластору было три, а его сестре Люси едва исполнился год.

В доме об отце говорить запрещалось. Возможно, мать понимала и сама, что отец давно мертв. На девятом году жизни Аластора к их дому прибыли воины с флагом, который Аластор знал только по рассказам матери. Визит их был коротким. Аластора забирали по приказу короля, поскольку Олдолиус откупился от нападения Молниера мирным договором на пять лет, условием которого была ежегодная поставка трех тысяч мальчиков в возрасте от восьми до десяти лет.

Аластор попал в число восьмилеток. Он кричал и царапался, звал мать, которая выла раненым зверем, умоляя не трогать ее мальчика, но все было тщетно. Аластора запихнули в повозку к другим мальчикам, и он со слезами смотрел, как другие рыцари затащили его мать и семилетнюю сестру в дом.

Это был последний раз, когда он их видел.

Аластора долго везли вместе с другими ребятами по неровной дороге. Солнце поднималось и опускалось за горизонт семь раз. Они почти не останавливались, им давали воду раз два дня, едой не кормили. Раз в день их выгоняли из повозки и, связав руки, заставляли идти шеренгой босиком под палящим солнцем долгое время. Это было не так плохо. Ноги забивались в повозке, путь пешком до изнеможения даже радовал.

Добравшись до Молниера, их всех кучей направили за огромные ворота огороженной территории, которые открылись затем для самого Аластора только через девять лет, в момент его совершеннолетия.

Это были самые страшные годы в его жизни. Его готовили к военной службе каждый божий день без дозволения на отдых или передышку. Аластора били так часто, безжалостно и свирепо, что порой от боли он терял сознание. Раны на его спине не успевали заживать, как уже появлялись новые.

Он беззвучно плакал, не в силах сомкнуть глаз по ночам из-за кромсающих вспышек боли, и только один человек помог ему справиться со всем этим и не умереть от заражения крови, как это неоднократно случалось с другими мальчиками.

— Не реви, — дернул его за плечо однажды ночью какой-то парень, — а то сильнее влетит.

Аластор с силой сжал сухие губы, на которых ощущались соленые слезы. Дрожь подавить не удавалось, спина горела огнем, в то время как все тело казалось страшно холодным. Он даже не чувствовал рук, которыми себя обхватывал, стараясь успокоить. Аластор услышал, как солома позади него смялась. Незнакомец встал с места.

Аластор с силой зажмурил глаза, стараясь сконцентрироваться на звездах под закрытыми веками и отвлечься хоть немного от страшной боли, как вдруг почувствовал, как кто-то задирает ему сзади рубаху. Он дернулся, как ошпаренный, и спину в очередной раз обдало огнем.

— Тихо, — шикнул незнакомец в темноте, — я помогу тебе, не дергайся. Это облегчит боль.

Аластор застыл, страх сковал его тело. У него не было никакого выхода, он был слаб и слишком юн, не в силах был дать отпор. Он смирился с неизбежным, просто закрыв глаза.

Однако, едва незнакомец коснулся его рваных ран чем-то густым и холодным, наполненным терпким запахом трав, почти сразу стало невообразимо легче. Аластор шумно выдохнул, с удовлетворением закрыв глаза.

— Спасибо, — прошептал он одними губами.

Незнакомец опустил рубашку и лег на свое место, приняв благодарность без лишних слов.

Этого ночного незнакомца звали Дуглас, он был на несколько лет старше Аластора. История Дугласа отличалась от того, с чем столкнулся будущий король. Его с пеленок готовили к тому, что нужно нести службу у короля Олдолиуса, и неокрепший ум принял свою судьбу куда проще, чем Аластор.

Когда рыцари подъехали к дому Дугласа, он уже стоял у дверей с узелком за плечом. Мать не ринулась его спасать, не шелохнулась с места, прижав к себе двух дочерей и трехлетнего сына. Расплатиться одним, чтобы спасти троих. Женщинам слишком часто приходилось делать подобный выбор. Мать Дугласа не стала исключением.

Ни вздоха, ни вскрика, ни слез, лишь плечи поникли, словно тяжесть для нее оказалась настолько непомерной, что не было больше сил держаться, как раньше. Узелок у Дугласа забрали, а затем толкнули ребенка в сторону повозки. Мальчик не стал противиться, молча выдержал издевку, понимая, что она далеко не последняя, и с достоинством сел к остальным.

Мать Дугласа сильнее прижала к себе дочерей, когда несколько рыцарей бросили на нее животные взгляды, но те, видимо, решили пока их не трогать, ведь в этой семье был еще один сын. Всего пять лет ожиданий, и к этой женщине с двумя девками можно будет совершить повторный визит.

Парень со временем прижился, лишний раз не высовывался, соблюдал дисциплину и получал благодаря этому ударов меньше, чем остальные. Дуглас неоднократно спасал и без того изувеченную спину Аластора, принимая порой удары на себя, когда командир в очередной раз был чем-то недоволен.

Он взял его под свою защиту, говорил с ним, пока никто не видел, и стал ему единственным другом. Дуглас рассказал ему, что как только ворота для него откроются, и он выиграет бой, обязательно поедет к семье и заберет маму с сестрами и братом из Олдлолиуса, чтобы отправиться на поиски лучшей жизни. Он для этого и тренировался. Дуглас хотел быть достойным защитником своих родных.

— Мать не пропадет, да и сестры у меня смышленые не по годам, — рассказывал Дуглас перед сном. — За младшего беспокоюсь. Мы разминуться можем. Когда я выйду за ворота, его могут забрать, не всегда же с восьми мальчиков берут, я просто в список попал. И ты тоже.

Аластора поражало, как Дуглас несмотря на все ужасы вокруг мог видеть что-то хорошее и верить в лучшее. Даже сейчас, лежа в затхлом хлеве на соломе, он смотрел вверх, между досок, на темное небо и умудрялся видеть звезды.

— Я всех их заберу отсюда, — пообещал он. — Если хочешь, я и за тобой вернусь. Только попроси.

— Да, — согласился Аластор. — Я своих тоже заберу, вместе спрячемся, четыре года всего подождать надо будет. Я вас найду, подсказки только оставь.

— Оставлю. Я что-нибудь придумаю, обещаю.

Дугласа отправили на первый бой, едва ему исполнилось восемнадцать, как он и предрекал. Аластору тогда было четырнадцать. Он попросил своего единственного друга только об одном. Выжить. Выжить и забрать семью. Дуглас пообещал ему, что сдержит слово и сможет начать другу жизнь в другом королевстве, вдали от жестокости и бесчинства Олдолиуса.

Аластор смотрел, как войско покидало крепость, не теряя макушки Дугласа до последнего. Когда ворота закрылись, Аластор почувствовал страшную боль в груди. Он до последнего хотел верить, что его единственный друг сдержит свое слово, но седьмое чувство, так внезапно очнувшееся ото сна, обмануть было нельзя.

Дугласа убили через два дня после его отправления из крепости. Он даже не успел добраться до поля боя, попав в западню. Аластор узнал об этом через два месяца, подслушав разговор двух стражников у ворот. Он не мог в это поверить и крайне тяжело переживал потерю. Аластор в который раз остался один в незнакомых чужих землях, и только одна мысль не давала ему опустить руки окончательно.

Он знал, что сделает первым делом, как покинет пределы крепости после своего восемнадцатилетия. Аластор готов был стать дезертиром, чтобы убраться из проклятого королевства Молниер, вернуться домой к матери и сестре и закончить дело, начатое его другом. Он твердо был убежден, что найдет семью Дугласа, чтобы исполнить последнюю волю лучшего друга и увести всех отсюда.

Аластор был терпелив и исполнителен, в этом ему не было равных. Смиренно принимая удары судьбы, скотское отношение и ужасные условия для жизни, он выжил в этом месте и дождался момента, когда главнокомандующий подошел к нему не с целью надавать тумаков.

— Аластор, — рявкнул он.

Юноша оставил на наковальне меч и поднялся с места, встав по стойке смирно. Главный подошел к нему, сжимая между зубами табак, окинул пристальным взглядом с головы до ног и смачно сплюнул в сторону.

— Завтра выходишь за стену, потому что сегодня день, когда ты стал мужиком.

Аластор почтенно дождался ухода главного и снова сел за прерванную работу с мечом. Вот и настал этот день. Завтра он покинет пределы Молниера и больше никогда и ни при каких обстоятельствах в него не вернется. Он учился видеть мир так, как видел его Дуглас. Аластор старался представить момент, когда он обнимет постаревшую мать и повзрослевшую сестру Люси. Сколько же ей сейчас? Шестнадцать. Нашла ли сестра себе мужа или все еще жила с матерью? Как сложилась их судьба?

Аластор в ярких красках рисовал в своем воображении картину их воссоединения, а затем миг, когда он найдет мать Дугласа с сестрами и братом. Они все исчезнут из этого треклятого королевства и начнут другую жизнь. Спокойную, размеренную и счастливую. Только благодаря воображению, способность к которому развил в нем Дуглас, Аластор все еще держался и не опускал руки.

Молодой рыцарь в поношенных доспехах исполнил задуманное в первую же ночь после выхода за ворота, когда их войско направилось в дальний поход с войной на соседнее королевство. Он ускользнул в темную чащу леса после полуночи с узлом вещей и побрел дорогой без выхода, ориентируясь по звездам, которые указывали ему путь.

Аластор брел по лесам, горам и плантациям много дней, солнце поднималось и опускалось четырнадцать раз. Его навыки выживания, полученные за время обучения, пригодились. Крепкое телосложение помогло пережить холодные ночи, а сильные руки кормили его несколько раз, когда он находил одинокие дома и за порцию горячей еды предлагал вспахать поле или перекопать огород очередной одинокой женщине с выводком детей.

Однажды он набрел на один из таких домов глубокой ночью, и только едва маячащий за стеклом язычок пламени помог ему понять, что в доме кто-то есть. Постучав в дверь, Аластор принялся ждать. Сначала ответа не было никакого, а затем ему открыла со свечой в руке девушка с зелеными испуганными глазами.

— Не бойся меня, — попросил негромко Аластор. — Я не причиню тебе зла. Мне просто нужно переночевать и что-нибудь поесть. Могу помочь с огородом или скотиной, если есть.

Девушка долго смотрела на него изучающим взглядом, а затем все же впустила в дом, опустив глаза. Она молча начала топить печь, медленно таская тяжелые головешки из поленницы. Аластор взял эту работу на себя, заметив, что дров у нее не так много. Отыскав за печкой топор, он вышел на улицу, чтобы пополнить ей запасы. Впереди холодный третий месяц. Оглянуться не успеешь, как придет четвертый, и все вокруг будет одето в белое.

Аластор наколол ей дров на оба месяца, натаскал в дом приличную часть и полностью заложил поленницу. Девушка в это время успела что-то приготовить, потому что дома пахло едой, а еще вскипятила воды и налила в небольшую деревянную бочку.

Она указала на нее рукой. Аластор вопросительно вскинул брови.

— Это для меня?

Девушка кивнула и вернулась к своим делам.

Он так давно по-человечески не мылся в горячей воде, что уже и не вспомнит дней из детства, когда такие бочки наполняла его мать. Девушка возилась возле печи, когда Аластор полностью нагой опустился в горячую воду. Он почувствовал себя так, словно сама жизнь протянула к нему руки.

Горячая вода расслабляла ноющие от усталости мышцы, словно обнимала в мягкий кокон загрубевшие от вечной ходьбы ступни, и покалывала шею. Аластор плеснул водой себе на лицо, закрыв глаза. Когда он вновь поднял веки, то увидел девушку, которая сидела рядом с ним на невысоком табурете.

Показав мочалку с тонким куском мыла, она вопросительно вскинула брови. Аластор только кивнул. Без слов они поняли друг друга, и девушка принялась помогать ему оттирать копоть и старую кожу с уставшей спины. Аластор невольно засмотрелся на нее. Темные короткие волосы, аккуратно убранные за уши, светло-зеленые глаза, обрамленные густыми ресницами. Она было молода телом, но взгляд выдавал тяжелые прожитые годы, полные страха и лишений. Аластор не мог отвести от нее взгляда, так заворожила его ее боль, от которой он хотел помочь ей избавиться.

Девушка почувствовала на себе его взгляд и остановилась, повернувшись к нему лицом. Он пообещал, что ей не нужно бояться, но теперь вдруг ощутил, что своим поведением нарушал слово. Однако она ничего не сказала, лишь протянула руку, поднимаясь на ноги.

Вода потоком хлынула вниз с чистого тела, едва он встал из бочки. Оказавшись напротив девушки, он чуть опустил вниз голову. Свет из печи играл на светлой коже ее щек. Аластор никогда еще не был так очарован, как в этот самый миг. Подняв руку, он коснулся кончиками пальцев ее щеки. Девушка задержала дыхание, и взгляд ее, наполненный до того мгновения до краев болью, прояснился. Словно вспышка во тьме, ее радужки блеснули нежным светом, от чего по телу Аластора пробежала волна электрического тока.

Незнакомка поднялась на носочки и мягко накрыла губы Аластора, прикрыв глаза. Он никогда в жизни не испытывал подобного. Казалось, что отклик на касания этой девушки шел не от тела, а от самой души. Девушка разорвала поцелуй и взяла Аластора за руку, а затем он без слов последовал за ней в дальнюю часть избы, где было застелено спальное место.

Аластор никогда не был с женщиной до сегодняшнего дня, но это внезапное, но такое правильное единение принесло ему душевный покой, которого он не знал последние десять лет.

Ранним утром Аластор проснулся от того, что пахнет хлебом. Поднявшись с постели и одевшись, он подошел к тихой хозяйке, которая поставила перед ним большую чашку молока, крупный ломоть свежего теплого хлеба и миску с жидким супом, который, видимо, приготовила вчера.

Совершенно новое чувство голода пробудилось ото сна, и Аластор съел все с таким удовольствием, что удивился сам. Вкуснее он не ел хлеба никогда, даже в детстве. Посматривая украдкой на молодую хозяйку, Аластор подумал о том, что идеальнее возможности просто не будет, если он не предложит. Он не хотел, чтобы она оставалась здесь одна.

Он не хотел больше сам быть один.

— Идем со мной, — негромко произнес он.

Девушка подняла тусклый взор зеленых глаз.

— Я смогу тебя защитить, — продолжил он. — Ты станешь мне женой, я стану твоим мужем. Я познакомлю тебя с матерью и сестрой, и мы все вместе уберемся из этого королевства раз и навсегда.

Хозяйка долго молчала, а затем показала на дверь и вышла первая, скрываясь за домом. Аластор вышел следом за ней. Скромный огород, только на одного, где была зелень, немного картофеля и горох. Рядом с ним бродила тощая коза, пощипывая короткую траву. Вот откуда молоко. Возможно, отдав ему такую огромную чашку, она еще неделю будет пить одну воду.

Девушка остановилась у дальней стены дома и опустила голову вниз. Аластор подошел к ней и проследил за взглядом. Перед ними было три холмика земли. Одна крупная, вторая поменьше и третья совсем крошечная. Хозяйка подняла взгляд на Аластора, и он увидел, какой болью горят ее радужки.

— Твоя семья? — задал он вопрос.

Девушка кивнула. Аластор сглотнул и вытянул вперед руку, указывая на самую большую могилу.

— Мать? — сразу предположил он.

Мужчины на мирных землях не умирали. Таков негласный закон Олдолиуса. Здесь умирали женщины. Девушка отрицательно покачала головой. Аластор пораженно уставился на землю и, помолчав, все же решился.

— Муж?

Она кивнула. Аластор был потрясен. Мужчина, которому удалось избежать отправки в Молниер. Поразительно. Он перевел руку на следующую могилу, которая была меньше.

— Мать? — вновь предположил он.

Снова кивок головы. Аластор перевел взгляд на крошечную могилу. Он боялся задать вопрос и не решался снова заговорить. Девушка стояла с брошенными вдоль тела руками и смотрела на маленькую горку земли так пристально, словно молила Терралуса, чтобы там никого не было. Затем она повернулась к Аластору и задрала платье, показывая свой живот.

Парень повернул голову и почувствовал, как ледяные мурашки пробежали вдоль позвоночника. От нижнего левого ребра по диагонали до тазовой кости у девушки был розовый шрам, уже затянувшийся, но далеко не старый. Девушка протянула вперед руку и коснулась доспехов Аластора указательным пальцем.

В ее глазах плескалась такая уничижительная боль, что ею можно было бы отравить всех людей мира. На семью этой девушки напали одни из рыцарей, которых выпустили из Молниера и отправили на верную смерть. Решив позабавиться, они вломились в этот дом, убили супруга этой девушки и мать, а затем ранили ее, от чего она потеряла ребенка. Это крохотная могила ее первенца, теперь Аластор это понял.

Ему было страшно даже думать о том, что они могли сделать с ее матерью до смерти и почему оставили в живых ее. Быть может, они бросили ее умирать, решив, что ранение смертельно?

— Я заберу тебя отсюда, — уверенно, но тихо произнес Аластор. — Я покажу тебе другую жизнь. Скажи, ты хочешь пойти со мной?

Девушка медленно покачала головой из стороны в сторону. Аластор почувствовал боль в груди. Как можно бояться потерять то, чего у тебя еще вчера не было?

— Хотя бы скажи, как тебя зовут.

Она опустила пальцы себе на губы в виде креста, а затем открыла рот, и Аластор увидел зияющую пустоту в нем. Вот почему ее никто не ринулся спасать и почему ее оставили на произвол судьбы. Она никому ни о чем не расскажет. Ей отрезали язык.

Аластор понял, что ему не удастся ее уговорить, поэтому собрал свои немногочисленные вещи и приготовился отправиться дальше в путь. Девушка отдала ему с собой весь оставшийся хлеб и наполнила молоком бутылку. Она дала ему все, что у нее было. Кров, тепло, еду. И свое сердце.

Остановившись на пороге, он обернулся.

— Если я заберу своих родных, найду безопасное место вдали отсюда и вернусь за тобой, ты пойдешь со мной?

Глаза девушки наполнились слезами. Она через силу улыбнулась и кивнула. Зеленые радужки замерцали. Аластор хотел поцеловать ее на прощание, но не нашел в себе смелости. Взглянув на нее снова, он резко отвернулся и направился дальше в путь. Он обернулся через минуту, потому что не смог этому сопротивляться, но дверь дома была уже закрыта.

Аластор с тяжелым сердцем брел дальше еще несколько дней. Тело ныло, от части доспехов он избавился. Он увидел крышу родного дома на пятнадцатом подъеме солнца и сначала даже не поверил, а затем стремглав помчался к своей семье, забыв про смертельную усталость. Подобравшись ближе, Аластор замер. Дом давно был заброшен. Кукурузные поля пустынны.

Толкнув от себя дверь, державшуюся на одной петле, Аластор зашел в разгромленное опустевшее жилище. Он остановился на пороге кухни и застыл. На полу возле разрушенного камина лежало мумифицировано тело женщины с раскинутыми в стороны ногами. На голове мумии было несколько прядей темных волос. Недалеко от нее, на лавке, лежало тело поменьше в грязном розовом платье, цвет которого хоть и выцвел, но был по-прежнему узнаваем.

Аластор помнил это платье на Люси в тот день, когда его забирали рыцари десять лет назад. Доски рассохшегося пола впитали в себя багровые пятна. Аластор не слышал собственного голоса, когда закричал так, что заложило уши. Он громил остатки мебели в доме, швырял давно непригодные вещи и проклинал Молниер так яростно и ожесточенно, что сам Терралус его наверняка услышал.

Он упал на колени и тяжело дышал, моля Терралуса о смерти. Только к закату Аластор пришел в себя и осознал, что его речи к первому правителю не лишены истины. Он желал смерти всем, кто был причастен к тому, что стало с ним и его семьей.

Аластор до ночи провел на участке его родного дома, предавая тела матери и сестры земле, после чего в последний раз попрощался с ними, приложившись лбом к земле, и поклялся собственной жизнью, что отомстит. Однако так просто все бросить он не мог, Аластор был связан клятвой. Он должен был найти семью Дугласа и найти для них лучшую жизнь.

Еще пять дней Аластор был в пути на северо-запад, долго искал деревеньку на поляне средь лесов, а когда нашел — первые мгновения радости сменились страшной злобой. Деревня была сожжена дотла, на пустынных улицах лежали мумифицированные трупы сгоревших горожан. Аластор на чисто интуитивном уровне побрел в конец мертвого города и остановился у последнего разрушенного дома. Запах смерти витал всюду, но тянуло к этому месту куда сильнее. Это был дом, в котором вырос Дуглас.

Сгоревшие деревянные качели, о которых упомянул как-то лучший друг, являлись тому подтверждением.

Аластор почувствовал, как страшная боль сковала грудную клетку. Он не хотел входить в дом, не желал видеть обуглившиеся трупы, потому что они точно были там, и не предполагал, что придется в мгновение ока распрощаться с воздушными замками, которые так старательно рисовало с помощью Дугласа его воображение последние десять лет.

Однако он зашел и увидел все собственными глазами.

Аластор бросился из мертвой деревни наутек и бежал, бежал, не разбирая дороги. Он забывался беспокойным сном на несколько часов, питался, чем придется, и брел без конца, игнорируя усталость, к единственной оставшейся у него ниточки, которая связывала его душевное равновесие с этим жестоким миром.

До дома немой девушки он добрался ближе к ночи под страшным проливным дождем. Света в окне не было. Аластор забежал на крыльцо и, смахнув в лица капли, начал колотить кулаками в дверь. На третий удар дверь приоткрылась. Аластор вошел в темное помещение. Свеча не горела, в печи не горел огонь. Пахло холодом, сыростью и запустением. Аластор обратил внимание, что поленница была по-прежнему полной. Он был здесь последний раз почти треть месяца назад, но все вокруг выглядело так, будто ничего не поменялось с его последнего визита. Аластор поежился, то ли от холода, то ли от чьего-то незримого присутствия, и обернулся.

— Это я! Ты здесь?!

Ответа не последовало. Аластор коснулся холодной постели, проверил ледяную печь и всю комнату. Девушки не было. Аластор предположил, что она могла быть в сарае с козой. Выскочив под дождь на улицу, он двинулся вдоль дома, как вдруг резко остановился, как вкопанный.

Комочек в темном платье лежал под проливным дождем, обнимая обеими руками крохотный холмик земли. Аластор ринулся с места к ней, кричал, но она не шелохнулась. Коснувшись ее плеча, Аластор отдернул руку. Девушка была белее снега и холоднее льда. Она так и уснула с разбитым сердцем рядом с людьми, которых у нее забрали.

Не зря она плакала, когда прощалась с ним. Не зря отдала всю свою еду. Она уже давно решила проститься с жизнью, Аластор лишь отсрочил ее выбор на несколько дней. Безымянная девушка на безвестной могиле, в которой лежало дитя, так и не появившееся на свет. Аластор сгреб хладное тело и прижал к себе, выкрикивая в дождливое небо проклятья и укачивая девушку в своих руках.

Затем Аластор словно застыл на какое-то время вместе с ней, так и продолжая сидеть на месте в попытке согреть ее в своих руках. Тишина рядом с ней была сейчас громче, чем в то время, что она была жива. Аластор выкопал яму рядом с маленьким холмиком и похоронил девушку в той позе, что она умерла, рядом со своим ребенком. Он не нашел в себе сил положить ее рядом с мужем.

Вернувшись в дом, Аластор не чувствовал своих рук и ног. Развел огонь в печи и сел на стул напротив, глядя на мелькающие языки пламени. Не склонный к столь сильной ненависти, Аластор поразился тому, как она внезапно его захлестнула. Это все вина треклятых правителей Олдолиуса и Молниера. Аластор принял решение, разгоревшееся в его душе праведным огнем.

Он отомстит им всем. За себя, за мать, за Люси, за Дугласа, его семью и безымянную девушку, которая хоть ненадолго подарила ему любовь, в которой он нуждался всю свою жизнь. Аластор добрался к королевскому замку через много дней и сразу попросил аудиенции короля. Его вышвырнули со двора и велели убираться. Аластор понял, что выглядит слишком непрезентабельно. Отмывшись и отстирав форму Молниера, он вернулся к дверям замка, и теперь ему уже не могли дать заднюю.

Аластора приняли на военную службу, окрестив его единственным спасшимся воином Олдолиуса и воздвигнув в ранг куда выше, чем он ожидал изначально. Аластор был прилежен и исполнителен. Через восемь лет безукоризненной службы, в двадцать шесть лет, и отсутствия всяких войн с другими королевствами Аластор дослужился до приближенных к королю рыцарей.

Он был внимателен и обходителен, терпелив и исполнителен. Его душа сгорела в ненависти, но лицо было расслаблено. Никто не видел в нем угрозу, скорее защиту и спасение. Еще через четыре года, к своему тридцатилетию, он получил возможность стать личным рыцарем старшей дочери короля — Алессандры. Она была очарована Аластором, не сознавая его истиной природы, и отдалась ему через несколько недель после принятия на службу.

Это было очередной тайной, которая благоприятно влияла на путь Аластора. Алессандра должна была заключить политический брак через три года, она была обещана принцу соседнего королевства и должна была быть непорочной.

Аластор осознал, что держать на мушке следует не только старшую дочь короля, который был крайне доволен им и все чаще пускал в зал собраний. Аластор мягко сообщил, что готов защищать честь и достоинство обеих дочерей короля, на что тот ответил согласием.

Младшая дочь короля — семнадцатилетняя Ровена — попала под чары рыцаря даже быстрее, чем Алессандра. К тридцати одному году Аластор держал под своим контролем обеих дочерей короля, неоднократно разделив ложе с каждой из них.

Аластор был крайне хорош собой, военной дисциплиной поражал каждого в замке, был немногословен с посторонними и очень тесно общался с королем, который всю жизнь мечтал о сыне и наследнике. На тридцать третий день рождения Аластора король сделал ему подарок.

Он нарек его своим сыном и желал, чтобы такой достойный человек занял престол после его смерти, потому что своим легкомысленным дочерям не доверил бы и дня правления. Аластор выждал несколько дней, пока совет примет к сведению волю короля. Едва это случилось, Аластор сделал то, к чему готовился пятнадцать последних лет.

Миновав личное крыло короля без помех, он вошел в его покои, оглушил и привязал к стулу, заткнув рот. Когда король пришел в себя и начал мычать, умоляя о пощаде, Аластор молча поднялся на ноги и вышел из его покоев.

Вернулся он обратно с Алессандрой и Ровеной, руки которых были связаны. Девушки рыдали, мычали в кляпы, которыми были заткнуты их рты. Аластор сказал королю держать глаза открытыми и смотреть на все, что он сделает. Он убил обеих дочерей двумя взмахами руки, перерезав им глотки, а король рыдал, умоляя о пощаде собственной шкуры, позабыв о лежащих на полу позади Аластора девочках.

Аластор смотрел на это жалкое насекомое, скулящее в кляп, и думал о том, что душа короля беднее полевой мыши. Он схватил его за волосы и посмотрел налитые кровью глаза с пожелтевшими белками. В них он не увидел ничего, кроме алчности и скудности души. Аластор, не дрогнув, перерезал ему глотку, думая в последний момент о том, как тот продал его Молниеру, как погубил его мать и сестру, его единственного друга и его семью и девушку, которая была достойна жить.

Жалкий король своими действиями обрек его на путь, первой остановкой которого был этот момент. Король пятнадцать лет назад подписал не мирное соглашение, а смертный приговор самому себе.

И теперь каратель стоял над ним, сжимая в руках редкие седые волосы и наблюдая за тем, как он задыхается в предсмертных конвульсиях.

Аластор был коронован на следующее же утро, как законный наследник, и приступил к следующему этапу своего плана. Олдолиус был его, теперь цель мелькала перед глазами в сотню раз ярче. Осталось добраться до Молниера и уничтожить его. Разорвать на куски и сжечь, чтобы отомстить наконец за всю ту боль, что это королевство принесло в его жизнь.

Шаг за шагом, год за годом, Аластор все ближе и ближе добирался до Молниера, завоевывая земли, которые приблизили бы его к границе проклятого королевства. Это была цель его жизни. Цель существования. Страшная месть, которую он поклялся на могиле матери и сестры воплотить в жизнь.

Эта маниакальная идея так ослепила его, что он совершенно не обращал внимания ни на что другое. Он не видел, что убивал свое королевство. Он не понимал, что стал тираном, какого Олдолиус ни разу не видел за все время своего существования. Он переплюнул всех своих предшественников.

Однако это озарение никак не помогло ему для достижения главной цели. Он долго шел один по трупам и головам, заливая все кровью, чтобы достичь Молниера. Теперь же он почти у цели, но в его войске пять тысяч детей, а он стоит над своим столом днями и ночами, не понимая, как справиться в одиночку и разбить королевство, до которого осталось только руку протянуть.

Аластор закончил свой рассказ и тяжело вздохнул, ощутив себя так, словно у него с плеч свалилась целая гора. Он обессиленно сел в кресло, закрыв глаза. Вивьен проглотила ком в горле и смахнула слезы с щек. Теперь она окончательно убедилась в том, что ее нахождение здесь обусловлено рядом простых и одновременно сложных обстоятельств. Она пришла сюда, чтобы спасти не себя, а Аластора.

Аластора и все королевство Олдолиус.

— А вы понимаете, что решение есть, мой король?..

Аластор поднял голову, встретившись с прямым голубым взором Мисси, полном решимости.

07.

Аластор с нескрываемым любопытством посмотрел на Мисси. Проглотив слезы после откровений, она не высказала жалости, которой он так опасался. Не стала задавать вопросы, к которым он не был готов. Не стала использовать знаменитый метод успокоения, который крайне распространен среди женщин Олдолиуса. Мисси взглянула рационально правде в глаза и в моменте предлагала путь решения. Она совершенно не была похожа на тех представительниц противоположного пола, с которыми он имел дело по жизни.

Это поражало. Аластор попытался вспомнить, был ли в его жизни хоть одни пример подобного общения, и понял, что нет. Мисси выглядела, как типичная представительница низшего класса, одета была соответственно, но держалась иначе. Аластор воскресил в памяти Алессандру и Ровену.

Пустоголовые вертихвостки, крутящиеся без конца у зеркала и не ведающие о мире за пределами собственных покоев. Куклы, красота которых ограничивалась лишь внешней оболочкой, которая лишь отталкивала со временем, стоило обладательнице невероятной красоты открыть рот. Он вспомнил и безмолвную девушку, с которой провел свою первую в жизни ночь. Она не сказала ему ни слова, за нее все говорили глаза.

Глаза, которые он не мог забыть последние двадцать четыре года.

Мисси была умна не по годам. Аластор поймал себя на мысли, что проникся к ней уважением за прошедшие месяцы. Как бы то ни было, а случилось именно то, что Вивьен напророчила на второй день их знакомства. Они подружились. Озлобленный на весь мир король умирающего королевства, которому было сорок два года, и служанка с кухни, едва отметившая совершеннолетие, которая мыслила совсем не так, как прочие. Мисси выбивалась из колеи живущих здесь людей.

Если бы Терралус был всесилен и обладал способностью к всепрощению, Аластор бы непременно поступился со своими принципами и обратился к нему с молитвой, чтобы у него была такая наследница. Дочь, которой у него никогда не было, но которую в глубине души Аластор хотел иметь от той молчаливой девушки с печальной судьбой. Сейчас бы он согласился получить наследницу даже от женщины, которую бы никогда не смог полюбить.

Сына Аластор не хотел. Он боялся для него жизни, с которой столкнулся сам. Король теперь понимал, что существование для нынешнего поколения отравил даже сильнее, чем собственную жизнь. В любом случае, появление на свет наследницы Аластор желал и теперь хотел, чтобы она была похожа на Мисси. Он бы обратил остатки света своей души на любовь к единственному живому существу в лице своего ребенка.

— Решение?

Вивьен посмотрела ему в глаза и набрала в грудь воздуха. Сейчас или никогда.

— Король Альдегира все еще ждет вашего ответа.

Аластор сжал челюсти и отвернулся к открытому окну, устремив взор в ночную мглу. Вивьен сглотнула. Если она сейчас не попробует его убедить, все будет напрасно. Да, он слишком упертый и непреклонный, но всякому действию однажды найдется противодействие.

— Подумайте сами, политический брак — банальная фикция, — Вивьен осеклась, — это лишь обертка конфеты, - исправилась она, — красивая картинка для народа.

Аластор резко встал с места.

— Не желаю слушать. Этот разговор окончен!

— Нет, послушайте! — повысила голос Вивьен, набравшись храбрости. — У Сантьяго есть войско, в котором вы нуждаетесь. Необязательно делать все в одиночку!

— Замолчи!

Вивьен почувствовала, как шар злобы накалился в груди.

— Чего вы боитесь?!

— Я не приму помощи от него! Я не рискну потерять все в политическом браке, я скорее ринусь в бой с…

— С младенцами в доспехах! — прервала его Вивьен грозным голосом. — У вас сейчас среди рыцарей половина — дети, не достигшие тринадцати лет! Подумайте головой, мой король!

Аластор ринулся к столу и резко опустил на него руки, уставившись на кровавые флаги, усеянные всюду. Столько земель в его власти, столько сил на это положено, но вот финальный рывок… Он не мог его сделать. Аластор был в тупике. Вивьен подошла к королю ближе. Она чувствовала всеми фибрами души, что необходимо убедить его сейчас, иначе момент будет упущен.

— Ответьте мне, чего вы по-настоящему боитесь!

— Упустить возможность! — взревел Аластор. — Потерять все, чего достиг за эти десять лет! Не достигнуть цели!

Вивьен задыхалась от волн озлобленности, которые исходили от него с завидной частотой.

— О какой упущенной возможности вы говорите, если потерять столь ценный политический союз — это и есть ваш грядущий промах, если не опомнитесь! Чего вы ждете от этого брака?!

Аластор тяжело дышал, стараясь взять себя в руки. Все опасения поднялись в нем, застряв в глотке позывом рвоты. Оградившись от целого мира за стеной ненависти и озлобленности, Аластор не мог подпустить к себе кого-либо. Страх быть отверженным, быть покинутым — уничтожал его изнутри.

Он обернулся, посмотрев с вызовом в глаза Мисси.

— У них нет земель, — вкрадчиво начал он, — они ютятся на клочке, заполненном до самых краев. Едва мы объединимся, Сантьяго получит глобальное расширение территории, — выплюнул он. — Едва его ненаглядная дочурка понесет от меня и воспроизведет наследника мужского пола, Сантьяго уберет меня с пути, займет престол, отзовет войско, заключит с ними очередной мирный договор, — нарисовал он кавычки в воздухе, — и будет продавать мальчишек Молниеру, как делал Олдолиус все предыдущие столетия после смерти Терралуса. Я лишусь всего!

Аластор выплюнул все это, ударив со всей злости кулаком по столу, но вместо ожидаемого испуга услышал от Мисси то, к чему не был готов. Она засмеялась. Аластор непонимающе уставился на нее. Она воистину была страшной загадкой для его мужского понимания и никогда не вела себя так, как он предполагал.

— Я сказал что-то смешное?!

Вивьен прыснула.

— Да!

— Объяснись сию же секунду, иначе…

— Вздернете меня? — с вызовом спросила она. — Мой король, мне кажется, мы уже поняли, что такая угроза не по мою душу, а ничего другого вы мне пока предложить не можете. К тому же, вы не успокоитесь, если я не расскажу, что вызвало мой праведный смех.

Аластор грязно чертыхнулся выражением, которое Вивьен однажды слышала от Селестины. Она так и не смогла запомнить этот набор слов, но звучало это всякий раз так, словно кто-то смачно высморкался.

— Говори, Мисси!

— Ваши опасения притянуты за уши, — сразу начала она. — Как вы можете играть в предположения, если никогда не виделись с Сантьяго?

Аластор саркастично усмехнулся.

— Ты далека от политических игр, девочка.

— И слава Терралусу! — воскликнула с энтузиазмом она. — Однако в голову к человеку залезть вы не в силах, так что извольте выслушать мою точку зрения, а затем сами примите решение.

Аластор тяжело вздохнул. Приближенных он не слушал никогда за все десять лет правления, а едкий возглас девчонки с кухни выслушать готов. Ему определенно следовало больше спать. Кто знает, на что он согласится такими темпами в следующий раз?

— Говори.

— Альдегир владеет двадцатью пятью тысячами душ в войске, вкупе с младенцами Олдолиуса у вас будет войско почти из тридцати тысяч рыцарей, — начала Вивьен. — Кто знает, может, Сантьяго припрятал козырь в рукаве и умолчал о свадебном подарке в размере еще десяти тысяч душ?

Аластор поморщился.

— Больше фактов, меньше предположений, — отрезал он.

— Как скажете, — кивнула Вивьен и принялась наворачивать круги по комнате. — Сантьяго готов отдать вам свою дочь Женевьеву, чтобы заключить союз. Да, к вам примкнет совсем небольшой участок земель, едва ли десять процентов от имеющейся территории сейчас, но… Подумайте сами, мой король, ваши мертвые незаселенные земли нуждаются в людях, и Сантьяго готов отдать вам не только свою дочь и войско, он предлагает вам и свой народ.

Аластор прислушался внимательнее к ее словам, чуть склонив голову в сторону и нахмурив брови.

— Даже если ваши опасения и имеют место быть, почему вы решили, что он станет тянуть с передачей войска до рождения первенца и, что самое главное, почему вы решили, что сразу будет мальчик?

Аластор хотел было открыть рот, но Вивьен его остановила.

— Вы привыкли захватывать и диктовать свои условия, в мирных соглашениях даже такого рода вы имеете право также требовать, вы в курсе? — с сомнением спросила Вивьен. — Ставите условия четко и ясно: брак, войско и наступление, лишь после этого пойдет речь о наследниках. Вы вправе требовать так же, как Сантьяго, а его условия проще, чем вам кажется, — на мгновение замолчала Вивьен.

Аластор жестом побудил ее продолжить.

— Его народу негде жить, им не хватает места. Он нуждается в вас так же, как и вы в нем.

Король отвернулся, молча продолжая смотреть в темное окно и размышляя о чем-то своем.

— Он все равно хочет править моими землями.

— Это ваши предположения! Вы же даже не даете Сантьяго согласие на прибытие, знакомство и личный разговор! — воскликнула Вивьен. — Зная ваш подход к власти, не думаю, что вы допустите подобное.

Вивьен замолчала, потому что ей вдруг пришло озарение. Она поняла, что долго будет корить себя за сказанную фразу, но другой дороги у нее попросту нет. Ей до него не достучаться иначе. Ей его не изменить, как бы она ни пыталась. Он не станет меняться, он не будет идеальным правителем. Он уже диктатор с руками, которые были по локоть в крови. Он уже утратил всякую любовь своего народа.

И он никогда не посмотрит на Мисси так, как на него смотрела Вивьен. Он не видел в ней женщину, скорее капризного ребенка с острым умом. Вивьен это чувствовала и все сильнее сгорала от чувств, захлестнувших ее к этому ужасному человеку. Уолли понимала, что в ней говорит ее Нью-Йоркская кровь, жажда к получению недоступного и легкомысленный образ жизни.

Привыкшая по жизни хватать, она столкнулась в этом мире с Аластором, своей зеркальной противоположностью. Быть может, именно поэтому судьба выбрала ее, чтобы очутиться в этом мире. Души друг к другу просто так не тянутся.

Как бы то ни было, жизнь в этом мире для Вивьен была сродни смерти. Она хотела выбраться отсюда как можно скорее. Она поняла, что чем дольше здесь находилась, тем сильнее силки ловушки собственного сердца захватывали ее.

Единственный способ хоть что-то исправить — позволить новой королевской крови попасть в стены Олдолиуса и положить конец старому и мертвому, позволив молодому и прекрасному пролить свет в кромешной кровавой тьме, созданной Аластором.

— Не вижу причины не поступить снова так, как вы уже поступали, чтобы удержать власть, — негромко произнесла Вивьен.

Аластор бросил на нее острый и колючий взгляд.

— Если что-то пойдет не так, вы всегда сможете избавиться от угрозы, как сделали это со своим предшественником и его дочерями.

Вивьен ощутила, как эти слова обожгли ей глотку. По спине пробежал могильный холод, когда она увидела недобрый блеск в глазах Аластора. Как ее сердце могло выбрать столь жестокого человека? Сколько зверских поступков он совершил? Не сосчитать. Скольких он убил?

Его месть настолько отравила его душу, что никаких сил Вивьен не хватит, чтобы ее спасти.

— Оставь меня, — не глядя на Мисси, произнес Аластор, устремив свой взгляд во тьму улицы.

Вивьен не понимала, что он пытается высмотреть в этой густой черноте, но Аластор всегда смотрел в ночную тьму, когда она приходила к нему ночью, и пытался что-то в ней отыскать. И, видимо, по-прежнему не находил.

Вивьен оставила его одного. Аластор смотрел в окно и в который раз пытался воскресить в памяти образ матери и сестры, рисуя их среди блеклых ледяных звезд и задавая им вопросы, на которые они никогда не давали ответов.

Два дня Аластор плохо выходил на контакт с Вивьен, пребывая в глубоких раздумьях, а затем наступил момент, в которому Уолли не была готова. Она несла ужин точно в срок, как обычно, но на привычном посту не застала ни Ровира, ни его помощника. Постучав и не получив ответа, Вивьен открыла дверь в его покои с и не обнаружила на месте короля.

Не зная, куда податься, она осталась в его спальне, открыв ненадолго шторы и окно, чтобы хотя бы один раз впустить сюда лучи уходящего солнца. Вивьен невольно обхватила себя руками. Все эти месяцы она приходила в покои Аластора трижды в день и видела его силуэт возле стола.

Его отсутствие не сулило ничего хорошего. Как бы то ни было, судьба в ее жизни играла немаловажную роль, постоянно прячась от чужих глаз где-то за поворотом. Как мошенник, девушка легкого поведения или продавец беспроигрышных лотерейных билетов. Это были три ее самых реальных и человечных воплощения. Только одного судьба Виьвен никогда не делала: не приходила к ней домой.

Вивьен приходилось из раза в раз случаться в различные двери, а теперь и в параллельные миры. Поэтому сейчас судьба, которую Вивьен притянула с собой из Нью-Йорка, затаилась где-то за каменной оградой этого замка, изменив ход привычных событий и вытащив из четырех стен покоев Аластора.

Уолли села в кресло у темного камина и стала ждать. Минуты текли медленно, превращаясь в часы. Ужин давно остыл, солнце скрылось за горизонтом. Только когда небо полностью окрасилось черным, дверь в покои короля открылась. Вивьен вскочила с места.

Аластор вошел и закрыл за собой дверь. Не теряя времени, он сразу начал раздеваться, чтобы приготовиться ко сну. Вивьен тут же отвернулась. Тревога пожирала ее изнутри.

— Ваш ужин остыл, мой король. Желаете, чтобы я спустилась на кухню и подогрела его?

Аластор молчал какое-то время. Вивьен заламывала руки.

— Я не голоден. Очень хочу спать.

Вивьен сглотнула.

— Принести вам настойку?..

— Нет. Почитай мне.

Уолли быстрым шагом подошла к стеллажу, по-прежнему не поворачивая головы и даже не пытаясь рассмотреть хотя бы кусочек обнаженного тела короля в отражении зеркала. Схватив первую попавшуюся книгу, она выждала, пока он заберется в постель под одеяло, и только после этого повернулась и, торопливо обогнув постель, села в кресло, опустив ногу на ногу.

В глотке стоял ком. Ей было не по себе, тревога разрасталась все сильнее.

— Мы не читали ее раньше и…

— Читай, что взяла. С самого начала.

Вивьен с силой сглотнула и открыла первую страницу. Книга оказалась мемуарами какого-то рыцаря с приключениями и, несомненно, любовной линией, которую Аластор не очень жаловал, но спускал на тормоза, если сюжет повествования его захватывал. Уолли начала читать, не вникая в сюжет.

Аластор слушал ее, уставившись в какую-то точку перед собой, но не слышал. Вивьен это понимала. Прерваться она не могла себе позволить, пожираемая заживо тревогами, истинную причину которых никак не могла понять. Так привыкнув к укладу их с Аластором жизни, она растерялась, столкнувшись с иным сценарием.

Она боялась, что сейчас он прервет ее и скажет, что все ее слова были чудовищным вздором, и завтра с утра на рассвете он выходит с пятитысячным войском, наполненным детьми, на Молниер, готовый использовать свой последний шанс и умереть, если такова его судьба.

Вивьен поняла, что начала задыхаться от нервов.

— Может, я лучше спою? Чтение у меня сегодня не идет.

Аластор перевел на нее взгляд, наполненный эмоциями, с которыми Вивьен не была знакома. Он кивнул.

— Пой.

Вивьен захлопнула книгу и обхватила ее руками. Не первый раз она заметила за собой, что ей удается сосредоточиться, если она начинала петь. Видимо, голосом обладала Мисси и определенным знанием песен тоже, текст которых она вытаскивала из закромов памяти, ей не принадлежавших. Сама Вивьен петь никогда не умела.

Протянув две строки первого куплета нежным голосом, Вивьен ощутила, как тревога постепенно начала разжимать тиски с грудной клетки. Набрав в грудь воздуха, чтобы продолжить, Вивьен прикрыла веки.

— Я пригласил Сантьяго с дочерью с визитом в Олдолиус.

Уолли поперхнулась воздухом и замолчала, широко распахнув глаза. Шар тревоги внутри нее налился свинцом. Руки и ноги похолодели.

— Что?..

— Они прибудут к завтрашнему вечеру, я распорядился, чтобы организовали пир.

Вивьен сжала губы и замолчала. Не этого ли она добивалась? Не это ли была ее цель? Не это ли прокладывало ей дорогу домой?.. И при этом отдаляло ее от Аластора со скоростью, которую еще не изучили ученые ее мира. Вивьен едва слышно испустила горестный вздох, она была в ловушке.

Карты ее судьбы были в руках завоевателей, залитых кровью, умирающих душ и безумцев с помутившимся рассудком.

***

Весь следующий день с самого утра кухня была суетливой до предела. Аластор распорядился, чтобы Мисси к нему не приходила и не отвлекалась от прямых обязанностей, поэтому она всецело была в распоряжении умелых и трудолюбивых рук Селестины. Помощницы без конца исполняли ее распоряжения. Чтобы не отставать от других и не думать лишний раз о том, что предполагаемая будущая жена Аластора рассекает волны океана на роскошном корабле, все быстрее приближаясь к гавани Олдолиуса, Вивьен старалась втрое усерднее.

Селестина заметила, что навыки Вивьен стали заметно выше. Этого нельзя было не заметить. Вивьен все чаще ловила на себе ее старческий, измученный тяжелой жизнью взгляд. Селестине было чуть больше сорока, но выглядела она гораздо старше, а сегодня в глазах Вивьен она состарилась еще лет на десять.

Кухарка не раз подходила к ней в течение дня и невольно заводила разговор о Мисси, едва скрывая сожаление и глубокую, постепенно просыпающуюся скорбь. Чем больше времени проходило, тем меньше она видела в Мисси свою дочь, все чаще воспринимая ее именно как Вивьен.

Селестину затягивало в омут воспоминаний о дочке, которая от нее все сильнее ускользала. Казалось, будто кухарка на известной только матерям волне ощущала, что больше не увидит настоящую Мисси, которую потеряла тем утром после появления Вивьен, и с которой даже не успела попрощаться.

Вивьен понимала, что Селестина ни с кем не делилась своими переживаниями, кроме Мисси, как и она не делала этого ни с кем, кроме Селестины, за исключением тех двух лет, когда в жизни Мисси был рыцарь короля, читавший ей сказки.

Теперь судьба послала старой кухарке чужую женщину в теле ее маленькой девочки, похожую лишь внешне на ту, которую она так любила, чтобы сейчас, пока не стало слишком поздно, и Селестина не потеряла ее и физически и нельзя было повернуть время вспять, она могла найти утешение грядущей утрате.

Рассказывая о моментах, связанных с Мисси, истерзанная воспоминаниями старая женщина начинала тихонько плакать. В такие минуты она старалась убраться с глаз Вивьен подальше, скрыть свою слабость, погрузившись в дела и отчитывая других служанок, и не показывалась Уолли на глаза в течение как минимум получаса.

Вивьен испытывала облегчение, когда Селестина уходила переживать свое горе в одиночку, утонув в нем на какое-то время с головой. Вивьен Уолли привыкла к разной степени душевной боли, но так и не смогла научиться спокойно смотреть, как плачут старики.

Это было невыносимо.

Вивьен бросила взгляд на открытое окно, почувствовав запах океана. Сейчас этот аромат не успокаивал, а лишь усиливал чувство тревоги. Где-то там, рассекая волны океана, все ближе и ближе становился корабль, на котором находилась будущая избранница Аластора.

Девушка стояла на палубе, сложив руки в замок перед собой, и смотрела на линию горизонта, стараясь надышаться этим воздухом свободы. Ей казалось, что если она будет дышать недостаточно глубоко, то потеряет драгоценные мгновения и, оказавшись взаперти в Олдолиусе, уже никогда не увидит солнечного света.

Женевьева была первой и единственной дочерью Сантьяго Великодушного. Появившись на свет, девочка лишилась в тот же миг матери, и осталась с отцом. Сантьяго жениться во второй раз не смог, несмотря на видное положение и привлекательную внешность. Он отказался вступать в брак повторно и посвятил свою жизнь воспитанию дочери.

Девочка была окружена не только отцовской заботой, но и мнимой материнской любовью, которую ей дарили няньки и служанки при дворце. Женевьева с рождения завоевала любовь всех подданных и покорила сердца даже самых черствых людей. Скромная и образованная, совершенно не избалованная жизнью при дворце девочка относилась ко всем так, как относились к ней.

С полным уважением, благовоспитанностью и королевским благородством. Альдегир едва оплакал смерть королевы, как новый луч солнца, который она после себя оставила, по-новому озарил их маленькое королевство. Альдегир имел слишком малое количество земель, чтобы иметь на своей территории врагов.

Скорее наоборот, на этот клочок земли бежали из соседних королевств те, кто нуждался в защите и крове и не желал лишний раз сеять зло, которого всюду и без того было великое множество. Сантьяго принимал в свои владения всех нуждающихся, и со временем это стало проблемой.

Королевство было настолько густо заселено, что летние лачуги для рабочих приходилось строить даже на окраинах посевных полей. Учитывая тот факт, что внешнее сообщение с другими королевствами было задачей трудной, даже для Сантьяго, народ постепенно начал недоедать.

Женевьева выносила голодным деткам свой и без того скромный ужин, потому что душа ее болела за народ, которым ей предстояло править после смерти отца. Девушка не на шутку была напугана таким положением вещей и осознала, что необходимо заведомо позаботиться о том, чтобы подданные не боялись за свое будущее, могли прокормить себя, не ютиться на крошечных клочках земли и спокойно растить будущие поколения.

Принцесса была крайне любознательным до истории человеком. Пропадая в очередной раз в библиотеке замка, Женевьева надолго углубилась в повторное чтение истории одного из королевств, с которыми они находятся в ближайшем соседстве по ту сторону океана. Несколько раз сверившись с последними данными, зафиксированными приближенными отца, Женевьева пораженно охнула.

Олдолиус.

Территория королевства почти в двадцать раз больше Альдегира, а вот население… Его в Олдолиусе было в четыре раза меньше, чем в Альдегире. Женевьера не могла поверить своим глазам. Сколько же земель пустует в королевстве, что находится за океаном? Совершенно брошенные на произвол судьбы, никем не обрабатываемые, пустые земли, хотя бы в клочке которых так нуждается народ Альдегира. Обдумав все и взвесив, Женевьева направилась к отцу с этим свитком.

Выложив ему всю информацию, девушка терпеливо стала ожидать ответа родителя. Сантьяго долго смотрел на цифры и текст, задумчиво почесывая густую, аккуратно постриженную бороду. Затем тяжело вздохнул и поднял на дочь взгляд своих зеленых добрых глаз, наполненный истинной взволнованностью.

— Правильно ли я понимаю, дочь моя, — начал он, — ты хочешь образовать союз двух королевств и отдать свою волю и жизнь в руки правителя Олдолиуса?

Женевьева схватила губами кусочек воздуха, почувствовав, как тело бросило в жар. Одно дело, когда ты что-то обдумываешь у себя в голове, и совершенно другое, когда мысли озвучиваются другим человеком. В такие момент ты смотришь на них иными глазами, и они уже не кажутся такими уж невероятными и великими.

Девушка коротко кивнула.

— Отец, — сглотнув, принялась она объяснять, — земли Олдолиуса крайне обширны и совершенно не заселены, водное сообщение для нас не проблема, мы переправим большую часть жителей в течение…

— Женевьева, ты снова говоришь о других, —прервал ее Сантьяго. — Тебе необходимо взглянуть на это предложение со своей стороны. Ты изучила историю королевства, но не правителя, который сидит на троне, я прав?

Девушка хотела было ответить, но осеклась. Зеленые глаза, унаследованные от отца, уставились на родителя с немым вопросом. Ошиблась? Не тот путь выбрала?

— Нет, отец, — созналась она, потупив взгляд. — Я ничего о нем не знаю.

Сантьяго отложил свиток и поднялся с места, направляясь к дочери. Женевьева переросла отца на целую голову к двадцати годам и с тех пор выше не становилась. Он рассказал ей, что и рост, и красоту, она унаследовала от своей матери. Женевьева была ее маленькой копией. От отца она взяла только цвет глаз и больше ничего.

Сантьяго с ужасом думал о том, что дочь непреднамеренно подводит все к тому, что готова отправиться в лапы собственной смерти.

— Женевьева, знаешь ли ты процент подданных, прибывших к нам из других королевств? — издалека начал он.

— Конечно, сорок пять процентов, — без запинки ответила она.

Сантьяго кивнул.

— Хорошо, а как ты думаешь, сколько из этих сорока пяти процентов пожаловали к нам из Олдолиуса?

Женевьева на мгновение задумалась. Она никогда так глубоко не изучала внутренние документы отца. Девушка покачала головой.

— Тридцать, — обрушил на нее правду Сантьяго. — Тридцать процентов готовы были дрейфовать по волнам океана много дней в маленькой лодке, чтобы добраться к нам, живыми или мертвыми. Ты осознаешь, что это значит?..

Девушка сглотнула и перекатилась с пяток на носки и обратно. Темные короткие волосы колыхнулись из стороны в сторону. Женевьева и без того подозревала нечто подобное, но далекое королевство за океаном манило ее. Ей казалось, что ее нахождение здесь — лишь временный этап, остановка или станция, и ей жизненно необходимо попасть на другую сторону океана.

Эти мысли появились у нее в момент пробуждения несколько дней назад, и в какой-то момент она осознала, что не может от них избавиться. Ее душа тянулась к Олдолиусу и, как ей казалось, к жестокому кровопролитному королю, который сидел там на троне.

— Осознаю, отец, — прямо посмотрела она ему в глаза. — Однако не могу поступить иначе. Я — будущее Альдегира, я — твое продолжение. И я не могу оставить свой народ на произвол судьбы. Если такова воля Всевышнего — так тому и быть. Я готова отдать свою жизнь за народ.

Женевьева никогда не лгала отцу. Никогда. До этого момента.

Сантьяго смирился с волей дочерью лишь на словах, но сердце его обливалось кровью. Он понимал, что однажды настанет миг, когда Женевьева покинет пределы королевства и будет отдана замуж, но никогда не смог бы себя подготовить к тому, какого супруга единственная дочь сама себе выбрала.

Король Альдегира начал переписку с королем Олдолиуса, запускал над океаном птиц с посланиями несколько раз, и всякий раз не получал ответа. Сначала он думал, что письма не доходят до него, но вскоре убедился, что это не так. Все птицы возвращались, а деревянный цилиндр, привязанный к лапе, был пустым. Письма забирали.

И не давали на них ответа.

Чем больше времени проходило, тем сильнее Женевьева настаивала на том, чтобы отец не сдавался. Она стала меньше спать, больше бродить в одиночестве в своих раздумьях и все чаще спрашивать, порой по пять раз на дню, не возвращалась ли птица с ответом из Олдолиуса.

Прошло почти два месяца, зацвели деревья и цветы, постепенно начинали собирать провиант на холодный последний месяц года. Однажды птица вернулась с письмом в цилиндре. Почерк Аластора поразил Женевьеву. Она не сразу поняла, что это буквы, а не просто черточки на бумаге. Советник отца помог прочесть написанное.

Аластор выдвинул свои встречные условия для бракосочетания и сообщил дату, к которой будет ожидать их в своем королевстве для знакомства и заключения политического союза. Женевьева сказала отцу, чтобы он на все соглашался, потому что это ради будущего. Ради целого королевства и всего его народа.

Сантьяго, скрепя сердце, дал ответ, и через несколько дней королевский флот двинул по океану на другой его берег, где находилась граница Олдолиуса. Женевьева глядела без конца на горизонт, который и тянул ее к другому королевству, но в то же время страшно пугал. Принцесса не понимала, почему из всех возможных мужей она выбрала именно Аластора, ведь отец прямо ей сказал, что спутника жизни она вольна себе выбирать самостоятельно, он не станет препятствовать.

Кто знает, быть может, сейчас это было необходимо?..

Ближе к вечеру, когда солнце уже начала опускаться, Вивьен была почти счастлива убраться с кухни, но, если выбираться меньшую из двух зол, предпочла бы остаться там, чем стоять в бальном зале и своими глазами видеть, как будущая королева Олдолиуса протягивала руку Аластору в знак знакомства.

Вивьен была вся на нервах, когда, переодевшись в чистое парадное платье вместе с остальными служанками, встала вдоль стены, подальше от глаз величественных гостей соседнего королевства. Такой прием был организован впервые.

Десять лет Олдолиус не принимал гостей, предпочитая с тяжелой руки короля лишь объявлять войны и оставлять за собой кровавые следы. Десять лет умирающее королевство не знало праздничных и легких дней.

Пиршество было организовано по высшему разряду. Аластор даже распорядился отыскать музыкантов. Они были приведены ко дворцу, отмыты и накормлены, за что творческие таланты были так несказанно счастливы, что отыгрывали без конца композиции, от которого душа даже самого черствого гостя пускалась в пляс.

Вивьен с тревогой сжимала перед собой ледяные руки в замок, высматривая без конца двух виновников сегодняшнего пиршества. Поговаривали, что Сантьяго с дочерью уже прибыли, расположились в своих покоях и с минуты на минуту прибудут к началу пира.

— Запасла мне парочку свиных вырезок и куриных ножек?

Вивьен слегка вздрогнула, выбравшись из своих мыслей и повернув голову. Рядом с ней стоял Ровир, сдержанно улыбаясь и наслаждаясь приятным предвкушением, витающим в воздухе. Он и сам к подобным мероприятиям не привык. Для него все было в новинку, как и для всех присутствующих гостей со стороны Олдолиуса.

Печально, что люди не были знакомы с банальными радостями жизни.

Однако Вивьен, которая подобным образом жила в Нью-Йорке от недели к неделе, особого энтузиазма не испытывала. Мысли ее были заняты другим. Главные гости по-прежнему не прибыли.

— Для тебя я приберегла целого молочного поросенка, — мастерски переключилась она, одарив его самой теплой улыбкой, на которую была способна.

Ровир просиял, закивав головой, и сказал что-то еще, но Вивьен его не услышала. Она без конца думала, какая же будет дочь Сантьяго Великодушного, и удастся ли ей при первом же знакомстве растопить сердце Аластора. Или она напрасно беспокоится, и думать стоит лишь о том, как несчастная девушка лишится жизни, едва разделив с королем ложе в первую ночь после заключения фиктивного политического брака.

Вивьен глубоко вздохнула, стараясь успокоиться. Ее несказанно радовало, что она здесь не одна, а вместе с Ровиром. Селестине в любом случае путь в зал был заказан. Она руководила кухней и была далека от этого мира невиданной роскоши. Ее бы все равно никто сюда не впустил, но она и не особо рвалась.

Уолли чуть ближе двинулась к мощному торсу Ровира, когда один из представителей приближенных короля попытался подступиться к служанкам с похотливыми намерениями. Рыцарь сделал шаг вперед и одним взглядом приковал пьяного болвана к месту, на что тот выругался и побрел в другую часть зала.

Вивьен одними губами выразила Ровиру благодарность, на что тот коротко кивнул. Между ними образовалось некоторое подобие дружбы, бесконечно далекой от той, что связывала Вивьен и Аластора.

Ровир был скуп на слова, но верен своей клятве. Он неоднократно проводил воспитательные беседы с другими рыцарями, порой прибегая к физической силе, когда кто-либо пытался подступиться к телу Мисси со своими убогими намерениями. Ровир помогал ей выжить в стенах этого замка, в то время как она снабжала его едой, не прописанной в расходах на приближенных Аластора.

Взаимовыгодная дружба вполне себе в духе Олдолиуса.

Вивьен хотела заговорить с Ровиром, чтобы скоротать время, но вдруг застыла, когда массивные двери открылись, и объявили о прибытии гостей из Альдегира. Уолли сделала небольшой шаг вперед.

Саньяго Великодушный производил впечатление человека, который занял престол в своем королевстве после того, как его единогласно избрал народ. Он был невысоким, относительно плотным мужчиной с густой, аккуратно подстриженной бородой и добрыми зелеными глазами. Он вел рядом с собой дочь, вытянув вперед руку.

Аластор подавил горький вздох, когда девушка вошла в зал вслед за отцом и взяла его за руку. В солнечном сплетении короля затрепетало, словно птица, бьющаяся в клетке, пыталась выбраться на свободу. Взглянув на дочь Сантьяго, Аластор окунулся в прошлое, в свои восемнадцать лет.

Он заново вернулся в дом на отшибе с молчаливой молодой хозяйкой, которая подарила ему любовь, в которой он так нуждался. Женевьева выглядела совершенно также. Зелень глаз едва была заметна под бежевой вуалью, покрывающей голову, темные короткие волосы едва касались плеч. Аластор затаил дыхание от осознания. Та девушка умерла двадцать четыре года назад, столько же лет сейчас Женевьеве.

Быть может, Терралус и не слишком может быть жесток? И он вернул Аластору первую любовь, которую тот не успел спасти. Король судорожно вздохнул, глядя на плывущую к нему девушку. Он ощутил, как глаза намокли, но тут же взял себя в руки и, что не свойственно для него, улыбнулся идущей ему навстречу судьбе.

Вивьен задохнулась, ощутив боль в груди.

Женевьева не шла, она плыла по залу. Роскошное платье в пол подчеркивало стройный стан с правильными формами полностью сформировавшейся девушки не старше двадцати четырех лет, не показывая ничего лишнего. Никакой вульгарности, сплошная элегантность.

Короткие темные волосы принцессы были завиты в крупные волны с скрыты под бежевой вуалью. Девушка источала уверенность волнами, держала спину прямой. Зеленые глаза светились добротой, кротостью и ясным умом. И ее радужки сияли.

Сияли, когда она смотрела на Аластора.

Уолли не верила своим глазам. Женевьева была сильно похожа на Вивьен в ее настоящем мире. Сокрытая под личиной голубоглазой простушки, сущность реальной Вивьен взвилась от несправедливости. Судьба смеялась ей в лицо.

Вивьен перевела взгляд на Аластора. Тот стоял посреди зала и, точно завороженный, глядел на Женевьеву тем самым взглядом, о котором столько раз мечтала Вивьен. Не Мисси, а именно Вивьен. Аластор видел в ней кого угодно, но не женщину. И в это самое мгновение Уолли поняла, что король видел в предполагаемой жене именно ее.

Женщину.

Вивьен воспылала ненавистью.

Это на нее он должен так смотреть! Это ей он обязан дарить свое восхищение! Ей, Вивьен! Не той глупышке с кухни по имени Мисси, которую Аластор бы и не заметил никогда. Если бы не острый ум Вивьен, если бы не ее грамотность, острый язык и способность понимать мужчин, Мисси так и осталась бы для него лицом в толпе служанок. Возможно, она бы даже не пережила первой недели в качестве его новой обслуги и отправилась на виселицу, как все предыдущие жалкие простушки.

Вивьен ощутила, как по пищеводу прокатилась лава, окрашивая ее щеки алым румянцем. Ревность взорвалась шашкой динамита внизу живота, причинив чудовищную физическую боль, поразившую иглами все тело.

Ровир, до этого лишь на мгновение восхитившись предполагаемой пассией своего покровителя, обернулся к Вивьен и замер, моментально распознав чувство, которое нет необходимости объяснять на словах. Он понял, что Мисси горячо и глубоко влюблена в своего короля. Рыцарь сжал губы и наклонился к уху девушки.

— Если горит на языке правда, ее нужно сказать.

Вивьен дернулась, от лица девушки отлила вся кровь.

Она в который раз почувствовала страшную уязвимость в этом мире. Одно дело, когда эмоции Мисси распознавала Селестина, которая вырастила ее с пеленок, и совершенно другое, когда обычный рыцарь, далекий от понимания женщин и всю свою жизнь посвятивший служению королю, увидел с первого мгновения то, что творилось у Вивьен на душе.

Уолли дрожала и заставляла себя отвести взгляд, но у нее не получалось. Она пожирала глазами силуэт Женевьевы, которая скромно присела в реверансе Аластору и протянула руку, на тыльной стороне которой он оставил долгий поцелуй. Вивьен затрясло. Ничего подобного она в жизни не испытывала.

Аластор поднял бежевую вуаль и заглянул в глаза Женевьевы, от которых исходил тот самый свет, который он так долго искал. Это были глаза немой девушки из одинокого дома в пустынном поле. Только грусти в них не было, была жажда к жизни. К жизни, любви и к самому королю. Аластор почувствовал себя на мгновение уязвимым, но впервые не придал этому значения.

Начать сначала. Вернуться к истокам. Позволить человеку прижаться к собственной жизни, взять его руку в свои, поцеловать, прижать к себе, ощутить тепло, которое было утеряно слишком много лет назад. Аластор снова почувствовал себя восемнадцатилетним мальчишкой, который впервые влюбился, был с женщиной и верил, что его воздушные замки твердо стоят на земле.

В этом проснувшемся воображении дома его ждали мать и сестра, Дуглас был жив и его семья тоже, а немая девушка дождалась его у ярко пылающего в печи огня и протянула руку, потому что приняла решение жить дальше.

Жить. Просто жить.

От осознания свалившегося на него счастья Аластор взял в обе руки ладонь Женевьевы и прикоснулся к тыльной стороне губами, не сводя с нее яркого взгляда. Щеки девушки окрасились румянцем. Аластор впервые в жизни обратился с внутреннем молитвой к Терралусу.

Он был благодарен. Благодарен, что Мисси донесла до него: чудо возможно.

— Женевьева, я хотел бы познакомить вас с человеком, который стал рычагом для нашей встречи, — посмотрел он ей в глаза. — Я очень благодарен ей, это моя служанка, ее зовут Мисси и…

Аластор заметил, как светлые волосы Мисси хлестнули стоящего рядом, и девушка убежала из зала. Искренне извинившись, Аластор ровным шагом, не привлекающим внимание, двинулся по залу следом за ней.

Сорвавшись с места, Вивьен прошла вдоль дальней части зала и убралась прочь, хватая ртом воздух. Она не могла надышаться, не хватало кислорода. Опустив руку на стену, Вивьен плелась в бреду, чувствуя звон в ушах. Грудную клетку сдавило тисками.

Она не могла сконцентрироваться, тело било дрожью. Перед глазами Вивьен стоял образ утонченной особы Женевьевы, которой ей в этом мире никогда не стать. Служанка и король. Здесь не на что было даже рассчитывать. В глазах Аластора она по-прежнему была смышленой девчонкой, которую ради забавы и интереса стоило оставить в живых.

Девчонкой, которая носила ему еду, читала перед сном и напевала мотивы песен из своего детства. Девчонкой, не способной покорить такого человека, как Аластор. Вивьен безбожно проигрывала в этом мире. Судьба сдала карты так, что наказанием Вивьен стала жизнь, прямо противоположная той, что она имела в своем мире.

Так нечестно.

— Мисси!

Вивьен остановилась, резко обернувшись, когда услышала знакомый голос. Галерея была залита лучами уходящего солнца. В ней не было никого, кроме нее и человека, который шел ей навстречу в плаще с красной подкладкой, развевающейся за спиной.

Уолли с дрожью втянула в легкие воздух. Аластор шел к ней, оставив за закрытыми дверями шумного зала всю толпу гостей, свою предполагаемую жену и ее отца, который уже припас заранее свадебный подарок в виде двадцати пяти тысяч душ своего войска. Он оставил все и шел к ней.

Вивьен вдруг поняла, что Ровир прав. Если горит на языке правда, нужно ее сказать.

— Мисси, я…

— Я не Мисси, Аластор! — воскликнула она, почувствовав, как бешеная страсть взорвалась в ней шашкой динамита. — Я не Мисси! Меня зовут Вивьен!

Аластор непонимающе нахмурился, остановившись перед ней на расстоянии двух шагов. Вивьен протянула вперед руки и сжала запястья Аластора, ощутив наконец то самое прикосновение, о котором так часто грезила. У него были горячие и сухие руки. Первый и последний раз она прикасалась к ним в первую ночь их знакомства, когда Аластор помогал ей отрезать шторы.

Король сжал челюсти и попытался вырвать руки, но Вивьен не дала ему этого сделать.

— Я скажу тебе всю правду, я не могу больше молчать, — горели в ней слова. — Я не из этого мира, я не Мисси. Я — Вивьен Уолли, мне двадцать шесть лет, я из Нью-Йорка! И я… Черт возьми, я…

Вивьен давилась словами, которые никогда и никому не говорила. Слезы жгли ей глаза.

— Я люблю тебя, — наконец созналась она. — Я люблю тебя, Аластор!

— Мисси, ты сошла с ума, — вырвал руки Аластор, сделав шаг назад.

Вивьен умоляюще на него посмотрела, изломив губы в плаксивом оскале.

— Аластор, пожалуйста, — взмолилась она. — Поверь мне, я лишь в ее теле, — указала она на себя. — В теле этой девчонки! Как, по-твоему, я обучилась грамоте? Твой рыцарь? Он лишь читал Мисси, но сам ничего ее не учил. Откуда я столько знаю обо всем вокруг? Откуда у меня способность связно выражать мысли? Аластор, послушай меня, молю! Я — Вивьен! Вивьен Уолли, — била она руками себе в грудь. — Поверь мне!

Аластор смотрел на нее так, словно она для него умерла. Глаза короля почернели, во взгляде читалась такая страшная ненависть, которую Вивьен в жизни своей никогда не встречала. Король скривил губы.

— Ведьма, - процедил он. — Проклятая ведьма, ты меня околдовала!

Вивьен дернулась, как от пощечины. Слезы застыли на щеках.

— Аластор, я…

— Я знал, что ты что-то скрываешь, я чувствовал! Стража!

— Аластор, умоляю тебя, — потянулась она к нему.

— Прочь, ведьма! Стража!

Вивьен не могла поверить глазам, не могла принять за правду то, что с ней происходило. Лязг доспехов заполонил коридор галереи, земля ушла из-под ног. Ее резко схватили за руки, заломив их за спину, но боли физической Вивьен не чувствовала, поскольку душевная забивала в гроб ее состояния последние гвозди.

— В темницу ее, — бросил Аластор, с ненавистью посмотрев ей последний раз в глаза. — На рассвете повесить всем в назидание. Это ведьма! — ткнул он пальцем в ее сторону. — Ведьма, которой больше не удастся никому запудрить голову!

Вивьен судорожно вздохнула и закричала. Один из рыцарей с силой ударил ее в бок, и крик Уолли на мгновение оборвался. Ее волокли вдоль галереи под сгущающиеся сумерки, и она вновь закричала. В бессвязных воплях едва можно было различить имя короля и бесконечные просьбы поверить.

Вивьен снова и снова выворачивалась и звала Аластора, пока тот удалялся в сторону зала, и его кровавая подкладка мантии без конца мелькала в последних лучах уходящего солнца.

08.

Вивьен едва успела выставить вперед руки, когда ее с силой бросили в темную комнату, каменный пол которой источал едкий запах щелочи и экскрементов. Локти обожгло сильной болью. Железный замок лязгнул, погрузив все вокруг в еще больший мрак.

Уолли часто заморгала, чтобы глаза привыкли. Ее бросили в камеру, настоящую камеру в подземелье замка, источающую жгучую ауру смерти и безысходности. Не с первого раза поднявшись на ноги, Вивьен бросилась к маленькому окошку, стараясь хоть что-то увидеть в коридоре. Страх сковал внутренности.

Вивьен не могла поверить, что это все происходило с ней. Аластор назвал ее ведьмой и бросил в подземелье, назначив ей день смерти завтрашним утром на виселице, которой она, на словах, ни капли не боялась. Сейчас Вивьен поняла, как сильно ей страшно.

Однако не за себя. Она нарушила слово, данное Селестине. Потеряв дочь морально, кухарка молила Вивьен, чтобы та сохранила ее тело и нашла способ уйти в свой мир, освободив разум ее маленькой девочки.

Селестина неоднократно ее предупреждала, и что теперь? Вивьен была в клетке разума, а физически была замурована в темнице не она. Она-таки сделала то, чего так боялась Селестина: довела Мисси до петли на помосте из-за своего не в меру длинного языка. Вивьен понимала, что все случившееся — ее рук дело.

Теперь она не просто потеряла все то, что кропотливым трудом отстраивала во взаимоотношениях с Аластором. Она подвела к гибели целое королевство, потому что оступилась, повелась на свои эгоистичные порывы и захотела получить то, что было для нее под запретом.

Как дитя, дорвавшееся до сладкого, Вивьен поступила подло, поставив все под угрозу, потому что страстно желала выглядеть в глазах Аластора так, как выглядела Женевьева. Без конца презирая поступки короля, совершенные им при жизни, Вивьен не замечала бревна в своем глазу и отрицала очевидное.

В своем мире с мужчинами она поступала также, как Аластор со своими подданными и войском. Без конца выставляя на пьедестал свои желания, они оба забывали про потребности, чувства и нужды других.

Вивьен опустила сжатый кулак на грудь и зажмурилась, пытаясь навредить себе физически, только бы усмирить гулко долбящую душевную боль, царапающую ребра грудной клетки изнутри. Она громко всхлипнула, но это только сильнее разбудило в ней чувство вины, которое до последнего отказывалось просыпаться.

— Ты уже здесь?

Всхлип Вивьен оборвался. Она подняла голову, резко смахнув с щек горячие слезы, и медленно начала идти в сторону небольшой дыры в стене размером с кулак, которая позволяла увидеть своего соседа по несчастью.

Уолли опасливо заглянула в дыру, склонив в сторону голову. По ту сторону стены стояла старуха с белыми, как снег, волосами и печальными карими глазами, утопающими в глубоких морщинах. Вивьен подошла ближе, в очередной раз не опасаясь возможных последствий.

— Кто ты? — негромко произнесла Уолли.

Женщина слабо ухмыльнулась.

— Я — это ты, — печально произнесла она. — Только из другого мира.

Вивьен судорожно вздохнула, отступив назад, и замотала головой.

— Это невозможно, — одними губами произнесла она.

— Возможно, — кивнула старуха, подобравшись к дыре ближе. — И ты сама это знаешь, верно?

***

Аластор метал гром и молнии, пока шел вдоль коридора в сторону зала, где проходило празднование знакомства, которое должно было перейти в бракосочетание. Отбросив плащ с красной подкладкой в сторону, король резко открыл дверь и ворвался в зал, напугав всех присутствующих. Музыканты смолкли, оборвав композицию на скулящей ноте, гости затихли.

Аластор стоял посреди зала и смотрел в испуганные зеленые глаза Женевьевы. То, что всего пятью минутами назад казалось ему подарком самого Терралуса, теперь видится ему настоящим проклятием. Он пустил в свое королевство черную магию, позволил ей проникнуть на свои землю и затуманить разум. Немая девушка мертва уже двадцать четыре года. Как бы Аластор ни полюбил ее тогда, с того света не возвращаются.

Его мать и сестра погибли в день, когда Аластор забрали в Молниер. Дуглас убит на поле боя, его семья сгорела заживо в доме, где он вырос. Богатое воображение снова ничего для него не значило. Аластор был зол на Мисси за то, что та заставила его поверить, будто что-то можно вернуть.

Что-то можно исправить.

Обманом служанка внушила ему, что следует впустить Женевьеву и Сантьяго на территорию Олдолиуса. Это все колдовство. Она ведьма! Самая настоящая ведьма! Аластор заставил всю ненависть подняться в своем сердце и затопить его, чтобы снова посмотреть на Женевьеву. Ему запудрили мозги, теперь он сомневался и в собственном зрении.

— Свадьбы не будет, — громогласно заявил он, посмотрев Сантьяго в глаза. -— Возвращайтесь в Альдегир, завтра до полудня покиньте мое королевство!

Женевьева поджала губы, сохранив достоинство. Что бы ни произошло там, за закрытой дверью зала, ведущего в галерею, принцесса видела, как поменялось лицо Аластора. Именно этот взор порой навещал ее во снах и вынуждал проснуться в холодном поту задолго до того момента, как она вообще узнала о существовании Олдолиуса.

Еще в детстве Женевьева видела сны, в которых мужчина с черными волосами и темными, как ночь очами, просил ее вернуться к нему. Она не понимала, как такое возможно, и кто он такой, и только в этом году сны прекратились, а душа словно сорвалась с цепи. Сорвалась и стремилась на другой берег океана, сюда, в Олдолиус.

Женевьева не понимала, что сделала не так. Аластора она совершенно не знала, но могла сказать уверенно, что он не мог не почувствовать того, что испытала она. Это взаимное притяжение было видно в их глазах. Словно два атома, без конца дрейфующих во вселенной жизни, они наконец столкнулись, отыскав друг друга.

Аластор больше не произнес ни слова и вышел прочь из зала, не обернувшись. Король не мог принять факт колдовства, с которым столкнулся. Его била дрожь от осознания собственной глупости. Как мог он так доверчиво себя повести по отношению к обычной служанке, позволить ей быть ближе так часто и открыть ей свое прошлое.

Он сам себя подставил. Он сам сделал так, чтобы стать уязвимым. Однако Аластор так устал.

Так смертельно, дьявольски устал. Постоянно держать ухо востро, ни с кем не сближаться, быть одному, нести свою ненависть из прошлого, как знамя, и не замечать, что на деле — это уже далеко не символ, чтобы двигаться вперед, а обычный грязный мешок, смердящий смертью, от каждого последующего шага с которым все меньше остается сил.

Аластор вернулся в свои покои и расстегнул две пуговицы рубашки у горла. Ему нечем было дышать. Солнце еще не зашло, поэтому открывать окна он не видел смысла. Король задыхался в пахнущей духотой и свечным воском комнате и истерично дышал, тщетно пытаясь прогнать из головы картинки прошлого.

Шрамы на спине полоснуло фантомной болью, напоминающей о годах, проведенных в Молниере. Аластор стиснул зубы, с силой ударившись спиной об стену, чтобы очередное физическое насилие заглушило боль, которую принесли с собой призраки из его детства. Перед глазами Аластора стояла немая девушка с зелеными глазами и короткими волосами, в голове короля все крутились слова, которые он сказал ей в момент последней встречи: «Ты пойдешь со мной?»

Ее робкая улыбка, наполненные слезами глаза. Она знала, что уже мертва внутри. Ее душу выпотрошили и уничтожили вместе с семьей и не рожденным ребенком, которого она ждала сильнее всего на свете. Девушка отдала Аластору последние крупицы своего тепла, чтобы тот не сдавался и двигался вперед, а он даже не знал ее имени.

Девушки, которую он впервые в жизни полюбил и так и не смог забыть. Девушки, душа которой пришла в его жизнь в неправильное время и неправильном месте. Он не просто потерял ее в тот дождливый вечер, он лишился той части себя, которая уже никогда не сможет быть подвержена восстановлению, если только сам Терралус не сжалиться, и не подарит ему возможность вновь увидеть ее из плоти и крови на этой земле. Она была той самой недостающей частью его самого, как и он ее.

В дверь один раз постучали. Аластор не ответил, потому что знал, кто это был. Дверь тихо открылась, лязгнули доспехи.

— Мой король, — услышал Аластор голос за своей спиной. — Что прикажете сделать?

Аластор тяжелым взором глядел на темные шторы, через грубые стежки которых едва просачивался треклятый солнечный свет. Он намеренно оставил все так, как в первую ночь знакомства с Мисси. Хотел, чтобы иногда лучи пытались пробиться. Он даже думал снять шторы окончательно, теперь этого никогда не будет.

Сегодня Аластор на миг поверил в то, что он смог обмануть саму судьбу. И Женевьева — и есть та самая девушка из одинокого дома, которая пришла к нему сама с другого берега океана, потому что в ту ночь их прощания последовать за ним не могла. Эта иллюзия была разрушена беспощадно, когда Мисси, глядя на него совершенно чужими глазами, сообщила о том, что она — не та, за кого себя выдавала.

Служанка была ведьмой, подарившей ему пустые надежды.

— Избавься от нее.

Дверь покоев закрылась через пару секунд после сказанной фразы.

Ни на кого нельзя рассчитывать, вновь осознал Аластор. Ни на кого, кроме себя.

К этому же выводу пришла Вивьен.

Она громко сглотнула, задержав дыхание. Морщинистая кожа почти пугала. В чужих глазах Вивьен пыталась отыскать что-то знакомое и, что самое ужасное, она находила. Где-то в глубине карих старческих радужек Уолли увидела себя, и это открытие напугало ее до ледяных мурашек вдоль позвоночника.

— Тебе нечего бояться, но ты должна знать, что здесь происходит.

Вивьен обхватила себя руками, пытаясь нормализовать дыхание, но у нее никак не получалось. Женщина убрала за уши белые, точно снег, волосы и заглянула Вивьен в самую душу. Парадокс был в том, что чем пристальнее она на нее смотрела, тем меньше Уолли боялась. Старая женщина ей не враг.

Она была, скорее, другом поневоле.

— Меня зовут Вивьен, — начала она, — но здесь, в Олдолиусе, я нахожусь в теле Олейны. Она была служанкой с кухни, одной из послушниц Селестины, которую та однажды не застала на месте, — старуха облизнула губы. — Ты наверняка заметила, что кухарка смирилась с тем, что девчонки с кухни пропадают бесследно в юном возрасте. Она больше не терзает свою душу излишним состраданием, верно?

Вивьен сглотнула.

— Да, — с тихим ужасом согласилась она. — Селестина говорила, что многие ее воспитанницы исчезли.

Женщина кивнула.

— Так вот, я не первая, — продолжила она. — И далеко не последняя…

Старуха тяжело вздохнула, ее глаза заволокло слезами.

Эта Вивьен прибыла сюда из мира по зову мужского голоса, прозвучавшего после дивного пения из фонографа, который она обнаружила на кладбище забытых вещей в одной из ячеек заброшенной станции, когда ту распорядились уничтожить.

Она родом с планеты Протогон, родилась и выросла в закрытом секторе поселенцев, в двенадцатом поколении своей родословной. О существовании этой планеты никто не знал, что в который раз подтверждало страшную гипотезу существования параллельных миров, в котором находились копии душ реальных людей.

Женщина из параллельного мира поведала Вивьен свою историю, и с каждым новым словом та все сильнее чувствовала чудовищную дрожь в теле. История повторялась. Она рассказала о том, что, проснувшись в теле Олейны, была в смертельном ужасе, но приняла со временем положение вещей и пыталась понять, как ей вернуться домой.

Ее назначили служанкой Аластора, но с Селестиной она близка не была, поэтому пришла к выводу о возможном выходе самостоятельно, долгие месяцы собирая по крупицам информацию. Вивьен с планеты Протогон искала фонограф по всем закуткам королевства, но так его и не нашла, поэтому бросила эту затею, чтобы спасти Олдолиус от гибели, пытаясь переубедить Аластора идти с войной на Молниер и взять в жены Женевьеву.

Однако судьба в который раз распорядилась так, что чувства сыграли слишком злую шутку, и она решилась признаться Аластору в том, кто она такая и откуда пришла. Король счел ее ведьмой и бросил в темницу, приговорив к смерти. Лишившись благосклонности человека, от которого напрямую зависела ее жизнь, Вивьен из Протогона столкнулась со страшной реальностью, в которой находилась. Она начала стареть с немыслимой скоростью.

Счетчик ее жизни начал отмерять годы ее жизни часами и минутами.

— Олейне было двадцать лет, Вивьен, — сглотнула старуха. — Я нахожусь здесь один день.

Вивьен замотала головой. Это невозможно. Этого просто не может быть.

— Ты меня разыгрываешь…

— Считаешь? — совершенно серьезно задала она вопрос. — Посмотри на свою руку.

Уолли поднесла к глазам тыльную сторону ладони и долго смотрела на дрожащие пальцы. Прямо на глазах кожа теряла свою эластичность, морщины медленной паутиной начали опутывать фаланги пальцев.

— Это неправда, — в ужасе просипела Вивьен.

— Время здесь течет иначе, — неумолимо продолжала старуха. — Я знаю, что он сделал после того, как бросил меня в темницу. Я знаю, что это повторялось до меня. И знаю, что это случится и с тобой.

Вивьен не верила ни глазам, ни ушам. Информация обрушилась на нее лавиной и никак не выстраивалась логически. Как же так случилась, что Вивьен в теле Олейны прожила всю эту жизнь, но здесь находилась всего один день? Это совершенно невозможно, в голове не укладывалось.

Аластор так и не смог отдать приказ, чтобы убить Олейну, к которой привязался за долгие месяцы и по-своему полюбил, а наутро следующего дня разорвал помолвку с Женевьевой и пошел в атаку на Молниер.

— Он видел во мне дочь или сестру, — посмотрела ей в глаза Олейна, — но не женщину. Он никогда не видит в служанках женщин. Он ищет в юных девушках погибшую сестру Люси, о которой он точно тебе рассказывал, или дочь, которую всегда хотел, но по воле случая отцом которой так и не смог стать.

Олейна сглотнула.

— Я расскажу тебе, что случилось потом...

Аластор умер в бою от клинка короля Молниера, самого жестокого и ужасного правителя всех королевств. Перед смертью Аластор, упав на колени, взывал о помощи к человеку, которого любил. Множество параллельных миров сошлись в одной точке именно здесь, поэтому цикл завершался снова и снова и начинался вновь, вытаскивая из параллельных миров родственную душу, чтобы та снова вернулась и вновь попыталась исправить то, что из раза в раз происходило.

Спасала Аластора от неминуемой гибели.

На этот раз в Олдолиус проникла душа Вивьен Уолли из Нью-Йорка.

— Дело не в служанках, — не своим голосом произнесла она, — дело в нас.

Руки похолодели, ледяной мороз пробежал по телу.

— Та немая девушка, — посмотрела в глаза старухе Уолли. — Девушка, которая умерла на могиле своего ребенка и не смогла пойти с Аластором, как бы сильно ни хотела. Она была связана в этом мире с родными, но душа ее стремилась к Аластору.

Старуха кивнула.

— Она не безымянная, — наконец отозвалась Олейна. — Немую девушку звали Вивьен.

Это была тринадцатая Вивьен, которая запустила очередную петлю времени. Все ее предшественницы застряли в этом мире, не смогли исправить цепочку событий и больше не вернулись домой, погибнув в этих темницах от чудовищно быстрой старости, которую невозможно было остановить в силу неизвестных никому из них обстоятельств.

Петля времени срабатывала из раза в раз после смерти Аластора и падения королевства, затягивая в Олдолиус все новые и новые копии душ Вивьен и запуская заново события, которые начинались с того самого рокового утра, когда королю назначали новую служанку.

Никто не знал, почему все это случилось, не понимал, как разорвать этот порочный круг, не мог найти выход и не догадывался, почему так срабатывала временная петля. Почему копии души Вивьен не поддавались всеобщей амнезии и погибали в одиночестве здесь, в темнице, в путнице секунд и минут, проживая в темноте один день, в то время как в мире вокруг время текло совершенно иначе.

— Знала бы я с самого начала, что так будет, не послушала бы непрошеного совета и смолчала, — покачала головой старуха. — Вон там, за стеной, — указала на соседнюю камеру женщина, — умерла моя предшественница. Для меня прошло не больше пяти часов, а она уже даже не похожа на человека, одни кости. Ее звали Дакота.

Вивьен Уолли ощутила прилив страшной усталости, смешанной с ужасом, и в очередной раз бросила взгляд на руку. Кожа старела прямо на глазах. Вивьен ощущала, как тело Мисси теряло свою физическую выносливость. Господи. Так не должно быть. Она не могла умереть вот так, здесь, в одиночестве!

Это просто нечестно. Это неправильно!

Вивьен почти смирилась с неизбежностью положения и захотела поддаться страшной тоске, бросившись коленями на каменный пол, как вдруг резко замерла, уставившись перед собой. Она вновь прокрутила в голове последние слова Вивьен из Протогона и уставилась на старуху совершенно потерянным взглядом.

— Ты послушала непрошеного совета? — спросила Вивьен.

Женщина согласно кивнула.

— Тебе кто-то сказал, что стоит признаться? — не своим голосом спросила она.

— Да, но смысл я восприняла по-своему, — пожала плечами Вивьен из Протогона. — Я полюбила Аластора, но он все равно не видел во мне женщину, как я уже говорила. Только ребенка, девчонку без имени и статуса, которую и полюбить сумел только в качестве дочери. Я хотела, чтобы он увидел меня, Вивьен, — покачала она головой, поджав губы, — а не Олейну — безымянную служанку с кухни.

Уолли бросилась к стене, чем напугала Вивьен из Протогона.

— Кто сказал тебе признаться?

— Он не имел в виду это, — тут же начала защищать безымянного советчика старуха. — Это была моя вина.

Вивьен почти рыкнула.

— Кто?!

— Ровир, — почти испуганно ответила она. — Ровир — правая рука Аластора, его личный рыцарь.

Уолли резко выдохнула, почувствовав, как по коже пробежали ледяные мурашки, и погрузилась в воспоминания.

Ровир с первой встречи произвел на нее впечатление человека, который определенно знал свое место при дворе короля и никогда не пытался вставить палки в колеса судьбы. Он был человеком слова и чести, пусть его внешний вид порой и говорил об обратном. Суровый взгляд, резкие черты лица, густые темные брови и редко мелькающая на устах улыбка.

Он был высоким и широкоплечим мужчиной, на службе при дворе провел все сознательные годы, воспитан был, по его словам, с пеленок в военной дисциплине, но никогда не жаловался ни на жизнь, ни на свое положение в целом.

Ровир первый заговорил с ней, когда она подошла к покоям короля тем утром, которое стало отправной точкой ее пребывания в этом мире. Он согласился помочь ей выжить, а плату попросил за это совсем никчемную: дополнительный завтрак, не прописанный в запасах на приближенных короля, потому что сам он не доедал.

Он был самым настоящим рыцарем, который держал слово, данное Вивьен, потому что сам считал его клятвой. Ровир неоднократно спасал Вивьен от лап других рыцарей, которые приставали к служанкам и нередко доводили их так, что больше девушки в стенах замка не появлялись. Жизнь женщины совершенно не ценилась в Олдолиусе, и все немногочисленные мужчины прекрасно об этом знали.

Если молодая девушка внезапно исчезала, о ней больше не говорили, не задавали никому вопросов, забывали о ней так быстро, словно ее никогда и не было. Особенная тишина в такие моменты царила среди женщин. Они знали, что молчание это вязко и пахнет смертью, но ничего не предпринимали.

Они боялись. Они знали, что эта тишина унесла жизнь одной из них, но не их собственную. У каждой из них был еще один пережитый день.

Дотянуть до двадцати пяти казалось роскошью, оставить после себя дочь — подарком, сына — бесценным даром. Даром, который отнимался от груди матери и был заведомо собственностью короля. Даром, который пополнит ряды войска после обучения и отправиться на смерть, как все остальные. Иного пути попросту не было.

Олдолиус прогнил изнутри, и процесс этот был необратим.

Однако во всем этом мраке были такие люди, как Ровир. Свет среди беспроглядной мглы.

Вивьен говорила среди приближенных только с ним и Селестиной, ограничиваясь молчаливым приветствием с прочими. Ровир больше не спрашивал ее о том, что делал король в момент, когда она уходила, не расспрашивал, почему она так долго бывала в его покоях. Мудрый рыцарь словно и сам все понимал, но никогда не предпринимал попытки как-то помешать ей или остановить. Складывалось впечатление, будто он наблюдал.

Осторожно, внимательно и тихо выжидал подходящего момента.

Вивьен не могла поверить, что она сейчас допустила в свое сознание такую мысль. Она доверяла Ровиру все эти месяцы. Доверяла настолько, насколько позволяли обстоятельства. Однако совпадение казалось ей не таким простым. Вивьен нахмурилась.

— Как сюда попала Дакота? — напряженно задала вопрос Уолли.

— Тоже призналась Аластору, — ответила старуха. — Только в своих чувствах, а не в том, откуда она.

— Она знала, что это запрещено?

— Знала, но…

Вивьен из Протогона замолчала на полуслове, уставившись перед собой. Уолли подошла ближе к стене, почувствовав в воздухе напряжение.

— Но?..

Карие глаза старухи, охваченные ужасом, сверкнули в полутьме.

— Она призналась, потому что ей сказали не держать чувства при себе.

Уолли вся сжалась. Страшная догадка пронзила ее насквозь.

— И это был…

Громкий хлопок двери прогремел гулким эхом на все подземелье.

Вивьен вздрогнула всем своим существом. Послышались неторопливые шаги, сопровождающиеся лязгом доспехов. Страх очнулся с неистовой силой, запустив инстинкт самосохранения на полную мощность. Старуха скрылась в своей камере, пропав из поля зрения Вивьен.

Уолли с невероятной скоростью начала шарить руками по всем доступным поверхностям, в поисках средства для самозащиты. Шаги приближались. Вивьен часто и поверхностно дышала, обшаривая мокрые, пахнущие мхом стены в сумасшедшем темпе. Ничего не отыскав, она бросилась к деревянному и рассохшемуся от вечной сырости каркасу, представляющему из себя постель, приваренную к стене двумя цепями.

Получив несколько заноз, но не обратив на это внимания, Вивьен наконец коснулась чего-то гладкого и холодного. Надежда вспыхнула. Это был гвоздь. Шаги были все ближе. Счет был на секунды.

Приложив неистовое количество сил, подпитываемых адреналином, Вивьен вынула его из каркаса и сжала ржавый длинный гвоздь в правой ладони, спрятав кончик под рукавом платья. Сделав два нервных шага на негнущихся ногах к стене, Вивьен вжалась в нее и затаила дыхание.

Шаги стихли, лязг доспехов прекратился.

Тишина висела густым и тяжелым облаком всюду, оседая на плечах липкой коркой. Вивьен с ужасом всматривалась в темное окошко в двери, чувствуя всеми фибрами души, что неизвестный остановился по ту сторону. Всюду пахло смертью. Смердело так, что хотелось рукой заткнуть себе нос.

Секунды тянулись бесконечно, как вдруг…

— Мисси?..

Знакомый шепот показался почти криком, на миг оглушив. Вивьен почувствовала себя так, словно для нее открылся резервный запас кислорода. Судорожно выдохнув, она бросилась со всех ног к двери и выглянула в окошко, почти сразу различив в полутьме знакомые черты лица.

— О, Господи, — вырвалось у Вивьен, — ты пришел. Слава Богу, ты здесь!

— Мисси, ты в порядке?

— Я… — Вивьен запнулась, — да. В порядке. Боже, как я рада, что ты здесь! Помоги мне, — взмолилась она. — Помоги мне выбраться отсюда, прошу!

Рыцарь подошел ближе, и Уолли, увидев его лицо, невольно отпрянула, испугавшись до глубины души. Ровир стоял перед ней собственной персоной, но во взгляде рыцаря не было ни капли участия, ни грамма сострадания. Он смотрел на нее со смесью презрения и ненависти, не скрывая ни того, ни другого.

— Нет, не помогу, — ледяным тоном произнес он и, помолчав, выплюнул: — Вивьен.

Бога здесь нет и никогда не было, а Терралус был слишком занят, чтобы услышать мольбы девчонки из другого мира.

09.

Ровир наслаждался искрами истинного страха очередной Вивьен, заточенной в теле безымянной служанки. Глядя на эту девчонку, он гадал, какую же версию занесло в Олдолиус в этот раз, и когда же наконец этот бесконечный поток иссякнет. Он не может быть бесконечным, верно?

Видит Терралус, он смертельно устал проходить это из раза в раз, но, откровенно говоря, такое положение вещей его со временем начало вполне устраивать. Копии душ из параллельных миров совершенно точно не бесконечны, а Ровир по жизни отличался титаническим терпением.

Он родился при предшественнике Аластора в полной, что огромная редкость, семье. У него не было сестер, только два старших брата. Ровир в семье был самым младшим. Отец его вытянул счастливый билет и для себя, и для своей семьи, когда оказался на службе в королевском замке. Иметь семью дворцовым рыцарям не возбранялось, только навещать родных можно было не чаще раза в месяц.

Отца Ровира это устраивало, потому что он отличался сложным характером и вспыльчивым темпераментом. Он предпочитал один раз в месяц любить и оберегать жену, скопив в себе по крупицам за месяц нежные чувства, чем жить в браке под одной крышей каждый божий день и колотить свою супругу, потому что мужского общества не хватает.

Он неоднократно видел подобное отношение к женщинам от немногочисленных мужчин, вышедших в отставку после пятнадцати лет службы на королевство. Бывшие вояки только и делали, что изменяли женам, плодили бастардов и спивались в кабаках, потому что не видели цели дальнейшей жизни после череды бесконечных воин, которые подкосили их душевный покой.

Отец Ровира порой ловил себя на мысли, что мог бы стать таким человеком, но держал себя в руках, отрабатывал удары на голодранцах, которые нарушали законы в королевстве, в военных действиях за все пятнадцать лет службы участвовал всего дважды, что не оставило в нем глубоких последствий, а затем решил, что и сыновей воспитает по своему подобию.

Честными и уверенными в себе мужчинами, которые уважают своих женщин.

Очередной удачей служебного положения отца Ровира был факт того, что он мог со спокойной душой обойти систему отбора мальчиков от восьми до двенадцати и сберечь своих сыновей от страшной участи.

Старший сын Теодор был копией матери по внешности, но с отцовским характером. Вспыльчивый и временами жестокий, он многое позволял себе, пока жил с матерью, но едва отец получил распоряжение прибыть в замок на обучение, спесь парня со временем сошла на нет. Он даже нашел в себе силы признать свою неправоту перед матерью, но по-своему. Он лишь обнял ее, но и для него, и для нее это очень много значило.

Теодор попал в ряды королевской стражи, поднявшись выше отца, по этой причине гордыня парня показала себя с новой стороны. Отправившись в выходной день пить с другими рыцарями в паб, он зверски напился, и его истинная природа сбросила свои оковы. Он вызвал на бой своего товарища, и пьяная драка приобрела недобрый поворот.

Теодор был убит сослуживцем, который полоснул ему сонную артерию клинком, и умер на месте в возрасте девятнадцати лет от потери крови.

Средний сын Валентайн на отца был совсем не похож по характеру, но унаследовал его внешность. За суровой оболочкой скрывался робкий юноша с тонкой душевной организацией. Он заботился о матери и защищал ее, пока отец был на службе, за что не раз получал в порыве ревности от Теодора по ребрам. Тот считал, что мать его сильнее любит и выделяет среди остальных.

Валентайн не хотел быть причастен к военной службе, он был слишком далек от этого. По этой причине он уговорил отца, чтобы тот позволил ему остаться до совершеннолетия в доме матери в помощь, а потом клятвенно заверил, что поступит на службу в королевский замок. Отец, скрепя сердце, согласился.

Ни власть, ни деньги, ни войны Валентайна не влекли, душа его стремилась к музыке, о чем он боялся сказать любому живому существу, даже своей матери. Однажды, когда ему было шестнадцать, возвращаясь с рынка с продуктами, он услышал дивную мелодию.

Страшно увлеченный и заинтересованный, Валентайн пошел на звук и наткнулся во дворах дома на девушку, которая играла на каком-то музыкальном инструменте, прижав босые ноги к груди. Едва девушка подняла взгляд и посмотрела на своего внезапного зрителя, Валентайн опешил.

Он влюбился без оглядки с первого взгляда. Юную красавицу звали Синтией, и она играла в музыкальном ансамбле, существование которого априори было невозможно на территории Олдолиуса. Король не любил музыку, но народ в ней нуждался. Он хотел хоть какого-то праздника в своей и без того нелегкой жизни.

Валентайн стал сбегать на тайные свидания с Синтией и за два года выучился играть на скрипке, потому что их ансамблю как раз этого и не хватало. Он полюбил Синтию всем сердцем и душой, как и она его, поэтому он решил изменить свою жизнь. После дня своего рождения, которое отмерило Валентайну восемнадцатый год, он должен был прибыть в замок короля и начать службу.

Отец ждал его в первую ночь, во вторую и третью. Получив распоряжение от главнокомандующего, он вышел за пределы замка второй раз за месяц и дошел до дома своей семьи. Мать, глотая слезы, сообщила, что Валентайн ушел из дома три ночи назад, ничего не сообщив и не оставив никакой весточки. Отец был вне себя от злости и чуть не ударил мать за то, что она позволила ему уйти, но вовремя остановился, подавив в себе гнев.

Вместо этого он вылетел из дома, оставив в страхе свою жену и младшего десятилетнего сына, который всю свою жизнь провел в тени старших братьев. Ровира.

Через много лет Ровир получил от среднего брата единственную весточку в деревянном цилиндре, привязанном к лапе птицы. Валентайн рассказал о том, что сбежал из Олдолиуса вместе с Синтией и ансамблем в другое королевство. У них простая, но счастливая жизнь, есть свой клочок земли и дом. Валентайн писал, что у него четверо детей. Две дочери и два сына, за будущее которых он спокоен.

Он не назвал королевство, в котором они нашли свой покой, но Ровир все понял и сам.

Бумага, на которой была написана весточка, пахла солью и океаном.

Ровир с самого детства был тихим и неприметным мальчиком, однако дело было не в том, что он был спокоен, рассудителен, усидчив и хорошо обучаем. Совершенно нет. Он все свое детство провел в тени старших братьев.

Отец возлагал большие надежды на Теодора, мать отдавала предпочтение Валентайну, а Ровир был сам себе предоставлен, что и сыграло немаловажную роль на становлении его характера и способностей. Он мог часами проводить время в лесу, сбегая туда с утра и возвращаясь вечером. Мать замечала его отсутствие, если только после заката солнца младшего сына еще не было дома.

Ей было в радость, что сын не доставлял ей хлопот. Она намучалась уже с первыми двумя.

Ровир по всему лесу устанавливал ловушки и силки, а затем медленно обхаживал свои владения и смотрел, кто попадал в его капканы. Если у глупых кроликов от испуга отказывало работать сердце, и в силках они оказывались уже мертвыми к тому моменту, как Ровир приходил, он страшно расстраивался.

Недолго думая, он хоронил несчастных зверьков. Ровир никогда не приносил дичь домой. Он не считал, что в его обязанности входит кормить семью, отец и без того хорошо с этим справлялся, да и старший брат, который получал большое жалование и хотя бы часть приносил домой, спуская остальное на выпивку.

Ровир любил, когда зверьки попадали в ловушки живыми, а затем делал с ними все, что вздумается. Со временем он научился, как правильно скрывать свои деяния, и держал в лесу комплект одежды, который не страшно было испачкать. К одиннадцати годам Ровир умел владеть ножом, стрелять из лука с дальнего расстояния, свежевать дичь, разбираться в грибах и ягодах и выживать в полевых условиях, обучившись базовым навыкам своими силами.

Когда пришло его время отправиться на службу к королю, отец только вздохнул. Он не возлагал на младшего никаких надежд. Каково же было его удивление на первом смотре перед главнокомандующим, когда Ровир продемонстрировал отличные показатели по всем физическим данным.

Отец был горд, и Ровир впервые увидел отдачу от родителя, в которой раньше так нуждался. Вот только и мать, и отец, упустили момент, когда ребенок действительно хочет получить любовь от своей семьи. Все казались Ровиру лицемерами, даже собственные предки. Он отдалился от отца, но не подавал виду, что что-то не так.

Обиженный ребенок в теле взрослого.

Он был исполнителен и хладнокровен, стойко выдерживал ночные дежурства и дослужился до приближенных короля, обогнав своего отца по положению, как когда-то получилось у Теодора. Однако по стопам старшего брата Ровир не пошел. Он держался подальше и от алкоголя, и от запрещенных веществ, но не брезгал ими пользоваться ради подачек для людей слабых духом, когда дело касалось продвижения по служебной лестнице.

Он не пользовался выходом за пределы территории замка раз в месяц, не навещал мать. Минимизировал отношения с отцом. С обществом женщин познакомился позднее сверстников и обнаружил в себе склонность, о существовании которой не знал раньше. Много красивых девушек не старше двадцати пропадало в Олдолиусе, и никто не знал, что к смертям большинства из них был причастен Ровир.

Все закрывали глаза на очередную смерть девушки с красивой внешностью, особенно женщины, которые в глубине души были счастливы, что миновали участь, которая постигла уже оказавшуюся на том свете представительницу их пола.

Выпуская злость на ни в чем не повинных созданиях, Ровир снова надевал на лицо вежливую маску и продолжал нести службу при короле. Все бы ничего, да только амбиции юного рыцаря были куда обширнее, чем и у его отца, и у старшего брата Теодора. Ровир жаждал власти, как никто другой.

Лишенный всего, чего достоин каждый ребенок, он избрал путь, в котором без конца что-то хотел отнять.

Он страстно желал сидеть на троне, отдавать распоряжения, сеять страх. У короля, на которого он служил, не было сыновей, только две дочери: Алессандра и Ровена. Ровир пытался аккуратно прощупывать почву, чтобы добиться расположения своего покровителя и втереться к нему в доверие, но тут произошло неладное.

Вмешался в ритм его плана сопляк на пятнадцать лет младше него и увел из-под носа возможность получить желанное место. Они с Аластором были вхожи в королевскую стражу в числе пятнадцати прочих избранных. Вот только Ровир годами добивался этого положения, терпеливо и преданно выслуживаясь перед самовлюбленным королем, а треклятый Аластор получил первое место при дворе там, где Ровиру для получения пришлось стараться около десяти лет.

"Он выдержал заточение в Молниере и вернулся к своему королю, как ты не понимаешь!" — говорили всюду. Ровир не понимал. Он не видел в Аласторе героя. Лишь дезертира, который избежал смерти, следующей за ним по пятам.

Сопляк был опасен и не менее внимателен, чем сам Ровир. Одно упустил рыцарь: скорость соперника. Ровир обнаружил, что упустил момент, когда следует поставить щенка на место, когда тот имел младшую дочь короля — Ровену. Он застал их случайно, но как нельзя вовремя. Так Ровир стал владеть информацией, которую, как он думал, сможет использовать против Аластора.

Однако и тут он опоздал. Аластор отымел обеих дочерей короля еще до того, как Ровир подготовил план мести. Осознав, сколь многое он потерял, Ровир взбесился. Не зная, что теперь делать, он решил использовать тактику на перспективу. Он понял, чего добивался Аластор, и не ошибся.

Они не ссорились, не устраивали стычек, не говорили друг другу нелестных слов, держались профессионально. Ровир заранее подстраховался и предложил Аластору наперед свою верность за два дня до роковой смерти короля и двух его дочерей. Аластор согласился оставить его при себе.

Мнимая дружба, построенная на лживой преданности. Аластор этого не видел, хотя всегда старался глядеть в оба.

Никто в замке и королевстве так и не понял, как погибла королевства семья. Знал, как всегда считал, только Аластор. На деле же осведомленных было двое. Аластор и Ровир. Рыцарь стал правой рукой короля и набрался титанического терпения, выжидая момента, когда тот сломается. Он все никак не наступал. Однако, когда Ровир прибегнул к крайним мерам, то снова просчитался, и ожидание вновь увеличилось.

Честно говоря, терпения бы и не потребовалось, если бы он был внимательнее в тот самый день, но сделанного уже не исправишь. Ровир пожинал плоды своей роковой ошибки каждый раз, когда круг замыкался, но всякий раз надеялся, что все не начнется заново.

И ошибался.

Тот самый день Ровир помнил так хорошо и четко, словно все случилось вчера, но это и не удивительно, потому что время в Олдолиусе теперь всякий раз играет с его жителями злую шутку, что тоже является прямым последствием неправильного шага.

Планы своего короля Аластора, как первый поверенный, Ровир знал целиком и полностью. Он своими глазами наблюдал за тем, как Аластор год за годом уверенно вел Олдолиус к неминуемой гибели, ввязываясь в новые войны и позабыв напрочь о том, чтобы обзавестись наследником своего мертвого королевства.

Рыцарь был уверен в том, что Аластор назначит его преемником, как сделал его предшественник, но тот молчал, не давая Ровиру никаких надежд на получение престола. Закрывшись глубоко в себе, король не делился ни с кем своими мыслями, вечно запирался в своей спальне и никого к себе не пускал, кроме бестолковых служанок, которые обслуживали его базовые потребности.

Ровир однажды даже решил, будто король не чист на руку и кривит душой, когда громогласно заявляет о том, что не возьмет себе никого в жены. Чтобы проверить догадку, рыцарь один раз подослал к нему парня, которого подобрал в одном из относительно дорогих борделей королевства. Отмыв его, он направил ничего не подозревающего юношу в покои Аластора с конкретной целью: соблазнить правителя.

Каково же было удивления Ровира, когда всего через пять минут после того, как закрылась дверь, разъяренный Аластор вышел из своих покоев и приказал ответить, кто его сюда впустил. Ровир с самым искренним выражением лица заверил Аластора, что тот желал его аудиенции с выгодным предложением для расцвета Олдолиуса.

Аластор всех выгнал из галереи, кроме Ровира, и велел тому позвать служанок, а сам ушел прочь, круша все на своем пути и сыпля проклятия. Ровир лишь хмыкнул, когда запустил служанок в его покои для уборки, и почти с удовольствием наблюдал за тем, как бледные и испуганные девушки соскребали с пола внутренности паренька, которого Аластор убил, полоснув мечом одним ударом вдоль живота.

Как оказалось, и к служанкам король был равнодушен. Ровир неоднократно заставлял глупых девчонок просить короля разделить с ними ложе, за что каждая из них после подобных слов была вздернута на помосте следующим же утром. Ровир пытался отследить, что же интересует Аластора, а затем увидел, что порой он пользуется услугами из элитных домов. С подобными девушками он встречался только один раз, дважды с одной и той же никогда не виделся.

Каждая обладала схожими внешними данными: зелеными глазами и темными волосами.

Парадокс был в том, что порой Ровир видел, как к нему заходила девушка с длинными темными косами, а выходила с короткими волосами, глотая слезы. Ведь здесь, в Олдолиусе, для девушки иметь короткие волосы — путь в один конец. Их никогда не возьмут замуж, а рынок мужчин, как известно, и без того был слишком скуден.

Рыцарь заполнил эту деталь, но так и не понял, как ее использовать против короля.

Ровир шел в каждый бой по правую руку от Аластора, каких за десять лет его правления было бесчисленное множество. Однако всякий раз пользовался проверенной тактикой, выпуская на поле боя очередного голодранца в своих доспехах, чем обеспечивал себе достойное прикрытие. Он держал этих мальчишек вдали от глаз и чужих ушей в подземелье, а служанка короля всегда шла ему навстречу, покоренная его добротой и мужеством, и выделяла ему дополнительную порцию еды, не прописанную в норме для приближенных короля.

Таким образом, Ровир годами кормил свой систематически пополняющийся арсенал смертников, меняя их всякий раз после очередного боя. Ровир был слишком умен и хитер, ему дела не было до Аластора с его слепыми амбициями, он намерен был выждать неправильный шаг своего короля, своими глазами увидеть его смерть и, за неимением наследников Олдолиуса, по законам королевства с примесью черного колдовства захватить престол и отстроить свой мир со своими правилам.

Ровир хотел восстановить отношения с Молниером, прекратить всякие войны, вернуть традицию передачи определенного количества мальчиков в качестве платы за мирный договор и выменять куски слишком большой для одного королевства земли соседям в обмен на людей и провиант.

Ровир хотел хоть как-то исправить положение Олдолиуса, которое Аластор начал тянуть на самое дно, и сесть на трон, утерев нос родителям. Отцу, который не возлагал на него надежд и любил Теодора, а теперь доживает свои дни в нищете, и матери, которая сильнее всех любила Валентайна, а в итоге умерла в одиночестве в доме, лишивших всех родных.

Однако годы шли, Аластор оказался крайне живуч, новые мертвые земли продолжали присоединяться к Олдолиусу, а время Ровира все больше поджимало. Аластор, видимо, несмотря на свою кровавую историю, имел невероятно сильного духовного покровителя или ангела-хранителя. Иного объяснения не было.

Король словно родился в рубашке и постоянно выходил с поля боя живым. То ли воля к жизни, то ли какое-то другое и более сложное чувство в духе ненависти помогало ему оставаться в живых — Ровир не знал. Понимал только, что без посторонней помощи не сможет получить желанный престол.

К своему решению он шел долго. Олдолиус испокон веков славился одними из самых сильных ведьм их мира, достаточно было лишь приложить усилия, послушать местных жителей и отыскать в глубинах леса одну из них. Ровир потратил почти год на поиски, но они увенчались успехом.

Рыцарь использовал свой единственный выходной в месяц с достоинством, вышел из замка до рассвета и отправился в путь с картой, которую достал за пригоршню монет у нищего жителя Олдолиуса, который знал местность. Ровир брел несколько часов, солнце уже было в зените, когда он прошел две трети пути. Однако нищий его не обманул, и среди зарослей кустарников и деревьев Ровир увидел старую избу, в единственном окне которой горел огонек свечи. Рыцарь подошел к кривой двери и поднял руку.

Горделия — ведьма в десятом поколении — открыла ему дверь без стука.

— Я ждала тебя, — просипела она, глядя черными глазами на рыцаря снизу вверх.

Старухе скрутило спину, поэтому, развернувшись, она поковыляла в дом, придерживаясь за поясницу. Ровир смело вошел в шаткую избушку, согнувшись почти пополам, с намерением довести дело до конца, пусть в глубине души и чувствовал, что что-то может пойти не так.

Ведьма лишних вопросов не задавала, предоставила рыцарю возможность все сказать самому. Ровир пригрозил ей смертью, если она кому-либо расскажет о том, что он был здесь, на что старуха загадочно улыбнулась, но пообещала, что унесет с собой эту тайну в могилу.

— Я хочу его смерти, — жадно облизнул губы Ровир. — Я хочу трон!

Ровир желал смерти королю Аластору, хотел получить престол и на словах клялся в том, что желает только мира, но ведьма жила на этом свете не первый век, крайне устала от тщеславных людей и видела их насквозь, поэтому мысленно воздала хвалу Терралусу, что по ее душу наконец пожаловал Ровир.

Он избавит ее от жизни в этом прогнившем мире.

— Хочешь? — прохрипела она.

— Хочу.

Ведьма усмехнулась и побрела к котлу, под нос себе пробурчав: «Хоти столько, сколько угодно. Получишь только то, что заслуживаешь». Старуха повернулась к рыцарю и посмотрела своими черными глазами ему в самую душу.

— Вижу, — распахнула она глаза, — вижу, что будет.

Она пророчила, что после ее заклинания Аластор выберет неправильную дорогу, упустит возможность выгодного политического брака, пойдет с войной на королевство, которому не сможет дать отпор и падет в кровопролитном бою.

Ровир был согласен на сделку при условии, что его устроит плата ведьмы. Та сказала, что заплатить ему придется немало. Жизнью за жизнь. Рыцарь скривился и пригрозил убить ведьму на месте, если она посмеет требовать его душу в качестве платы за колдовство.

Старуха хрипло рассмеялась и добавила, что плата может быть менее уничижительной, если того желает рыцарь, но за последствия отвечать он станет сам, потому что платить Ровир должен высшим темным силам, с которыми она вступает в сделку, а не ей.

Однако однажды он станет королем, в этом она ему поклялась. Однажды — понятие растяжимое.

Ровир подставил нож к глотке ведьмы и сказал, что ее жизнь может пойти в плату долга за колдовство. Ведьма хрипло рассмеялась, проклиная род людской за его алчность, и принялась за дело. На Олдолиус обрушилась страшная гроза, когда старуха начала колдовать. Ровир не на шутку испугался и приказал ей прекратить, но начало было уже положено.

Ведьма отдала свою жизнь высшим силам в качестве платы, и заклятье сработало совершенно не так, как планировал Ровир. Ведьма скончалась на месте, заклятье расщепило пространство и образовало временную петлю, однако рыцарь понял это далеко не сразу.

Прошло чуть больше месяца, все шло своим чередом, как вдруг наконец свершилось задуманное. Аластор решил пойти с войной на Молниер — врага могущественного и великого, с которым у него не было сил тягаться. Никто и никогда не бросал вызов этому королевству, а глупый король решил, что справится с этой задачей.

Ровир занял выжидающую позицию, рассчитывая, что наконец пробил его час, и теперь осталось дело за малым. Через три недели Аластор повел войско на Молниер. Ровир нацепил на одного из своих клонов доспехи и отправил на поле боя, притаившись в засаде. Аластор осознал страшные последствия своего рокового шага лишь в тот момент, когда ему в затылок задышала смерть.

Аластор глядел на несущееся на него войско во главе с королем Молниера, пока за спиной Аластора умирали остатки его армии, состоящей из детей, большинство из которых не достигли и шестнадцати. Король посмотрел вверх на серое-серое небо, которое готово было вот-вот расплакаться проливным дождем, и закрыл глаза, воскрешая в своей памяти тот самый образ немой девушки с последней встречи у двери одинокого дома.

Слезы в ее искрящихся болью зеленых глазах.

Аластор наполнил легкие воздухом и, что есть сил, закричал в небеса слова, которые последние двадцать четыре года жгли ему глотку.

Ровир сидел у окраины леса, притаившись в кустах. Он своими глазами видел, как смерть несется на изможденного Аластора, который стоял посреди трупов своего войска, возведя глаза к небу. Он что-то громко кричал, но с дальнего расстояния Ровир не смог расслышать, что именно.

Король Молниера, верхом на коне, насквозь проткнул копьем Аластора, и он пал на его глазах, глядя в небо так, словно в нем были ответы на все вопросы. Надежда. Любовь. То, от чего был так далек рыцарь. Ровир победно улыбнулся, но не успел возрадоваться, потому что мир вокруг за несколько бесконечных секунд погрузился в чудовищный мрак из клубов густого черного дыма.

Ровир резко пришел в себя, втянув в легкие воздух, и понял, что он находится на своем посту возле дверей покоев Аластора. Рыцарь коснулся своего тела. Нет же, не сон. Он здесь, живой, дышит. Из плоти и крови. Ровир повернулся к своему напарнику.

— А что происходит?

Парень чуть повернул голову.

— С кем не бывает, — пожал он плечами. — Сам же знаешь, что горох на завтрак для меня — сродни смерти. Потерпи часок, потом схожу и облегчусь.

Ровир столкнулся с чудовищной странностью. Он уже слышал эти слова от напарника. Это уже случалось. Дни начали повторяться. Один раз совпадение можно было посчитать случайным, все последующие — закономерным. Он слышал одни и те же фразы, видел повторяющиеся события. Он вернулся за несколько дней до принятия Аластором решения пойти с войной на Молниер.

Ровир понял, что следует переждать странность, дождаться дня битвы и покончить со всем этим, списывая все случившееся на дурной сон. Однако в привычной рутине повторяющихся событий произошло нечто новое.

Через несколько дней после начала странностей Аластор в очередной раз избавился от своей служанки и велел назначить новую. Тогда это не выглядело чем-то необычным. Ровир еще не понимал, что за ключ повернулся в скважине намеренно неверного заклятье старой ведьмы.

Юная девчонка с кухни запустила цепочку событий, к которым Ровир не был готов. Ее звали Саманта, на вид ей можно было дать не больше семнадцати. Однако с каждым новым днем Ровир видел, что именно она задумала.

Либо сама догадалась, что маловероятно, либо кто рассказал, что война эта принесет смерть Олдолиусу. Ровир не знал. Понимал только, что она втерлась в доверие к холодному Аластору и попыталась изменить его решение, чтобы тот выбрал путь войны с Молниером с помощью войска Альдегира, которое может попасть ему в руки после заключения политического брака, о котором знала в королевстве каждая собака.

Ровир сделал так, чтобы девчонка замолчала, и своими руками убил ее, бросив тело в океан. Аластор был безутешен и искал служанку так, словно она была больше, чем обычная чернь, меняющая ему простыни и приносящая с кухни еду. Разбитый и уничтоженный морально, Аластор отказался принять Саньяго с дочерью Женевьевой и направил войско на Молниер со своим пятитысячным войском детей.

Ровир снова увидел, как Аластор умер на поле боя. В тот же миг мир снова окутали черные облака. Рыцарь вновь открыл глаза, сделав вдох, возле дверей покоев своего короля. Дыхание его сбилось, в ушах появился звон.

— С кем не бывает, — пожал плечами его напарник. — Сам же знаешь, что горох на завтрак для меня — сродни смерти. Потерпи часок, потом схожу и облегчусь.

Рыцарь понял, что в первый раз случившаяся смерть Аластора не была сном. Однако и без того дефектное заклятье обросло новой проблемой.

Аластор воззвал к кому-то или чему-то перед смертью, поэтому в повторяющейся рутине появилось новое лицо. Сначала он решил, что дело именно в Саманте. Он решил избавиться от нее сразу, как она появится. Ровир вновь пережил несколько дней, ожидая служанку. Она появилась. Совершенно другая девушка с иной внешностью и именем.

Долорес.

Абсолютно иная, ни капли не похожая на первую, однако было в ней что-то такое, что не давало Ровиру покоя.

Снова девчонка становилась для короля чем-то большим и вновь пыталась переубедить его идти с войной на Молниер без помощи Альдегира. В этот раз Ровир поступил иначе. Чтобы разобраться со всем до конца, он вынудил девчонку признаться Аластору в своих чувствах, потому что тот не выносил подобного рода вольности, в результате чего служака попала в немилость и была приговорена к смерти.

Ровир посетил ее в подземелье, чтобы подтвердить свои страшные догадки. Девчонка была не этого мира, попав в тело служанки откуда-то издалека. И звали ее Вивьен. Ровир не мог поверить в услышанное, но еще больше его поразило даже не это. Ведьма неспроста так ухмылялась в тот самый день.

Едва служанка попала в немилость Аластора, она начала страшно быстро стареть. За один только разговор с Ровиром она состарилась на два десятка лет, в то время как Ровир никак не изменился. Он заставил старуху отдать высшим силам свою жизнь, и заклятие сработало согласно оплате.

Однако ничего не изменилось. Аластор вновь пал на поле боя, и круг замкнулся.

Все началось сначала.

Ровир всякий раз думал о том, что копии душ этой проклятой Вивьен, к которой так страстно воззвал Аластор перед первой смертью, не бесконечны. Однако они все возвращались и возвращались. Нарушив ход времени, в подземелье служанки старели и умирали, а их годы забирали себе высшие силы, с которыми расплатились низким номиналом.

Как непосредственное звено заклятья, Ровир единственный во всем королевстве помнил все временные петли, проживал новые снова и снова и бросал умирать очередную Вивьен в темницу. Заклятью суждено сбыться, Ровир был непреклонен. Он убирал с дороги помехи в лице девчонок с копиями души из разных миров, зная, что однажды они закончатся, и порочный круг будет разорван.

Он станет королем.

А все Вивьен, рано или поздно, передохнут.

— Не помогу, Вивьен, — повторил он, открывая замочную скважину, когда закончил свою исповедь. — Ты сдохнешь, как все предыдущие, — он сделал шаг вперед, — и последующие. Вы не бесконечны.

Уолли сжала в кулаке гвоздь, ощутив себя так, словно все ее чувства обострились. Адреналин забурлил в крови, страх сменился жаждой мести, проснулся животный инстинкт. Скольких же девушек он вынудил сгнить здесь, сколько еще смертей будет впереди, сколько еще копий ее души из параллельных миров умрет здесь, в этом мире?

— Убийца, —просипела Вивьен.

— Ха! — издевательски протянул Ровир. — Пусть так. С тобой было весело, Вивьен. Голова у тебя хорошо варит. Даже жаль тебя убивать, но слишком уж много ты знаешь. Намного больше предыдущих, поэтому…

Рыцарь схватился за рукоятку меча, намереваясь вынуть его из ножен, но рука Вивьен оказалась проворнее. Короткой молнией мелькнул наконечник гвоздя. Ровир ощутил, как острый предмет — душераздирающий холод, какого он не испытывал никогда за всю свою малодушную жизнь — воткнулся в открытый участок кожи у него на шее над доспехами.

Сначала он почти не почувствовал боли, лишь внезапно появилась необыкновенная легкость и ясность всей его убогой жизни, пока гвоздь все сильнее вонзался ему в кожу и под доспехи текло что-то теплое и вязкое, пахнущее металлом и солью.

Затем, когда Вивьен снова чуть ли не по самую шляпку вонзила гвоздь снова, пронизывающий холод превратился в настоящее пламя. Докрасна раскаленный ржавый коготь достал до трахеи. В глотке заклокотала горячая кровь, перекрыв кислород, в котором уже не было никакого смысла. В последний миг перед глазами Ровира вспыхнули духи из воспоминаний.

За спиной Вивьен в теле Мисси стояли голубые очертания призраков. Лицо матери, отца, Теодора, тринадцати девушек, которых он убил. Позади них стояли призраки без лиц. Сотни блистающих голубоватым светом душ, которые он отнял за свою жизнь. Огромное, бесконечное количество людей, заполонивших камеру до отказа. Затем они одновременно исчезли, и все погрузилось во мрак.

Трус иной участи не был достоин.

Тело рыцаря мешком свалилось на пол. Лязг доспехов эхом ухнул в пространстве.

Вивьен тяжело и часто дышала, глядя на бездыханное тело перед собой. Ее било дрожью, осознания не было. Правая рука, окрашенная кровью павшего предателя, тряслась. Убив Ровира, она уничтожила единственную связь с порочным кругом заклятья. Теперь будущее было как никогда туманно. Для нее, для Аластора, самой Вивьен и всего королевства Олдолиус.

Нельзя было допустить, чтобы Аластор принял вновь неправильное решение.

— Беги, — появилось в дыре лицо старухи. — Беги, Вивьен! Останови его! Только ты можешь это сделать! Сделай это за всех нас!

Уолли хрипло выдохнула и, вытерев об платье руку, на негнущихся ногах понеслась к выходу, ощущая, как страшно сильно болит все тело. Она старела, как все предыдущие. Она умирала. Счет ее жизни пошел на часы, которые у нее отнимало заклятье. Поднявшись наверх, Вивьен сморщилась, когда в глаза ударили солнечные лучи.

Зная последующие шаги порочного круга, Вивьен стремглав помчалась к залу собраний, где Аластор озвучивал свое страшное решение. Схватившись за бок, Уолли хрипло дышала, не сбавляя шага, и ворвалась в зал под непонимающий взгляд одного рыцаря возле дверей. Того самого безымянного тихони, который всегда стоял в паре с Ровиром.

В большом зале с закрытыми шторами возле стола находилось около двенадцати человек. Все синхронно подняли головы, обернувшись на звук. Во главе стола находился Аластор, который смотрел на Вивьен со смесью ярости и негодования. Он не узнавал ее. Это было неудивительно. Уолли была рада, что ей на пути не попалось ни одного зеркала. Увидеть свое отражение ей хотелось в последнюю очередь.

Старая служанка с растрепанными седеющими волосами и руками, испачканными в крови. То еще зрелище.

— Прочь отсюда! Стража!

— Нет, Аластор! — взревела Вивьен, ткнув в его сторону пальцем. — Я — Вивьен! Вивьен Уолли из Нью-Йорка! Я нахожусь в теле служанки Мисси, я не из этого мира! Я старею, и каждая минута у меня на счету, поэтому сейчас ты заткнешься, Аластор, и будешь слушать! В противном случае, ты умрешь на поле боя в очередной раз через пару часов, уничтожив свое королевство и отправив еще одну версию меня в могилу!

Все за столом ошарашено уставились на Вивьен, широко распахнув глаза. Аластор замер на месте, уставившись на стареющую женщину, в зеленых глазах которой узнавал Мисси. Именно зеленых, а не голубых. Душа Вивьен из Нью-Йорка пробила брешь двух миров, и теперь Аластор сам смотрел на все другими глазами.

Он увидел в старухе ту самую Мисси, которую всего несколько часов назад приговорил к смерти на рассвете и отправил в темницу.

— Все вон, — не своим голосом произнес он.

Приближенные не шелохнулись.

— Все вон отсюда!

Словно оттаяв ото сна, дюжина приближенных разом двинулись со своих мест и быстрым шагом пошли к дверям, огибая с опасением Вивьен, которая источала такую сумасшедшую энергию жизни и смерти, что становилось не по себе. Едва двери закрылись, Вивьен, превозмогая боль стареющего тела, двинулась вперед, придерживая рукой бок.

— Ты можешь мне не верить, — начала она, — но я расскажу тебе все. Ты должен знать, Аластор!

Вивьен начала с самого начала.

Она рассказала Аластору об откровениях Ровира о своем детстве и жизни, поведала о том, что тот только на словах обещал ему верность, а на деле строил страшный план мести, чтобы вернуть себе то, что забрал у него из-под носа Аластор. Вивьен рассказала о его планах и злых умыслах. Поведала о том, что он обратился к ведьме, и как та создала заклятье, которое прокляло Олдолиус и душу самого Ровира.

Вивьен старалась охватить все, прилагая неимоверное количество сил, и не намерена была останавливаться.

Она рассказала о том, как в первый цикл Аластор создал брешь в заклятье, и к нему на помощь пришла его родственная душа в лице Вивьен — девушки, которая жила когда-то в Олдолиусе. Не знал Аластор только одного. Она уже вернулась к нему в этом мире. Теперь она все поняла.

Все целиком и полностью!

— Та немая девушка, — задыхаясь, почти плакала Уолли, — ее звали Вивьен, Аластор. Ты просил ее вернуться к тебе, не зная о том, что она уже здесь.

Вивьен всеми фибрами души ощущала, как ее тело старело с непреодолимой скоростью.

— Женевьева родилась в ночь, когда умерла Вивьен, — наконец выдала она ту самую правду, ради которой и был проделан весь этот путь. — Она — ее воплощение. Вивьен вернулась к тебе в этом мире, а копии ее души из параллельных миров приходят сюда из раза в раз, потому что ты противишься встретиться с ней! Мы приходим к тебе, чтобы разорвать порочный круг!

Аластор осел на стул, широко распахнув глаза.

Вивьен рассказала, что первый раз копия души Вивьен пришла в тело Саманты, и та была убита Ровиром, пытаясь направить Аластора на правильный путь, а затем в Олдолиус начали проникать копии душ Вивьен из других параллельных миров. Души Вивьен старели и умирали, едва Аластор отказывался от них, и годами их жизни питалось заклятье.

Копии попадали в тела других девушек, пытаясь достучаться до него, что заклятье можно разрушить только в том случае, если пойти правильной дорогой. Взять в жены Женевьеру, заключить брак, принять помощь Сантьяго и лишь в союзе двух королевств и двух разделенных временем сердец нанести удар Молниеру.

Вивьен Уолли была тринадцатой. Тринадцатый раз повторялся этот порочный цикл.

Аластор с истинным ужасом слушал Вивьен, не перебивая, и смотрел в зеленые глаза женщины, которая была чуть моложе в момент, когда вошла в зал собраний. Вивьен сделала два тяжелых шага к стулу Аластора и опустила голову, опираясь морщинистой рукой на стул и заглядывая в темные глаза короля.

— Они умирают там, в подземелье, а ты их даже не помнишь, потому что для тебя все это в первый раз, — произнесла она. — Аластор, ты проживаешь эти события в тринадцатый раз.

Повинуясь порыву души и сердца, Виьвен протянула руку и сжала пальца Аластора. Он не отпрянул, лишь опустил на миг взгляд, глядя на морщинистые руки девушки, душа которой так ему дорога, и которую он так просто отправил на верную смерть.

— Отпусти меня домой, — взмолилась Вивьен. — Сделай так, как велит судьба, и как вторит заклятье. Усмири свою гордость, Аластор, не иди на Молниер с войной в одиночку, ты всех их погубишь, — прошептала она, — ты погубишь еще одну версию Вивьен, своей первой любви. Ты погубишь тело этой девочки, в котором я нахожусь, целое королевство и себя тоже.

Вивьен не чувствовала, как горячие слезы текут по морщинистым щекам.

— Я люблю тебя, Аластор, — призналась Вивьен. — Каждая из нас тебя любила, потому что мы — это один человек в разных телах. Мы — разные версии немой девушки, которую ты хотел спасти и с которой хотел другой жизни вдали от жестокого королевства.

Едва сказав это вслух, она ощутила себя так, словно гигантский камень упал с ее плеч. Аластор посмотрел ей в глаза, и впервые она заметила, что в них нет ненависти или злобы. Лишь слепое бессилие, осознание тяжелой ноши и раскаяние. Истинное, неподдельное сожаление обо всем, что уже случилось и волоклось за ним, оставляя за собой грязный, смердящий смертью след.

— Помоги мне вернуться домой, — сжала она его пальцы сильнее. — Отпусти меня, Аластор. Разорви порочный круг. Выбери верный путь.

Аластор долго-долго смотрел ей в глаза, сияющие знакомым и теплым блеском. Казалось, будто Аластор каким-то образом вспомнил все то, что оставалось в пределах повторяющихся временных петель, глядел перед собой и видел не старуху, а душу девушки, к которой столько раз взывал вернуться к нему после несправедливой смерти в одиночестве под дождем на могиле своего ребенка.

Затем он опустил голову, зажмурив глаза, и упал обессиленно перед Вивьен на колени, соскользнув со стула. От неожиданности она вздрогнула и задержала дыхание. Обхватив в кольцо рук ее потерявшую форму талию, король уткнулся лбом в живот и сделал то, чего не делал последние двадцать четыре года.

Аластор Женави Первый разрыдался в руках Вивьен Уолли, а за окном в середине второго месяца вдруг повалил снег.

10.

Среди зеленых крон деревьев в рассеянных закатных лучах солнца уходящего дня продолжали кружить снежинки. Казалось, будто время наконец замедлило свой ход и, на миг застыв, начало идти в нужном ритме. Заклятье старой ведьмы медленно начало разрушаться, потому что впервые за тринадцать циклов правильный путь был окончательно выбран.

Аластор бежал по длинному коридору галереи, тяжело дыша, но, когда добрался до покоев, где остановилась Женевьева, служанка сообщила ему дрожащим голосом, что принцесса с отцом отбыла на пристань и скоро отправляется в путь.

Король сорвался с места в то же мгновение и побежал. Он мчался, не разбирая дороги, задыхался от темпа, но не останавливался. Он не мог позволить себе во второй раз допустить это. Аластор не хотел потерять ее снова.

Топая ногами по мостовой, Аластор видел издалека, как убирают лестницу с борта корабля, и капитан на мостике поднимает руку. Король хрипло вздохнул и, что есть сил, крикнул:

— Стой! — замахал он руками. — Остановитесь! Женевьева!

Команда на корабле отвлеклась от своих прямых обязанностей, наблюдая за тем, как маленькая точка бежит вдоль пристани им навстречу. Паруса надулись, корабль начал набирать скорость.

— Женевьева!

Аластор бежал так, что горели ноги, но боли он не замечал.

Он думал лишь о том, что обязан догнать корабль. Догнать и остановить.

Женевьева, покачиваясь в каюте, подняла бездумный взгляд от книги, когда услышала шум на палубе. Отложив ее, девушка с тяжелым сердцем поднялась с места и под непонимающий взгляд отца, который все равно последовал за ней, направилась вверх по лестнице на палубу. Оказавшись под слабыми солнечными лучами, девушка протянула вперед руку и ахнула.

На ее ладонь приземлялись крохотные снежинки. Это был снег. Снег в середине лета. Такой аномалии девушка не встречала ни разу за все годы жизни в Альдегире. Наверное, произошло что-то воистину уникальное, раз свершилось такое погодное явление. Она уже собралась показать снежинки отцу, как вдруг вздрогнула.

— Женевьева!

Принцесса резко обернулась и подошла к корме корабля, широко распахнув глаза. Прямо к причалу со всех ног бежал Аластор, его черный плащ с красной подкладкой развевался на ветру, темные волосы растрепались, и даже издалека Женевьева могла увидеть его глаза. Принцесса почувствовала, как сердце в груди на миг сжалось, и заметила, как они оба с Аластором одновременно опустили руки на грудную клетку.

Тела обоих стрелой пронзила волна электрического тока.

— Разворачивайте! — не своим голосом прокричала Женевьева, не сводя с Аластора взгляда. — Разворачивайте корабль! Это Аластор!

Сантьяго подошел к корме корабля и встал рядом с дочерью, которая места себе не находила. Он хотел спросить, в порядке ли она, как вдруг девушка пронзительно закричала. Аластор нырнул в воду и поплыл к кораблю сам, не дожидаясь момента, пока тот развернется.

— Шлюпку! — кричала Женевьева. — Шлюпку мне скорее!

— Капитан, шлюпку на воду, — прогремел Сантьяго, и только тогда тот начал отдавать распоряжения.

Два матроса сели на весла, шлюпку начали опускать на воду. Женевьева подобрала подол платья и полезла внутрь. Сантьяго в ужасе схватил дочь за локоть.

— Волны неспокойные! Дождись на корабле! Ты утонешь, если пойдешь!

Девушка с мольбой посмотрела Сантьяго в глаза.

— Отец, я всю жизнь тонула, пока была на том берегу,— сглотнула она. — Пусти меня к нему.

Сантьяго вдруг понял по взгляду дочери, почему из всех правителей соседних королевств себе в мужья она выбрала короля Олдолиуса. Дело было не в землях, не в подданных и не в том, что придется поступиться с войском в подарок королю, чтобы тот шел с наступлением на Молниер.

Женевьева выбрала Аластора. Ее душа выбрала его душу.

Она сделала это, потому что таков закон вселенной.

Сантьяго отпустил локоть дочери, и та, мимолетно поцеловав его в щеку в благодарность за доверие и свободу, прыгнула в шлюпку, спущенную на воду. Сантьяго наблюдал за тем, как та дрейфует на волнах, все ближе подплывая к Аластору. Оба матроса синхронно втянули его на борт.

Сантьяго глядел на то, как Аластор, весь мокрый, о чем-то говорил его дочери с горящими глазами, а сам держал ее руки в своих, трепетно сжимая светлые пальцы. Женевьева слушала его, иногда кивала, а затем, обхватив лицо руками, утянула в поцелуй. Аластор пылко ответил на него, обвив руками ее талию и трепетно прижимая хрупкий стан к себе.

Команда матросов во главе с капитаном звонко начали улюлюкать, а пожилой король Альдегира только улыбнулся сквозь слезы и провел пальцами по густой бороде, забавно хмыкнув. Капитан подошел к своему покровителю.

— Жду указаний, господин!

Сантьяго снова улыбнулся и кивнул в сторону берега.

— Швартуйтесь к берегу, капитан, — распорядился он, — и готовьте кубки для вина. Сегодня у моей дочери будет свадьба.

Команда разразилась буйными овациями и принялась за работу.

Белые снежинки все кружились, но не достигали земли, и только один человек думал о том, почему так случилось. Вивьен сидела на кухне с чашкой горячего чая в морщинистых руках и смотрела в окно, думая о том, что Селестина была права. Снег и правда пошел в середине второго месяца, потому что Аластор впервые изменил свое решение.

Вернув расположение короля, Вивьен первая среди всех копий прибывших в Олдолиус душ ощутила на себе момент, когда время снова стало идти для нее в том же ритме, что и для остальных. Душе Вивьен из Нью-Йорка было двадцать шесть лет, телу Мисси — около семидесяти.

Селестина разрыдалась, когда Вивьен вернулась на кухню в своем новом обличии, но не корила Уолли за то, что произошло. Она была жива, а это значило очень много. Вечно страдающая от тяжелых жизненных обстоятельств, кухарка радовалась даже самой маленькой мелочи, закрывая глаза на удушающую реальность положения.

Она была младше своей дочери почти на тридцать лет.

Вивьен бесконечное количество раз извинялась перед Селестиной за свою глупость, понимая в глубине души, что слова бессмысленны, и больше ничего уже не исправишь. Кухарка без конца повторяла, что она ее прощает, но Вивьен никак не могла поверить ни единому слову.

Вместо этого она сказала то, ради чего пришла к ней. Аластор сам ринулся за уплывающим кораблем, чтобы вернуть Женевьеву и взять ее в жены. Всех подробной Селестине она не рассказала, потому что ей не было нужно это знать. Это была тайна тринадцати Вивьен, короля Олдолиуса и его неверного рыцаря.

Впервые за все тринадцать циклов Аластор выбрал иной путь и решил идти до конца.

Прерванный пир в честь знакомства двух королевств возобновился согласно изначальному плану и перетек к событию, которое было запланировано. Сантьяго Великодушный готов был отдать свою дочь замуж за Аластора Женави Первого.

Вся кухня и подсобные помещения были наполнены радостным гомоном, служанки слушались Селестину так безропотно, что та даже ни разу голоса не повысила. Усталости никто не чувствовал, все словно заново научились дышать. Народ королевства тут же все прознал и пустился в приятные приготовления.

Женщины вычищали дома, отмывали деток до блеска, доставали из закромов сундуков свои лучшие парадные наряды. Оставшиеся мужчины словно сбросили с себя маску отчужденности и злобы, некоторые даже помогали своим женщинам и были в предвкушении пира на весь Олдолиус.

Пира, который открывает новую дверь в истории королевства.

Ближе к вечеру, когда лучи солнца уже начали лизать горизонт, гости начали собираться, нетерпеливо толпились у ворот дворца подданные, ожидая богатый стол, накрытый для них во внутреннем дворе, и пир на всю ночь. Сантьяго оказался крайне продуманным, на знакомство и предварительную помолвку он подготовил три корабля провизией и подарками новобрачным.

Великий король Альдегира послушал свою интуицию и не прогадал, поэтому наесться до отвала мог каждый член королевства и взять домой еще столько, на сколько хватит обхвата рук. И пока толпа ожидала зеленого света у ворот, в большом зале у алтаря стоял Аластор, держа за руки свою будущую жену и слушая речь духовного покровителя Олдолиуса, который благословлял их союз.

Вивьен стояла возле дверей, не осмеливаясь войти внутрь, и смотрела на то, как человек, которого она любила больше всего на свете, женился на другой. Другой версии ее самой. Слезы без конца текли по морщинистым щекам Вивьен, а в груди болел тяжелый шар досады, который она без конца старалась прогнать.

Аластор делал это ради нее. Она это понимала. Единственная в целом зале.

Когда король вышел со своей королевой на балкон, поприветствовать подданных, те возликовали, желая любви и процветания чете их предводителей. Первый поцелуй новобрачных знаменовал начало новой истории. Ворота открылись.

Праздник начался.

Музыканты играли такие красивые композиции, выкладываясь в разы сильнее, чем в момент первого пира, что ноги в пляс пускались невольно у каждого гостя праздника. Вивьен заставила себя остаться, чтобы посмотреть на Аластора и красавицу Женевьеву, которая была прекрасна и не заслуживала никакой ненависти, потому что была воплощением самой Вивьен, ее первоначальной версией, хозяйкой этого мира.

Вивьен из Нью-Йорка здесь была всего лишь гостьей.

Уолли видела, как бережно обращается с ней Аластор, с какой любовью и нежностью он смотрит на свою супругу, и каким невообразимым светом искрят его глаза. Да, он выбрал жестокий и кровавый путь до своей цели, но у всякого злодея есть история, которя сделала его таким. Аластор не воспринимал Женевьеву, как трофей или средство для достижения цели, хотя так и предполагал изначально.

Он получил в свои руки возможность прикоснуться к прошлому, вернуть любимую, обвести вокруг пальца саму смерть. Взывая к помощи Терралуса перед кончиной на поле боя, духовный покровитель Олдолиуса решил сотрудничать со старой ведьмой, чтобы проучить трусливого рыцаря и помочь заблудшей душе начать новый путь.

Вивьен Уолли окончательно поняла, зачем сюда пришла.

Она думала, что спасаться нужно самой, а на деле помогла спастись целому королевству.

— Госпожа, это для вас.

Вивьен вздрогнула, обхватив себя руками сильнее, когда к ней подошел какой-то юный мальчишка с пышным пером павлина в шляпе и протянул какую-то коробку. Уолли оглянулась по сторонам и, убедившись в том, что стояла здесь одна, указала на себя.

— Вы мне?

— Вам, госпожа, — почтительно кивнул юноша. — Вам просили передать.

Вивьен непонимающе заморгала, протянув вперед руки.

— Мне? От кого?

— Этот подарок Сантьяго Великодушного для молодоженов, — пояснил он. — Король Аластор велел лично передать вам это в руки, госпожа.

Уолли приняла коробку, и юноша тут же скрылся с глаз. Среди толпы Вивьен почти сразу нашла взгляд Аластора, который стоял в компании своей жены, ее отца и нескольких господ из Альдегира, которые без конца сыпали поздравлениями.

Аластор посмотрел Вивьен в глаза и, кивнув, улыбнулся с глубоким уважением, но без той любви, в которой так нуждалась Вивьен. Уолли горько улыбнулась в ответ. Да, она спасла всех. Всех, кроме себя. Сердце ее болело и обливалось кровью. Она отвела взгляд и побрела вдоль стены к выходу из бального зала, сжимая в руках тяжелую коробку. Вивьен тяжелой поступью дошла до пустых покоев, представляющих из себя чайную комнату, и, миновав рыцарей, которые открыли ей без слов двери, вошла внутрь.

Тишина окутала ее с головы до ног. Музыки и голосов почти не было слышно.

Вивьен опустила коробку на столик и, усевшись в кресло, открыла ее. Взгляд ее прояснился, едва она заглянула внутрь. Из груди вырвался хриплый вздох восторга. В большой подарочной коробке лежал разобранный фонограф, подарок Сантьяго Великолепного новобрачным и королевству в целом.

Тот самый фонограф, который Вивьен увидела в музыкальном магазине в ту самую злополучную ночь. В Олдолиусе никогда не было подобного рода вещей, и это было правдой. Получается, получить возможность вернуться домой можно было лишь в том случае, если выбрать правильный путь.

Вивьен накрыла рот ладонью и смежила веки. Она правда может попасть домой. Неторопливо вынув все элементы, Вивьен начала собирать его так слажено и четко, что поразилась сама. Руки будто помнили все до последней мелочи. Уолли собрала фонограф за каких-то пять минут.

Вынув из коробки единственный валик, Вивьен установила его на положенное место и поставила иглу, нервно облизнув губы. Скрипящие звуки наполнили тишину комнаты, но ни голоса, ни пения не было. Уолли нахмурилась, бросив руки вдоль тела, как вдруг вздрогнула, услышав, как кто-то открыл дверь в чайную комнату.

Обернувшись, Вивьен увидела на пороге комнаты королеву Олдолиуса в белом платье в пол. Уолли тут же поднялась с места и поклонилась. Она не могла этого не сделать, все произошло само собой. Женевьева мягко махнула рукой и тепло улыбнулась, закрыв за собой дверь.

— Прошу, не вставай, в этом нет никакой необходимости.

Вивьен нашарила руками кресло и села в него, ощутив слабость в ногах. Она не знала, чего ждать от этой девушки, и не понимала, зачем та пришла. Женевьева опустилась на софу рядом и с теплотой посмотрела на Вивьен.

— Аластор мне рассказал о тебе, Вивьен, — внезапно произнесла Женевьева. — Он рассказал обо всех вас.

Уолли испугано посмотрела на девушку, но та только нежно улыбнулась. Красота принцессы поражала до глубины души. Как она была прекрасна, совершенна и утончена. Вивьен попыталась отыскать в ней хоть какой-нибудь изъян, чтобы было легче, но никак не находила. Женевьева была чиста душой и телом. Ее не за что было ненавидеть.

Это даже нечестно.

Однако правда о том, что девушка все знала, расслабила Вивьен. Не было сил больше скрываться. Не было возможности и желания. И без того уставшая Вивьен страдала от старческого тела Мисси. Уолли с ужасом думала о том, как девушка воспримет новость о том, что с ней произошло, когда сознание вернется к ней.

Вивьен решила не забивать этим голову. Решения у нее все равно не было, а о других думать она страшно устала.

— Знаете, отец привез мне в Олдолиус этот фонограф, чтобы у меня была частичка дома, — ничуть не смутилась молчания девушка. — После смерти мамы я часто переслушивала песни, которые она записала для меня. Все валики в моем багаже, здесь только чистый, если мне не изменяет память.

— Чистый, — хрипло ответила Вивьен и закашлялась. — Я проверила.

Женевьева тепло улыбнулась, почувствовав отдачу, и решилась на откровение.

— Знаешь, Вивьен, мне было страшно плыть сюда, пусть и тянуло меня в Олдолиус невероятно.

Уолли не была удивлена ее ответу. Они были сестрами по разуму и духу, поэтому сходство мыслей скорее сближало, чем пугало. Вивьен с каждой последующей секундой все радушнее воспринимала Женевьеву. И глядеть на нее, точно в зеркало в Нью-Йорке, стало привычнее. Это ведь была она. Снова.

Как и в каждом из параллельных миров.

— Мама всегда говорила, что если страшно, нужно просто начать петь, — продолжила она. — Если ты одна — пой вслух, если нет — про себя.

Женевьева завела за ухо темную прядь волос и нервно усмехнулась.

— Если ты не против, я бы спела вслух, — посмотрела она на Вивьен и увидела непонимание в ее старческих глазах. — Ох, знаешь, это странно, извини и…

— Нет-нет, — успокоила ее Вивьен, сжав тонкую светлую кисть. — Спой. Спой, если тебе станет легче, — и, сглотнув, добавила, указав на себя, — Мисси было спокойнее, когда она пела, мне тоже помогало, голос у нее хороший. А вот мой настоящий голос не способен к пению, — Вивьен пожала плечами, — или я просто не пробовала.

Девушка слабо улыбнулась.

— Скорее всего, не пробовала. Ты когда-нибудь видела фонограф? — вдруг произнесла она. — Насколько я знаю, Олдолиус подобным инструментом не владел.

Вивьен хотелось ответить, что она уже видела его однажды, и вся ее жизнь перевернулась после этого с ног на голову, но промолчала. Не стоит забивать голову Женевьеве всеми тонкостями, пусть это останется при ней. Она отрицательно покачала головой. Женевьева расцвела, как дитя, которому дали добро показать что-то новое и необычное.

— Хочешь, я покажу, как записывать голос на фонограф? — с улыбкой добавила она. — И спою заодно, договорились?

Вивьен кивнула, проигнорировав укол тревоги в старческом сердце. Женевьева подобралась ближе к фонографу, что-то ловко настроила на свой лад и установила по-новому иглу на валик. Набрав в легкие воздуха, девушка начала петь, и Вивьен дернулась, как от удара током, ощутив себя так, словно у нее почва ушла из-под ног.

Это был тот самый дивный голос, звучавший из фонографа в музыкальном магазине. Вивьен попыталась что-то сказать, крикнуть, попросить ее прекратить, но Женевьева все пела с закрытыми глазами, а валик записывал ее голос, проникая в каждую молекулу пространства комнаты.

Вивьен ощутила, как в ногах и руках появилось сильное покалывание, точно сотни маленьких иголок начали плавно входить в кожу. Не в силах крикнуть, она беспомощно открывала и закрывала рот, замечая, что мир вокруг начал мерцать, постепенно сужаясь по краям и теряя свои очертания.

Дверь чайной комнаты резко открылась.

— Вивьен!

Последнее, что Вивьен увидела, был испуганный взгляд Аластора, который бежал к ней, протянув вперед руки. Аластор схватил лишившуюся чувств пожилую женщину и осторожно уложил на пол, без конца повторяя ее имя. Женевьева испугано суетилась рядом.

— Что случилось, Аластор? Что я сделала? — чуть не плача, не понимала она. — Я просто пела, я всегда пою, никогда ничего подобного не…

— Постой, — мягко прервал он жену, ошеломленно уставившись перед собой.

Женевьева испугано охнула и схватила Аластора за плечо, чуть отступив назад. Прямо на глазах у правителей Олдолиуса тело старухи начало молодеть, морщины постепенно уменьшались, кожа становилась упругой и подтянутой, фигура возвращалась в прежнюю форму, вены на руках исчезали, щекам вернулся румянец. Волосы девушки от корней начали плавно менять цвет, седина уступала золотому оттенку пшеницы.

Через каких-то несколько минут перед Аластором и Женевьевой лежала на полу юная служанка в старом платье, которое было ей не по размеру. Грудная клетка девушка начала подниматься и опускаться, веки ее затрепетали. Аластор ринулся к ней, опустившись на колени.

— Вивьен, ты здесь? — прошептал он. — Ты слышишь меня?

Девушка взмахнула светлыми ресницами, и Аластор поймал взгляд наивных голубых глаз.

— Мой король, — испугалась она и резво вскочила на ноги, тут же склонившись в качестве почтения.

Аластор сглотнул, так и не поднимаясь с колен.

— Посмотри на меня, — попросил он.

Служанка подняла взгляд. Аластор сглотнул. Ни капли дерзости или твердости духа. Наивная голубизна, обрамленная светлыми ресницами. Маленькая девочка в своем теле. Вивьен больше здесь нет.

— Как тебя звать?

— Мисси, мой король, — без колебаний ответила она и снова поклонилась.

Аластор горько вздохнул и накрыл на мгновение лицо ладонью. Он даже не успел поблагодарить Вивьен за все, что она для него сделала. Он даже не смог по-человечески с ней попрощаться.

Все вокруг для Вивьен погрузилось во тьму. Казалось, будто прошла целая вечность. Бесконечное количество секунд в бездне, из которой не было выхода. Вивьен не ощущала своего тела, но душа ее болела с такой силой, что хотелось кричать.

Вот только голоса тоже не было.

Вдруг тьма хлопнула с немыслимой скоростью и развеялась в мгновение ока.

Вивьен сделала жадный глубокий вдох и резко открыла глаза, уставившись вверх. Перед глазами постепенно начала фокусироваться картинка. Серый потолок и стены, едва залитые солнечным светом. Уолли пошарила пальцами по поверхности, на которой лежала. Ковролин.

Уолли подняла к глазам руки. Свои руки с ярким синим маникюром.

Едва отыскав в себе силы, она приняла сидячее положение и посмотрела по сторонам. Маленькая комнатка музыкального магазина была залита светом, в воздухе плавали пылинки. За спиной Вивьен на комоде стоял в открытом стеклянном ящике фонограф, который закончил проигрывать валик.

Уолли опустила взгляд вниз и увидела на ногах свои любимые до некоторого времени туфли Сент Лорена из последней коллекции. В один миг они стали ей ненавистны. Ей захотелось избавиться от всех них. Крепко зажмурив глаза, Вивьен согнулась почти пополам и, опустив сжатый кулак на грудную клетку, открыла рот, задыхаясь в беззвучном крике.

Чудовищная боль разрывала ее сердце. Она так и сидела, оцепеневшая, одинокая и тихая, захлебываясь в слезах, которым наконец смогла дать волю. Вивьен Уолли телом и душой была в своем мире, оставив при этом огромную часть себя в королевстве, которого даже нет на картах.

Боль в груди от потери не существующего человека разрывала ее на части.

Как бы то ни было, но Аластор для Вивьен был теперь самым настоящим из всего, что ей доводилось видеть в жизни. И она даже не попрощалась с ним. Уолли вдруг дернулась, словно за нее все делал кто-то другой. Надо вернуться. Боже, она просто обязана вернуться к нему. Вивьен была готова заплатить за это любую цену.

Поднявшись на дрожащие ноги, Вивьен снова установила валик на начало и поставила иглу, с силой нажав на кнопку. Голоса не было. Пения не было. Фонограф молчал, тихо прокручивая валик. Выбравшись из Олдолиуса и разорвав порочный круг, Вивьен уничтожила петлю времени, закрыв ворота, связывающие ее мир с королевством Аластора.

Без конца пытаясь что-то предпринять, она снова и снова слышала лишь тишину из фонографа.

— Он не работает, просто так стоит, — ворвался в ее мысли чей-то голос.

Вивьен резко обернулась, дернувшись так, словно преступника застали с поличным. Миновав занавес из деревянных бус, звука которых она не услышала, молодой человек стоял в проходе комнаты. Его лицо мешало увидеть солнце, но, едва он сделал шаг вперед, закрыв головой свет, Вивьен застыла, задержав дыхание.

Параллельные миры столь многообразны и необычайны, что в реальности, в которой ты существуешь, все совпадения могут показаться сумасшедшими. Все равно, что вечно жить в эффекте дежавю. Парень пораженно смотрел в лицо заплаканной девушки так, словно встретил человека, которого когда-то знал.

— Мы встречались раньше? — неуверенно спросил он.

Вивьен широко, заразительно улыбнулась. Тяжелый шар в груди начал рассасываться.

— Может, в другой жизни, — шепотом ответила она.

Парень подошел ближе и с восхищением взглянул на нее. Темные глаза юноши блеснули знакомым огоньком.

— Аластор, — протянул он вперед руку.

Уолли опустила взгляд и мягко вложила в нее свою ладонь. В тот же миг вдоль запястья к локтю, плечу и самому сердцу пробежала искра электрического тока. Аластор тоже это почувствовал и с плохо скрываемым восторгом посмотрел в зеленые глаза новой знакомой.

— Вивьен, — выдохнула она.

Бесконечные вселенные наполнены бесконечными копиями наших душ.

Когда вы видим сон, то лишь проживаем будни нашей души в другом измерении, а когда ловим эффект дежавю – проживаем миг, который уже случился с нами в другом измерении. Где-то там, за границей понимания нашего восприятия на неизведанных планетах или в неизученных мирах, которых нет на картах, живут множества Вивьен и Аласторов.

Где-то они уже встретились, где-то им это только предстоит, а где-то их уже что-то разлучило. У них всегда разные истории жизни, обстоятельства и условия, поэтому встречаются они всегда с различными чувствами, характерами и ценностями.

Однако родственные души знают лучше. Мы лишь смиренно идем по пути, который они нам выбрали.

Они найдут дорогу в любом из миров, чтобы вновь обрести друг друга.