Зов Гаэтана

Глава 1. Гримёрка

Тишина. Не та, что бывает в пустом зале, а глухая, тяжёлая тишина после спектакля — когда аплодисменты уже стихли, а ты всё ещё стоишь между сценой и жизнью, не зная, как переступить эту черту.

Валерий Николаевич Бравин сидел перед зеркалом. В руках — ватный диск, пропитанный тёплой водой. Медленно, почти ритуально, он стирал с лица грим: тёмные тени на скулах, ложную седину в бороде, резкие штрихи его нового персонажа. Каждый след был не просто краской, а частью образа, который он на себе носил несколько часов. Теперь оставалось только вернуться в себя. Если, конечно, это вообще возможно.

На столе лежали кисти, баночки, термос с чаем, раскрытая тетрадь. Страница, заложенная уголком. На ней — карандашный набросок. Молодая женщина. Глаза чуть прищурены, губы сжаты, как будто она не просто смотрит, а взвешивает. Он не знал её имени. Не знал, кто она. Но знал, что она приходит. Каждый раз. Без опозданий. Без шуршания программки. Просто сидит. Смотрит. И исчезает.

— Валерий Николаевич, вы ещё здесь?

Дверь приоткрылась. На пороге — Стелла Жермонская. Молодая, в лёгком пальто, в руках — папка с бумагами. Улыбка — вежливая, но не фальшивая.

— Заходи, Стелла. Я уже почти человек.

Она вошла, аккуратно закрыла дверь. Присела на край соседнего стула, не снимая пальто.

— Я не задержусь. У меня репетиция со студентами Щуки через полчаса.

— Петров, наверное, уже на месте? — спросил он, не глядя на неё, стирая последний след грима с подбородка.

— Да. Он проверяет вокал у молодёжи.

Бравин кивнул. Легко, почти незаметно. Но в этом кивке — целая история: «Петров. Георгий Вячеславович. Старше его на пять лет, но до сих пор держится как король сцены. И конкурент. Тот же репертуар. Те же роли. Тот же голос — чистый, блестящий, «внешний». Их часто ставят друг против друга. Кто лучше? Кто глубже? Кто первый среди баритонов Московского театра оперетты, или, как его обычно называли поклонники - МТО?»

— Ну что, — сказал он, наконец откладывая вату, — рассказывай, зачем пришла

— У меня к Вам просьба. Как раз по поводу того курса, который три года назад Крымов и Петров набрали в Щукинском. Вы же помните, зачем они это сделали?

— Помню. Геройская попытка вырастить себе смену.

— У нас завтра премьера. Их первый спектакль — «Принцесса цирка». Я выступаю как режиссёр-постановщик, и для меня это очень важно. Мне бы очень хотелось, чтобы Вы были среди зрителей, чтобы Вы пришли….

Он усмехнулся.

— Меня? На дебют юных талантов?

— Я прошу Вас прийти не как народного артиста, а как… как того, кто помнит, как сложно начинать играть... Кто знает, что это не просто «пою и ухожу». Что за каждой репликой стоит выбор. За каждым жестом — страх.

Он впервые за вечер посмотрел на неё пристально.

— Ты ведь не просто так просишь. Ты хочешь, чтобы я сказал им что-то после спектакля?

— Если захотите. Вы — один из немногих, кто умеет говорить так, чтобы не обидеть, но, при этом так, чтобы запомнили. И… Вы ведь тоже начинали с «Мистера Икс».

Он замер. Потом медленно кивнул.

— Да. Дипломный спектакль. Уральская консерватория. А ведь, когда я туда поступал, я ещё не знал ни нот, ни техники. Были только голос, рост, растоптанные ботинки 46 размера и желтая рубаха-гавайка, которую мне дали за победу на конкурсе народной песни.

— И что, рубаха помогала?

— На свиданиях — да. В театре — нет. Но она была как знамя. Мол, я не из тех, кто просто пришёл. Я прошёл. Конкурс среди баритонов 13 человек на место.

Стелла улыбнулась. Потом серьёзно добавила:

— Они похожи на Вас. У них нет ни Вашего опыта, ни таких голосов, как у Вас и Петрова. Но у них есть честность. Они не играют на эффект. Они боятся. И это — хорошо.

«Да», — подумал Бравин — «Она права. Это хорошо, что они пока еще боятся. Потому что страх — это знак того, что они ещё не превратились в машину для представлений. Они не знают, как «правильно» делать сцены — значит, они делают их по-настоящему».

Он посмотрел в зеркало. На своё отражение. На седину на висках. На глаза, в которых уже не было того огня, что был в двадцать пять. Но был опыт, тяжкий груз прожитого.

— «Принцесса цирка» … — прошептал он. — Лёгкая, светлая, но… обманчивая. Как и всё в оперетте. Кажется, что всё просто. А на самом деле нужно обрести баланс. Юмор и боль. Маска и лицо. Как канатоходец на канате…

— Вот об этом я и хочу, чтобы Вы им сказали. Если захотите.

Он помолчал. Потом закрыл тетрадь. Аккуратно, так, чтобы не было видно, что там было нарисовано.

— Я приду, — сказал он. — Не ради Вас. И уж тем более, не ради Петрова. А ради того, кем был я когда-то. Когда ещё не знал, что успех — это не аплодисменты. А когда ты смотришь в зал и видишь, что есть кто-то, кого я тронул, сумел что-то донести….

Стелла встала.

— Спасибо.

— Только не ждите монолога. Я не люблю учить. Я люблю… напоминать.

Она кивнула, уже у двери.

— Я знаю. Поэтому и просила Вас, а не его.

Он не спросил, кто «он». И так знал. Тем более, что он и так там будет.

Дверь закрылась. Он остался один. Взял тетрадь. Открыл. Посмотрел на рисунок. На девушку. На её взгляд — тот самый, в котором нет восторга, нет обожания, нет поклонения. Есть… интерес. Вопрос.

Он достал карандаш. Под рисунком написал:

«Ты прийдёшь на премьеру?»

Потом зачеркнул «прийдёшь» — старая орфографическая ошибка, с которой он так и не распрощался. Написал: «Придёшь?»

Смешно. Народный артист, который боится подойти к зрителю. Который годами рисует её, но не может передать записку. Который каждый вечер говорит перед тысячами, но не может сказать одному человеку два слова: «добрый вечер».

Он закрыл тетрадь. Сунул её в ящик. Ключ повернул. Никто не должен её увидеть. Это не слабость. Это — святое. Его тайная связь с тем, ради кого он ещё выходит на сцену.

Он встал. Посмотрел в зеркало. Уже не актёр. Почти человек.

— Ну что, Валера, — сказал он себе. — Пойдём посмотрим, как начинают другие.

И вышел. Запер дверь. Оставил за собой тишину. И одну-единственную мысль, висящую в воздухе, как незвучная нота: «а вдруг она тоже придет на премьеру?»

Глава 2. Премьера «Принцессы цирка»

Студенческий театр был почти полон. Валерий Николаевич Бравин сидел во втором ряду, слева, у самого прохода. Не в шестом или седьмом ряду, перед проходом, где обычно сидели приглашённые, а здесь — ближе к сцене, ближе к людям.

Стелла сказала: «Принцесса цирка». Он хорошо знал и любил эту оперетту. Лёгкая, с блестящими платьями, с фокусами, с любовными недоразумениями. Но в ней, как и в любой хорошей оперетте, таилась грусть. Ирония судьбы. Маска, за которой прячется боль.

Занавес поднялся. Музыка — чистая, светлая. Актеры — молодые, напряжённые, но искренние. Он смотрел, кивал, отмечал про себя: вот та девушка с левой стороны — голос не держит высокую ноту, вот тот — слишком громко говорит в паузах. А потом…

На сцену вышла Теодора и его дыхание замерло.

Не потому, что она была красивой. Высокая, стройная, с длинными волосами, собранными в замысловатую прическу, с глазами, которые светились не искусственным светом софитов, а чем-то внутренним. Не потому, что она грациозно двигалась.

Нет. Всё дело в том, что он узнал её. Узнал с первой секунды.

Это была она.

Та, что сидела в первом или втором ряду. Та, которую он рисовал полтора года. Та, выражения глаз которой он пытался разгадать на каждом спектакле, та, чьи молчаливые реакции на его игру были для него важнее любых аплодисментов и криков «браво».

Он сжал руки на коленях. Сердце тоже сжалось. От странного почти болезненного удивления. «Она — здесь. На сцене. А не в зале».

Она запела выходную арию Теодоры:

«Все каждый день подряд

Мне о любви твердят,

Все изливают мне

Чувства свои».

Голос — чистый, тёплый, как дыхание весны. Без напряжения. Без попытки впечатлить. Просто поёт. И в этом — сила.

Он смотрел на неё. А она… на мгновение, едва заметно, взглянула вниз. В его сторону.

И он увидел: на ее лице на секунду отразилось изумление. Потом — испуг. Потом — что-то ещё. Что-то, что он не мог назвать. Но она тут же взяла себя в руки. Подбородок чуть выше. Голос — ровнее. И довела арию до конца. Без сбоя. Без дрожи.

Он сидел, как в оцепенении.

«Она меня узнала. Она видела меня. И продолжила».

Весь спектакль он смотрел только на неё. Каждое движение. Каждый взгляд. Каждую паузу. Он видел, как она играет с партнёром — Мистером Икс. И видел, как тот не чувствует её. Как тянет одеяло на себя в сцене дуэта. Как теряет ритм. Как не слышит её голос.

«Кумир мой» — дуэт, который должен быть игрой, флиртом, балансом. А здесь: один тянет, другой пытается спасти, но получается дисбаланс.

Он поморщился. Это было несправедливо по отношению к ней. Она заслуживала лучшего партнера.

Спектакль закончился. Занавес опустился, поднялся снова. Аплодисменты. Восторг. Молодёжь сияла. Он хлопал. Негромко, но искренне.

Потом прошёл за кулисы. На сцену.

Стелла встретила его у самых кулис.

— Ну? Что скажете?

— Скажу, что Теодора — выстрел. А Мистер Икс серьезно не дотягивает.

— Знаю, — вздохнула она. — Но он единственный, кто выучил партию вовремя.

— Это не оправдание.

Они вышли на сцену. Занавес был закрыт, но свет горел. Студенты стояли в кучке, как птенцы после первого полёта. И среди них — она: Елена Епанчина. Так её представила Стелла. Без лишних слов. Без пафоса.

— Это Валерий Николаевич Бравин, — сказала Стелла. — Народный артист, наш коллега, человек, который когда-то тоже начинал с «Мистера Икс» и хорошо знает, что это за путь, на который вы вступили.

Студенты обступили его. Вопросы, улыбки, восхищение. Он отвечал спокойно, серьёзно. Хвалил тех, кто заслуживал. Отмечал ошибки.

— Дуэт «Кумир мой» не сложился, — сказал он прямо. — Потому что вы не играли вместе. Вы играли рядом. А оперетта — это всегда диалог. Это танец. Это два голоса, которые становятся одним.

Он замолчал. Посмотрел на Елену. Она стояла чуть в стороне. Смотрела на него. Без улыбки. Без страха. Просто смотрела.

И вдруг — мысль.

— А что, если… — начал он. — Что, если мы попробуем? Сейчас. Прямо здесь. Покажем, как это может звучать?

Тишина.

— Я, конечно, не в костюме Мистера Икс, — усмехнулся он. — Но если Елена не против… и если найдётся рояль и концертмейстер?

— Я здесь, — раздался голос.

Из-за кулис вышел Иван Ермаков, один из лучших концертмейстеров театра оперетты. Улыбнулся.

— Я всё слышал. И готов.

Все отступили. К кулисам. К стенам. Остались только он и она. Посередине сцены.

— Вы готовы? — спросил он.

— Готова, — тихо сказала она.

Он кивнул. Ермаков заиграл вступление.

И он начал:

«Верьте, любовь свободно словно птица,

И смело она сметает все границы.

И если душа с душою породнится,

То дела им нет, что скажет строгий свет…»

Она ответила. Голос — тот же, чистый, но теперь в нем звучал ответ, вызов. И в то же время согласие.

И в этот момент случилось нечто невероятное.

Их голоса слились. Не как у двух певцов, которые репетировали неделями. А как у двух струн, натянутых на одном инструменте. Без усилий. Без попыток подстроиться. Просто — пошло.

Он почувствовал — она слышит его. Не просто слышит, а предугадывает. Когда он делает паузу, она не торопится. Когда он подаётся вперёд, она следует. Он автоматически взял её за руку. Начал кружить в вальсе. И она не сопротивлялась. Не отставала. Она двигалась с ним. Как будто они танцевали этот вальс всю жизнь.

А потом — кульминация. Его голос, её — вместе:

«Манеры, походка, улыбка, цвет глаз —

Не странно ль вам, что это всё похоже на вас!»

И в этот момент она, не отводя глаз, подняла руку. Легонько коснулась его щеки. Провела пальцами по усу — густому, чуть жёсткому. По виску. По седине, пробивающейся среди чёрных волос.

Он замер. Не от прикосновения. От того, что внутри. Как будто что-то в нём щёлкнуло. Как будто он прожил всю жизнь в тумане, а сейчас — впервые увидел.

Музыка закончилась. Они остановились. Руки всё ещё на талии, на плече. Глаза — в глаза.

Тишина. А потом — аплодисменты. Громкие. Искренние. Студенты кричали, смеялись, хлопали.

Он отступил. Отпустил её. Смущённо кашлянул.

— Вот… — сказал он, с трудом подбирая слова. — Вот как это должно звучать. По идее…

Они обступили его. Вопросы, восторги, просьбы: расскажите, покажите, научите.

И тогда, неожиданно для себя, он сказал:

— Я могу провести с вами несколько занятий. Если Стелла Эдуардовна и Георгий Вячеславович разрешат. Чтобы помочь.

— Конечно — сразу откликнулась Стелла. — Это отличная идея. Стоявший рядом с ней Петров тоже кивнул головой в знак согласия.

— Хорошо, так и сделаем.

Потом Бравин посмотрел на Елену. Она стояла, опустив глаза. Но он видел: на губах притаилась лёгкая улыбка.

— Елена, — спросил он её. — Вы придёте завтра на «Катрин»?

— Да, — тихо ответила она. — Я всегда прихожу на Ваши спектакли.

Он кивнул. Сердце снова забилось.

— Тогда… подойдите после. К двери, ведущей за кулисы, в левом коридоре. Там, где ложи бельэтажа. Я… хочу с вами поговорить.

— Хорошо, — сказала она. — Приду.

Все разошлись. Студенты — в гримерки. Стелла с Петровым куда-то в глубь театра. Он пошёл к выходу.

На улице не стоял. Не курил. Не ждал. Просто прошёл по коридору, вышел на улицу, сел в машину. Но не завёл. Сидел. Смотрел в окно. Вспоминал её прикосновение. Её голос. Её взгляд.

«Она смотрит на меня. Не как на артиста. А как на человека.»

Он доехал до дома. Квартира в сталинке на Фрунзенской. Тишина. Никто не ждёт.

Он прошёл в кабинет. Первое, что сделал — достал чистый холст. Поставил на мольберт. Взял уголь.

И начал.

Не с лица. С руки. С той, что коснулась его щеки.

Потом — глаза. Потом — линию шеи. Потом — узел волос.

Он рисовал быстро. Как будто боялся, что забудет. Как будто это был единственный способ удержать то, что произошло.

Когда закончил, отошёл. Посмотрел.

— Елена… — прошептал он.

И в этот момент вспомнил: после спектакля, когда он уходил, он видел её. В гардеробе. С мужчиной и двумя женщинами. Старше её. И с мальчиком. Лет двенадцати. Он держал её за руку. Она улыбалась ему. Спокойно. По-доброму. Не как мать, как старшая, близкая, заботливая сестра. Те, с кем она была, видимо, её семья. Возможно: мать, отец, бабушка, брат...

Он сел. Закрыл глаза.

— Кто ты? Что ты скрываешь? — прошептал он. — И почему ты смотришь на меня так, будто знаешь меня давно?

Тишина. Только уголь в руке. И начатый портрет на холсте.

И мысль, как нота, повисшая в воздухе:

«Завтра. Она придет. И скажет...»

Глава 3 После «Катрин».

Бравин проснулся поздно. На диване в кабинете.

Солнце уже стояло высоко, резкие полосы света пробивались сквозь жалюзи. В квартире — тишина. Та самая, что бывает не от пустоты, а от внутреннего напряжения. Он лежал, не открывая глаз, и слышал, как в голове стучит: «Придет? Не придет?»

Это был не вопрос. Это был ритм. Как бас в оркестре. Как пульс.

Он встал, не в силах больше лежать. Прошёлся по кабинету, остановился у мольберта. На холсте — её лицо. Только глаза, только линия щеки, только намёк на улыбку. Он не успел закончить. Но знал, это будет не портрет. Это будет что-то иное...

Он посмотрел на часы. «Еще шесть часов». Время тянулось, как реприза, которую не хочется заканчивать.

Приехал в театр за два часа до начала спектакля. Как всегда. Но сегодня — не как всегда. Сегодня он не пошёл сразу в гримёрку. Он прошёл в зал. Осмотрелся. Второй ряд, слева. Пусто. Он подошёл, сел. Потом встал и прошел в ложу. Выглянул из-за колонны. Пытался представить, где она будет сидеть сегодня.

«Почему я не попросил её телефон вчера? Почему не выписал контрамарку в левую директорскую ложу?..» Бравин мысленно обругал себя ослом. Он, который десятилетиями играючи владел зрительным залом, вдруг вчера растерялся и не смог сделать простой человеческий, обыденный поступок.

Прошел в гримёрку. Наложил грим. Медленно. Тщательно. Сделал «порох» над правой бровью — штрих, который делал его героя, Лефевра, более естественным, более человечным. Надел зеленый мундир сержанта. Застегнул каждую пуговицу, как будто готовился к битве. Но ворот, открывавший могучую шею и черные волосы на груди, оставил расстегнутым.

Спектакль начался. Бравин ждал своего выхода, выглядывая из-за кулис. Искал её. Но не видел. Ни в первом ряду. Ни в бельэтаже. Ни в ложе бенуара.

«Не пришла?»

Сердце сжалось. Но тут — музыка. Его ария. «Мы не зря горды собой...». Он вышел. Голос — решительный и мягкий одновременно. И вдруг в полутьме зала он увидел ее.

Во втором ряду. Смотрит. Улыбается. Не как поклонница. Как тот, кто знает.

И в этот момент он перестал петь для зала. Он пел только для неё.

Когда звучало: «Мне только одна крепость в Париже пока не сдается», — он смотрел прямо на неё. А когда: «Нам судьба ясна, жизнь у нас одна, мы неразлучны как радость и беда» — он чувствовал: это не просто текст. Это признание.

Аплодисменты. Поклоны. Он кланялся, но глаза — только туда. К ней.

Никогда ещё ритуал поклонов не казался ему таким долгим.

Как только занавес закрылся, он бросился к двери — той самой, в левом коридоре, рядом с ложами бельэтажа. Прижимая к себе охапку букетов левой рукой, правой слегка приоткрыл дверь. Стоял. Ждал. Сердце билось в такт шагам, которых ещё не было.

Прошло три минуты. Пять. И вот: лёгкий стук каблучков.

Она.

Без пальто. Без шляпы. Только в лёгком платье, с распущенными русыми волосами. В руках сумка. Лицо — чуть напряжённое, но глаза спокойные. Светлые. Как утром после дождя.

Он впустил её. Замер. Смотрел. Не знал, что сказать.

Тишина. Долгая. Густая. Как перед первой нотой.

— Я.… — начал он, но осёкся. — Простите. Я не ожидал, что... будет так тяжело начать.

Она улыбнулась.

— У меня есть вопрос, — сказала она. — Что мне делать с вещами? Они в гардеробе.

Бравин рассмеялся. Коротко. С облегчением.

— Проза, — сказал он. — Как раз то, что нужно, чтобы вернуться на землю. Пойдёмте. Я провожу Вас в свою гримёрку. А про вещи не волнуйтесь, сейчас всё устроим.

Они пошли по коридору. Он рассказывал о театре: о старых закулисных легендах, о том, как в пятидесятых здесь снимали фильм, о том, как однажды занавес застрял на полпути. Она слушала, кивала. Он чувствовал, как напряжение отпускает.

У двери в гримёрку Бравин остановился, чтобы поздороваться с молодым рабочим сцены — парень лет двадцати пяти, в комбинезоне, с фонариком в руке.

— Здравствуйте, Валерий Николаевич!

— Привет, Витя. Как дела?

— Нормально. А Вы сегодня — просто огонь!

— Спасибо, — улыбнулся Бравин. — Слушай, не мог бы сбегать в гардероб? Там пальто и шляпа для... Елены. Принеси, пожалуйста, в мою гримёрку.

— Конечно, — кивнул Витя. — Уже бегу. Забрал у Елены номерок и ушел.

В гримёрке Бравин поставил цветы в вазы, приготовленные заранее. Включил лампу над зеркалом. Потом повернулся к ней.

— Садитесь, пожалуйста. — Он указал на кресло у второго гримёрного столика. — Здесь сегодня свободно. И.. разрешите, я сниму грим. Мне будет легче разговаривать.

— Конечно, — сказала она.

Он сел. Начал стирать грим. Медленно. Ватным диском, смоченным в тёплом растворе. Сначала скулы. Потом подбородок. Каждое движение — как возвращение в себя. Как снятие маски.

Когда закончил, встал. Молча расстегнул маршальский мундир. Снял. Повесил на плечики. Остался в белой рубашке, с сединой на висках, с лицом, которое уже не играло кого-то, а просто было.

Потом подошёл к ней. И, к её удивлению, сел на пол. Прямо у её стула. Теперь его глаза были чуть ниже её лица. Он смотрел на неё снизу вверх.

— Ты полтора года ходишь на каждый мой спектакль, — сказал Бравин, внезапно перейдя на «ты». — Я не ошибаюсь?

Она помолчала. Потом тихо:

— Ошибаетесь. Я хожу на каждый Ваш спектакль уже пять лет.

Он замер.

— Пять лет? Тебе тогда было... пятнадцать?

— Да. Пятнадцать.

— И зачем? Почему? — Он помолчал. — И почему ты ни разу не подошла? Как это делают другие? Это же так просто — поздороваться, сказать, что понравилось...

Она задумалась. Потом заговорила — тихо, ровно, как будто рассказывала о чём-то, что давно стало частью её души.

Я пришла на «Весёлую вдову», так как хотела послушать Юрия Венецианова — я видела его в фильме, и он мне очень понравился. Но, открыв программку, увидела Вашу фамилию. Сидела в седьмом ряду… и когда Вы вышли — в тех чёрных лаковых сапогах, в черном сюртуке, с этим голосом… — она на мгновение замолчала, вспоминая тот миг — …это было… как молния. Не просто звук. Он миновал уши — вошёл внутрь. Затронул что-то глубокое … то, что нельзя описать словами. Возможно, это была та самая магия, что случается раз в жизни.

Она посмотрела на него.

— Почему я хожу? Потому что люблю Вас. Потому что Вы нужны мне. Потому что мне нужен Ваш голос. Я не могу без него жить.

Он смотрел на неё. Не как на поклонницу. Как на человека, который только что сказал правду, страшную и чистую.

— А почему не подошла?

— Потому что я тогда уже понимала — между Кумиром и поклонником лежит целая пропасть. Я не хотела стоять у служебного входа, как все, не хотела ловить Ваш взгляд, будто это трофей — я была слишком гордой для этого. А в пятнадцать лет… что я могла Вам предложить? Ничего. Совсем ничего. И тогда я решила: я хочу выйти на эту сцену, я хочу петь рядом с Вами. И я пошла учиться: сначала вокалу, потом поступила в Щукинское. Я поставила себе цель и шла к ней несколько лет. И вчера… я пела не рядом. Я пела с Вами.

Она улыбнулась.

— И я счастлива.

Он молчал. Потом прошептал:

— Это... самая невероятная история, которую я когда-либо слышал.

Помолчал. Встал. Подошёл к столу. Повернул ключ. Достал из ящика тетрадь. Открыл.

— Сейчас я тебе кое-что покажу.

Он вернулся, сел на пол, протянул ей тетрадь.

— Посмотри.

Она открыла. И ахнула.

На первой странице — она. Точная, твёрдая линия. Узнаваемая. Живая.

Она перевернула. И снова — она. Другое выражение лица. Другая поза. По-другому лежит свет. На каждой странице: её лицо, её взгляд, её тишина…

И между рисунками — слова. Вопросы.

«Что ты видишь, когда я пою?»

«Почему сегодня ты не улыбнулась?»

«Ты плачешь?»

«Ты думаешь о ком-то?»

И на каждой странице дата.

Она подняла глаза. Глаза — влажные.

— Что это? Как? Почему?

— Потому что ты — мой зритель, — сказал он. — Единственный, кто смотрит не на артиста, а на человека. Я начал рисовать тебя полтора года назад. После каждого спектакля. Это был мой способ поговорить с тобой. Без слов. Через рисунок. Через вопрос. Это был... диалог.

Он взял из ее рук тетрадь, открыл чистый лист. Взял в правую руку карандаш.

— Давай и сегодня не нарушать традицию.

И начал рисовать. Снизу вверх. Её лицо. Её глаза. Её тишину.

Когда рисунок был закончен, она сказала:

— Я бы хотела ещё раз взглянуть на Вашу тетрадь. Повнимательнее. Хочется рассмотреть всё — каждую строку, каждый штрих…

— Конечно, теперь она твоя. – Он снова передал ей тетрадь. — Но с одним условием.

— Каким?

— Мы встретимся. Не здесь. Отдельно. И пройдём по всем страницам. По каждому вопросу. Я хочу знать, о чём ты думала тогда. Если, конечно, помнишь.

— Да, хорошо, — пообещала она.

Пауза. Долгая. Напряжённая.

— Я хотела бы попросить… нет, не так… я уже сделала кое-что, — тихо сказала она. — Вчера. Без Вашего согласия. Но я так давно и так сильно этого ждала — всё это время. Мне это было нужно. И теперь я хотела бы попросить прощения за то, что сделала без спроса, и спросить — могу ли я получить разрешение и сделать это снова?

Он понял. Кивнул.

— Да. Конечно.

Она протянула руку. Легко, как вчера на сцене, коснулась его щеки. Провела пальцами по усу, по виску, по седине.

Он закрыл глаза.

И на мгновение снова стал тем, кем был вчера — единым целым с ней. Без слов. Без музыки. Без сцены.

— Пойдём? — Бравин открыв глаза. — Провожу тебя. Подвезу.

Она кивнула.

Она вышла в коридор, пока он переодевался. Когда он вышел — в пальто, в шляпе, с букетами в руках — она стояла у двери на улицу. И смотрела на толпу.

У служебного входа — женщины. Молодые, пожилые, с цветами, с программками. Ждут. Улыбаются.

Она напряглась. Захотелось исчезнуть, испариться, только бы не спускаться к ним, в толпу, напоминавшую разверзнутую пасть хищника.

Он подошёл сзади. Тихо сказал:

— Не волнуйся. Спокойно спускайся. Иди к чёрной машине. Я сейчас приду.

Он подошёл к толпе. Улыбнулся. Поговорил. Раздал автографы. Поблагодарил. Попрощался.

Потом — к машине. Открыл багажник, положил цветы. Открыл дверь.

— Прошу.

Она села.

Он сел за руль. Спросил адрес.

— Знаешь, — сказал он, трогаясь с места, — мы нужны им, и они нужны нам. Это не просто поклонение. Это диалог. Они приходят, чтобы убедиться, что ты всё ещё там, на сцене, что голос не изменился, что искра осталась. А мы… мы чувствуем, что живём, только когда видим их глаза в первых рядах. А ты… — он повернул голову, посмотрел на неё, — скоро поймёшь, что и тебя начнут ждать. У входа. С цветами. С надеждой. И к этому нужно быть готовой. Но не повторяй чужой путь. Пройди свой. С достоинством. Как ты умеешь. Я это вижу.

Она молчала. Смотрела в окно.

У её дома он вышел, обошёл машину, открыл дверь. Она вышла.

Он взял её руку. Поцеловал.

— Как насчет завтра? Я хочу пригласить тебя вечером в ресторан. Посидим, поговорим, познакомимся поближе. Ты не против?

— Да, хорошо, я буду дома к семи.

Он записал номер. Она — его.

— Увидимся, — сказал он.

— Увидимся, — подтвердила она.

Она вошла в подъезд. Он смотрел, пока дверь не закрылась.

Поехал домой.

В квартире — тишина. Он прошёл в кабинет. Взял уголь. Начал рисовать. Снова её. Снова снизу вверх.

А она, в своей комнате, сидела на диване. Держала в руках тетрадь. Листала. Страница за страницей. Своё лицо. Его вопросы.

И впервые за пять лет почувствовала: её не просто увидели, разглядели с той стороны рампы.

Ее понимают...

Глава 4. В ресторане

Такси остановилось у подъезда. Он вышел, закурил, стоя под фонарём. Октябрьский вечер был пронизан ветром, город дышал холодом, но в воздухе чувствовалась какая-то странная почти юношеская лёгкость. Предвкушение не зимы, а весны.

Через несколько минут дверь открылась и она спустилась. В тёплом пальто, с платком на шее, сапоги на высоком каблуке, в руках — пакет. Он улыбнулся.

— Добрый вечер, Лена.

— Добрый, Валерий Николаевич, — ответила она, улыбнувшись в ответ. — Простите, что заставила ждать.

— Никаких извинений. Я бы ждал и дольше.

Он открыл дверь машины, помог ей сесть, сел рядом. Водитель молча кивнул, тронулся с места.

Они ехали молча. Не потому, что нечего было сказать. Наоборот — внутри всё кипело. Просто не хотелось говорить при постороннем. Слишком личное. Слишком хрупкое. Оба прислушивались к тишине, к стуку колёс, к редким вспышкам городского света за окном.

Через двадцать минут машина остановилась у старинного здания на Тверской. Над входом вывеска: «Лебяжий Ручей». Неброская. Сдержанная. Место для тех, кто ценит не шум, а атмосферу. Деревянные панели, приглушённый свет, запах дуба и свечей. Здесь не было кричащих декораций, только тишина и внимание.

Метрдотель, в строгом фраке, кивнул Бравину.

— Добрый вечер, Валерий Николаевич. Ваш столик готов.

Они прошли к центру зала — круглый стол, покрытый белоснежной скатертью, с высокой вазой из тёплого бронзового стекла, где отражались огоньки свечей.

Он помог ей снять пальто. Сам снял своё, повесил на крючок. Она переобулась — туфли, как оказалось, лежали в ее пакете.

— Вы знаете это место? — спросил он, глядя на неё.

— Нет. Но мне уже нравится.

— Я люблю этот ресторан. Здесь не показывают, что ты знаменит. Здесь просто видят. А это редкость.

Официант принёс меню: тяжёлое, переплетённое в кожу. Они открыли его, склонились над страницами.

— Как насчет сибаса с лимоном и тимьяном? — предложил он. — Или, может, утка с айвой? Что ты вообще любишь?

— Я обожаю морепродукты, — ответила она. — И рыбу. И дичь. А ещё — сладкое вино, ликёры, и… нефильтрованное пиво.

— Вот это — по-настоящему, — улыбнулся он. — Не каждый день встретишь человека, который любит нефильтрованное пиво.

— А Вы?

— Я — за всё живое. Вино, если оно дышит. Пиво, если мутное. Мясо, если почувствую, что оно было частью жизни, а не конвейера.

Она засмеялась.

— Тогда заказывайте. Я доверяю.

— Хорошо. — Он подозвал официанта. — Два сибаса с лимоном и тимьяном, одну порцию кабанятины с диким картофелем и грибами, две порции свежих устриц, и… бутылку «Пино нуар» из Бургундии, не слишком выдержанного.

— А Вы... — начала она, когда официант отошёл.

— А я думаю, что нам нужно наконец… познакомиться.

Она посмотрела на него с удивлением.

— Мы же уже знакомы.

— Нет. Я знаю, как ты смотришь на сцену. Как дышишь, когда я пою. Как касаешься моего лица. Но я не знаю, кто ты? Откуда? Что любишь, кроме моего голоса? И… — он замолчал, — что думала все эти пять лет?

Она опустила глаза.

— Тогда расскажите сначала Вы. О себе. То, чего не написано в программках и театральных журналах. Я много их прочитала, я искала информацию о Вас, но в московской прессе статей было мало, в свердловской больше, но все равно я хотела бы услышать, что Вы сами расскажите о себе, а не в пересказе журналистов…

Он улыбнулся. Глубоко вздохнул.

— Хорошо. С чего начать… — Он посмотрел в окно, будто пытался найти в нем, поймать от чего оттолкнуться. — Я родился в военное время. В маленьком городе. Отец погиб на фронте. Мама и бабушка еле сводили концы с концами. Мы жили в землянке, потом — в деревянном бараке с земляным полом, на берегу Вятки. Ходили с бабушкой по деревням, просили милостыню. Я помню, как она стучалась в двери: «Дайте что-нибудь, у нас сынок голодный». А я стоял за углом и стыдился.

Она молча смотрела на него. Глаза — серьёзные.

— В четырнадцать лет меня выгнали из школы. За отказ учить немецкий. Я сказал: «Почему я должен учить язык фашистов, которые убили моего отца?» Учителя сказали: выходит, ты не хочешь учиться. И выставили.

— А потом?

— Потом стал токарем. На заводе. С пятнадцати лет. Работал с утра до ночи. Но в голове — только музыка. Я с детства мечтал о музыкальном инструменте. Просил маму: «Купи гитару». А она говорила: «Сынок, у меня есть два платья. Одно — изумрудно-зелёное, на выход. Второе — на каждый день. Какое продать?» Я понял: гитары не будет.

Он замолчал. Официант поставил перед ней бокал, налил вина. Она сделала глоток. Тихо сказала:

— Спасибо, что рассказываете.

— Почему нет? — Он улыбнулся. — Это ведь правда. А правда — лучший материал для искусства.

— А как же голос?

— А голос?… — Он усмехнулся. — Вначале я учился петь самостоятельно. Пел такие песни, например: «Ни папаши, ни мамаши дома нету никаво-о, дома нету никаво-о, полезай, милай, в окно». И вопил изо всех сил, пока не приходил злой сосед, говоря: «Чего орешь?! Сейчас как дам по башке гитарой!» Тогда я уходил в поля и леса и тренировался там. Голос у меня был, как дизель — неуправляемый. На праздники все за столом садились и тихонько пели хором задушевные песни, а я вступал — и больше никто никого не слышал. Тогда мне говорили: не умеешь петь — не ори, сиди и молчи, слушай. И у меня начал вырабатываться комплекс вокальной неполноценности. Поэтому и приходилось отводить душу в лесу.

Она сжала губы. Глаза — с сочувствием.

— Но Вы же победили его? Комплекс.

— Да. Постепенно. Пел в тайге на привалах у костра под гитару в геологических экспедициях, — он усмехнулся — заработал уже к тому времени на гитару. Ребята по партии говорили: ты, кажется, не на своем месте, тебе бы в консерваторию нужно. Почти случайно попал в народный хор. В один, другой… В 20 лет впервые с хором оказался на гастролях за рубежом. А потом меня пригласили в Омскую музкомедию. Там мне дали первую роль. Маленькую. Только одна фраза: «Простите, вы из какого института?» — «Из Политехнического». — «А наши тут не проходили?» Вот и всё.

— И что?

— А то, что в театре есть традиция: проверить новичка. Старожилы решили меня «протестировать». Я репетировал эту фразу круглые сутки: «ПРОСТИТЕ! Вы из какого-института?» — «Из Политехнического». — «А наши…» Наконец, нашёл нужную интонацию. Выхожу на сцену. Открываю рот… и вдруг — меня спрашивают: «Простите, вы из какого института?» Что тут со мной было! Каким-то чудом нашёлся и отвечаю: «Я-то из Политехнического, а вот вы из какого?» И герой сел в лужу — это была его фраза. За кулисами и в оркестровой яме раздался сдавленный хохот. Я прошёл проверку. Стал своим.

Она засмеялась.

— Это же гениально!

— Это — жизнь. А жизнь — лучший режиссёр.

— А как Вы поступили в консерваторию? Без образования? Не зная нот?

— Ну школу-то я в итоге закончил. Вечернюю. И даже курсы геологов-геофизиков. А с консерваторией умный друг помог — сокамерник по общаге: Женька Малеров. Тот самый, который потом «ОпераЛаб» создал. Он в общежитии объяснял мне на пальцах: «Вот гимн Советского Союза. Смотри: до-ми-соль — это мажор. До-ми-бемоль-соль — минор». Я запоминал. Как картинки. А когда пришёл на экзамен — спел. И попал.

— А потом?

— А потом — Свердловск. Мой педагог в консе, Владимир Захарович Петухов, взял меня к себе в театр еще на втором курсе: он был там главрежем. Свердловский театр — это моя школа. Там я стал Артистом. Там я понял, что быть на сцене, это не просто петь и двигаться. Это быть ответственным за каждое слово, за каждый жест. За каждого зрителя в зале.

— А как Вы работали над голосом?

— О, у меня были хорошие учителя! Мой педагог по вокалу, Фрида Исааковна Кантор, научила меня извлекать из себя этот объёмный, резонирующий тембр. А Людмила Флегонтовна Соловьева — двумя годами позже — сумела так развить мой голос, что я могу петь колоратуры, а при желании, исполнять и женские партии.

Лена сидела, слушая его, и не могла отвести глаз. Бравин говорил о своих педагогах — о тех людях, которые когда-то распахнули перед ним дверь в мир искусства, — и в его голосе звучало тепло, почти молитвенное благоговение. Глаза его блестели, как будто он снова стоял на пороге той самой первой репетиции, когда ещё не знал, кем станет, но уже чувствовал: это — его путь.

Перед ней был не знаменитый артист с наградами, званиями, и легендарным голосом, которого обожают зрительные залы. Перед ней был благодарный ученик, хранящий в сердце образы тех, кто верил в него тогда, когда никто другой не видел в молодом провинциальном парне будущего Артиста. Его путь был долгим и непростым, но именно они — его наставники — положили первый камень в фундамент того признания, которое теперь окружало его повсюду.

— Вот скажи, — внезапно спросил Бравин, — у вас в Щуке кто-нибудь учит вас аристократическим манерам?

Она слегка удивилась вопросу, но внимательно слушала, ожидая продолжения.

— Я что-то не вижу ни у молодёжи, недавно зачисленной в труппу театра, ни у твоих коллег того… даже не знаю, как назвать… ну, скажем условно, «пластики аристократа». А вот у нас мало того, что был блестящий педагог, натуральный князь по происхождению — Георгий Иванович Лавров, который учил нас светским манерам — так Петухов специально для нас выписал из культурной столицы Ивана Эдмундовича Глинского. Он учил нас, как нужно носить фрак и смокинг, как держать спину, как правильно обращаться с цилиндром. Можно ли его сдвигать на лоб, на затылок, на бок? Всё это — не просто детали костюма. Это язык. Цилиндр, перчатки, трость — всё это элементы языка жестов аристократов. Очень близко к языку китайских вееров. А я смотрел на вашего Мистера Икс, когда он изображал на сцене светского льва, и понимал: он не знает в принципе, что такое светский тон.

— Нет, нас этому не учили, — ответила она, вспоминая — мы изучаем основы актёрского мастерства, пластическую подготовку, исторический костюм, но таких специализированных занятий по светским манерам у нас точно не было.

Говоря это, она задумалась, вспоминая своих однокурсников, их движения, осанку, жесты.

— Но теперь, слушая Вас, понимаю, насколько важны эти детали. Они ведь не украшают образ, а создают его.

Затем, словно что-то вспомнив, она добавила:

— Валерий Николаевич, скажите, вы в одном из интервью упоминали Анатолия Григорьевича Шалыгина и называли его своим главным учителем. А кто он? Если я не ошибаюсь, это был комик? Но вы же по амплуа не комик, а герой…

Бравин улыбнулся, ему было приятно услышать этот вопрос.

— Да, он и был моим главным учителем. Учителем по жизни. Мы часто заходили с ним после спектаклей в одну забегаловку неподалёку от театра, принимали по рюмашке и разговаривали. Помню, как однажды он сказал: «Знаешь что? Я тебе скажу честно: вот всё у тебя на месте, а вот голос… скучный». Я опешил: «Как это, Анатолий Григорьевич?» А он, глядя на меня с этой своей проницательной улыбкой, сказал: «Понимаешь… Ну вот как тебе сказать? Слушаешь, вроде приятно, но… скучный».

Это меня потрясло. Я пришёл домой и всю ночь думал: как сделать голос характерным? Как передать через него самого героя, а не просто красивое звучание? Шалыгин был великий Артист. Он играл, а я стоял за кулисами и наблюдал. Это была лучшая школа. Он научил меня говорить со сцены так, чтобы каждая согласная была чёткой, чтобы зритель слышал каждое слово, даже если не смотрит на актёра.

Воспоминания явно взволновали Бравина. Он и сам не ожидал, что они окажутся для него столь яркими и столь важными одновременно. На мгновение он замолчал, словно переживал всё заново, потом налил себе воды с лимоном из кувшина и одним глотком осушил бокал.

— Он научил меня заводить «дела» на моих героев, — продолжил он, понижая голос, как будто делился тайной. — Дела… ну прямо как у следователя. Что он ел? Как ходил? Чего боялся? Как любил? Распутин, Петр I, Тевье — все они жили в моём кабинете. Я читал, рисовал, примерял грим. Я не играл — я превращался.

Говоря это, Бравин делал паузы между словами, словно давая им время осесть.

— Анатолий Григорьевич говорил мне: «Ты должен знать своего героя лучше, чем он сам себя знает». И знаешь что? — он посмотрел на юную актрису, сидящую рядом с ним, — сейчас, рассказывая это тебе, я впервые вспомнил, как учился сам. И понял, что наконец-то передаю его уроки. Через тебя.

Лена сидела, не шелохнувшись, слушала, не отрываясь. Она чувствовала, как внутри что-то переворачивается. И вдруг, будто что-то щёлкнуло в её сознании, она глубоко вздохнула и сказала:

— Получается, — сказала она, задумчиво глядя на Бравина, — каждый герой начинается не со сцены, а с кабинета, с бумаги, с вопросов? Значит, чтобы сыграть Адель, мне нужно не просто выучить текст, а… стать ею? Прожить её день, её страхи, её радости? И слова: «вытирала пыль как Орлеанская девственница» - не пустой звук?

— Именно, — кивнул Бравин. — И тогда ты не будешь играть. Ты будешь жить. А зритель почувствует: перед ним — не актриса, что-то изображающая на сцене, а настоящая живая женщина, которая живет там, по другую сторону рампы.

Она кивнула.

— Я понимаю. Наконец понимаю. Когда Вы пели «Да, я простой солдат» Вы были не просто солдатом. Вы были Маршалом. Вы были Лефевром, прошедшим через многие сражения, много раз видевшим смерть, много раз терявшим друзей. Я чувствовала это каждый раз, сидя в зале, ощущая, как Ваш голос проникает сквозь время, сквозь образ, прямо в самое сердце. Просто не знала, как это назвать. Думала — это мастерство. Харизма. Убедительность. Но теперь вижу: всё гораздо проще и сложнее одновременно. Вы проживаете каждый раз жизнь своих героев там, на сцене. Не играете их — живёте. Как если бы они были частью Вас, как если бы Вы сами пережили всё, что пережили они.

Лена замолчала, собираясь с мыслями, и продолжила, говоря мягко, с лёгкой дрожью в голосе:

— Я замечала, как меняется Ваш взгляд, когда Вы выходите на авансцену. Он становится не тем, который я вижу сейчас, за этим столом. Он — далёкий. Тяжёлый. Как у человека, который только что вернулся с поля боя. И в этих глазах — не роль, а память. Память о чужой боли, которую Вы приняли как свою. Я не могла объяснить это раньше, потому что не понимала до конца, что за этим стоит…. Но теперь, слушая вас, я осознаю: Вы не просто актёр. Вы — тот, кто умеет становиться другим. Кто может войти в чужую судьбу, как в дом, зажечь свет, почувствовать запахи, вспомнить сны.

Говоря это, она смотрела ему в глаза, и видела в них не знаменитого артиста, а человека, который каждый вечер платит за своё искусство куском собственной души.

— А ты… — Валерий посмотрел на неё. — Ты знаешь, что писали о моей роли Распутина? Что я, блестящий опереточный герой, вдруг стал играть монстра. Что это было неожиданно. Но… — он улыбнулся, — именно тогда я понял: я стал наконец Артистом.

Официант принёс блюда. Они замолчали, пока всё не было расставлено. Запах кабанятины, дыма, дикого картофеля — насыщенный, земной.

— А Москва? — спросила она, отрезая кусочек. — Вы не жалеете, что переехали?

Бравин помолчал. Налил ей вина. Себе снова воды.

— Иногда. В Свердловске я был звездой. Здесь… — он усмехнулся. — Здесь говорят: «Самый известный — Петров. А самый лучший — Бравин». Это льстит, но не кормит. Я не стал тем, кем мог бы стать. Не сыграл своего Мистера Икс. Не получил те роли, которые мне подходили. Не светился по телевизору так часто, как хотел бы. И… не нашёл пару на сцене. Как у Венецианова и Весниной. Да и в жизни тоже... У нас с женой две дочки, но любви, как мы потом поняли, не было. Брак — ради первого ребёнка. А после инфаркта в 35 лет… я стал другим. Перестал безудержно пить, курить, гулять. Стал… одиноким.

Лена слушала внимательно. Не перебивала. Глаза — влажные.

— Но вы не одинокий, — тихо, но убежденно сказала она. — Вы — тот, кого ждут. Кто нужен. Иначе Вы бы не собирали такие залы, не вызывали бы такие чувства, такие эмоции в сердцах людей. Вы не просто красиво звучите — Вы отзываетесь эхом в сознании тех, кто слушает Вас.

Валерий помолчал, чувствуя, как внутри что-то сдвигается.

— А ты? — спросил он, почти шёпотом. — Почему ты выбрала меня?

Лена опустила взгляд, потом снова подняла, и это был взгляд не поклонницы, а женщины, готовой сказать правду без прикрас.

— Потому что Вы — живой, — ответила она. — Потому что Вы не только живёте на сцене, проживая жизнь своих героев. Потому что, когда Вы поёте, я чувствую, что Вы говорите со мной. Только со мной. Не со всем залом, не для аплодисментов, а именно со мной. Как будто Вы видите меня в темноте, как будто Вы знаете, что я пришла. И этот голос — не для всех. Он — мой.

Сердце Бравина сжалось, как будто после долгой зимы впервые почувствовало весну.

— А теперь? — спросил он, и в его голосе уже не было вопроса, а только ожидание.

Она сделала паузу, вдохнула глубже, как перед первым словом на сцене.

— Теперь… — начала она, говоря медленно, с полной уверенностью, — я хочу быть не только в зале. Я хочу быть рядом. Рядом с Вами. Не как зритель, не как поклонница, не как тень в первом ряду. А как человек, который знает, какой Вы настоящий. Который будет рядом, когда Вам будет тяжело, когда Вы сомневаетесь, когда будете чувствовать себя не героем, не актером, а обычным человеком.

Лена улыбнулась, и в этой улыбке было больше решимости, чем во всех аплодисментах, которые Валерий когда-либо слышал.

— Я хочу быть той, к кому Вы сможете вернуться, если захотите. После спектакля. После бури. После жизни на сцене. Я хочу быть Вашим якорем, Вашей бухтой, где можно опустить руки и перестать быть героем. Хочу быть тем, кто знает Вас не по афишам, не по аплодисментам, а по тому, как Вы вздыхаете, когда думаете, что никто не слышит. Хочу быть тем, кто видит не только свет рампы, но и ту тень, которую он отбрасывает на Ваше сердце. Тем, с кем можно молчать, не подбирая слов, потому что всё уже сказано взглядом. Тем, кто будет рядом, когда голос устанет, а глаза потеряют блеск, но продолжит верить в Вас — даже если Вы сами в этот момент перестанете. Я хочу быть Вашим доверием. Вашей тишиной. Вашим бесконечным «да» в мире, где всё остальное — «нет». И, может быть… со временем… кем-то ещё более близким...

В этот момент заиграл вальс.

Бравин встал и протянул руку.

— Потанцуем?

Лена улыбнулась. Грациозно встала из-за стола и тоже взяла его за руку.

Они вышли в центр зала. Он положил руку ей на талию. Она — на плечо. И пошли.

Снова — это чувство. Полное слияние. Как тогда на сцене студенческого театра. Как будто их тела, их дыхание, их сердца — единый инструмент. Он вёл, но она не следовала — она предугадывала. Каждый поворот. Каждую паузу.

Люди за столиками замолчали. Смотрели. Кто-то улыбался. Кто-то аплодировал.

Когда музыка смолкла, зал взорвался аплодисментами. Они остановились. Оглянулись. Смущённо поклонились.

— Ты видишь? — сказал он, ведя её к столу. — Это они аплодируют тебе.

— Нам, — поправила она.

Они сели. Он поцеловал ей руку.

— Это был не просто танец. Это был диалог.

— Без слов, — подтвердила она. — Как рисунки в тетради.

Он улыбнулся.

— Вечер ещё не окончен.

— Нет, — сказала она. — Только начинается.

И в этот момент Валерий понял: он больше не будет рисовать её в тетради после каждого спектакля.

Потому что она здесь. Рядом. И он очень надеялся, что это навсегда.

Музыка смолкла на время, но тишина в ресторане была не пустой, а наполненной — как пауза перед последним аккордом. За окном уже сгустились сумерки, и огни города, отражаясь в стекле, дрожали, словно живые. Они сидели друг напротив друга. Не как артист и зритель, не как учитель и ученица — просто как двое, между которыми наконец потихоньку исчезала пропасть.

— А теперь расскажи мне о себе, — попросил Валерий. — Я знаю твоё лицо, знаю, как ты смотришь, как слушаешь… Но ничего не знаю о тебе. Ты для меня всё ещё — блоковская незнакомка.

Лена опустила глаза. Пальцы её слегка сжали край скатерти.

— С чего начать? — прошептала она. — У меня нет драматичной биографии. Никаких трагедий, откровений…

— Начни с простого, — мягко сказал он. — Кто был на премьере? Твои родные?

Она кивнула.

— Да. Мама, папа, брат… и бабушка Анна Алексеевна.

— Бабушка? — переспросил он.

— Она меня фактически воспитала. Когда мне был год, я была слабой, мало ела… Бабушка забрала меня из Москвы и увезла в подмосковный город. В коммуналку. Говорила: «Здесь она выживет, а там задохнётся». Родители вскоре переехали следом. Жили вчетвером в одной комнате. Отец работал там же на заводе, мама — в Москве начальником отдела торговой организации. А бабушка — на пенсии. Она и занялась мной.

— И чему она тебя научила?

— Читать. Слушать. Чувствовать. В четыре года я уже декламировала Некрасова вслух. «Генерал Топтыгин» был моим первым спектаклем. Я играла его на реальной сцене, для реальной публики, на турбазе на Валдае.

Валерий улыбнулся, представив себе как это могло выглядеть.

— А отец?

— Он читал мне на ночь. С самого детства и лет до десяти. Приключенческие романы. Жюль Верн, Марк Твен… В семь лет я уже свободно читала сама. В первом классе «Янки при дворе короля Артура» и «Мифы древней Греции» Куна были моими любимыми книгами. А потом… потом пошло как лавина. Стихи, пьесы, история. У отца была огромная библиотека. Я читала всё. Особенно — исторические труды. Если бы не «Весёлая вдова», я, наверное, стала бы историком. Или театральным критиком.

— Ты ходила в кружок?

— Да. В кружок юного театрального критика в Доме актёра на Пушкинской. Но Дом актера сгорел, занятия я не завершила. А потом — институт, театр…

— А брат?

— Младше на восемь лет. Когда он родился, нам дали вторую комнату. А когда умерли бабушка и прабабушка со стороны отца, переехали в Москву. С нами в квартире еще живет дядя — брат отца.

Лена замялась. Лицо стало серьёзным.

— А что не так с дядей? — озадаченно спросил Бравин.

— Он… клакер. Профессиональный. Большого театра.

Валерий изумленно вскинул брови.

— Не может быть.

— Я еще и поэтому никогда не подходила к служебному входу. Ни разу. Боялась, что меня сочтут частью его банды. Что мои цветы будут восприняты не как искренность, а как расчёт.

Бравин рассмеялся и в этом смехе чувствовалось облегчение.

— Вот это да… А я всё гадал, почему ты не среди них. Думал, может, считаешь меня недостойным?

— Напротив, — серьезно сказала Лена. — Я считала себя недостойной. Чтобы стоять рядом с Вами. В Вашем мире.

— А как ты узнавала, играю ли я? – внезапно спросил он.

— Дядя дал номер режиссерского управления. Я звонила. Через пару месяцев голос на том конце уже узнавал меня по первому слогу: «А, это Вы. Да, играет Ваш, играет…»

Они засмеялись. Оба. С облегчением, как будто сбросили что-то тяжёлое.

Они снова заговорили о том, что было их общим, хотя годами казалось, что они существуют в разных мирах: он — на сцене, она — в зрительном зале. О спектаклях, которые они вместе проживали, каждый по-своему, но с одинаковой глубиной чувства.

— Помните ту знаменитую клакершу? — спросила Лена, улыбаясь, — Ту, которая после каждой арии князя Орловского бросала Вам букет прямо через оркестровую яму?

Бравин фыркнул, вспоминая.

— Как же её забыть! Василиса Васильевна. Она до сих пор приходит. И всё так же метко кидает цветы. Только теперь — уже без аварий.

— Да, я видела, эту жуткую сцену, когда она сама рухнула в оркестровую яму — продолжила Лена. — Не рассчитав вес букета, потеряла равновесие и… прямо под ноги дирижеру. А потом, вместо того чтобы испугаться, развернулась в этой яме к залу и во весь голос крикнула: «Браво, Бравин!» Зрители встали. Аплодировали ей, как герою. Это была не просто преданность — это был акт веры.

— Верности, — поправил он, глядя на неё. — Люди приходят не ради музыки, не ради текста. Они приходят ради правды. Ради тех, кто способен заставить их поверить, что всё, что происходит на сцене — реальность.

Лена кивнула, соглашаясь.

— А ещё, — сказала она, говоря мягко, почти шёпотом, — я помню сцену на балконе в «Неистовом гасконце». Когда Кристиан лезет к Роксане за поцелуем. Я сидела во втором ряду, балкон был затемнён, ничего не видно, но я отчетливо слышала ее шёпот: «…Валерий Николаевич! Не надо… Вы же обещали… Не надо…!!!». А потом звонкий шлепок. И, судя по тому, что во время следующей сцены на Вашей щеке горел отпечаток ее ладони, она таки ударила Вас по щеке. И зачем же Вы это сделали, Валерий Николаевич? Вам не стыдно было?

Бравин замер. Потом улыбнулся — сначала еле заметно, потом шире.

— Ах, Лена, ты, как настоящий следователь, вытащила из меня то, что я давно старался забыть. Да, это случилось. Я потом действительно долго извинялся перед Анной Ивановной. Говорил, что перегнул палку, что нарушил договорённость, что должен был остановиться раньше...

— Но? — подтолкнула она, видя, как в его глазах мелькнуло упрямое озорство.

— Но... мой Кристиан ведь действительно лез за поцелуем, — сказал он, понижая голос, будто рассказывал тайну. — И, в конце концов, он его получил. Так написано в либретто. А если актёр верит в героя — он доводит дело до конца. Даже если цена — пощёчина от великой Бах.

— И что же, она Вас простила? — уточнила Елена, не скрывая любопытства.

— Ну, видимо, да. — Иначе я бы не сыграл потом роль Лефевра. А она бы не стала петь со мной дуэты, где нужно прижиматься друг к другу в объятиях, как влюблённые.

Он посмотрел на Лену и уже серьёзно произнес: — Иногда прощение — это не просто слова, это возможность и дальше творить вместе.

— Значит, и Вы, и она выбрали искусство, удовлетворенно кивнула головой Лена. — Иначе мир потерял бы такую «Катрин», как мы её видим….

Они переключились с «Неистового гасконца» на «Катрин», тот самый спектакль, который годами был сердцем репертуара театра и в котором существовал только один состав: маршала Данцигского, Жозефа Лефевра, играл Бравин, а его жену — бывшую прачку Катрин, ставшую герцогиней — Анна Ивановна Бах.

— А помните, как в конце первого действия… — Елена замолчала, собираясь с мыслями, — когда все четверо приближённых Императора, бывшие простолюдины, а ныне — маршал, его жена, герцог Отранский и маркиз де Канувиль — вспоминают юность и пляшут фрикассе? Этот танец всегда вызывает бешеные овации. Особенно его финал.

— Да, — кивнул Валерий. — Когда я подхватываю Анну Ивановну подмышки и мы оба кружимся, как безумные, пока не падаем на пол от изнеможения.

— Но самое главное происходит потом, — продолжила Лена, глаза её блестели от воспоминаний. — Вы падаете лицом к рампе, потому что из зрительного зала на сцену летит букет. И вы берёте его… в зубы. Потом, всё ещё лёжа, протягиваете его ей. Эта сцена повторяется на каждом спектакле. Зал просто взрывается. — Она сделала паузу, наблюдая за его реакцией.

— Этот букет в «Катрин» … после фрикассе… Это Вы придумали?

— Не я, — признался Бравин, и в голосе его зазвучала тёплая ирония. — Придумали поклонницы. А я сделал так, как они подсказали. Анна Ивановна оценила шутку и сказала: «Оставьте. Работает». Так и закрепилось.

— Но ведь это же типичный «вставной зуб»? — удивилась Лена. — Как такое вообще пропустил худсовет? Это же не часть авторского текста, не режиссёрская задумка, а импровизация, возникшая на волне аплодисментов.

— Да, конечно, «вставной зуб», — усмехнулся он. — Но ведь работает. А теперь скажи мне, — Валерий посмотрел на неё испытующе, — как ты думаешь, почему?

Лена задумалась. Она сидела, чуть наклонив голову, словно заново просматривая эту сцену в памяти.

— Видимо, потому что это не просто шутка, — ответила она, оживляясь. — Эта сцена отлично работает на раскрытие образа персонажей. Маршал, несмотря на прошедшие годы совместной жизни, всё так же любит Катрин. Готов принести цветы — даже в зубах. А она, уже идя на ковер к Императору, возвращается за букетом, выхватывает его у маркиза де Канувиля… И кажется, что вот-вот скажет: «Это моё!». — Говоря это, она невольно улыбалась, будто видела перед собой ту самую сцену. — Но дело не в цветах. Букет — символ их любви. Вся эта сцена про их любовь. Про то, что, несмотря на чины, дворцы и придворные интриги, они остались теми самыми людьми, которые когда-то укрывались на бивуаке одним плащом. Катрин никому и ничего не отдаст, даже если это — всего лишь букет. Букет — символ. Маленький, смешной, но настоящий. И поэтому зал сходит с ума. Потому что видит: любовь не стареет. Потому что даже сам Император не сможет заставить разъединиться два любящих сердца.

Бравин смотрел на неё, не отводя взгляда. В глазах его было тепло, удивление, почти благоговение.

— Из тебя бы вышел прекрасный критик, — сказал он тихо. — Не тот, кто пишет ради славы, а тот, кто чувствует театр до глубины.

— А я и так им немного была, — улыбнулась она, опуская взгляд. — Только без публикаций. — Говоря это, она вспомнила свои тетради, исписанные заметками после каждого спектакля, анализами голосов, жестов, пауз. — Я ведь приходила не ради зрелища. Я приходила, чтобы понять: как это делается. Как человек становится другим? Как любовь может звучать в голосе? Я хотела знать, откуда берётся эта правда, которую нельзя подделать. И теперь, — она посмотрела на него, — мне кажется, что я начинаю понимать….

— Мне показалось, что именно «Катрин» тебя очень сильно впечатлила. Или я не прав?

— Да уж. Впечатлила и настолько, что я выучила либретто наизусть и начала изучать эпоху. Собрала дома библиотеку по Наполеону, несколько раз была во Франции, фотографировала памятники…

— Серьёзно?

— Да. Однажды в Париже… блуждала по Пер-Лашезу. Искала могилу маршала Лефевра и его жены. И вдруг — ко мне подходит незнакомец: «Скажите, пожалуйста, где могила Катрин Юбшер?» Я — в шоке. Говорю: «Не знаю, сама ищу». И мы… вместе нашли их общий склеп.

Бравин покачал головой.

— Никаких совпадений в жизни не бывает.

— Ну вот… — тихо сказала Лена, — теперь Вы всё обо мне знаете.

— Почти, — ответил он мягко, глядя на неё. — Ведь есть что-то ещё?

Она замялась. Пальцы её слегка сжали край скатерти, будто искали опору. Потом снова глубоко вдохнула, собираясь с силами. Как будто собираясь прыгать через пропасть…

— Я пишу стихи, и многие из них… посвящены Вам.

Валерий замер. Сердце его на мгновение перестало биться, а потом ударило с такой силой, будто пыталось нагнать упущенное. Это было не просто признание. Это был ключ. От двери, которую он годами чувствовал, что она существует, но никак не мог найти.

Да, ему писали стихи. Поклонники, друзья, коллеги — мужчины и женщины, молодые и зрелые. Бывали красивые строки, трогательные метафоры, даже настоящие произведения искусства. Но он знал, что это будет что-то иное. В глазах Лены не было поклонничества. Было — участие. Полное, без остатка. И в этом признании крылась не попытка быть услышанной, а страх быть понятой слишком хорошо.

Взгляд его изменился. Сначала — изумление, чистое, как первый снег. Потом — нежность, глубокая, почти болезненная, как воспоминание о том, что долго терял и не мог обрести.

— Могу я их увидеть? — спросил Валерий, понижая голос, будто боялся спугнуть девушку своим вопросом. — Ты покажешь?

Лена посмотрела прямо на него. Смотрела долго, внимательно, как будто взвешивая каждую черту его лица, каждый оттенок взгляда. В этом взгляде была не просто проверка — была готовность открыть то, что хранилось дольше, чем любовь, дольше, чем надежда.

— Мне нужно подумать, — сказала она, говоря медленно, с паузами между словами. — Я к этому… пока не готова.

— Понимаю, — кивнул он. — Не буду торопить.

Он опустил глаза, стараясь не показать, как глубоко задело его это «пока». Не отказ, нет. Но и не да. Это было… — ожидание. Долгое, хрупкое, как весенний лёд. Ему не хотелось, чтобы она разглядела глубину сожаления, которое вспыхнуло в нём, как боль в старой ране. Он не просил многого. Только одного — увидеть её душу. Услышать её голос не со сцены, не из зала, а изнутри. Но понимал: если он будет настаивать на том, чтобы открыть ее сейчас, это будет не шаг — это будет прыжок в пустоту. Это будет такая же глупость, как тот несчастный поцелуй Кристиана, но для него уже не будет никаких оправданий. И он не имел никакого права требовать такого прыжка.

И тут снова заиграла музыка. Снова вальс. Они встали. Никто не приглашал. Никто не предлагал. Просто руки сами потянулись, ноги сами двинулись вперёд. Они вышли на середину зала, не глядя ни на кого вокруг, потому что для них вокруг больше никого не существовало. Только он. Только она.

Их движения слились, как тогда — на сцене, в тот единственный вечер, когда всё началось. Голоса, невысказанные вслух, всё равно звучали в воздухе. Дыхание стало одним. Шаги — в такт. Каждое движение — продолжение предыдущего, как строфа, переходящая в следующую.

Это был не танец. Это было полное слияние — двух людей, двух душ, двух судеб, которые, казалось, веками искали эту точку встречи. Голоса, движения, дыхание — единый завораживающий звук, проникающий прямо в сердце. И в этом танце не было слов. Но всё уже было сказано.

Примерно в одиннадцать вечера ужин закончился. Они вышли. Вызвали такси.

— Завтра приду в Щуку, — сказал он. — Поработаю с твоим курсом.

— Будем ждать, — сказала она.

Валерий поцеловал Лене руку, и она вошла в подъезд.

Он стоял, смотрел на дом. Пока не увидел, как в окне третьего этажа зажегся свет.

Потом, подавшись внезапному порыву, расплатился с такси. И пошёл пешком. Ему нужно было время. Чтобы осмыслить. Чтобы почувствовать. Чтобы понять, как же так получилось, что он, проживший почти всю жизнь одиночкой, вдруг ощутил себя частью чего-то большего…

Глава 5. Репетиция в Щуке, прогулка, спектакль

Бравин проснулся рано. Ночь выдалась тревожной. Снилось вперемешку: то он не может найти её в зале, то она исчезает за кулисами, и он бежит по бесконечным коридорам театра, крича её имя. Проснулся с ощущением пустоты, но тут же вспомнил — сегодня. Сегодня он снова увидит её. Не как зритель, не как случайного собеседника. Сегодня он будет учить её. Их.

Валерий позвонил Жермонской.

— Стелла, — сказал он, — я готов. Приеду к одиннадцати. Сможешь собрать всех?

— Конечно, они уже давно этого ждут.

Он оделся, выпил кофе, посмотрел на холст в кабинете. На нём — её лицо.

Законченный портрет. Уже не набросок. Не вопрос. Ответ.

До Щукинского решил идти пешком. Вспомнил, как шёл ночью от ВДНХ до Фрунзенской, как ветер резал лицо, как он сдался на полпути и вызвал такси. Сегодня он пройдёт весь путь. Даже если замёрзнет.

У здания училища стояла осенняя тишина. Листья шуршали под ногами. Бравин вошёл в репетиционный зал, просторный, с высоким потолком, с зеркалами и перекладинами. Студенты сидели и стояли в полукруге. Кто-то с тетрадью, кто-то с гитарой. И она — среди них. В свитере, в джинсах, с распущенными волосами. Без маски. Без сцены. Просто — Елена, Лена….

Он остановился на пороге. Все замолчали.

— Добрый день, — сказал он.

— Добрый, Валерий Николаевич! — разом ответили они.

Он вошёл. Подошёл к центру. Посмотрел на них. На неё.

— Ну что, начнём?

Часы пролетели, как одна нота. Бравин говорил — о голосе, о дыхании, о том, как стоять на сцене, чтобы звук не терялся, а рос.

— Вот если ты так будешь стоять, — он показал, — и так дышать, у тебя будет диапазон. А если так, как ты сейчас — никакого диапазона не будет. Голос — это не только лёгкие. Это — весь корпус. Это — стоячая волна.

Бравин говорил и о том, что представляет собой «пластика аристократа», показывал, как нужно правильно двигаться. Пояснял, например, что руки аристократу нельзя поднимать выше, чем на четыре пальца…

Они слушали. Записывали. Повторяли.

Потом перешли к персонажам.

— Кто такой Мистер Икс? — спросил он.

— Ну... герой оперетты, — сказал один. — Секс-символ.

— А Теодора?

— Женщина, которая выбирает между любовью и светскими условностями — сказала какая-то девушка.

— А как он ест? — спросил Бравин. — Как она спит? Какие у них привычки? Как он чистит зубы? Как она заваривает чай?

Тишина.

— Вы играете людей, — сказал он. — А не роли. Чтобы быть на сцене живым, нужно знать, как герой живёт вне сцены. Поэтому — домашнее задание. Каждый напишет эссе: «Как мой герой проводит утро?» Что он видит, когда просыпается? Что говорит первым делом? Чего боится? О чем мечтает.

— А Вы так делаете? — удивленно спросил Александр Костров, игравший роль Мистера Икс.

— Да. У меня есть «дела» на каждого моего героя. На Распутина, на Петра I, на Лефевра. Что он ел на завтрак, как ходил, как смотрел в зеркало. Я читаю, рисую, примеряю грим. Я не играю — я превращаюсь.

— А Вы бы написали эссе о себе? — вдруг спросил кто-то из студентов.

Он улыбнулся.

— Я — не герой. Я — человек. А люди не пишут о себе. Они просто живут.

После занятий он подошёл к Лене и предложил:

— Пойдём гулять?

— Куда?

— В Царицыно. Пока дворец не закрыли.

Она кивнула. Они вышли. Вызвали такси. Сели в машину. По дороге Валерий рассказывал байки: как на гастролях в Казани у него украли ботинки, как в Туле его приняли за шпиона, как однажды в Белгороде поклонница прыгнула на сцену и обняла его во время арии.

Лена смеялась. Смотрела на него. И он чувствовал, это не восхищение. Это близость.

В Царицыно они прошлись по Большому дворцу. Стояли у витражей, у зеркал, у каминов.

— Вы представляете, — сказала она, — как здесь жили? Как принимали гостей? Как любили?

— Да, — ответил Валерий. — Я это чувствую. Как будто я уже был здесь. В другой жизни.

Они вышли в парк. Шли по аллее. Листья шуршали. Ветер играл с её волосами.

— Почему ты не приглашаешь меня к себе? — вдруг спросила Лена, внезапно перейдя на «ты».

Он замер.

— Потому что боюсь.

— Чего?

— Что, если... это окажется слишком быстро. Что, если я испорчу то, что ещё не успело начаться.

— А если не испортишь?

— Тогда... — Валерий взял её за руку. — Тогда это будет самое важное, что у меня было.

Лена улыбнулась и прижалась к нему.

— Я тоже боюсь.

— Тогда будем бояться вместе.

Следующие дни прошли так же. Занятия. Работа. Разговоры. В субботу они пошли во МХАТ на «Сирано де Бержерака». Сидели в партере. После спектакля, по дороге домой, говорили, говорили и говорили... О любви. О стыде. О словах, которые нельзя сказать на сцене.

— А ты помнишь, как впервые влюбился? — спросила она.

— Да. Это был голос. Не женщины. Голос. На пластинке. Шаляпин. «Дубинушка». Я слышал, как он поёт — и понял: вот оно. Вот сила. Вот правда.

— А в женщину?

— Потом. Но это было не то. А с тобой... — он посмотрел на неё. — Это как с тем голосом. Как молния. Минует уши. Входит внутрь.

В воскресенье студенты должны были еще раз сыграть «Принцессу цирка». Бравин приехал в Щукинское за два часа до начала. Убедился, что всё на месте. Поправил свет, проверил микрофоны. Потом прошёл в зрительный зал. Занял все то же место — второй ряд, слева, у самого прохода. Уже окрестил его «своим».

— Билеты на это место не продавать, — сказал он капельдинеру. — Это — мой пост.

Спектакль начался.

И всё изменилось.

Саша Костров — Мистер Икс — тот же самый студент, что и в прошлый раз, — пел чище, держался увереннее. Он не тянул одеяло на себя. Он, наконец, играл вместе с Теодорой.

А она... Она была безупречна.

Лёгкая, как ветер. Цепкая, как память. Каждое движение — точное. Каждый взгляд — осознанный. И каждый раз, когда она смотрела в зал, её глаза на мгновение задерживались на нём. Как будто он — её компас.

Когда занавес закрылся, зал взорвался аплодисментами. Капельдинеры вынесли цветы. Раздали актёрам. У Лены — три букета.

Два с записками. Один — без.

Огромный букет пионов. В октябре.

После обсуждения со Стеллой и студентами Валерий подошёл к ней.

— Пойдём?

— Да, конечно. Но сначала... ответь на вопрос.

— Какой?

— Что означает этот букет? Зачем ты заказал пионы в октябре?

Он замер. Потом улыбнулся.

— И как ты меня раскусила?

— Элементарно, Ватсон, — она покачал головой. — Чтобы подарить мне пионы, нужно знать, что я их люблю. А ещё: быть сумасшедшим, чтобы найти их в октябре. Родители знают, но они бы не стали искать. Значит — ты.

Валерий развел руками.

— Мне просто захотелось сделать тебе что-то неожиданно приятное. Не получилось?

— Получилось. Только я сначала подумала, что это месть.

Бравин удивлённо вскинул брови.

— За что?

Лена покраснела.

— За один случай, — начала она, говоря медленно, с паузами между словами. — Ты же помнишь, я рассказывала, что никогда не дарила тебе цветов? И объяснила почему.

Он кивнул. Он помнил. Она боялась, что её букет воспримут не как искренность, а как расчёт, как часть «клакерской банды» — ведь её дядя был профессиональным клакером.

— Так вот, каждый раз, когда капельдинеры выносили тебе цветы на сцену, или кто-то подходил и дарил их на концертах, я в глубине души жалела, что это не я.

Говоря это, она опустила глаза, будто снова сидела в первом ряду, сжимая колени, наблюдая, как другие протягивают Валерию свои цветы.

— А однажды у меня был день рождения. Друзья, которых я часто таскала с собой в театр, решили сделать мне подарок — принесли огромный букет роз для кумира. Я была в панике. Потому что передать цветы — это не просто отдать их капельдинерам. Нужно написать записку. Кому? От кого? А что написать? Как назвать себя? В итоге на вложенной бумажке не было ничего. Только фамилия: «Бравин». Друзья не смогли придумать, что написать. А я была в таком шоке, что сказала: «Пишите, что хотите, раз вы это придумали».

Лена замолчала, заново проживая тот вечер.

— А потом, на поклонах… — продолжила она, — я сидела в первом ряду и готова была провалиться сквозь землю от стыда. Ведь ты пытался прочитать, что там написано… Чуть шею не свернул, наклоняясь к букету. А там — пустота. Никакого имени. Никакого послания. Только твоя фамилия. И эта пустота… Она кричала обо мне громче любого слова.

Бравин смотрел на неё, не отводя взгляда. В глазах его было изумление, а потом — понимание. Глубокое, почти болезненное.

— Я помню этот букет, — тихо сказал он. — Помню, как странно было видеть пустую записку. Как будто кто-то хотел сказать что-то важное, но не осмелился. — Я тогда подумал: «Интересно, кто ты? Почему молчишь?» — А теперь знаю.

— А еще, я теперь я знаю, когда у тебя день рождения. — внезапно продолжил Валерий. — Ты — Телец. 12 мая. А я — Овен.

— Ты даже дату помнишь? — изумилась Лена.

— Да. Мы уже говорили: случайностей не бывает. Может, именно после того «пустого» букета я начал искать тебя взглядом в зрительном зале. Замечать. Запоминать.

Они замолчали.

— Пойдём, — сказал он. — Нехорошо заставлять родных ждать.

В гардеробе она представила его.

— Мама, папа, Боря — это Валерий Николаевич.

— Ух ты, — сказал мальчик. — А я думал, Вы только на плакате живёте.

— На плакате? — удивился Бравин.

— Да, — улыбнулась ее мама. — У неё в комнате целый иконостас из ваших фотографий.

Он посмотрел на Лену. Она опустила глаза.

«Сколько же я ещё о тебе не знаю?» — подумал он.

Он отвёз их домой. Рассказывал байки. Смешил Борю. А в голове — одно слово: иконостас. Оно звучало как молитва. Как поклонение. И в этом было что-то тревожное.

У подъезда он поцеловал ей руку.

— Завтра — «Летучая мышь».

— Я помню. Я приду.

— Нет. Я хочу, чтобы ты села в директорскую ложу. Я выписал тебе туда контрамарку.

— Зачем?

— Это сюрприз.

— Хорошо, приду.

Он стоял, пока не увидел, как в окне третьего этажа зажегся свет.

«Завтра, — подумал он — пусть все сложится так, как я задумал».

Глава 6. Директорская ложа

Находиться в директорской ложе было странно.

Лена села на втором ряду, ближе ко входу — так, чтобы видеть как можно больше сцены, но оставаться в тени, незаметной для зала. Она чувствовала на себе чужие взгляды. Ей казалось, что она слышит шёпот, доносящийся из зала: кто это сидит в ложе?

Она опустила глаза. Сердце билось быстро, не от волнения, а от осознания: всё изменилось. Она больше не та, кто сидит в первом или втором ряду, прячется в толпе и смотрит на него, как на икону. Теперь она — рядом. В его пространстве. В его мире.

Погас свет. Из оркестровой ямы мягко, как дыхание, полились первые звуки увертюры «Летучей мыши». Струнные и духовые — всё сливалось в волшебный поток, знакомый до боли. Лена закрыла глаза. И в этот момент почувствовала — она не одна.

Дверь в ложу тихо открылась. Он вошёл.

Гримированный. В костюме князя Орловского. Белый фрак с вышивкой, черный галстук с огромным сверкающим камнем... Валерий опустился на сиденье рядом. Молча. Только накрыл её руку своей. И прошептал на ухо:

— Привет.

Она вздрогнула. Открыла глаза. Посмотрела на него.

— Это и был сюрприз?

— Да, — улыбнулся он. — Ты думала, я просто выписал тебе контрамарку? Нет. Я пришёл с тобой смотреть спектакль.

Она не могла говорить. Только сжала его руку. Он ответил тем же.

Князь Орловский появлялся на сцене только во втором акте. До этого момента Валерий сидел рядом с ней. Не смотрел на сцену. Он смотрел на неё. На её лицо, освещённое бликами софитов. На её дыхание, на лёгкую дрожь в уголках губ, когда играла музыка. Он ловил каждое движение, каждый вздох. Для него спектакль шёл не на сцене. Он шёл здесь — в ложе. В её глазах.

— Ты сегодня играешь, — вдруг сказала она, не отрывая взгляда от сцены. — Ты должен думать о спектакле, а не обо мне.

— Ты права, — тихо ответил он. — И не права одновременно. Я уже давно все спектакли пропускаю через тебя. Потому что думаю о тебе. И о том, как ты их воспринимаешь. Не волнуйся, и сегодня всё у меня будет хорошо. Сегодня и отныне я буду петь только для тебя.

Лена повернула голову. Посмотрела на него. В глазах — удивление. И что-то ещё. Что-то глубокое. Что-то, что нельзя назвать.

А потом Бравин вышел на сцену и запел:

«Эта ночь кажется волшебным сном,

Все на ты сегодня пьем, пьем.

Ну шепни мне да, ну шепни мне да,

И с любовью повторю я:

Только ты, вечно ты, ты, ты,

Только ты, вечно ты, только ты одна…»

Валерий пел, глядя не в зал, не на партнёрш, не на дирижёра. Он пел ей. Каждое «ты» — обращение к ней. Каждая нота — признание. Каждое движение — приглашение.

Елена чувствовала, как музыка обволакивает её. Как голос проникает внутрь. Как что-то в ней — давно дремавшее, забытое — просыпается. Опьяняет. Захватывает.

Это не любовь. Это — судьба.

Когда Валерий закончил петь, он вернулся к ней в ложу. Сел рядом. Молчал. Только держал её за руку.

— Я чувствовала, я чувствовала, что это — обо мне.

— Конечно. Разве может быть теперь иначе?

После спектакля они снова оказались в гримёрке. Бравин сидел перед зеркалом, стирал грим. Медленно. Ватным диском. Сначала скулы. Потом подбородок. Потом нос. Все, кроме усов — их он не трогал, потому что они были его собственные. Лена сидела на стуле, смотрела на его отражение. На его мощную спину. На густые чёрные волосы, на висках уже седые. На лицо, которое отражалось в зеркале и снова постепенно становилось его.

— Ты так долго молчишь, — сказал он, не оборачиваясь. — О чём ты думаешь?

— О том, как хорошо, когда ты рядом, — просто ответила она. — Как странно всё меняется. Раньше я думала, что счастье — это знать, что ты есть. Просто есть. Что ты поёшь. Что ты жив. Что ты — на сцене. И этого было достаточно. А теперь... этого уже мало.

Валерий замер. Потом отложил вату. Обернулся.

— А чего ещё?

— Не знаю. — Лена улыбнулась. — Но чувствую, что хочу большего. Не просто видеть. А быть с тобой. Здесь. Рядом. На расстоянии вытянутой руки.

Подчинившись внезапному порыву, она встала, подошла к нему, обняла и зарылась лицом в густые волосы на его макушке.

Нахлынувшие на него чувства невозможно было описать. Это была смесь резкого мощного желания, невероятной нежности и катарсиса — как будто после долгой бури он наконец-то оказался на берегу.

— Ох, Леночка… — прошептал Валерий. Это было первое, что пришло в голову. Первое ласковое слово. — Тебе так лучше не делать. Я ведь не железный...

Она резко отстранилась. Отступила. Села на стул.

— Прости. Это был порыв. Я не смогла с собой совладать.

— Не извиняйся, — сказал он. — Я рад. Очень рад. Просто... я хочу, чтобы всё было правильно. Без спешки. Без ошибок.

Бравин встал с кресла, подошёл к ней, опустился перед ней на корточки. Теперь он смотрел на нее снизу вверх.

— Знаешь, — сказал он, — когда я впервые тебя увидел в зале, я думал: «Вот зритель. Настоящий. Тот, ради кого всё это делается». А потом начал рисовать тебя. Потому что не мог задать вопрос вслух. А теперь… теперь я боюсь, что, если скажу всё, что накопилось, — ты испугаешься.

— А что накопилось? — тихо спросила она.

— Что я больше не могу смотреть на тебя как на зрителя. Что я хочу видеть тебя не в первом ряду, а рядом. Утром. За чашкой кофе. С растрёпанными волосами. Когда ты зеваешь. Когда сердишься. Когда смеёшься не над сценой, а надо мной. Когда будешь говорить: «Валерий Николаевич, ты опять забыл закрыть кран в ванной».

— А если я не такая, как ты рисуешь? — взволнованно спросила она. — А если я не выдержу этого — быть рядом с тобой? С твоей славой, с твоим голосом, с твоей жизнью?

— Тогда ты просто скажешь: «Хватит». И уйдёшь. А я… я просто буду помнить, как ты пела со мной. Как смотрела на меня. Как касалась моего лица.

Валерий взял её руку. Провёл пальцем по внутренней стороне ладони — там, где, как он где-то читал, проходит линия сердца.

— Знаешь, чего я хочу? — спросил он.

— Чего?

— Чтобы ты была счастлива. Со мной ли, без меня — это уже не важно. Важно только одно — чтобы я мог видеть твоё счастливое лицо. Вблизи или издалека. Рядом, на соседней подушке, или за рампой в зале. Или даже на экране телевизора, где ты будешь с кем-то другим. Для этого я готов на всё. Даже уйти, если так будет нужно. Но... — он помолчал. — Ты должна сама понять, чего хочешь. И что тебе нужно. Я не хочу, чтобы ты делала выбор из благодарности. Или восхищения. Я хочу, чтобы ты взвесила всё. И приняла решение. Я подожду. Я постараюсь. Я хочу, чтобы ты выбрала — не артиста, а человека. Даже если он уже не тот, что был в двадцать пять.

— А ты думаешь, я не вижу этого человека? Я вижу. Я всегда видела. Именно поэтому я не подходила к служебному входу. Я не хотела брать кусочек кумира. Я хотела — всё. Полностью. Без маски.

Бравин закрыл глаза.

— Боже… — прошептал он. — Ты знаешь, сколько женщин говорили мне: «Я хочу от тебя детей»? А ты — первая, кто говорит: «Я хочу тебя. Всего».

Она улыбнулась.

— Я не первая. Я — единственная.

Валерий встал, вернулся к зеркалу, закончил снимать грим.

— А теперь... — внезапно сменил он тему. — Давай поговорим о делах.

— О каких?

— О твоём спектакле. Я думаю, что «Принцессу цирка» пора показать Театру.

— Что значит «показать Театру»?

— Очень просто. Вас набирали, чтобы вы стали нашей сменой. Новой кровью. Конечно, не все из вас станут солистами. Но у многих есть шанс. И чем раньше вы себя покажете, тем больше будет у вас возможностей. Я могу организовать так, чтобы на один из ближайших спектаклей пришли ведущие артисты МТО, члены худсовета, чтобы оценить вас. Это будет как экзамен. Как заявка на будущее.

— Когда?

— Я думал — на ближайшую субботу. Через четыре дня. Успеете?

— Да, если поднапрячься — успеем.

— А ты? — Валерий испытующе посмотрел на неё. — Ты готова?

— Готова. Но... — Лена замялась. — А ты сможешь прийти еще с нами порепетировать?

— В среду — да. Приду. Обещаю. А завтра — нет. У меня важная встреча. В четверг — тоже нет. У меня «Катрин». Но в пятницу — тоже приду.

— А Стелле сказать?

— Ни в коем случае, — улыбнулся он. — Пусть это будет сюрприз. Для всех. Особенно для неё. А то она всё испортит.

Она засмеялась.

— Значит, я сама должна предупредить ребят?

— Да, сделай это по-тихому.

Бравин помолчал. Потом добавил:

— А в четверг, на «Катрин» ты будешь сидеть в ложе. С Антоном Львовичем. Я вас познакомлю. И с Анной Ивановной.

— С кем? — Лена поперхнулась от неожиданности. — С Антоном Крэймером? С Бах?

— Да. Именно.

— Зачем? — Она почти испугалась. — Я не готова...

— Ничего не бойся, — сказал Валерий. — Я буду рядом. И.… так нужно для моего плана.

— Какого плана?

— Пока не скажу. — Он улыбнулся. — Это тоже сюрприз.

Лена смотрела на него. В голове — тысяча вопросов. В сердце — тишина. Спокойная. Глубокая. Как после дождя.

— Ты знаешь, — сказала она. — Я больше не боюсь, потому что ты рядом.

Бравин взял её руку. Поцеловал.

— И я. Я больше не боюсь. Потому что ты — здесь, со мной.

Валерий помог ей надеть пальто. Они вышли в коридор. Он проводил её до машины. Открыл дверь. Пока Лена садилась, вернулся к толпе у служебного входа — раздал автографы, пошутил, улыбнулся.

Потом сел за руль. Довёз её до дома, проводил до подъезда.

— В среду — Щукинское. В одиннадцать.

— Мы будем ждать, — сказала она.

Глава 7. «Катрин»

Во вторник они не виделись. Впервые за месяц — с того самого вечера, когда Бравин пригласил её в ресторан. Это было странно. Непривычно. Даже тревожно. Он просто сказал: «Дела», — и исчез. Ни звонка, ни сообщения. Только вечером наконец раздался телефонный звонок.

— Леночка, — сказал он, — прости, что пропал. Уехал на деловую встречу.

— Куда? — спросила она, стараясь, чтобы в голосе не прозвучало обиды.

— В Завидово. Охота.

— Охота?

— Ну да. На косуль. — Валерий засмеялся. — Не удивляйся. В марте у меня юбилей. Хочу устроить творческий вечер — не в МТО, а в Доме актёра. Как десять лет назад. Так что совместил приятное с полезным: вспомнил молодость, навыки в тайге, и договорился с руководством.

— И как? — спросила она.

— Привёз мясо. Свежее. Угостить тебя дичью — раз. А два — я хочу, чтобы ты пела со мной. На сольнике. Ты согласна?

Лена замерла с трубкой в руке. Это было неожиданно. И слишком много для одного разговора.

— Я… подумаю, — сказала она. — А пока впереди — более насущные дела.

— Какие?

— Ребята. Спектакль. Я вчера репетировала с ними, оценивала, кто что может. Хочу показать тебе расклад.

— Отлично, — сказал он. — Пришлёшь на почту? Я посмотрю и перезвоню.

Она переслала ему свои заметки.

Через некоторое время Валерий позвонил снова.

— Молодец, разбор выглядит исчерпывающим — сказал он. — Завтра всё исправим.

На следующий день они работали с утра до позднего вечера. Бравин был строг, но справедлив. И снова учил не просто петь, а чувствовать персонажа.

Прощаясь у её подъезда, он напомнил:

— Завтра — «Катрин», будь в ложе.

— Хорошо.

— И не бойся.

— А если я все же испугаюсь?

— Тогда вспомни: ты уже пела со мной. И мы были едины.

Он поцеловал ей руку, и Лена ушла.

В четверг Елена пришла в театр заранее. Снова села в директорскую ложу. Её сердце билось, как перед очередным экзаменом. Что он задумал? А вдруг я скажу что-то не то?

На третьем звонке в ложу вошёл мужчина. Седой, с лысиной, в строгом костюме. Огляделся. Увидел её. Удивился. Вежливо кивнул. Сел в первый ряд, крайнее место справа. Почти перед ней. Повернулся к сцене, но не полностью — так, чтобы видеть и зал, и её. Это было пугающе.

Потом в ложу вошёл Бравин.

В зелёном сержантском мундире. С «порохом» над бровью. Увидел её. Улыбнулся. Подошёл.

— Антон Львович, добрый вечер, — сказал он, — позвольте представить Вам Елену Епанчину.

Крэймер, а это был он, обернулся.

— Елена — студентка Щукинского, — продолжил Валерий. — Играет Теодору в «Принцессе цирка». Отлично играет, скажу я вам. Я уже хожу на каждый её спектакль. Но главное — она ходит на нашу «Катрин» уже пять лет. Сколько раз, Леночка, ты ее видела?

Она смутилась.

— Ну… я не считала… наверное, раз семьдесят-восемьдесят.

— Видите? — Бравин посмотрел на композитора. — Она знает спектакль наизусть. Лучше, чем я. А я иногда путаюсь. Как-то раз, помните, Антон Львович, на меня напал ступор, и я шепотом спрашиваю Фуше: «Саша, а что мы сейчас играем?» А зал всё слышит — «лягушки» же…

— «Лягушки»? — удивилась Елена.

— Усиливающие микрофоны, — пояснил Крэймер. — Их тогда только ввели.

— Да, — продолжил Бравин. — И всё спасла Анна Ивановна. Вытащила нас с Марковым на авансцену и спросила: «Ну и что ты сказал Императору?» — и я вернулся в игру.

Крэймер хорошо помнил этот эпизод и рассмеялся.

— А ещё, — добавил Бравин, — Лена знает французский. Изучила жизнь всех наполеоновских маршалов. И однажды, приехав в Париж, специально пошла на кладбище Пер-Лашез, чтобы найти могилу Катрин и её Лефевра.

— Правда? — изумленно спросил Крэймер, поворачиваясь к ней. — И нашли?

— Да, — подтвердила Лена. — И даже… с кем-то столкнулась у могилы. Он тоже искал. Спросил: «Vous savez où est la tombe de Madame Sans-Gêne?» Я ответила: «Je la cherche aussi.» И мы нашли её вместе.

Теперь Крэймер смотрел на неё с интересом и уважением.

— Значит, Вы — настоящий фанат.

— Да. Ваша музыка — часть моей жизни.

Погас свет. Зазвучала увертюра.

Бравин снова сидел рядом с ней. В тишине, в такт музыке, он нежно поглаживал её руку. Этот «музыкальный массаж» действовал как снадобье. Под его влиянием Лена расслабилась. Забыла о страхе. Погрузилась в мелодию. В историю. В любовь.

Крэймер наблюдал за ней. За её реакцией. И улыбался. Когда она вздрагивала от удара барабана, когда замирала на вступлении к арии, он кивал. Да. Она чувствует. Она слышит. Она — своя.

Бравин уходил, возвращался. После первого акта — переодеваться. Потом снова в ложу. В антракте он увидел, что они с Крэймером уже оживлённо беседуют. О музыке. О маршалах. О любви, которая побеждает время.

— Валера, уйди, — сказал вдруг Крэймер. — Ты нам мешаешь.

Бравин ушёл. Улыбаясь. Всё идёт по плану.

После поклонов он вернулся в ложу.

— Антон Львович, — сказал он, — Анна Ивановна вас ждёт. Пойдёмте.

Крэймер кивнул. Они вышли из ложи, продолжая по дороге беседовать о спектакле.

— Забавно: выходит, что Вы теперь мой гид по «Катрин», а не наоборот. — говорил он Лене. — Жаль, что Иосиф умер, он бы получил истинное наслаждение от бесед с Вами.

Она поняла, что речь идет о драматурге, авторе текста пьесы «Жена солдата».

Они прошли по коридорам и остановились у двери гримёрки Бах.

Крэймер постучал.

— Входите, — раздался голос.

Они вошли.

— Анечка, — сказал Крэймер, — хочу тебя кое с кем познакомить.

Бах обернулась. Увидела Елену. Вежливо улыбнулась.

— Это Елена Епанчина, — сказал Крэймер. — Она сейчас играет Теодору в «Принцессе цирка» щукинцев. И ходит на «Катрин» уже пять лет.

— Правда? — спросила Бах. — А как Вам мой костюм? В последнем спектакле я его чуть не потеряла, когда этот мужлан — она посмотрела на довольную физиономию Бравина, выглядывающего из дверного проёма — чуть не порвал мне его, отрывая шлейф.

— Прекрасный костюм, — сказала Лена. — но важен не костюм, а Ваша игра, именно она заставляет нас, зрителей, снова и снова приходить на этот спектакль.

— Кстати, — влез в разговор Бравин. — А в субботу вы могли бы сходить в Щукинское. Посмотреть на молодёжь. Я думаю, вас заинтересует. Я сам хожу на каждый их спектакль и мне очень нравится.

Глаза Крэймера загорелись.

— С удовольствием, — сказал он. — Если, конечно, Анна Ивановна не против.

— Почему я должна быть против? — сказала она. — Если Валерий Николаевич ходит на каждый спектакль — значит, что-то в нём есть, и он заслуживает, чтобы его посмотрели.

Выход из театра получился необычным.

Они вышли вчетвером —Бравин, Лена, Крэймер, Бах. Поклонниц было больше, чем обычно. И вдруг одна из них остановила Лену.

— Елена, простите… Вы не могли бы дать автограф?

Девушка опешила.

— Автограф? Я? Но я же не играю в МТО.

— Пока нет, — сказала женщина. — Но мы видели Вас в Щуке. И если мы будем первыми, кто возьмёт автограф у будущей звезды, мы войдём в историю.

Лена улыбнулась и подписала программку.

— Кстати, дорогие друзья — над улицей звучно прогремел бравинский баритон — в субботу в Щуке дают «Принцессу цирка», и я рекомендую обязательно ее посмотреть. Поверьте мне, вы не пожалеете, это что-то необыкновенное.

— Зачем Вы это сделали? — спросила Лена, когда они уже ехали домой.

— Во-первых, ты. Ты забыла, что мы уже перешли на ты? Давай останемся на «ты». Пока мы вдвоём, и я не твой педагог.

— Во-вторых?

— Во-вторых — ОБС («Одна баба сказала»). Обратная связь. Самая мощная реклама. В субботу зал будет полон.

Она посмотрела на него. Улыбнулась.

— Ты всё рассчитал.

— Да, — сказал Валерий. — И всё — для тебя.

Он подвёз её. Поцеловал руку.

— Спокойной ночи, Леночка.

— Спокойной, Валерий Николаевич.

— Валерий.

— Валерий, — прошептала она.

Он стоял, пока не увидел, как в окне третьего этажа зажегся свет.

Глава 8. «Принцесса цирка»

Пятница выдалась суматошной. Всю неделю воздух в стенах театрального училища дрожал от тревожной энергии предпремьерных дней, но теперь, в вечер перед выступлением, всё это сменилось напряжённой, почти священной тишиной перед бурей. Бравин метался между кабинетом Стеллы и гримёрками студентов, между телефоном, вибрирующим в кармане, и репетиционным залом, где последние штрихи ложились на уже зрелое действие. Он был и архитектором, и подмастерьем, и дипломатом — ведь нужно было не просто довести спектакль до совершенства, но и незаметно, с лёгкостью, как будто по воле случая, собрать в зале тех, чьё мнение имело вес: ведущих артистов МТО, членов худсовета. При этом нельзя было допустить, чтобы кто-то почувствовал себя специально приглашённым на смотр. Это должно было выглядеть как естественное течение событий.

— Валерий Николаевич, Вы опять всё делаете за всех? — спросила Стелла, появляясь в дверях с папкой в руках. — Отдохните хоть на минуту.

— Минута — это вечность, когда у тебя в голове пятнадцать дел, — усмехнулся он, стирая с доски какие-то пометки. — А Вы уверены, что у нас хватит света на сцене во втором акте?

— Уверена. А вот насчёт зрителей — уже нет. Только что звонили из кассы. Билеты тают, как снег под мартовским солнцем. А еще телефон мне оборвали коллеги, которые хотят попасть на спектакль и просят оставить им билеты.

— Ну и слава богу, — он пожал плечами, будто это было случайностью.

— Это Ваша работа? — спросила она, глядя прямо.

— Моя? — он изобразил удивление, приложив ладонь к груди. — Да что Вы, Стелла! Я просто в четверг познакомил Бах и Крэймера с Еленой. Они, между прочим, были в восторге. А дальше… Вы же знаете, как у нас в театре: одна баба сказала — и пошло, поехало.

— Сплетни, хотите сказать?

— Ну, в общем, да, — он улыбнулся, и в этой улыбке было что-то хитрое, почти мальчишеское. — Но ведь это лучшая реклама. Никакой афиши не надо.

— А если места кончатся? А если коллегам негде будет сидеть?

— Тогда возьмём стулья в училище. Десяток. Поставим дополнительный ряд. А в кассе пусть придержат пять билетов — на всякий случай.

— Хорошо, — кивнула Стелла. — Сделаю и то, и другое.

Он посмотрел на часы. Ещё несколько часов — и всё решится.

Зал был полон. Не просто заполнен — насыщен. В воздухе висело ожидание, как перед грозой. Бравин, проходя к своему месту — второму ряду слева у прохода — кланялся, улыбался, кивал. Коллеги, поклонницы, друзья — все были здесь. Бах и Крэймер сидели в первом ряду, о чём-то оживлённо переговаривались. А чуть дальше, примерно в середине зала, Бравин заметил Веснину и Венецианова. Они сидели рядом, как всегда, но не как пара — как старые друзья, привычно занявшие соседние кресла. Увидев их, он невольно вспомнил давние времена.

Светлана Веснина была одной из тех, кто в своё время звала его в Москву: «Валера, переезжай к нам в МТО, здесь тебе будет простор!» Он тогда колебался, но в итоге переехал. Потом они даже записали дуэт из «Пенелопы», номер стала хитом, зрители просили бис. Но творческая пара так и не сложилась. Вместо этого Светка всё чаще и чаще выходила на сцену с Венециановым — сначала случайно, потом по расписанию, потом — по настроению зала. Их дуэт стал постоянным, любимым, легендарным. А он… он остался одиночкой на сцене. Так и не нашёл своей пары. Ни в репертуаре, ни в жизни.

«Надо будет с Леночкой подготовить номер из „Пенелопы“, — подумал он. — К юбилею. Если, конечно, всё сложится…»

Спектакль прошёл на одном дыхании. Студенты выложились по полной. Главные герои — Елена в роли Теодоры и Александр Костров в роли Мистера Икс — играли с такой искренностью, что казалось, будто они не репетировали ее недавно, а всегда жили этой историей. А комическая пара — Каролина (в исполнении Александра Свищева) и Пеликан — вызвала настоящий фурор. Зал смеялся, аплодировал, просил бис.

— Надо вводить его в „Тётю Чарли“, — вспомнил Бравин слова, сказанные про Свищева ещё на одной из репетиций. — Пока какой-нибудь драматический театр не заграбастал.

— Согласна, — тогда кивнула Стелла. — Он гениален.

Бравин уже мысленно поздравлял себя с успехом. Всё пошло по плану. Бах и Крэймер улыбались. Зал аплодировал. Студенты сияли. Он уже готов был считать вечер завершённым, когда вдруг сценарий изменился.

На поклонах Александр Костров подошёл к микрофону.

— Друзья, коллеги, — начал он, — формально сегодня не премьера. Мы играем «Принцессу» уже месяц. Но, — он сделал паузу, — то, что вы увидели сегодня, — это не просто повторение. Это прорыв.

Зал замер.

— Мы хотим поблагодарить тех, кто сделал это возможным. Руководителей курса — Владимира Дмитриевича Крымова и Георгия Вячеславовича Петрова. Без их смелой идеи о выращивании смены мы бы здесь не стояли. Режиссёра-постановщика — Стеллу Эдуардовну Жермонскую. Её доверие, её видение и её терпение превратили нашу тревогу в уверенность. И… — он улыбнулся, — нашего «играющего тренера», как мы его называем, Валерия Николаевича Бравина.

Аплодисменты.

— Прошу всех выйти на сцену.

Крымова в зале не было — его директорские заботы были поважнее студенческого спектакля. Остальные названные вышли на сцену. Цветы, на которые студенты скинулись, были вручены. А потом Александр продолжил:

— После премьеры, когда мы ещё дрожали от волнения, к нам за кулисы пришёл Валерий Николаевич. Он не просто сказал: «Молодцы». Он провёл разбор. По каждому. Честно, по-настоящему. Он предложил нам поверить в себя, — продолжил Александр, — в то, что мы можем слышать друг друга, чувствовать ритм, жить на сцене в наших персонажах, а не просто отыгрывать какие-то роли.

А затем произошло нечто удивительное. Он предложил Лене Епанчиной спеть с ним дуэт «Кумир мой». Без репетиции. С «колёс». И когда мы услышали, что у них получилось… — его голос дрогнул, — мы поняли, что такое настоящее мастерство. Это было не пение. Это было переживание. Оно заразило нас всех. Сегодня мы играли не только для своих педагогов, чьи слова и критика формировали нас все эти годы. Мы играли и для него. Для этой магии, которую он принёс — магии, где зритель и артист становятся одним целым.

Тишина. Даже дыхание в зале замерло.

— Валерий Николаевич, Елена… — сказал Александр, — мы просим вас. Спойте этот дуэт ещё раз. Для нас. Для всех, кто здесь.

Бравин повернулся к Лене. Взгляд — вопрос.

Она улыбнулась в ответ.

Одно движение губ — «да».

— Александр, — сказал Бравин в микрофон, — это неожиданно. Но… мы готовы спеть дуэт.

Он обернулся к роялю, где сидел Иван Ермаков — концертмейстер, еще молодой человек, но с руками, помнящими тысячи нот.

— Иван, вы поможете нам?

— С огромным удовольствием, — ответил тот, уже поднимая пальцы над клавишами.

Валерий и Лена передали цветы студентам. Те отошли к кулисам, освобождая центр сцены.

И заиграл рояль.

«Верьте, любовь свободно словно птица,

И смело она сметает все границы…»

Голоса слились не просто гармонично, а как будто из одного источника. Как будто два сердца бьются в одном ритме. И в этот раз это было не исполнение. Это было признание. Они не пели текст — они жили им. Каждая нота… — как вздох, как прикосновение, как обещание.

Зал замер. Казалось, каждый, присутствующий в зале, боялся нарушить хрупкую магию этого момента.

Когда музыка смолкла, наступила тишина. Долгая. Глубокая. Как пауза между жизнями.

А потом — взрыв. Крики «браво!», аплодисменты. Люди вставали, хлопали, кричали.

Бравин и Лена кланялись. Он взял её за руку — и поцеловал. Простой жест. Но в нём было всё: благодарность, уважение, надежда.

Зал снова взорвался.

А Бах обернулась к Крэймеру.

— Ну что, Антон Львович, ты видел что-нибудь подобное?

Крэймер задумался, но потом ответил:

— Видел. Но давно. Очень давно.

Овации после номера ещё не закончились, как Анна Ивановна Бах вдруг встала в первом ряду.

Всё внимание мгновенно переключилось на неё. Она стояла, прямая, с тем спокойным достоинством, которое не нуждается в пафосе. Её голос звучал чисто, без хрипоты — голос актрисы, чья сила не просто в тембре, а в точности, в интонации, в способности сказать простое слово так, что оно становится притчей.

— Ребята, — сказала она, — это было великолепно. По-настоящему. — Она улыбнулась, оглядывая сцену. — А не могли бы вы исполнить для меня дуэт из «Катрин»? Елена, — она обратилась к молодой артистке, — вы же говорили, что много раз видели спектакль, знаете текст. Вы сможете?

Лена застыла. На мгновение в её глазах мелькнул испуг — не от масштаба просьбы, а от её святости. Это был спектакль, в котором Бах играла уже пять лет. Это был голос её зрелости, её мастерства, её любви к сцене. Не было пластинок, не было записи — всё это жило только в театре, в воздухе, в памяти зрителей.

— Анна Ивановна… — Лена сделала шаг вперёд, голос дрогнул. — Но это же Ваша роль… Ваш дуэт… Как я могу… осмелиться?

— Что за ерунда? — мягко, но твёрдо перебила Бах. — Это, прежде всего, музыка Антона Львовича. — Она кивнула в сторону Крэймера, который сидел, сложив руки на коленях, с лёгкой улыбкой на губах. — И я хочу, чтобы она звучала. Я иногда жалею, что у спектакля нет второго состава. Хочется посмотреть на него со стороны. Неужели для этого мне нужно ехать в Кузбасс, где «Катрин» тоже играют?

В зале негромко засмеялись. Даже Бравин улыбнулся, но тут же почувствовал, как сжалась рука Лены в его ладони.

— Одну минуту, — сказал он, поворачиваясь к ней. Валерий взял Лену за руки, притянул ближе, почти шепотом спросил: — Подумай… Ты текст помнишь? Давай второй дуэт — про осень. Я начну, а ты подхватишь.

Лена закрыла глаза. Веки задрожали. Она прислушивалась к себе — к памяти, к голосу, к музыке, что жила в ней с тех пор, как впервые услышала этот номер вживую, сидя в зале, заворожённая игрой Бах и Бравина.

— Да, — она открыла глаза. — Помню.

— Тогда мы поём, — сказал Бравин, и в его голосе появилась та уверенность, с которой он выходил на сцену в самые важные вечера. — В такой просьбе нельзя отказать. И не бойся ничего. Я рядом.

Он обернулся к залу.

— Анна Ивановна, мы попробуем. Только прошу всех учесть — Елена никогда прежде этот дуэт не пела. Ни на сцене, ни на репетициях. Поэтому прошу отнестись снисходительно.

— Да вы что! — воскликнула Бах. — Это же подарок!

— Маэстро, — обратился Бравин к Крэймеру, — вы нам поможете? Мы будем петь второй дуэт — про осень.

Крэймер кивнул. Молча встал. Прошёл к роялю, как к алтарю. Провёл пальцами по клавишам — не для звука, а для ощущения. Показал жестом, что он готов.

— Ребята, — Бравин обернулся к студентам, стоявшим у кулис, — я где-то видел банкетку… Принесите, пожалуйста.

— Уже! — закричал кто-то. Через мгновение двое студентов внесли деревянную банкетку — не ту, что стояла в оригинальной постановке, но похожую. Они по его указанию поставили банкетку справа на сцене — чтобы мизансцена максимально полно соответствовала тому, что всегда было на спектакле, где на банкетке сидел он, играя Жозефа, а стоящая за ним Бах — Катрин.

Бравин осторожно опустился на банкетку. Он опасался, как бы не случилось того же, что было на премьере спектакля, когда банкетка не выдержала его мощного тела, и одна из ножек отвалилась. Но ничего — эта выдержала. Он посмотрел на Лену. Она подошла сзади, обвила его руками, как будто оберегая. Он взял её руки в свои, прижал к груди.

— Мы готовы, — сказал он, глядя на Крэймера.

Тот кивнул. И начал.

Первые аккорды прозвучали — тихо, как шорох листвы. Осень. Сентябрь. Листопад.

Бравин, как делал это много лет, ещё с тех пор, как впервые сыграл эту сцену с Бах, нежно поцеловал правую руку Лены. И начал петь:

— В полях сентябрь, в лесах листопад…

Голос Лены, чуть дрожащий в начале, но чистый, как родниковая вода, тут же подхватил:

— Уже не день, ещё не закат…

— Ты знаешь, ты знаешь… — их голоса слились, как две реки, впадающие в одно море.

— Ты знаешь, почему? — спели они вместе.

— Прекрасен ранний вечер…

— Потому что он окутан нежностью… — шептала Елена, и Валерий, чувствуя её дыхание у виска, нежно поглаживал её руку.

Он смотрел не в зал. Он смотрел в прошлое. В ту тысячу раз, когда он пел это с Бах. Но никогда — никогда — он не чувствовал так ясно, насколько верны эти жесты, насколько точны эти движения, насколько глубоко проникает в душу каждое слово, когда ты не играешь, а живёшь. Именно так — этими руками, этим взглядом, этим прикосновением — его Жозеф признавался в любви.

— Вновь твой взгляд ловлю… — пел он.

— Всё с тобой делю… — отвечала она.

— Светлой надеждой душа моя полна… — пела Лена, и в её голосе зазвучала та самая надежда, о которой говорил текст.

— Я тебя люблю… — признался он.

— Я тебя люблю… — вторила она.

— Осень, ты помнишь, какой была весна… — завершили они вместе, голоса звучали всё тише, как бы растворяясь в воздухе.

И когда последнее «я люблю…» повисло в тишине, зал замер.

Не аплодировал. Не дышал. Только слушал, как уходит музыка, как уходит эмоция, как уходит магия.

Потом Бах тихо произнесла, но так, что это услышал весь зал:

— Спасибо, ребята.

А Крэймер, сидя у рояля, медленно поднял правую руку и показал большой палец вверх. Высшая награда. От композитора. От маэстро. От человека, для которого музыка — не просто звуки, а его судьба.

И только после этого зал очнулся.

Аплодисменты вспыхнули, как огонь. Крики: «Браво, Епанчина!», «Браво, Бравин!» — неслись со всех сторон. Люди вставали. Хлопали.

Бравин и Лена кланялись. Рука в руке. Не как учитель и ученица. Не как солист и его партнёрша. Как те, кто только что прожил что-то настоящее. Что-то, что не повторится.

Они улыбались. Счастливые. Уставшие. Наполненные.

Но сюрпризы на этом не закончились.

Сердца ещё не успели вернуться в ритм, когда из центра зрительного зала, чётко и властно, прозвучал баритон:

— Прошу прощения.

Все головы разом повернулись. Говорил Юрий Павлович Венецианов — ведущий артист МТО, мастер сцены, чьё имя было на слуху у каждого, кто интересовался опереттой. Он сидел, откинувшись на спинку кресла, с выражением лёгкого скепсиса на лице.

— А я всё равно не верю, — продолжил он, — что можно вот так, без репетиций, только по памяти текста и мизансцен, настолько слаженно спеть дуэт. Весь мой двадцатипятилетний опыт работы твердит мне: это невозможно.

Лена вздрогнула. Она узнала его сразу. Именно его она пять лет назад хотела услышать в «Веселой вдове», когда первый раз пришла в МТО. Венецианов был одним из тех, кого она искренне уважала, чьи партии слушала с интересом, кого считала образцом профессионализма. И вот он, вместо признания, бросает вызов. Не поддержку — сомнение. И это было хуже, чем просто грубость.

В груди Бравина что-то вспыхнуло — не только гнев, но и что-то более древнее, более телесное. Он вспомнил себя семнадцатилетним токарем на заводе, когда за слово на лестнице между сменами решалось всё — взгляд, удар, кровь на губе. Вспомнил школу, где бокс и борьба были не спортом, а способом выжить, а разборки с заводскими парнями — делом чести. Он уже делал шаг вперёд, уже видел, как спускается в партер, хватает этого сытого, самодовольного «экспериментатора» за галстук и показывает, что бывает, когда трогают тех, кого он считает своими.

Но не успел.

— Не глупите, Валерий Николаевич! — шепнула Стелла, хватая его за левую руку. Петров мгновенно среагировал — ухватил за правую. Они повисли на нём, как два якоря.

— Девочка сильная, — прошептала Стелла ему в ухо. — Она сама справится. А Вы только всё испортите. Драка в партере — это уже перебор.

Бравин стиснул зубы. Он чувствовал, как пульсирует кровь в висках, как напряглись плечи. Но она была права. Он остановился. Опустил руки. «Пусть она сама», — подумал он. — «Пусть покажет, кто она есть. Он не должен вмешиваться. Это не его бой».

А Елена уже не дрожала. В ней кипела злость, не на Венецианова как на человека, а на его сомнение. «Да как он смеет?» — думала она. — «Он что, решил, что мы врём? Что это была игра? Какое он имеет право так думать?» Это был не просто вызов — это было оскорбление для нее, для Бравина, для студентов, для всего, что они только что прожили.

И в этой злости родилось решение.

Она выпрямилась. Лицо стало холодным, как мрамор. Она подошла к микрофону.

— И что же Вы хотите, чтобы я с Вами спела, Юрий Павлович? — спросила она ледяным голосом.

Венецианов усмехнулся. Уверенность играла в его глазах.

— Ну, раз Вы так часто смотрите спектакли с Бравиным, Вы, наверное, хорошо помните «Летучую мышь»? Я там играю Генриха Айзенштайна.

— Безусловно, — ответила Лена. — Я смотрела её, наверное, раз пятьдесят. В спектакле несколько составов, но Вашу игру я помню хорошо.

Она на мгновение замолчала. Что-то вспоминала. Потом — решительно:

— Давайте сыграем и споём дуэт с часами из второго действия. Прошу на сцену.

Зал замер. Это уже не было импровизацией. Это был вызов. Прямой. Открытый.

— Иван Викторович, — Елена обвела глазами зал, ища концертмейстера. — Вы нам поможете?

Ермаков кивнул. Крэймер, сидевший у рояля, встал и с достоинством уступил ему место.

— Сочту за честь, — сказал Ермаков, садясь за инструмент.

— Минуту… — она задумалась. Потом резко повернулась к Александру, всё ещё стоявшему в костюме Мистера Икс. — Мистер Икс, будьте добры, одолжите мне Вашу маску.

Костров молча подошёл, вынул из кармана чёрную полумаску с золотыми узорами и с поклоном вручил её.

— Спасибо.

Лена надела маску. Чёрный бархат скрыл верхнюю часть лица, оставив открытыми только губы и подбородок. Взгляд стал непроницаемым. Теперь он не сможет прочитать её. Теперь она — Розалинда. Теперь она — в игре.

Она повернулась к Венецианову, который как раз поднимался на сцену, всё ещё с улыбкой на губах.

— Маркиз, — спросила она, — вам нравится баронесса?

— Нет, — ответил он, вступая в роль, — мне нравится совсем другая женщина.

Сцена началась.

И Лена почувствовала: её расчёт оказался верным. Она знала, как Венецианов обычно ведёт этот дуэт — его паузы, интонации, ритм. Она была готова. А он? Он не знал, как играть с тем, чьё лицо он никогда не видел на репетициях, чье лицо сейчас было скрыто. Он не мог прочитать её глаза, её улыбку, её реакцию. И это сбивало его. Он нервничал. Где-то слегка ошибался в ритме. Где-то терял опору.

А она — держалась. Пела чисто, точно, с лёгкой издёвкой, как и положено Розалинде.

Но в середине дуэта она вдруг осознала: часы. Она забыла про часы. Главный реквизит сцены. Без них эффект будет не тот. Можно, конечно, отыграть как в студенческом этюде, жестом, намёком. Но это будет не то.

И тут в голову пришла мысль.

Она резко развернулась к Венецианову, взяла его левую руку в свою и, быстро растянув браслет, сняла с него настоящие наручные часы.

— Эй! — вскрикнул он, но было поздно.

Зал взорвался. Аплодисменты, крики, смех — всё смешалось в один восторженный рёв.

Дуэт продолжился. Часы стали частью действия, придавая ему подлинность и драматизм.

А в конце, когда Венецианов (в образе Генриха) умоляюще поёт: «Мои часы…», Елена холодно и уверенно отвечает:

— «Мне будут полезны.»

Она демонстративно показывает залу часы, потом, медленно, с вызовом, опускает их в корсаж платья Теодоры и, не оглядываясь, разворачивается и исчезает в кулисах.

Что тут началось!

Зал бесновался. Кричали «браво!», топали, свистели. Венецианов стоял на сцене, обескураженный, с растерянной улыбкой.

— Чёрт возьми, — наконец выдавил он, — меня впервые в жизни раздели на сцене...

— И поделом тебе, Юрик, — раздался голос из первого ряда. Бах смотрела на него с усмешкой. — Молодец, девочка!

По громкой связи объявили, что спектакль окончен, и попросили зрителей покинуть зал. Занавес закрылся.

Стелла и Петров наконец отпустили Бравина.

— Ну, отпустили? — проворчал он, потирая руки.

— А то бы Вы устроили здесь разборку, как в молодости, — усмехнулась Стелла.

— А теперь Венецианова — под руки, — скомандовала она Петрову. — От греха подальше.

Они подхватили ещё ошеломлённого Юрия Павловича и повели прочь со сцены, как школьника, провинившегося на уроке, ведут в кабинет директора.

Глава 9. Шок

Когда все ушли со сцены, Бравин обернулся к Лене — и замер.

Она сидела на той самой банкетке, которую они использовали в дуэте из «Катрин». Спина прямая, руки лежат на коленях, взгляд устремлён в одну точку, как будто за занавесом, в зрительном зале происходило что-то, недоступное глазам. Она была бледна. Неподвижна. Как выброшенная на берег рыба, которая уже не слышит шума прибоя.

— Леночка… — он опустился рядом, взял её руки в свои. Они были ледяные, как вода в реке подо льдом. — Что с тобой?

Она не ответила. Только тихо, почти бесшумно, опустила голову на его широкое плечо. И замерла.

Валерий растерялся. Сердце заколотилось. Он не понимал, что происходит. Шок? Усталость? Или что-то, что вышло за грань силы и выдержки?

Он огляделся, ища помощи. И в этот момент на сцену поднялась Светлана Веснина.

— Светка, — вырвалось у него, голос дрожал, — что с ней?

Веснина опустилась на корточки, быстро осмотрела девушку: подняла веко, посмотрела на зрачки, щёлкнула пальцем перед носом. Елена не дёрнулась.

— Похоже, шок, — констатировала она. — Валерка, беги в буфет, тащи коньяк — будем отпаивать. И захвати что-то тёплое. Где её пальто? Её нужно согреть.

Бравин вскочил. Передал Лену Светлане, помог той сесть на его место, и бросился в буфет. Тот уже был закрыт, но он умолял, уговаривал, предлагал бешеные деньги. В итоге буфетчица согласилась продать ему бутылку «Ноя» двадцатилетней выдержки — не только за деньги, но и за обещание контрамарок на «Летучую мышь» для всей семьи.

— Только тише, — шепнула она. — А то директор услышит.

Он сунул бутылку и чистый стакан в карманы пиджака и помчался в гардероб. Там он столкнулся с Венециановым, который стоял, прислонившись к стене, и ждал Веснину.

Бравин бросил на него взгляд — полный ненависти, тяжёлый, как удар. Венецианов отвёл глаза.

Но Валерий не стал останавливаться. Он не мог. Сейчас главное — Леночка.

Он нашёл её пальто, тёплое, тёмное, с бархатными пуговицами, и понёс обратно на сцену. По пути он увидел родителей Елены — они разговаривали с Бах и Крэймером. Последний, оказывается, сам узнал мать Лены по лицу — они были похожи — и подошёл, чтобы познакомиться и выразить восхищение талантом дочери.

— Простите, что прерываю, — сказал Валерий, тяжело дыша. — Лене нехорошо. Похоже, шок от пережитого. Я купил коньяк, чтобы её отпаивать, и взял в гардеробе её пальто. Её нужно согреть.

Он не дождался ответа, развернулся и быстрым шагом пошёл обратно на сцену.

За ним потянулись все: родители, Бах, Крэймер. Веснина всё ещё сидела рядом с Леной, держала её за руку.

— Давайте укутаем, — сказала она. — Валера, садись рядом, обними её. Твоё тепло поможет.

Бравин сел, крепко обнял Лену, прижал к себе. Она не шевелилась. Светлана попыталась влить в неё коньяк, но зубы стучали о стекло, и напиток проливался на подбородок.

— Потерпи, девонька, — шептала Веснина. — Сейчас пройдёт. Это защитная реакция. Ты выложилась по полной, а тело не выдержало.

Где-то на краю сцены маячил Венецианов. Он стоял, как провинившийся, и молчал.

Постепенно Лена начала приходить в себя. Губы дрогнули. Она сделала первый глоток. Потом второй. И вдруг, через полчаса, её взгляд стал осмысленным.

— Что со мной? — прошептала она.

— Ничего страшного, девочка, — ответила Веснина. — Это просто стресс, который вызвал шок. Скоро пройдёт. Глотни ещё.

— За маму, за папу, за дядю Валеру, — уговаривала она, как ребёнка. — Ну, давай.

Лена послушно глотнула. Она прижалась всем телом к Бравину, словно искала в нем защиты.

— Я отнесу её в машину, — сказал он, приподнимаясь с банкетки. — Положу на заднее сиденье. Кто-то должен сесть рядом, и держать её голову на коленях. Лучше, если это будете вы, Марина Петровна.

Мать кивнула.

— Виктор Сергеевич, — обратился он к отцу, — возьмите у Светланы Петровны коньяк. Он может ещё пригодиться. Но вас с Борей должен кто-то подвезти — в одну машину мы не влезем.

— Мы отвезём, — сказал Крэймер. — Правда, Анечка?

— Конечно, — подтвердила Бах.

Бравин нагнулся к Лене.

— Обхвати меня за шею, — тихо попросил он. — Сможешь?

Она слабо кивнула, но руки подняла. Он легко поднял её на руки и понёс к выходу. Забыл даже сам надеть пальто.

И тогда, к его удивлению, именно Венецианов принёс его пальто, помог вытащить ключи из кармана, открыл дверь машины.

Бравин посмотрел на него. Венецианов смотрел как нашкодивший пёс — виновато, с надеждой.

— Не жди от меня спасибо, — только и смог выдавить Валерий. — Потом поговорим.

Они доехали быстро. Он снова взял Лену на руки и понёс в квартиру — впервые переступил порог её дома. Уложив девушку на зелёный диван в комнате, похожей на длинный вытянутый пенал, Валерий сказал её матери:

— Надо снять грим. Она не может спать в этом.

Марина Петровна кивнула, исчезла в ванной, вернулась с ватой и тёплой водой. Бравин осторожно, словно очищая древнюю статую, стёр с её лица театральный грим — тени, румяна, чёрную подводку. Каждое движение было бережным, почти ритуальным. Он не просто разгримировал её — он возвращал её из мира сцены в мир жизни.

— Вот так, — прошептал он, глядя на её настоящее лицо, бледное, но спокойное. — Теперь можно.

Бравин укрыл её тёплым пледом, взял стул и сел рядом.

Они смотрели друг на друга, глаза в глаза и молчали.

— Валера, не уходи, — вдруг прошептала она.

— Не уйду, не волнуйся — ответил он. — Но ты должна закрыть глазки и заснуть. А когда проснёшься — я буду рядом.

— У тебя завтра спектакль… «Вдова».

— Отменю. Пусть Юрик играет. Он мне теперь крепко должен. Спи. Хочешь, я спою тебе колыбельную? — внезапно для себя предложил Валерий.

— Спой, — прошептала она. — Твой голос — лучшее лекарство.

И он запел. Тихо, напевно, что-то из того, что пели ему бабушка и мать в деревянном доме с земляным полом на высоком берегу Вятки. Простую, старую песню — без слов, почти без мелодии, только с теплом в голосе.

Лена действительно уснула. Дыхание стало спокойным, глубоким, ровным.

Убедившись, что она спит, Бравин огляделся. И сразу увидел «иконостас» — книжный шкаф со стеклянными дверцами. За стеклом — его фотографии. Из разных спектаклей. Одиночные и с партнёршами: Анна Ивановна Бах, Зоя Васильева, Светлана Веснина… И среди них — Елена Каменская. Он задержал на ней взгляд. Да, с некоторыми из этих женщин он играл любовь на сцене, и только на сцене. А вот с ней — даже пытался выстроить отношения в жизни… («черт, об этом придётся с Леночкой поговорить, никуда не денешься…»). Мысль о том, что Лена все эти годы хранила эти фотографии, вызвала в нём странное чувство — не тревогу, а почти стыд. Как будто он до сих пор не осознавал, сколько времени она провела с его образом, не зная его настоящего.

Но потом его внимание привлекла другая фотография, которую он раньше не видел. На ней он смеялся на сцене на каком-то из концертов — заразительно, широко, почти по-детски. Лицо было освещено снизу, глаза сияли, а уголки губ подняты так, что выделялись его густые чёрные усы. «Действительно, на кота похож», — вспомнил он строки одной из поклонниц, и вдруг понял: именно это фото — её любимое. Не герой в парике, не маршал в мундире, а человек, который умеет смеяться. Человек, которого она хотела увидеть живым, а не запечатлённым в славе.

На стене напротив дивана висел большой юбилейный плакат театра. Валерий хорошо знал эту фотографию и привычно нашёл себя: он сидел во втором ряду, сразу за «папой» — главным режиссером театра — Петуховым. А сзади — пустое место. «Никто не хотел садиться за таким высоким мужиком», — усмехнулся он про себя.

Убедившись, что Лена спит, он вышел в соседнюю комнату. Семья сидела за столом, выжидательно смотрела.

— Ну как она? — спросил отец.

— Уснула. Я спел ей колыбельную. Ей нужно хорошо выспаться — сон — лучшее лекарство.

— Может, коньяку? — предложил Виктор Сергеевич.

— «Почему бы и нет», — подумал Валерий. — «Я всё равно пока за руль не сяду. Не уеду, пока не буду уверен, что с ней всё в порядке. Надеюсь, они меня не выгонят».

— А, давайте, — сказал он вслух. — Только загляну в уборную.

— Проходите на кухню, — сказала мать.

— Мы с Борей будем укладываться, — добавила она. — Вы там сильно не шумите и песен не пойте. Второй час ночи.

— Поняли, — мужчины согласно кивнули.

Кухня оказалась крохотной — шесть метров. Он снял пиджак, закатал рукава, ослабил галстук.

Первую рюмку выпили за здоровье Леночки. Потом — ещё. Разговор клеился. Оказалось, у них много общего: оба любили готовить, рыбачить, читать книги по истории. Оба работали на заводе. Семья Лены по отцовской линии оказалась музыкально одарённой.

Часов в четыре, когда уже не первая бутылка была на исходе, отец спросил:

— Где ты будешь спать? В квартире нет свободных мест. Кроме смежных комнат, есть ещё одна — у моего младшего брата. Ты его мельком видел, но там тоже иных спальных мест нет.

— Можно прикорнуть на кухне, — сказал Бравин. — Но лучше пойду к Лене. Посплю на стуле рядом. Хочу видеть, в каком она будет состоянии, когда проснётся.

Отец не возражал. Но в конце всё-таки задал классический вопрос:

— А какие у тебя намерения?

Бравин помолчал. Взвешивал каждый слог.

— Я люблю её. Очень сильно. Это самое сильное чувство, которое я испытывал в жизни. Я хочу быть с ней. Не только как партнёр на сцене, но и как партнёр в жизни.

Он сделал паузу.

— Но я прекрасно понимаю, что у нас большая разница в возрасте. Когда она будет в расцвете сил, я уже превращусь в старика. Мы будем вместе, только если она захочет этого так сильно, что не оставит нам выбора. Потому что я хочу, чтобы она была счастлива. Она — самый дорогой для меня человек.

Отец долго смотрел на него. Потом кивнул.

— Я понял, — сказал он. — Спасибо за честный ответ.

Глава 10. Утро после бури

Лена открыла глаза и на мгновение растерялась.

Она лежала накрытая тёплым пледом. Голова была ясной, но память — как туман над рекой: видимость есть, а очертаний не разобрать. Она не сразу поняла, где находится. Потом до неё дошло: это её комната, её дом, её зеленый диван.

Она пошевелилась, откинула плед — и замерла.

На ней было платье Теодоры. То самое, в котором она играла на сцене. Бархат, кружева, всё ещё пахнущее пылью сцены и ароматом театральных лаков. «Она уснула, не переодевшись? Не успела? Почему?»

А потом взгляд скользнул в сторону — и сердце замерло.

Рядом с диваном, оседлав стул, спал Бравин. Он положил руки на спинку, уткнулся лицом в них, и только густая чёрная грива выдавала его. Кудри, как всегда, слегка растрёпаны, будто в них вчера дул ветер сцены.

«Кудри, кудри буйные, ворона крыло, сердце одурманили бедное мое...» — вдруг всплыло в памяти начало стихотворения, которое она написала о нём. Стихов он не видел. Она сказала тогда: «Подумаю». А потом всё закрутилось — спектакли, репетиции, эмоции, — и она про них забыла….

«А он? Что он тут делает? Почему здесь? Что вообще произошло вчера?»

В голове закружились вопросы, один другого тревожнее: «Почему я дома? Как я сюда попала?» И главное: «как он отреагировал на эту комнату, где его фотографии стоят, как на домашнем иконостасе?»

Но прежде, чем она успела схватиться за один из них, Бравин пошевелился.

Он медленно оторвал лицо от рук, провёл ладонью по щеке, смахивая сон. Лицо было уставшим, небритым, на правой щеке отпечатались полосы от пальцев. Но Лене оно показалось прекрасным.

— Доброе утро, — сказала она тихо.

Его взгляд, сначала рассеянный, постепенно сфокусировался на её лице. И сразу стал тревожным.

— Леночка, — спросил он, — как ты себя чувствуешь? Ты вообще помнишь, что вчера было?

Она прислушалась к себе. Голова не кружилась. Сердце билось ровно. Только тело будто напоминало: вчера ты выложилась по полной.

— Чувствую, вроде нормально, — ответила она. — А вот помню... смутно. Я всё ещё в костюме? — удивилась она, глядя на бархатное платье Теодоры.

Внезапно костюм стал спусковым крючком. Память хлынула, как волна.

Она вспомнила:

Зал, битком набитый, как перед премьерой. Свой дуэт с Бравиным: «Кумир мой», и ту магию, когда голоса слились в единый звук. Потом — дуэт из «Катрин», и как он держал её руки, как пел, как будто каждое слово было обращено к ней, а не к роли. Бах, смотрящую с одобрением. И Венецианова — его скепсис, его вызов.

Глаза Лены вспыхнули.

— А часы? — спросила она. — Что с часами?

Валерий усмехнулся.

— Не волнуйся. Он получил их назад. Но, честно говоря, получил не как победитель, а как осрамлённый. Ты — молодец. Я мечтал разорвать его на кучу маленьких Юриков, но ты сделала лучше. Ты не схватила за грудки, ты посадила его на жопу — изящно, умно, по театральному. Это была не месть. Это был шедевр.

Она улыбнулась, но тут же нахмурилась.

— А дальше? Я ничего дальше не помню.

— Наверное, ты перенервничала, — сказал он мягко. — Слишком многое за один вечер случилось. После дуэта ты просто… выключилась. У тебя случился шок — защитная реакция на стресс. Мы с Весниной согревали тебя, отпаивали коньяком. Потом привезли сюда, уложили спать. Ты просила, чтобы я не уходил. Вот я и остался. Прикорнул на этом стуле, как часовой у палатки.

— А родители? — спросила она.

— Они были тут. Мы с твоим отцом отлично пообщались. Удивительно, но у нас много общего: и любовь к рыбалке, и вкус к старым заводским песням. Думаю, мы станем друзьями.

Он помолчал.

— А ты... ты заснула. Я спел тебе колыбельную. Ту, что пела мне бабушка. И ты уснула, как дитя.

Лена смотрела на него всё ещё не веря, что это происходит наяву.

— Валера, а.… ты видел мою комнату? — наконец вымолвила она. — Твои... фотографии?

— Видел, — спокойно ответил он. — И «Катрин», и «Весёлую вдову», и даже то фото, где я смеюсь на сцене. Откуда ты взяла его? У меня такого нет. — он сделал паузу, — обо всем этом мы обязательно поговорим. Но не сейчас.

Она опустила глаза.

— Кушать хочешь? — спросил он, вставая. — Давай мы сейчас что-нибудь приготовим и тебя покормим. Что ты любишь на завтрак? Признаться, я даже этого пока не знаю...

— Ну, не знаю... — Лена задумалась. — Какие-нибудь тосты с сыром, с мясом. И чёрный чай. Кофе не пью.

— Отлично, — улыбнулся он. — Тосты с сыром, чай. Будет сделано.

Он уже направился к двери, но обернулся.

— А ты пока переоденься. И умойся. А я тем временем устрою тебе маленький праздник на кухне.

Она кивнула, всё ещё ошеломлённая.

Когда Бравин вышел, Лена медленно села на край дивана. Взяла в руки плед, которым была накрыта. Он был тёплым, как будто в нём ещё осталось тепло его присутствия.

Она прижала плед к груди.

***

Бравин выехал со двора, оставив за спиной дом Лены, тёплый, тесный дворик, где даже воздух был пропитан чем-то личным, близким. Он накормил её завтраком — тосты с сыром, чёрный чай, — попрощался с родителями, которые смотрели на него теперь иначе, с уважением и тёплым одобрением. Он улыбнулся им, сказал, что всё будет хорошо, и сел в машину.

На перекрёстках, дожидаясь зелёного света, Валерий сделал три звонка. Первый —Венецианову.

— Значит так, — начал он без предисловий, голос — сухой, как удар по стеклу. — Сегодня ты играешь «Вдову» вместо меня.

— А… — Венецианов замялся. — Я хотел сказать…

— Не перебивай, — оборвал его Бравин, глядя вперёд, на дорогу. — Я пока ещё слишком зол на тебя. Если бы с девочкой что-нибудь случилось, я бы просто тебя убил. И сел. А играть «Вдову» было бы некому.

Он помолчал, сжимая руль. Перед глазами вспыхивала картина: Елена, бледная, без сознания, её ледяные руки, его собственный страх, который он редко чувствовал, но который вчера сжал сердце железной хваткой.

— Но, слава богу, она отошла, — продолжил он. — А вот я чуть не поседел окончательно. Полночи квасил с её отцом, спал на жёстком стуле у дивана… В общем, играть сегодня я не в состоянии. Да и не хочу.

Он въехал на пустынную улицу, сбавил скорость.

— Помнится, ещё в Свердловске, в одной из рецензий мне поставили в вину, что сцена опьянения у графа Данило выглядела слишком натурально. Так вот, иметь в Москве такую прессу я точно не хочу. «Бравин, легендарный артист, вышел на сцену в состоянии острого стресса» — нет, спасибо. Так что звони в режиссёрское управление, как хочешь, так и объясняй, почему сегодня выходишь на замену. Всё ясно?

— Да, ясно, — ответил Венецианов. — Чего уж тут неясного. Я понимаю, что виноват. Мне уже вчера столько народу это объяснило… В общем, если захочешь набить мне морду, я даже не буду сопротивляться...

Бравин резко выдохнул — не смех, не ярость, а что-то между.

— Ты кретин? — спросил он, не отрывая взгляда от дороги. — Если я и захочу набить тебе морду, то это будет честная драка. Ты будешь сопротивляться изо всех сил. Я никогда в жизни не бил слабака, который не может сопротивляться. И не собираюсь на старости лет менять свои убеждения.

Он сделал паузу. За окном мелькали утренние улицы, редкие машины, просыпающийся город.

— Так что подожди до конца сезона, — сказал он. — А вот уже в отпуске, когда наши разбитые физиономии станут исключительно нашим личным делом… тогда и поговорим.

— Договорились, — быстро сказал Венецианов.

И в этом «договорились» было облегчение. Он знал характер Бравина — вспыльчивый, но отходчивый. До конца сезона оставалось восемь, может, девять месяцев. За это время многое можно забыть. Особенно если человек, которому ты насолил, теперь смотрит на мир другими глазами.

Бравин положил трубку. Глубоко вдохнул. Переключился на следующий вызов. Ему важно было самому предупредить свою партнёршу — ту, с которой сегодня должен был играть в «Весёлой вдове».

Он набрал Зою Васильеву, она была одной из тех, чья фотография с ним стояла за стеклом в шкафу у Елены. Они работали вместе много лет, и между ними сложились не просто профессиональные, а тёплые человеческие отношения. За кулисами они шутили, поддерживали друг друга перед выходом на сцену, делились тревогами и радостями, как старые товарищи по службе.

Сказать о замене через третьих лиц, да ещё в такой день, было бы для него немыслимым поступком. Это значило бы не просто нарушить доверие, а проявить неуважение к человеку, который всегда выходил на сцену рядом с ним, даже когда сам был уставшим или больным.

— Привет, дорогая, — сказал он, когда на том конце раздался знакомый голос. — Хочу, чтобы ты узнала от меня самого: я не выйду сегодня на сцену. Твоим «глупым рыцарем» сегодня будет Юрик Венецианов.

— Ого, — отозвалась Зоя Васильева, и в её голосе не было ни удивления, ни раздражения, только лёгкая ирония. — Ну, наконец-то, ты мне позвонил. Я уже в курсе, Валера. Я ждала твоего звонка.

— В курсе? — Бравин на мгновение сбавил скорость. — Как это?

— Светка позвонила мне ещё вечером, вся на взводе. Рассказала, что устроил этот дебил, которого ты теперь суёшь мне в партнёры. — Она помолчала. — Ладно, я как-нибудь это переживу. Скажи лучше: как девочка себя чувствует? И как ты сам? Ты вообще спал?

Бравин усмехнулся. Только Зоя могла в такой момент задать вопрос не о замене, не о спектакле, а о главном.

— Ну, вроде всё обошлось, — ответил он, глядя в зеркало заднего вида. — Мы напоили её коньяком, я спел ей колыбельную — и она уснула. А я с её отцом полночи пробухал в кухне, потом пытался спать на стуле. Сейчас она проснулась, позавтракала, а я еду домой с единственным желанием — добраться до душа и кровати.

— Чёрт возьми, — протянула Зоя, и в её голосе вдруг появилось что-то тёплое, почти нежное. — Как романтично это звучит: «спел ей колыбельную». Я тоже хочу. Споёшь мне при случае?

Бравин рассмеялся — коротко, хрипло, с облегчением.

— Ну вот ещё, — сказал он. — Гриша не оценит. А если он прикончит меня за это, тебе придётся носить передачки в тюрьму ему, а мне — цветочки на кладбище.

Они оба заржали — громко, по-доброму, как два старых солдата, переживших одну и ту же битву. Так они умели: подкалывать, дразнить, говорить о самом серьёзном с усмешкой, чтобы не перегружать душу.

— Позаботься о себе, Валера, — сказала Зоя уже серьёзно. — И передай девочке — пусть бережёт себя. А ты — отдохни. Ты и так слишком много отдаёшь.

— Постараюсь, — ответил он. — Спасибо, Зоя.

Бравин положил трубку. На секунду в салоне повисла тишина.

И тут он вспомнил: вчера её не было на «Принцессе», потому что её муж, Григорий Лоран, играл в «Севастопольском вальсе» в МТО. А они всегда ходят смотреть спектакли друг друга.

«Прямо, как мы с Леночкой», — вдруг понял он.

На душе сразу стало светлее.

Третий звонок Бравин сделал уже на выезде с центрального проспекта. Он набрал домашний номер, известный наизусть многим в театре.

Трубку взял Антон Львович Крэймер.

— Алло, Валерий Николаевич?

— Здравствуйте, Антон Львович, — начал Бравин, снижая скорость. — Это я. Хочу предупредить вас — чтобы вы с Анной Ивановной не волновались. Лена пришла в себя, всё, кажется, обошлось.

— Спасибо, Валера, — отозвался Крэймер, и в его голосе появилось облегчение. — А то мы уже спорили с Анютой — пора тебе звонить или нет. Она волнуется. Я сейчас её успокою.

— Постарайтесь, — улыбнулся Бравин. — А то я, честно говоря, и сам до сих пор не пришёл в себя.

— И слава богу, что обошлось, — сказал Крэймер. — Слушай, кстати… Мы хотели бы пригласить вас с Еленой к нам в гости в субботу. Аня очень прониклась к девочке. Хочет узнать её поближе. Как ты на это смотришь?

Бравин на мгновение задумался, просматривая в памяти расписание.

— Суббота… — протянул он. — Дайте-ка я уточню. Кажется, у нас в этот день спектаклей нет. Что до Лены… — он сделал паузу, — не думаю, что она станет возражать. Но я всё проверю, как доеду домой, переговорю с ней и перезвоню вам вечером.

— Отлично, — сказал Крэймер. — Договорились.

— Договорились, — ответил Бравин и положил трубку.

Он въехал на Фрунзенскую, подрулил к дому, выключил двигатель. В квартире — тишина. Он скинул с себя пропотевшую одежду — всё, что напоминало вчерашний день, — и отправил в стиральную машину. Принял контрастный душ — сначала горячий, потом ледяной, — как делал всегда, чтобы сбросить напряжение. Надел любимые потёртые треники и старую черную футболку с выцветшим логотипом спектакля «Cats». Поставил будильник на 17:00, упал на кровать, и тут же провалился в сон — тяжёлый, без сновидений, как обморок.

Проснулся он сам, за пять минут до звонка. Внутренние часы, как всегда, сработали точно.

Первое, что пришло в голову — позвонить Леночке. Узнать, как она, не спит ли. Но сдержал порыв. «Рано. Пусть отдохнёт. Пусть выспится».

Вместо этого Валерий взял телефон. Проверил, что пришло за время сна — сообщения, письма, звонки. Потом прошёл в кабинет, включил ноутбук.

Среди десятков уведомлений — письмо от одной из своих давних поклонниц. Оно было помечено как важное. Он уже хотел отложить его на потом, но заметил прикреплённый файл. Значок аттачмента горел, как маяк.

«Опять стихи?» — подумал он, усмехнувшись. — «Ну да, конечно. Или, может, фото с прошлого концерта…»

Но что-то заставило его открыть письмо. И он прочитал:

«Валерий Николаевич, какой Вы молодец, что позвали всех нас в Щуку! Это было настолько феерично, что мы пересматриваем и пересматриваем вновь и вновь "поклоны" и уже разослали их всем друзьям. В МТО родилась новая звезда! Передайте Елене, что мы теперь и на все её спектакли будем ходить (ну и на Ваши, конечно, тоже). И ещё мы очень хотим слушать дуэты в вашем исполнении на концертах. Сделайте совместный концерт, и мы отвечаем: свободных мест не будет, а пресса захлебнётся слюной от восторга.

Посылаем Вам с Еленой видео, которое Маша записала вчера на "поклонах".

Всегда Ваши, Оля и Маша».

Бравин сидел, не отрывая глаз от экрана. Сотни мыслей пронеслись в голове. Он держал курсор над файлом, не решаясь нажать. «А вдруг плохая съёмка? А вдруг не видно лица? А вдруг это всё — просто воспоминание, а не реальность?»

Но он знал: надо смотреть.

Он нажал.

И, о да!

Это была не просто запись. Это был полный, сорокаминутный хроникал вечера — чёткое стабильное видео, снятое с хорошего ракурса. Всё было на месте: поклоны, речь Кострова, дуэт «Кумир мой», дуэт из «Катрин», и, главное, — «дуэль» Елены с Венециановым.

Он смотрел, затаив дыхание. Смотрел, как её голос, её жест, её взгляд — холодный, уверенный, как у королевы — ломают сопротивление Венецианова. Как она снимает с него часы. Как говорит: «Мне будут полезны» — и опускает их в корсаж. Как зал взрывается.

Бравин пересмотрел это дважды.

Потом закрыл файл. Сделал несколько копий: на флешку, в облако, на резервный диск. На всякий случай.

Потом поискал сигареты и зажигалку. В последние годы Валерий почти не курил, но сейчас чувствовал — нужен дым. Нужен ритуал.

Он вышел на балкон. Закурил. Стоял, глядя в вечерний город, где уже загорались окна как звёзды.

И в голове у него начал формироваться план.

Не просто концерт. Не просто дуэт. Что-то большее. Что-то, что нельзя назвать словами. Что-то, что уже не остановить.

Он затушил сигарету. И улыбнулся.

Глава 11. Дом, где живёт он

Вечер опустился на город мягким серым покрывалом. Огни в окнах зажигались один за другим, как будто кто-то невидимый ходил по улицам и поджигал звёзды. Бравин сидел у окна, телефон в руке. Он набрал номер. Надеялся, что она ждёт.

Трубку взяли сразу.

— Леночка, солнышко, — сказал он, и голос его стал тише, теплее, чем в любых других разговорах. — Как ты себя чувствуешь?

— Спасибо, Валера, — ответила она. — Все хорошо. Я отоспалась, поела, даже немного повторила тексты. Готова к завтрашнему разбору спектакля на парах.

— Вот об этом я и хочу с тобой поговорить, — сказал он, улыбаясь в трубку. — У меня есть предложение...

— От которого я не смогу отказаться? — подхватила она, и в её голосе прозвучала лёгкая, игривая насмешка.

— Типа того, — усмехнулся он. — Слушай. Ты не идёшь завтра в институт. Я заеду за тобой часов в двенадцать, и мы поедем ко мне домой. Я обещал угостить тебя косулей — и, наконец, выполню обещание. А заодно ты наконец увидишь, как я живу. Сделаешь, так сказать, ответный визит. Ну и.… пара сюрпризов тебя ждёт.

— Не слишком ли много сюрпризов для одного дня? — рассмеялась она. — А то ведь я могу и привыкнуть... И, надеюсь, они приятные?

— Надеюсь, что понравятся. По крайней мере, тот, что я готовил сам. А второй... приплыл ко мне сегодня самотёком, так сказать. Жизнь меня научила: ничего случайного не бывает. Мы об этом уже говорили. Если что-то «пришло», значит, нужно успеть этим правильно воспользоваться.

Лена замолчала. Он слышал, как она дышит, как будто обдумывает каждое слово.

— Если хочешь, я позвоню Стелле, — предложил он. — Скажу, что ты не сможешь прийти.

— Ну уж нет, — твёрдо оборвала она. — Ещё чего не хватало, чтобы ты решал за меня какие-то вопросы в институте. Я и сама отлично со всем справлюсь.

— И не сомневаюсь, — улыбнулся он. — Ты вообще с любыми проблемами справишься. Я вчера в этом убедился. Ну так что? Мое предложение принимается?

— Конечно. Уже предвкушаю косулю.

— Да, вот ещё, — вспомнил Валерий. — Сегодня говорил с Антоном Львовичем. Они приглашают нас в гости в субботу.

— Кто? — спросила Лена, и в её голосе появилось лёгкое недоумение.

— Бах и Крэймер. Я ещё не проверял расписание, но, кажется, ни у тебя, ни у меня нет спектаклей. Ты не помнишь?

— Спектаклей у нас нет, — сказала она уверенно. — Это я точно знаю. У меня в телефоне всё расписание и все важные события забиты. Очень удобно. Сейчас посмотрю... — он понял, что она листает экран. — Да, суббота пока пустая. Я, конечно, не против... но это как-то сильно неожиданно. Где я и где Бах? Зачем ей это?

— Ты их вчера сильно впечатлила, — сказал он. — Они просто хотят познакомиться с тобой поближе. И в этом плане я их отлично понимаю. Я бы на их месте тоже хотел.

Бравин сделал паузу, тепло улыбаясь воспоминаниям.

— И не волнуйся, они — люди простые, хлебосольные. Мы после совместных премьер обычно все закатываемся к ним домой и отмечаем. «Катрин», помнится, отмечали года два — после каждого спектакля...

Лена, на другом конце Москвы, кажется, почувствовала эту его улыбку — по тому, как он произнёс эти слова.

— Хорошо. Тогда передай, что я с благодарностью принимаю предложение. Тем более, что, как я поняла, они вчера помогли тебе доставить меня домой. Мне нужно их отблагодарить.

— Ну и отлично. Договорились. Тогда... — он сделал паузу, и почти шепотом произнес: — целую в носик.

— До завтра... — ответила Лена, и в её голосе было уже не просто согласие, а что-то тёплое, обещающее.

Бравин положил трубку. На секунду сидел, глядя в темнеющее окно. Потом встал, прошёл на кухню.

— А я пошёл мариновать мясо, — сказал он в пустоту, как будто она всё ещё слышала.

Как и было уговорено, Валерий заехал за Леной ровно в полдень. Он вышел из машины, оглядел подъезд — и почти сразу увидел её. Она выпорхнула из дверей, как будто ждала только его сигнала. В тёплом пальто, с сумочкой на плече, с улыбкой, в которой читалась и лёгкая тревога, и предвкушение.

Бравин шагнул к ней, взял за плечи обеими руками, внимательно вгляделся в лицо. Кожа — ровная, взгляд — ясный, ни следа вчерашнего шока. Только лёгкая усталость, но в глазах — свет.

— Всё в порядке? — спросил он, хотя и так знал ответ.

— Всё, — улыбнулась она.

Он не удержался — прижал её к груди. Крепко, как будто боялся, что она исчезнет.

— Я соскучился, — тихо сказал он, и голос его был хрипловат от сдерживаемых эмоций.

— Я тоже, — ответила она, прижимаясь щекой к его плечу. — Поехали?

Бравин с сожалением выпустил её из объятий, открыл переднюю дверь машины, помог сесть. Потом сел сам, включил зажигание.

— Держись, — улыбнулся он. — Начинаем тур «Дом, где живёт Бравин».

Они доехали до Фрунзенской на удивление быстро — за полчаса, будто город расступался перед ними. Припарковались у сталинского дома, поднялись на лифте на шестой этаж.

Валерий достал ключ, открыл дверь и пропустил её вперёд.

— Прошу, — сказал он, снимая пальто. — Добро пожаловать в мои хоромы.

Он помог ей снять верхнюю одежду, протянул тапочки — тёплые, серые, размером 37.

— Утром купил, — пояснил он, увидев её удивлённый взгляд. — На всякий случай.

Она улыбнулась, надела их. Взгляд скользнул по прихожей, потом — в гостиную.

Лена замерла.

В центре комнаты стоял уже сервированный стол — на двоих, с кувшином воды, хлебом, салатом, бутылкой красного вина. В воздухе витал лёгкий аромат приправ и свежего хлеба.

Но больше всего её поразило не это.

На стенах — фотографии. Множество. Бравин в «Катрин», в «Весёлой вдове», на сцене, за кулисами, с коллегами, на премьерах. Он в роли Тевье-молочника в «Скрипаче на крыше». Он в цилиндре, с улыбкой, заражающей весь зал. Он в молодости — стройный, дерзкий, с огнём в глазах. И он сейчас — седеющий, но с тем же огнём.

На стенах — картины. Шаржи. Пейзажи. Всё — его кисти.

— У тебя тут… музей, — прошептала она.

— Ну, не музей, — усмехнулся он. — Просто жизнь.

— А я думала, у тебя будет минимализм, — сказала она, оглядываясь. — Или что-то в стиле «я — скромный артист».

— Скромность — это когда у тебя ничего нет, — парировал Валерий. — А у меня — есть. И я не стесняюсь этого.

Они прошли дальше. В спальню — просторную, светлую, с широкой кроватью и встроенным шкафом — Лена заглянула лишь мельком, с лёгкой робостью.

А вот кабинет привлёк её внимание сразу.

— Вот это — моя крепость, — сказал Бравин, входя следом.

Комнату заполняли книги — от пола до потолка. На полках и классика, и биографии, и пьесы, и тома по истории. Среди них закладки: ленты, обрывки бумаги, записки с его почерком.

Большой письменный стол с широкоэкранным ноутбуком, принтером, стопкой исписанных листов. Уютный кожаный диван. В углу — гитара в чехле. У окна — мольберт. На нём — холст, завешенный тёмной тканью.

— Здесь я читаю, составляю досье на героев, пишу тексты и музыку, рисую… а иногда и сплю, не отходя от «мартена». — Валерий усмехнулся. — Как тебе?

— Великолепно. У тебя тут… целый мир.

— Да, — кивнул он. — И в этом мире есть один сюрприз. Ты к нему готова?

Лена посмотрела на мольберт, на ткань, на его лицо — взволнованное, почти робкое.

— Да, — сказала она. — Готова.

Он подошёл к мольберту. Сделал паузу. Потом резко сдернул ткань.

Елена ахнула.

На холсте — её портрет. Поясной. Масло. Полностью законченная работа.

Она смотрела на девушку с распущенными русыми волосами, льющимися по плечам, с серыми глазами, в которых отражался свет, как от воды. Губы слегка приоткрыты, будто она сейчас заговорит или запоёт. На лице лёгкая задумчивость, почти тайна. Одежда простая, но в ней чувствовалась изысканность. Свет падал сбоку, подчёркивая скулы, линию шеи.

Это была она. Но не та, кого она видела в зеркале. Это была она — такой, как он её видел.

Лена одновременно узнавала себя и не узнавала. Это было не просто изображение. Это было восприятие. Его взгляд. Его чувства. Его внутренний свет.

И вдруг она поняла: именно так я выгляжу в его глазах.

Это было неожиданно. Волнительно. Жутко интересно.

— Ну как? — спросил Валерий. Голос его внезапно осип от волнения.

Лена медленно повернулась к нему. Глаза её сияли — не от восторга, а от чего-то глубокого, почти священного.

— Спасибо, Валера — сказала она. — Это… самое прекрасное, что мне дарили в жизни.

Он не ответил. Только кивнул. И в этот момент она увидела — он смотрит на неё так же, как на портрет.

Как на чудо.

Бравин не соврал. Он действительно умел и, что важнее, любил готовить. Когда он подал жаркое из косули, Лена сразу поняла: перед ней не просто блюдо, а произведение. Мясо, тушенное с луком, морковью, кореньями и лесными грибами, пропиталось ароматом можжевельника, брусники и диких трав. Красное вино глубоко проникло в волокна, придавая блюду сложность, глубину и едва уловимую, как воспоминание, сладость.

К нему он подал бутылку Cornas — французское вино из Долины Роны. Танинное, насыщенное, с яркой кислотностью и ароматом ягод, дичи и пряностей. Оно идеально дополняло мясо, балансируя его жирность и отвечая на каждый штрих в аромате жаркого.

— Валера, это... — Елена закрыла глаза, смакуя. — Это наслаждение.

— Я рад, — улыбнулся он, глядя, как она ест с таким удовольствием. — Это счастье — доставить тебе радость.

На десерт он достал из холодильника коробку. Внутри двенадцать крупных ягод клубники, каждая облитая тёмным шоколадом, ручная работа, с тонким слоем и аккуратной полоской кокосовой стружки.

— Это тоже ты сделал? — удивилась она.

— Нет, — рассмеялся он. — Одна соседка по дому. Готовит на дому — и вкусно, и дешевле, чем заказывать в фирме. Я просто не мог удержаться.

Они выпили чай. Лена откинулась в кресле, чувствуя приятную усталость и удовлетворение.

— Готова к следующему сюрпризу? — спросил он, лукаво улыбаясь.

— Да разве можно к чему-то быть готовой? — засмеялась она. — У меня ощущение, что я попала в пещеру Али-Бабы, и в каждом углу твоего дома спрятано очередное сокровище.

— Тогда пойдём, — сказал он, вставая. — Следующее сокровище — в кабинете.

Он провёл её в комнату, усадил в кресло у письменного стола, включил ноутбук, открыл почту.

— Читай, — сказал он, указывая на письмо.

— Но это же твоё письмо, — робко сказала Лена. — Я не читаю чужие письма.

— Это письмо касается и тебя. Читай.

Она взяла мышку, кликнула. На экране появилось послание от Оли и Маши.

«Валерий Николаевич, какой Вы молодец, что позвали всех нас в Щуку!...»

Лена ахнула.

— Они что, правда всё записали? — прошептала она.

— Правда, — кивнул он. — 40 минут качественного видео. Поклоны, речь Саши, оба дуэта, ваша «дуэль» с Венециановым. Отличный ракурс. Хоть сейчас отправляй на телевидение...

Он замялся.

— Хотя... я не исключаю, что оно может быть уже и там. В наше-то время, когда информация в цифре передаётся со скоростью света. Эти красавицы уже разослали его всем, кому могли. А дальше пошло по цепочке. Это уже не просто ОБС, это настоящий вирусный маркетинг.

— И что мне теперь делать? — в ужасе спросила она, сжимая подлокотники.

Бравин присел на корточки рядом с ней, взял её руки в свои огромные ладони и ласково посмотрел в глаза.

— Ну, сначала нужно просто перестать паниковать, — сказал он. — Повода для паники нет. Всё, что случилось, уже случилось, и оно никак не зависело от тебя. Но раз уж так вышло, нужно попытаться воспользоваться плодами сложившейся ситуации. Помни: стакан всегда наполовину полон. Те, кто думает, что он наполовину пуст, всегда в проигрыше.

Он сделал паузу.

— Первое. Нам нужно пересмотреть видео. Внимательно. Детально разобрать каждый момент, понять, где что можно улучшить. Это отличный материал для самосовершенствования. Я тебе не рассказывал, кажется, как я сам учился говорить правильно, избавляться от вятского говора? Записывал себя и лучших дикторов на магнитофон, слушал, повторял, снова записывал, снова слушал. Я был упорен — и это принесло плоды. У тебя всё проще: ты почти идеальна. Но если что-то можно улучшить мы это найдём. В этом плане запись — незаменимый инструмент.

Второе. Теперь ты знаешь: при следующей встрече с поклонниками у театра они будут настойчивы. Я говорил, что так и будет, но мы не предполагали, что это случится так быстро. И хуже было бы, если бы ты не была морально готова. А теперь ты предупреждена, и сможешь правильно себя настроить заранее.

Ну и третье... — Валерий улыбнулся, — у меня есть план. Как сделать так, чтобы эта запись принесла пользу твоей карьере.

— План? Какой план? — насторожилась она.

— Секретный. Очередной. — Он подмигнул. — У тебя очень многоплановый друг.

— Не шути, — сказала Лена, но в глазах уже не было страха, а только интерес.

— Не волнуйся, солнышко. Возможно, уже завтра я кое-что проверну, и вечером мы уже получим результат.

Он встал и подошел к окну. Потом снова обернулся к ней.

— Ты же будешь на «Скрипаче»?

— Конечно! — воскликнула она. — Это мой любимый спектакль. Жаль, что он идёт так редко.

— Правда? — удивился Бравин. — А я думал, твой любимый — «Катрин». Или «Вдова».

— Они все любимые. Но по-разному. «Вдова» ... — Лена замолчала, глядя на него. — На ней я влюбилась в тебя. И с тех пор, как слышу, как ты поёшь в ней, я испытываю всё то же чувство. Его невозможно описать словами. Оно — как музыка, которая проходит сквозь тебя и оставляет после себя свет.

«Катрин» — это спектакль о любви, верности, преданности, пронесённой сквозь годы. Он возвышает и мотивирует.

А «Скрипач» ... он о жизни. О мудрости целого народа и конкретного его представителя — отца семьи, который всё время балансирует на острой кромке, на воображаемом скате крыши, созданной самими обстоятельствами.

Она сделала паузу.

— Есть актёры, как тот же Петров, — они могут играть и петь хорошо, даже великолепно, но они везде одинаковые. Они везде играют самого себя. А ты — другой, ты всегда разный. Каждый твой герой — совершенно отдельная, индивидуальная личность. Кто-то больше похож на тебя реального, кто-то меньше. И именно поэтому я с наслаждением смотрю все твои спектакли.

Лена замолчала на несколько секунд, а потом тихо сказала:

— Знаешь, я так и не дала тебе прочитать свои стихи. Чего-то испугалась. Я, вообще, трусиха по жизни.

Но сегодня... — она обернулась, указала рукой на портрет. — Я увидела, как ты видишь меня. Какими глазами смотришь. И это меня потрясло.

Я поняла, что я не права. Ты тоже должен увидеть себя моими глазами. Конечно, со скидкой на то, что я писала стихи о человеке, которого не знала как человека. Про некий образ, сформированный сознанием. Но сейчас я понимаю, что во многом этот образ верен.

И я сейчас прочту тебе одно. Оно нестандартное — белый стих, без рифмы. Но, как мне кажется, очень точно описывает тебя.

Лена глубоко вдохнула и начала:

«Если бы я умела лепить,

Я бы вылепила из глины

Твою голову.

Полный, круглый овал лица,

И щёки. Негладкие.

В рытвинах.

И подбородок.

Тяжёлый, мощный,

Но не кирпичный.

И волосы.

Пушистые, своевольные.

И усы.

Щётку колючую.

Нос.

Прямой и курносый одновременно.

И жадные, полные губы.

Лоб.

Умный, в морщинку.

И брови, изломанные жизнью.

Только одного никогда не вылепить мне:

Глаз твоих.

Искрящихся, горящих,

Мрачных, бешеных, спокойных

В одно и то же время.

А зачем лепить тогда всё остальное?

Бесполезно всё.

Бросаю об пол.

Бейся!»

Она замолчала.

Бравин стоял, смотрел в окно и молчал. Но глаза его блестели.

Потом он медленно повернулся к ней и, совершенно серьёзно, сказал:

— А кто-то говорил, что не умеет рисовать... Ты умеешь. Только ты рисуешь словами, а не кистью или карандашом. И ни один художник в мире не смог бы так точно нарисовать меня, мой характер, как это сделала ты...

Он снова опустился на колени перед ней. Медленно, как будто время замедлилось, и каждый жест приобрёл вес и значение. Пол был твёрдым и холодным, но он не почувствовал холода — всё, что существовало в этот момент, была она, её дыхание, её глаза, в которых отражался свет лампы, как звёзды в глубокой воде.

Он взял её руки. Не просто взял — принял, как дар. Ладони были тёплыми, но дрожали. Он почувствовал это дрожание, как эхо её сердца, стучащего где-то за грудной клеткой. Он прижал их к губам — сначала одну, потом другую. Не поцелуй, нет. Это было что-то, что сложно описать словами.

Он целовал ладони, как целуют святыню. Медленно, с благоговением. Каждое прикосновение — словно молитва. Он целовал те ладони, что держали микрофон, что писали стихи, что касались его лица в тот первый незабвенный миг во время танца в дуэте.

Он целовал не как артист. Не как герой. Он целовал как человек, который не играет роль, а просто существует. Открытый. Уязвимый. Без масок.

И в этом жесте было всё: благодарность, признание, поклонение, любовь — та, что не нуждается в словах, потому что уже сказана в каждом дыхании, в каждом взгляде, в каждом ударе сердца.

Вечером Бравин вызвал такси и отвёз Елену домой, передал ее родителям подаренный портрет.

На прощание он напомнил:

— А стихи... ты обещала.

Она внимательно посмотрела на него.

— Нет, — сказала она. — Не сегодня.

Он обескураженно нахмурился.

— Почему?

— Валера, завтра у тебя «Скрипач». Ты должен выспаться и думать о нём, о роли. А, зная тебя уже немного, я уверена, что ты всю ночь просидишь с этими тетрадками. Так что не сегодня, извини.

Бравин вздохнул, но вынужденно улыбнулся.

— Ты опять кругом права. Тогда завтра? — с надеждой спросил он. — Ты принесёшь их завтра?

— Завтра, — сказала Лена, открывая дверь. — Обещаю.

Глава 12. Крымов

Бравин приехал в театр не за два часа до начала спектакля, как обычно, а за четыре. Уже около трёх часов дня он прошёл по коридору и направился прямо к кабинету директора.

У двери его встретила Верочка, секретарша Владимира Дмитриевича Крымова. Он протянул ей плитку шоколада — не банальную, а особенную, с копчёным омулём, привезённую поклонниками с Байкала.

— Ой, как интересно! — воскликнула Верочка, разглядывая упаковку. — Валерий Николаевич, Вы такой затейник, я с Вас тащусь. Да, он у себя, и он один. Краем уха слышала, как сегодня при нём несколько человек Вас упоминали. Но о чём говорили — не разобрала.

«Так… уже донесли», — подумал Валерий, пряча улыбку. — «Ну что же? Тем лучше. Меньше нужно будет объяснять».

— Владимир Дмитриевич, — Верочка подняла телефонную трубку, — тут пришёл Валерий Николаевич. Можно его пригласить?

— Заходите, он ждёт, — ответила она уже Бравину.

— Постарайся сделать так, чтобы нам никто не помешал, — попросил он. — Мне нужно минут сорок, а лучше — час.

— Замётано, — бодро отрапортовала Верочка.

Бравин вошёл, плотно прикрыл за собой дверь. «Если Верочке интересно, она всё равно найдёт способ подслушать», — мелькнуло у него в голове. Он держался свободно, но с той степенью уважения, которая полагалась оказывать директору театра. Подошёл, пожал руку. Крымов сидел за массивным столом, отложив папку с бумагами. Он посмотрел на вошедшего с лёгкой насмешкой в глазах.

— Садись, Валера. Что ты там такое вчера учудил?

Бравин опустился на массивный стул, слегка наклонив голову, как бы удивляясь самому вопросу.

— Я? — спросил он, поднимая брови с искренним изумлением. — Я всего лишь помог Стелле и Петрову доработать первый дипломный спектакль вашего, между прочим, выпускного курса. И собрал коллег, чтобы они заранее посмотрели, кого нужно будет после выпуска срочно забирать, пока драматические театры или оперные не увели.

Он говорил спокойно, с лёгкой улыбкой, будто рассказывал о простом семейном ужине, а не о событии, уже потрясшем театральный мир МТО, а, может быть, и города.

— А вот устроил цирк с конями — Венецианов, — добавил он с усмешкой. — Сам же вылез с вызовом, сам заслуженно получил по физиономии. И не от меня.

Крымов нахмурился.

— Но мне говорили нечто другое… — произнёс он медленно. — Говорили, что это ты был главным действующим лицом вчерашнего скандала.

Бравин задумчиво кивнул, припоминая кого он еще видел на принцессе из актеров МТО. — Это кто, Виталик, что ли?

Он помолчал, и в голове всплыл образ: Виталий Марсо, бывший парторг, с которым у Валерия уже давно были сложные «творческие взаимоотношения». Только конкуренция шла не за героические партии, а за характерные роли.

«Да, он был красив по молодости, — подумал Бравин, — и даже обладал определённым талантом. Но с годами стал больше полагаться на связи, чем на голос и труд. Добивался ролей, которые уже не держал, цеплялся за репертуар, как за спасательный круг. А жена... она ведь была субреткой, а потом переквалифицировалась в режиссёры. Женщина умная, даже кандидатскую защитила. Интересно, сколько раз она вытаскивала его своими рекомендациями?»

Он посмотрел на Крымова прямо.

— Людям такого типа всегда хочется, чтобы другие вели себя так же глупо, как они сами. Это их успокаивает. Так что, если он рассказал вам историю, где я — буйный герой, а он — свидетель беспристрастный, то не удивляйтесь. Просто ему хотелось почувствовать себя важным.

Крымов хмыкнул, откинувшись на спинку кресла.

— Ну, ты, конечно, мастер оправдываться, — сказал он, но в голосе уже не было недоверия. — Только не забывай: у меня свои источники. И они тоже кое-что видели.

— А я ничего и не скрываю, — ответил Бравин, включая экран своего телефона. — Вот, можете сами посмотреть. Видео есть. Всё, что было — от начала до конца. Без цензуры, без моих комментариев. Там около сорока минут, но оно того стоит.

Крымов взял телефон, начал смотреть. Сначала — с настороженным интересом. Потом — с одобрительным кивком, когда Саша, Мистер Икс, пел свою осанну руководству курса. Когда прозвучал дуэт «Кумир мой», он резко повернулся к Бравину:

— Серьёзно? Без репетиций?

— Без. И более того — второй раз в жизни, — честно ответил Бравин. — Смотрите дальше.

После дуэта из «Катрин» и слов Бах: «Спасибо, ребята», — директор остановил запись.

— Я не верю, что это возможно, — сказал он, качая головой.

— Если бы Вы один не верили, Владимир Дмитриевич, всё было бы куда проще, — усмехнулся Валерий. — Впрочем, досмотрите финал представления.

Крымов досмотрел до конца — до «дуэли» Елены с Венециановым, до сцены с часами, до её ледяного: «Мне будут полезны». После чего откинулся на спинку кресла и начал нервно постукивать пальцами правой руки по подлокотнику.

— Однако… — задумчиво произнёс он. — А я реально недооценил затею Жоры и Стеллы. Я не верил, что из этого набора будет толк. Поэтому и не интересовался, как там идут дела. А ты молоток! Сразу понял… Чёрт, да если они все вот так, без репетиций… можно будет полтруппы уволить и сократить расходы.

— Размечтался, — перебил его Бравин. — Во-первых, так, без репетиций, может только Елена. Во-вторых, за пять лет она выучила все мизансцены, тексты, и знает манеру игры каждого солиста — особенно мою — лучше любого режиссёра или критика. В-третьих, и это относится ко всем студентам, — они пока реально незашорены. Они готовы услышать, что им говорит опытный наставник. И этим они кардинально отличаются от большинства наших «гениев».

Он сделал паузу.

— По моим прикидкам, человек десять с курса я бы забрал обязательно. И поставил бы что-то, где много партий для молодых. Что-то типа «Фиалки Монмартра». Тогда они смогут проявить себя не на «кушать подано», а в полной мере.

— Убедил, — сказал Крымов. — Приду на следующий спектакль, посмотрю на всё сам.

Он помолчал, потом добавил:

— А что касается Елены… Очевидно, мне нужно поговорить с ней, и как можно быстрее. Сможешь устроить?

— Без проблем, — кивнул Бравин. — Сегодня на «Скрипаче» она будет сидеть в директорской ложе. Подойдёте в антракте — я вас познакомлю.

— Договорились!

До спектакля оставалось ещё три часа. Бравин отправился в буфет выпить кофе.

Сидя за столиком, он набрал Лену.

— Леночка, привет. Как дела?

— Всё хорошо, — ответила она. — Сидим, обсуждаем, какой будем ставить второй дипломный спектакль.

— Ты сейчас сидишь? Или всё-таки стоишь? — решил уточнить он.

— Вышла в коридор, стою. А что?

— Помнится, там был широкий подоконник. Присядь, на всякий случай, чтобы я не волновался.

— Хорошо, — улыбнулась она. — Села. Готова. Что случилось?

— Пока ничего, — успокоил он. — Не волнуйся. Просто в антракте в ложу придёт Крымов. Хочет с тобой познакомиться.

— Кто? — Голос Лены дрогнул. В нём зазвучал не столько испуг, сколько осознание. — Так вот какой у тебя был коварный план, мой многоплановый и многоликий друг...

— Обвинения в коварстве я гневно отвергаю, — парировал он. — Это наговоры врагов. Но в целом... да, план сводился к тому, чтобы показать тому, от кого тут всё зависит, что ты реально можешь сделать. И как сделать. И он увидел. И, поверь мне, оценил. Он мужик хваткий, с прекрасной интуицией. Главное — ничего не бойся. Веди себя максимально естественно. Фальшь или страх он быстро учует.

Лена шла в театр, и сердце билось чаще обычного. В фойе она вдруг уловила краем уха разговор двух дам:

— И ты представляешь? Она снимает у Павловича часы с руки и говорит: «Мне будут полезны» ...

— Да, я сама видела! — отозвалась вторая. — На видео в сети!

«Чёрт, вездесущий ОБС», — подумала Лена. — «Этак скоро не только весь театр, но и весь театральный мир Москвы будут обсуждать эту историю...»

Бравин пришёл в ложу уже после второго звонка. Они оба знали: сегодня ему почти всё время придётся быть на сцене, и заходить сюда он будет редко и ненадолго.

— Что-то ты бледная, — сказал он, увидев её. — Ничего не бойся. Помни, я рядом.

И, действительно, как только закончилось первое действие, он снова материализовался в ложе. А следом за ним появился и сам Крымов.

— Елена, — сказал Бравин, — позволь представить: Владимир Дмитриевич Крымов. Владимир Дмитриевич, это Елена Епанчина.

Они пожали друг другу руки.

— Очень приятно, — сказал директор. — Я много о Вас слышал. Как Вам сегодняшний спектакль?

— Прекрасный, — ответила Елена. — Очень атмосферный.

— А какие впечатления от актёров? Кто понравился? Кто — нет?

— Сегодня Савельев перепутал слова и мизансцену, — сказала она честно. — А Алексеев был не в голосе.

— А сами? — спросил Крымов. — Какую роль хотели бы сыграть?

— Любую из дочерей Тевье, — ответила она. — Но, конечно, не без репетиций. Спектакль относительно новый, идёт не так часто. Я не ручаюсь, что помню всё либретто наизусть и все роли.

— А «Летучую мышь» помните?

— Да.

— Сколько времени Вам понадобится, чтобы подготовить партию Адели? — спросил он. — Сейчас конец ноября. Скажем, к 10 января успеете?

— Я не знаю, — честно сказала Лена. — Сама-то я роль к этому моменту отрепетирую, но нужно же репетиции с партнёрами, с оркестром, на сцене. И у меня нет своего концертмейстера...

— Владимир Дмитриевич, — вмешался Бравин. — Елене, действительно, сложно оценить, с какой скоростью может проходить подготовка роли для ввода в спектакль нашего театра. Она пока не знает нашей «кухни» изнутри.

Разрешите, я помогу. Переговорю с коллегами, цехами. К понедельнику/вторнику мы будем готовы представить обоснованный график, который можно будет положить в основу приказа.

— Добро, — сказал Крымов. — А Вы, как я понимаю, Валерий Николаевич, и тут будете «играющим тренером»?

— Совершенно, верно, — улыбнулся Бравин. — Я кровно заинтересован. Очень уж хочет князь Орловский расцеловать на балу такую обворожительную новую Адель.

Оба засмеялись. А Лена вспомнила, что да — «точный факт», как сказала бы её будущая героиня: на каждом спектакле Орловский действительно целует Адель с маниакальным упорством во время бала. Зачем? Откуда это пошло? Режиссёрская ли это задумка или отсебятина одного из исполнителей? Она не знала. Но теперь очень хотела выяснить.

Тишина в гримёрке была не пустой, а плотной, наполненной только что отзвучавшей музыкой, остатками эмоций и усталостью, которая приходит после хорошего, честного спектакля. За стеной слышались шаги, смех. Театр постепенно возвращался к жизни, но здесь, в этой комнате с зеркалами и запахом пудры, время замедлилось.

Бравин сидел перед зеркалом. Он медленно стирал с лица грим — сложный, многослойный, созданный для того, чтобы превратить его в Тевье-молочника. Когда-то, когда Бравин просил у режиссера спектакля, своего учителя Петухова, взять его на эту роль, тот сказал: «Ну посмотри на себя, какой из тебя еврей?» «А Вы вспомните, какие я делаю гримы» — парировал Валерий. «Разве я похож внешне был на Распутина или Петра I?» И теперь каждый штрих, каждая тень, каждый аккуратно нарисованный морщинистый излом — всё это было частью образа, частью шкуры, которую настало время сбросить.

— Как прошли сегодняшние обсуждения? — спросил он, не отрываясь от зеркала. — В институте. Про следующий дипломный спектакль.

Лена, сидевшая на другом кресле, улыбнулась.

— Интересно прошли. Решили, что раз первый спектакль — классическая оперетта, то второй для контраста поставим советскую.

— Мудрое решение, — кивнул он, смачивая ватный диск в тёплой воде. — И какие варианты рассматривали?

Она перечислила, как ученица у доски:

— «Холопку» отвергли сразу. По сути, это та же «Принцесса цирка» и смысла повторяться нет.

— Согласен, — сказал он, стирая тушь с век. — Игра в зеркало — это хорошо, но не для диплома.

— «Свадьбу в Малиновке» сочли интересной. Саша Свищев — явный кандидат на роль Попандопуло. Но есть риск: спектакль может скатиться в карикатуру. А нам нужно не просто веселье, а глубина.

— Глубина, — повторил он. — Да, это важно.

— «Золотую долину» отложили. Музыка красивая, но сюжет... ну, современной аудитории он не интересен.

— Понятно, — кивнул он. — А «Вольный ветер»?

— Романтично, патриотично, но может быть слишком пафосно. Мы боимся, что получится не вдохновение, а проповедь.

— А «Белая акация»?

— Вот это — один из самых сильных вариантов, — сказала она, оживляясь. — Очень актёрская оперетта. Много характеров, много пространства для игры. Образ Тони — один из самых интересных. А роль Яшки... она идеально ляжет на Свищева. Он уже пробовал, у него получается.

— Хорошо, — сказал Бравин. — А «Трембита»?

— Слишком много комедийных и характерных актёров. У нас их нет. А лирические герои на этом фоне будут смотреться бледно.

— «Табачный капитан»? — спросил он, вытирая руки.

— Тоже обсуждали. Но... музыка сложная, эпоха требует глубокого погружения. И у нас нет исполнителя на Петра I.

— Нет, — покачал он головой, соглашаясь. — И за пару месяцев его не подготовить. Я хорошо знаю эту оперетту. Уверен, что без сильного царя она не заиграет.

— «Пусть гитара играет»?

— Лично мне очень нравится. Я бы мечтала спеть Зюку, но не представлю кто бы из наших мальчиков смог бы сыграть Ивана Торопова и спеть «Песню о Новороссийске», так, как это делал ты..

Валерий отложил вату, вытер лицо полотенцем, снял парик, положил его на подставку. Теперь перед зеркалом был не Тевье, а он сам — уставший, с седыми висками, с морщинами, которые не стёр грим.

— Что получается? — продолжил он, поворачиваясь к ней. — Остаются: «Вольный ветер», «Белая акация», «Свадьба в Малиновке». Все три можно поставить. Все интересны. И тебе есть, что играть в каждой.

Он помолчал, глядя на неё.

— Но теперь у нас есть дополнительный фактор. — Бравин сделал паузу. — Ты должна будешь параллельно готовить роль Адели в «Летучей мыши». А это двойной труд. Двойная нагрузка. Поэтому нужно выбирать не только по интересу, но и по рациональности.

Она кивнула, понимая.

— Я выбираю «Белую акацию», — сказал он твёрдо.

— Почему?

— Потому что у Тони нет дуэта с героем. У Кости есть дуэт с Ларисой, но не с Тоней. Единственное, что есть у Тони, кроме собственных арий: терцет «Ты помнишь, как хотели?» — его можно поставить быстро. А вот спеваться с героем не нужно. То есть ты просто готовишь свои арии, свои сцены, и всё. Это существенно экономит время. А его у тебя и так будет в обрез.

— Да, — задумчиво сказала она. — Это имеет смысл.

— Завтра обсудим это со Стеллой и ребятами, — сказал он. — А в субботу, когда пойдём к Бах, посоветуемся и по поводу Адели. Она знает эту роль как свои пять пальцев.

Валерий встал, прошёл к столику, на котором стояли бутылка воды и стакан, налил себе воды, выпил. Потом внезапно обернулся:

— А тетрадки со стихами ты принесла?

Она улыбнулась.

— Да, конечно. Я же обещала.

Лена достала из сумки две тетради — одну белую, другую жёлтую, потрёпанную, с загнутыми уголками.

— Только не суди строго. Стихи очень разного качества. В начале совсем неуклюжие, как первые шаги ребёнка. И далеко не все посвящены тебе. Некоторые — просто мои размышления. О прочитанном, увиденном, людях, которых ты не знаешь, но которые были важны для меня.

Она помолчала.

— Интересно, что, если так подумать… — продолжила Лена, говоря медленно, с паузами между фразами, — мы с тобой почти не знакомы с окружением друг друга. Мы всё время общаемся только друг с другом, с другими артистами, студентами, моими близкими. И это выглядит странно. Как будто вокруг нас никого нет. Как будто весь мир сузился до этого города, до этих стен, до этой сцены,. А ведь это не так. У меня есть друзья. Люди, с которыми я росла, с кем делилась первыми мечтами, кто был рядом, когда мне было плохо. И, наверняка, у тебя тоже есть такие. Те, кто знает тебя не как кумира, а как человека, который забывает ключи, сердится на пробки и любит пить чай с лимоном. Но все эти люди как будто растворились. Исчезли из зоны видимости. Как будто наша встреча стёрла всё, что было до неё. И теперь я не знаю, где кончаюсь я, и, где начинаешься ты.

— Да, — тихо сказал Валерий. — Как будто мы живём в своём отдельном мире.

— Может, начнёшь с этого? — Она протянула ему белую тетрадь, открытую на нужной странице. — Я написала его на трёхлетие нашей... встречи на «Весёлой вдове». Мне тогда было восемнадцать.

Он взял тетрадь. И она прочитала, стоя рядом с ним:

«У нас с тобой сегодня юбилей,

Хотя, наверное, не знаешь ты об этом.

Иди сюда, садись за стол скорей.

А я зажгу свечу, как надобно поэтам.

Душа моя, подобная свече,

Трепещет, уловив твое дыханье.

Так солнца луч губителен росе,

Но я люблю такое состоянье.

Свеча горит, как маленький вулкан.

Из кратера потоком льется лава.

Вином наполнена не рюмка, а стакан

Граненый. Это право же не драма.

Сейчас я подарю тебе тетрадь

С моими первыми, неловкими стихами.

Ты будешь их читать, а я молчать

И пить вино засохшими губами.»

Он молчал долго. Потом сказал:

— Мне нравится. Напоминает Ахматову.

— Да, — согласилась Лена. — Её влияние тут очевидно, потому что она — мой любимый поэт. Её строки стоят тут как эпиграф.

Валерий бережно взял обе тетради, прижал к груди.

— Спасибо, — сказал он. — Спасибо, что позволяешь взглянуть на мир твоими глазами. Это... очень важно для меня.

Глава 13. «Роза и крест»

— Стелла, у меня к Вам важное сообщение, — сказал Бравин, появившись в пятницу в Щуке. — Вчера Крымов встречался с Леной. Он был впечатлён. Очень. И хочет ввести её на роль Адели в «Летучей мыши». Но сроки — жёсткие. У неё чуть больше месяца.

Стелла нахмурилась.

— Тогда, может быть, мы либо дадим ей небольшую роль, либо вообще не будем привлекать её к новому спектаклю? Она не справится с двумя партиями.

— Напротив, — возразил Бравин. — Если сделать всё по уму, она справится. Это станет доказательством её профессионализма. А директор это оценит.

Он сделал паузу.

— Кстати, он обещал приехать на следующий спектакль. Думаю, теперь будет появляться здесь регулярно.

— Почему?

— Потому что он, наконец, оценил вашу с Петровым затею с выращиванием смены. Раньше он в это не верил. Считал, что из набора ничего путного не выйдет. Но увидев, как сыграла Леночка, понял, что ошибался.

— Хорошо, — кивнула Стелла. — Что значит «по уму»? Что Вы предлагаете?

— Мы ставим «Белую акацию» как второй дипломный спектакль, — сказал он. — Лена будет петь Тоню. Все её партии — сольные. Никакого сложного дуэта с партнёром. Только терцет «Ты помнишь, как хотели?» — его можно быстро отрепетировать. Это сэкономит ей кучу времени.

Стелла задумалась, потом улыбнулась.

— Согласна. Это разумно.

Они приступили к распределению ролей, и к концу дня всё было решено.

В субботу Бравин заехал за Леной на такси. Они ехали в гостеприимную квартиру певицы и композитора в Лаврушинском переулке.

Квартира была совершенно не похожа на его дом. Никаких следов «театрального музея». Ни одной фотографии, ни одного шаржа. Вместо этого — старинная уютная мебель, много света, воздуха, книг и ощущение настоящего тепла.

Хозяева встретили их с радушным гостеприимством. За большим круглым столом в гостиной собрались: Лена, Бравин, Крэймер. Бах порхала между кухней и гостиной на высоких каблуках, ставя на стол одно блюдо за другим. Лена тщетно предлагала помощь.

— Сиди, сиди, — отмахивалась Бах. — Ты у нас сегодня гостья.

Наконец и хозяйка уселась за стол.

— Первую рюмку поднимем, — сказала она, — за успешный дебют молодой актрисы на сцене студенческого театра.

Девушка покраснела. Внимание к её персоне смущало её, и она попыталась перевести разговор:

— А как начался ваш роман с Антоном Львовичем? Я слышала, что всё произошло во Франции, во время поездки?

— Да, — засмеялась Бах. — Именно там. Он, конечно, уже был знаком, работал со мной, но настоящая искра вспыхнула только там.

Разговор плавно перешёл к спектаклям МТО. Елена призналась:

— Я много раз смотрела «Великую герцогиню Герольштейнскую» — ведь там играете и Вы, и Валерий Николаевич. Но… мне она не нравится. Она напоминает сатирический журнал. Пролистать — можно. А перечитывать уже неинтересно.

— А я что говорила! — подхватила Бах. — Там нет главного — любви. А эти остроты на злобу дня… они только набивают оскомину. Мне, честно говоря, даже кланяться на поклонах потом стыдно.

И тут Бравин рассказал о планах Крымова.

— Он хочет ввести Лену на роль Адели, — сказал он. — Но сделать это нужно к десятому января. Это рекордно сжатые сроки. И параллельно студенты в Щуке готовят второй дипломный спектакль. Лена будет петь Тоню в «Белой акации». Поэтому я хотел спросить у вас совета: как лучше всё распланировать и организовать?

Все четверо активно включились в обсуждение.

— Первое, что нужно — костюмы, — сказала Бах. — Это самый долгий процесс. — Она взяла телефон. — Лидочка, здравствуйте. Это Анна Ивановна. Простите, что отвлекаю. Директор хочет сделать ввод на роль Адель молодой девушки — Елены. Нужно, чтобы вы посмотрели на неё как можно скорее, чтобы понять, к какому сроку успеете подготовить полный комплект одежды и обуви. Когда удобно?

Она выслушала ответ.

— Лена, вы сможете приехать завтра к двенадцати в театр?

— Да, конечно, Анна Ивановна.

— Отлично. Она приедет. Валерий Николаевич её приведёт и познакомит. Заранее спасибо.

— Ну, вот, — сказала она, кладя трубку. — Этот вопрос решили. И это важно.

— Я предлагаю, — начал Крэймер, — попросить Крымова выделить одного концертмейстера для занятий по обоим спектаклям. Это сильно сэкономит время. Особенно если устроить так, чтобы большинство репетиций проходило в одном помещении.

— Логично, — кивнул Бравин. — Лишние разъезды — пустая трата времени. — Он достал телефон. — Стелла? Это Валерий Николаевич. Сможете уточнить, могут ли нам выделить постоянную аудиторию с роялем в Щукинском? Чтобы мы могли заниматься с утра до вечера и с курсом, и с Еленой.

Он выслушал, поблагодарил.

— Уже почти договорились, — сказал он. — Будет зал с роялем.

— А репетиции на сцене с партнёрами, — добавила Бах, — нужно делать незадолго до даты ввода. Лучше всего — за три часа до спектакля. Нужно только договориться, чтобы декорации «Летучей мыши» смонтировали пораньше.

— Так можно сделать проще, Анна Ивановна, — сообразила Лена. — «Летучка» часто идёт в выходной день двумя спектаклями, и декорации остаются на сцене между ними. — Она достала телефон, проверила сайт. — Получается, 4 января. Всё должно быть готово к этому моменту.

— Да, — вспомнила Бах. — Самое главное забыли — а текст роли-то где?

Она снова взяла телефон.

— Надо позвонить. Без текста никуда.

Когда все организационные вопросы были решены, они перешли к чаю. На столе появился торт «Панчо», который Бравин принёс с собой.

— Кстати, — сказал Валерий, — я предлагаю попросить, чтобы нам выделили в качестве концертмейстера Ивана Ермакова.

— Хороший выбор, — одобрил Крэймер. — Он один из лучших.

— Да, — кивнул Бравин. — И самое главное — он уже работал с этим курсом над «Принцессой цирка». Он знает их особенности, стиль, даже привычки. Это сэкономит нам кучу времени на адаптацию.

— Разумно, — сказала Бах. — Иван — настоящий профессионал. Он не просто аккомпанирует, он ведёт, направляет, чувствует каждого певца.

— Вот именно, — подхватил Валерий. — Нам сейчас нужен не просто аккомпаниатор, а проводник. Кто-то, кто свяжет эти два мира — студенческий и профессиональный. Иван — идеальный кандидат.

— Тогда считайте, что вопрос решён, — сказала Бах. — Я поддержу вашу просьбу.

И тут Бравин, будто бы между прочим, но с какой-то странной серьёзностью в голосе, спросил:

— Скажите, а вы знаете, кто такие Гаэтан и Изора?

Бах и Крэймер переглянулись.

— Нет, — ответила она. — А кто это?

Валерий посмотрел на Лену. Взгляд был полон раскаяния и чего-то ещё — робкого, почти трепетного.

— Прости, — сказал он. — Но я выдам твой секрет.

Она напряглась.

— Лена пишет стихи. Сегодня ночью я их наконец прочитал … все. От начала до конца. И там есть одна строка: «Ты песня Гаэтана, я — Изора. От призрака не отрываю взора». Стих посвящён мне. Но я не понял отсылки. Думал, это моя малообразованность. Полез в интернет — ничего. Ни Гаэтана, ни Изоры. Решил спросить у вас — вдруг вы что-то знаете.

— А ты не мог просто спросить у автора? — улыбнулась Бах.

— Не знаю, почему не спросил — вздохнул Бравин. — Наверное, потому что дурак. Это был какой-то порыв. А может, подсознательно хотел показать вам ещё одну грань таланта этой необычной девушки… — Он посмотрел на Лену. — Извини.

Лена покраснела. Но не от злости. От смущения.

— Да ладно тебе, — сказала Бах. — Теперь уже поздно. Расскажи, Лена, нам с Антоном Львовичем тоже интересно. Стихи читать не просим — это слишком личное. А вот история… Должна быть увлекательная. Он, она, призрак…

Лена сделала глоток чая. Пальцы её слегка сжимали фарфоровую чашку, как будто искали опору. Она собралась с мыслями, опустив глаза, прежде чем заговорить.

— Это отсылка, — начала она, говоря мягко, с паузами между фразами, — к не поставленной на сцене пьесе Александра Блока «Роза и крест».

Крэймер слегка удивился.

— Блок? — переспросил он. — У него же не так много драматических произведений.

— Да, — кивнула Лена, поднимая взгляд. — Эта пьеса особенная. Сначала Станиславский отказался её ставить, назвал несценичной. Потом Немирович-Данченко взял её в репертуар. Было около двухсот репетиций. Гаэтана должен был играть сам Качалов… Но спектакль так и не выпустили.

— Почему? — спросил Крэймер, наклоняясь вперёд.

— Точно неизвестно, — ответила она, — год был 1916-й — нелёгкое время. Но, честно говоря, я тоже склоняюсь к тому, что пьеса малопригодна к постановке. Она — не для сцены. Она — для души.

Она замолчала на секунду, собираясь с мыслями, как будто возвращаясь к тем страницам, которые давно прочитала, но которые до сих пор жили в ней.

— Сюжет Блок не выдумал, — продолжила она, говоря всё тише, но с возрастающей силой. — Он опирался на средневековые провансальские романы, особенно на «Фламенку». Действие происходит во времена альбигойских войн. Главная героиня — Изора. Молодая жена одного феодала. Простолюдинка, дочь бедной швеи. В неё влюблены юный паж Алискан и верный, но некрасивый рыцарь Бертран, которого прозвали «Рыцарь-Несчастье». Но она их не замечает.

— Почему? — спросила Бах, внимательно следя за каждым словом девушки.

— Потому что её душа захвачена, — ответила Лена, не отводя взгляда. — Она услышала однажды у проезжих жонглёров странный мотив. Не помнит слов, но песня засела в сердце, как боль. Она тоскует по ней. Она не может жить без этого звука. И тогда Бертран, чтобы угодить ей, отправляется в далёкую Бретань и находит там старого рыцаря, одетого в лохмотья. Это и есть Гаэтан — трубадур, бродячий музыкант, мечтатель. — Говоря это, она почти шептала, будто рассказывала тайну, которую нельзя произносить громко. — Блок пишет о нём: «Скорее призрак, чем человек; это — чистый зов, художник, старое дитя — и только».

В комнате воцарилась тишина. Даже часы на стене, казалось, замедлили ход. Все чувствовали: перед ними не просто рассказ о пьесе, а раскрытие чего-то глубоко личного.

— Он приезжает ко двору, — продолжала Лена. — Песня звучит. Изора слушает… и падает в обморок. Это был её миф. Её идеал. Её призрак. И она не может оторвать от него взора.

Бравин сидел, не шелохнувшись. В глазах его мелькнуло понимание — медленное, как восход солнца.

— Вот оно что, — прошептал он.

— В стихотворении, — сказала Лена, поворачиваясь к нему, — я использовала эти имена как символ. Гаэтан — это не просто трубадур. Это тот, кто поёт, кто зовёт из прошлого, кто существует вне времени. А Изора — та, что слушает. Та, что ждёт. Та, что любит призрака, потому что он — истина её души. — Говоря это, она смотрела ему прямо в глаза, не скрывая ничего. — Я писала это, когда ещё не знала, что ты услышишь. Когда писала — не думала, что когда-нибудь скажу тебе. Но теперь… теперь я рада, что ты узнал.

— Очень романтично, — сказала Бах. — И очень грустно.

Крэймер вдруг встал.

— Ага, — сказал он. — Подождите.

Он вышел в коридор. Через минуту вернулся с потрёпанной книгой в руках.

— Вот, — сказал он, листая. — «Роза и крест». Я и забыл, что в юности ее тоже читал. Ага… — Он остановился на странице. — А вот и Бертран. Оказывается, он умер?

— Да, — кивнула Лена. — Так бывает. Особенно в романтических произведениях. Это же не оперетта, где почти всегда счастливый конец.

— Антон Львович, — робко попросил Бравин. — А можно мне… взять почитать? Я быстро верну.

— Да, конечно, — улыбнулся Крэймер. — Бери. Только не потеряй. Это почти раритет.

Валерий взял книгу. Провёл пальцами по обложке. Потом посмотрел на Лену.

— Значит, я — твой призрак, — сказал он. — Тот, кого ты не можешь отпустить.

— Да, — прошептала она. — Только ты.

Глава 14. Объяснение

Воскресенье выдалось дождливым. Осенний настырный дождь шел с утра, моросил, как будто город был под стеклянным колпаком, а небо — промокшей тряпкой. Бравин заехал за Леной ровно к одиннадцати. В машине пахло кожей и тишиной.

— Как ты? — спросил он, когда она села.

— Хорошо, — улыбнулась она. — Готова ко всему.

— Молодец, — сказал он. — А я без кофе. Перед спектаклем — ни капли. Только зелёный чай. А ты?

— Я тоже без кофе, — улыбнулась она. — У меня от него сердце бьётся, как бешеное. Лучше чай или какао.

Они приехали в театр к двенадцати. Бравин проводил её к костюмерной — к Лидии Петровне, заведующей, которую сама Бах попросила принять Лену.

— Проходите, дорогая, — сказала та, распахнув дверь. — Ждали вас. А Вы, Валерий Николаевич, можете пока прогуляться. Мы тут быстро управимся.

— Пойду в буфет, — сказал он. — Буду ждать там.

Лена вошла. Дверь закрылась. Валерий остался один в полутемном коридоре, где пахло пылью, лаком для волос и прошлыми спектаклями.

Через час Лена нашла его в буфете. Он сидел за столиком у окна, пил зелёный чай. На столе рядом с чашкой лежала партитура — толстая, исписанная, с закладками.

— Это? — спросила она, указывая на неё.

— Адель, — кивнул он. — Получил у завлита. Текст, музыка, все ремарки. Уже успел пробежать глазами. Ты справишься.

— А ты?

— А я — твой концертмейстер, пока не появится настоящий, — усмехнулся он. — Кстати, я уже созвонился с Иваном. Он согласился. Будет с нами и на «Белой акации», и с тобой. Говорит: «Они пока ещё такие вдохновлённые…» — он передразнил Ивана. — Я его понимаю. Это как дышать свежим воздухом после долгой зимы.

— Спасибо, — сказала она. — За всё.

— Не за что. Это твоя работа. А моя — помочь тебе её сделать.

Дождь за окном усилился. Они решили не сидеть в буфете до вечера, а пообедать в близлежащем ресторане, специализирующемся на русской кухне.

Зал был уютным, с деревянными панелями, старыми гравюрами и запахом щей. Они сели за столик у окна. За стеклом — серый мир, капли дождя, как слёзы.

— Что закажешь? — спросил он.

— Грибной суп, — сказала она. — И курочку жареную с картошкой по-деревенски. А ты?

— Щи с грибами и котлету по-киевски. Солидно, по-стариковски.

Официант ушёл. Они молчали. Слушали дождь. Шум воды по стеклу. Где-то играло старое радио — «Случайный вальс».

Лена смотрела в окно. В голове крутилась мысль: «Как это странно — месяц назад я сидела в зале и смотрела на него, как на небожителя. А теперь... теперь мы сидим за одним столом, и он говорит мне, какую котлету заказал.»

— Всё изменилось, — тихо сказала она. — Моя жизнь теперь как пружина, то что-то сжимается, то разжимается. Это утомительно. Но... чертовски волнительно.

Валерий посмотрел на неё.

— Да, — сказал он. — Это не размеренное существование. Зато это — настоящая жизнь.

Принесли обед. Они ели в тишине. Дождь не утихал. Воздух был наполнен спокойствием, как будто весь мир замер.

Когда пили чай, он вдруг сказал:

— Я всё-таки хочу поговорить. О стихах.

Лена замерла. Сердце забилось быстрее.

Бравин достал из внутреннего кармана пальто две тетради — белую и жёлтую. Положил их на стол бережно, как реликвии.

— Я их прочитал, — сказал он. — Почти всю ночь читал. Все. От первого до последнего слова. И потом — снова. И вчера, когда не мог заснуть. Каждый раз находил что-то новое.

Валерий открыл белую тетрадь.

— Вот это, — указал он на строфу, — «Ты где-то здесь. Или тебя здесь нет? / И голос мой несётся в пустоту...» — я почувствовал физически. Как будто кто-то сжал сердце. Это было о тебе. О нас. О том, как ты сидела в зале, а я не знал, что ты смотришь на меня. Как я пел, а ты молчала. Как ты была рядом, но казалась недостижимой.

Он замолчал, глядя в окно.

— А вот это, — перевернул он страницу, — «Чужие стихи. Это лавы потоки...» — ты писала о чужих словах, но я понял, что ты говорила о чужих ролях. О том, как мы, актёры, ходим по сцене в чужих душах, в чужих судьбах, и только иногда — на мгновение — можем быть собой. Ты это почувствовала. И написала.

Лена молчала, но глаза её блестели.

— А «Свет рампы бьёт в глаза...» — продолжил он. — «Незваная слеза / Назло наружу прёт». Это было про меня. Я так часто чувствовал это. Когда аплодисменты, а внутри — пустота. Когда ты поёшь, а думаешь: «А они слышат? А они чувствуют?» И когда слеза вырывается — не от радости, а от одиночества. Ты увидела это. Даже тогда, когда я улыбался.

Он поднял глаза.

— А «Прощай...» — прошептал он. — «Быть может так случиться, / Что в ливень летний у окна / Тихонько кто-то постучится — / То будет птица, а не я». Это... это было как предчувствие. Как будто ты знала, что я могу исчезнуть. Что между нами может встать что-то — возраст, ревность, театр, жизнь. И ты уже тогда прощалась со мной.

— Нет, — тихо сказала она. — Я писала это, когда думала, что ты никогда не заметишь меня. Что я — просто ещё одна из тысяч. Что ты пройдёшь мимо, а я останусь с моими стихами.

— А «Заклинание»? — спросил он. — «Где бы ты ни был / И с кем бы ты ни был — / Мысли мои неотлучно с тобой...» Ты писала это, когда я был с кем-то другим?

— Я писала это, когда тебя не было на сцене, — ответила Лена. — Когда я смотрела на пустое место, где должен был быть ты. Когда слышала, что ты в отъезде, в гостях у друзей, на гастролях. Я не знала, с кем ты. Но знала, что ты — мой. Даже если ты об этом не знал.

Он закрыл тетрадь. Положил её на стол. Помолчал.

— А вот этот сонет, — сказал он, снова открывая её, — «Ты песня Гаэтана, я — Изора. От призрака не отрываю взора.» Это было как признание. Не просто любви, а.… зависимости. Ты написала это, когда поняла, что я стал не просто голосом, не просто образом, а частью твоего существования. Ты — Изора, которая живёт в мире, где звучит только одна песня. А я — призрак, который ты не можешь отпустить, потому что он — твоя правда, смысл твоего существования.

Он посмотрел на неё.

— Я не знал, что ты видишь меня таким. Как песню. Как миф. Как нечто, что не принадлежит этому миру. И в этом — самое страшное и самое прекрасное. Потому что теперь я должен быть достоин этого образа. Даже если он — не совсем я.

— Он — ты, — сказала она. — Только ты. Даже когда ты думаешь, что играешь.

Он кивнул. Помолчал.

— Ты знаешь, что самое удивительное? — сказал он. — Ты писала о человеке, которого не знала. О мужчине, которого видела только на сцене. И всё равно написала обо мне. О моих сомнениях, о моём одиночестве, о моём страхе быть непонятым. Ты увидела меня. До того, как я увидел тебя.

Валерий вытянул руки над столом и взял её руки в свои.

— Спасибо, — сказал он. — Спасибо, что ты была рядом, даже когда я не знал. Спасибо, что писала. Спасибо, что верила. Я не заслужил этого. Но я обещаю, теперь я буду рядом. Не как герой. Не как кумир. Просто как человек. Как Валера.

Лена подалась вперёд, прикоснулась ладонью к его щеке, к седине на виске.

— Я знаю, — прошептала она. — Я всегда знала, что ты — настоящий.

Они долго молчали. Дождь стучал по стеклу. В воздухе висело что-то невысказанное.

Наконец, он собрался с духом.

— Ты знаешь, кто сегодня моя партнёрша в «Настасье»?

— Конечно, — сказала она. — Елена Каменская. Мне очень нравится, как вы вместе смотритесь на сцене. Очень гармонично. И в том дуэте из «Милого Августина», который записали для ТВ. Я, кстати, никогда ни в чьём исполнении его больше не слышала. И у меня даже дома висит ваша фотография со съёмок.

— Да, дуэт редкий, — кивнул он. — Оперетта почти не ставится, в основном за рубежом. Это Ермаков, фанат раритетов, нашёл клавир и принёс мне. Но я хотел поговорить не об этом… Точнее, не хотел, но должен. Потому что понимаю — рано или поздно до тебя попытаются донести информацию под «нужным» углом.

Бравин сделал паузу.

— Несколько лет назад, как только Елена пришла в театр, её пригласили петь Любашу в «Севастопольском вальсе» и у нас завязался роман. Довольно бурный. Мне тогда казалось, что я, наконец, нашёл то, что искал.

— Я догадывалась, — спокойно сказала Лена. — Как вы смотрите друг на друга — на сцене, на видео, на фотографиях. Так смотрят только любящие. И вы рядом сидите на съёмках к юбилею театра. И портрет её твоей работы висит у тебя в гостиной. Других нет. Но вы расстались. Почему?

— Наверное, потому что так было угодно судьбе, — тихо сказал он. — Ведь если бы мы были вместе, мы бы не сидели сейчас тут с тобой.

— А по существу?

— Она устала ждать. Молодая женщина, хотела семьи, детей. А я не мог ей этого дать. Я не разводился с женой. У меня были дочери. Я не хотел, чтобы они росли без отца. Откладывал, тянул. А однажды она поставила вопрос ребром: «Либо ты идёшь, объясняешься с женой и разводишься — либо я ухожу к другому. Есть тот, кто любит меня и сделал предложение». Я был раздавлен. Взбешён. Не люблю ультиматумов. Не верил, что она уйдёт. Но она ушла. Вышла замуж. А через полгода моя жена сказала, что устала, нашла другого и уезжает в Киев. Вот так я и остался один.

— Она не пыталась вернуться после твоего развода?

— Нет. Мы никогда не говорили об этом. Думаю, она — человек по натуре преданный. Раз выбрала путь с другим — значит, так и будет.

— А сейчас? Что ты чувствуешь?

Он посмотрел в окно. Капли дождя рисовали на стекле замысловатые узоры.

— Того, прежнего чувства, нет. Я уважаю её как партнёра, как человека. Но как женщину — ничего. Возможно, я и тогда ошибался, приняв за любовь что-то иное. Иногда я чувствую себя полным глупцом.

Он помолчал.

— Но меня тревожит другое. Я не знаю, как она теперь ко мне относится. И если её чувства ещё не погасли... не попытается ли она как-то навредить тебе?

Лена посмотрела на него прямо.

— Если она тебя любила — не навредит. А если попытается — значит, любила только себя, а ты был для неё вещью, которую просто неприятно отдавать другому. — Но, что бы ни случилось, — добавила она, — я ничего не боюсь. Пока ты рядом.

Глава 15. Переезд

Понедельник начался удачно. Бравин пришёл к Крымову с аккуратно сложенным листом — примерным графиком подготовки ввода Лены на роль Адели в «Летучей мыши». Директор просмотрел его, кивнул, пробежался глазами по срокам, репетициям, примеркам, прогонам.

— Убедительно, — сказал он. — Даже чересчур. Как будто вы уже все отрепетировали. — Он улыбнулся. — Верочка, готовьте приказ. Ввод на роль Адели — Елены Викторовны Епанчиной.

— Слушаюсь, Владимир Дмитриевич, — отозвалась секретарша, уже открывая папку с бланками.

Бравин вышел из кабинета с чувством, будто с плеч упала тонна. Он не торопился. Ему хотелось, чтобы это ощущение — победы, движения вперёд — проникло в каждую клеточку его тела.

Он поехал в Щукинское училище. Иван Ермаков уже был там, сидел за роялем, просматривал партитуру «Белой акации». Стелла Жермонская ждала в репетиционном зале.

— Ну что, Валерий Николаевич? — спросила она.

— Готово. Приказ будет сегодня.

— Слава богу, — выдохнула она. — Теперь можно работать всерьёз.

Они втроём сели за стол: Бравин, Стелла, Ермаков. Расстелили перед собой графики, расписания, тексты. Сначала — план репетиций для нового спектакля курса. Потом — отдельно, детально, с пометками и резервами — план подготовки Лены к роли Адели.

Первые дни всё шло как по маслу. Но потом возникла накладка. Зал, выделенный курсу, оказался занят в самые нужные дни: то комиссия, то гости, то технические работы.

— Это невозможно, — сказала Стелла. — Мы теряем время.

— А если репетировать у меня дома? — предложил Бравин. — Не массовые сцены, конечно, и не танцы. Но арии, дуэты, чтение текста — для этого гостиной хватит. Пианино есть.

Его предложение было принято.

Студенты были в восторге. «Музей Бравина» — так они шутливо окрестили его квартиру — оказался для них местом почти мистическим. Фотографии, шаржи, книги, картины. Они репетировали, смеялись, разглядывали развешенное на стенах, как будто искали подсказки к своему будущему.

Но вскоре стало ясно: Бравин не учел одного важного факта… Зал в Щуке был свободен лишь пару раз в неделю, поэтому большую часть недели репетиции шли на Фрунзенской. Ермаков, к счастью, жил недалеко и мог приезжать каждый день. Бравин даже сделал ему вторые ключи — чтобы тот мог заниматься с ребятами в его отсутствие.

А вот Лена… Её путь от дома до Фрунзенской занимал без пробок час, а с пробками — полтора, а то и два. Бравин возил её туда-сюда, как извозчик. Иногда заказывал такси. Но каждый раз, когда он смотрел на её уставшее лицо после дороги, он чувствовал: это неправильно.

И вот как-то вечером, когда Ермаков откланялся и ушёл, а студенты разошлись, Валерий усадил Лену рядом с собой на диван в гостиной. На столе стояли чашки с остывшим чаем, лежали раскрытые партитуры.

— Так дальше продолжаться не может, — сказал он тихо. — Мы теряем драгоценное время на эти разъезды. У меня есть решение. Сейчас я его озвучу, а ты подумай, принимать его или нет.

Она посмотрела на него. Взгляд — спокойный, но настороженный.

— Я предлагаю тебе переговорить с родителями и временно переехать ко мне. Будешь жить в кабинете. Там есть диван, на котором будешь спать. Место для вещей — есть. И, самое главное, мы сможем работать продуктивнее. Без потерь на дорогу.

Она задумалась.

— И заодно поймём, сможем ли мы ужиться в быту? — спросила она, чуть улыбнувшись.

— И это тоже, — кивнул он. — А то вдруг тебя будет раздражать, как я во время еды шевелю ушами?

— Я уже видела, как ты ешь. И это зрелище мне вполне приятно.

— Ну ты же понимаешь, что это я утрирую, — засмеялся он.

— Понимаю, — улыбнулась она. — А заодно ты решил воплотить в жизнь моё стихотворение про кошечку?

Он на мгновение замер. Вспомнил:

«Я кошечкой бы стать хотела,

Чтоб у него в квартире жить.

Забраться на колени смело

И по-кошачьи говорить...

Все: мяу, мяу! Он, лаская,

Погладит шерсть большой рукой,

Почешет за ушком играя,

Качнувши крупной головой.

Как я хотела б почесаться

О брючину его ноги.

А на ночь спать одной остаться

В прихожей. Там, где сапоги.»

— Это ещё неизвестно, кто тут в итоге будет кошечка, — прошептал он, наклоняясь к ней.

— В любом случае, — продолжил он, — тебе и твоим родителям совершенно не о чем волноваться. Я обещаю, что буду тебя холить и лелеять, ты будешь сыта, домашними делами я тебя загружать не буду, и я даже пальцем к тебе не прикоснусь.

— А танцевать мы как будем? — пошутила она. — Без прикосновений?

Он посмотрел на неё. И понял: его предложение принято.

— А что мы скажем другим студентам? — спросила она. — Они же поймут, что я переехала.

— Да так и скажем, — пожал плечами он. — Нет времени тратить на бессмысленные разъезды. И вообще — тебе не всё равно, что они подумают? Какое им дело до того, где и с кем ты живёшь?

— Кому-то всё равно, кому-то нет… — задумчиво сказала она. — Особенно тем, кому я когда-то отказала. Но в целом… ты, наверное, прав. Просто я пока ещё не настолько выросла, чтобы быть совершенно безразличной к тому, что говорят обо мне за глаза.

— Поверь, — сказал он, — этот навык приходит с опытом.

— Да, — добавила Лена, — имей в виду, что теперь ты просто обязан будешь на выходных устроить приём для моих. Чтобы они приехали и убедились, что всё так, как ты им будешь обещать.

— Обязан, — кивнул он. — И сделаю с удовольствием.

После Валерий отвёз её домой. Они сидели с родителями за столом в большой комнате, как будто на семейном совете.

— Виктор Сергеевич, Марина Петровна, — начал Бравин, — я предлагаю Лене временно переехать ко мне. Это связано с подготовкой к вводу. Нам нужно максимально эффективно использовать время. Она будет жить в кабинете. У неё будет своя комната, своя территория. Я обещаю, что буду относиться к ней с уважением, заботой, и никаких… излишеств не будет.

Родители переглянулись. Молчали.

— А если что-то пойдёт не так? — спросила мать.

— Тогда она вернётся домой, — сказал он. — Это не предложение, это — условие работы. И, если честно, я бы не стал предлагать, если бы не был уверен, что это правильно.

Родители посоветовались и, в конце концов, согласились.

— Хорошо, — сказала мать.

— Собери вещи до утра. Утром я за тобой приеду. А на следующее воскресенье, — добавил Бравин, — я приглашаю вас всех к себе в гости. Посмотрите, как она устроилась. И вкусно поужинаем.

Отец вышел с ним на улицу перекурить.

— Я так понимаю, это до ввода на роль Адели? «До начала января?» —спросил он, закуривая. — А дальше что?

Бравин посмотрел вдаль.

— Эх, Виктор Сергеевич, если бы я сам знал, что будет дальше… Для меня каждый день — как сюрприз нынче. Может, она и сама сбежит от меня через пару дней, если что-то сильно не понравится. Может, решит остаться и до конца репетиций «Акации». А может… — он улыбнулся, — в один прекрасный момент она возьмёт меня за грудки и скажет: «Теперь, как честный человек, ты должен на мне жениться». И тогда я это сделаю.

Он сделал паузу.

— В любом случае, будет так, как захочет она. И только она. А я подчинюсь.

Отец кивнул. Потушил сигарету.

— Ну что ж… — сказал он. — Тогда будь готов к любому развитию событий.

Глава 16. Общежитие

С переездом жизнь Лены изменилась кардинально. Исчезла утомительная дорога, бесконечные пробки, утренняя спешка. Вместо этого — устойчивый ритм, спокойствие, ощущение, что время больше не ускользает сквозь пальцы.

Диван в кабинете оказался не просто удобным, а почти как кровать. Каждое утро она просыпалась от запаха свежего хлеба и травяного чая — Бравин уже был на кухне, завтрак почти готов.

— Доброе утро, — говорил он, не оборачиваясь. — Чай или какао?

— Какао, — отвечала она, потягиваясь. — А что на завтрак?

— Сегодня омлет с шампиньонами. Я заметил, тебе нравится.

Она улыбалась. Мелочь, но приятно.

Распорядок дня быстро выстроился. Утро — завтрак, распевки. Они договаривались, кто первый занимает ванну, и кто первым садится за рояль. Иногда возникали мелкие столкновения: он любил по утрам в тишине слушать записи народных песен, а она, проснувшись, включала радио, чтобы «разбудить» квартиру. Но они быстро находили компромиссы: теперь она включала музыку только после того, как он заканчивал своё утреннее «погружение».

— Ты знаешь, — сказала она однажды, — ты забавно сидишь.

— Как? — удивился он.

— Положив щиколотку правой ноги на колено левой. Как будто смотришь за горизонт.

— А, это? — засмеялся он. — Это моя «поза мышления». В ней я лучше всего слышу интонации.

— А я думала, ты просто любишь пошевелить ногой.

— И это тоже.

Жизнь вдвоём требовала притирки. Но она шла легко, почти незаметно. Как будто они давно знали, как уживаться в одном пространстве. Каждый день приносил что-то новое — не только в их отношениях, но и в понимании друг друга. Квартира на Фрунзенской, ещё недавно полная одиночества и тишины, теперь дышала по-другому: шумом чайника, звуками шагов, разговорами, смехом… и музыкой.

Лене было невероятно интересно наблюдать за работой Бравина.

Он не просто репетировал — он жил в музыке. Перед спектаклями повторял партии, оттачивал каждую фразу, искал нужные краски в голосе, как живописец подбирает оттенки для картины. Но больше всего Лену удивило то, что он прекрасно пел не только арии из оперетт, но и романсы — русские, цыганские — и даже русские народные песни, те, что когда-то рождались у костра или на ярмарке.

Однажды вечером, когда за окном уже сгущались сумерки, он сидел за пианино и репетировал «Ухарь-купец». Голос его звучал с лёгкой издёвкой, с удалым размахом, будто он и правда был тем самым молодцом, что «вздумал деревню гульбой удивить».

Лена сидела на стуле с раскрытой книгой и внимательного его слушала.

— А откуда ты их столько знаешь? — спросила она, говоря мягко, с неподдельным интересом в голосе. — Я имею в виду народные песни. Не только эту, но и другие, которые ты иногда поёшь. Откуда они берутся?

Бравин улыбнулся, не отрываясь от клавиш.

— Собирал, еще с юности. Я рассказывал тебе, что начинал в народных хорах и с тех пор коллекционирую эти песни. Где-то записывал сам, во время гастролей, где-то просил старожилов — тех, кто помнит, как пели бабушки и деды. У меня архив — десятки магнитофонных кассет. Я их слушаю, переписываю, сравниваю. У каждой деревни свой напев, своя интонация. Иногда одна и та же песня звучит так по-разному, будто это совсем другой текст. «Ухарь-купец», правда, не народная, у нее есть автор — Иван Саввич Никитин, но про это мало кто помнит.

— Мне кажется, что я слышала «Ухаря» в других исполнениях, и там было больше куплетов, а конец совсем другой. Или я ошибаюсь?

Он развернулся всем телом к ней.

— Не ошибаешься. Я же говорю, вариантов много. Формально есть классический текст самого Никитина. Как правило, его исполняют женщины. Например, у Ольги Зориной есть записи, которые считаются эталонным исполнением этой песни. А вот мужчины, например, Леонид Крынкин, как и я, предпочитают петь укороченную версию. Очень уж печально заканчивается эта история…

— Я правильно понимаю, — продолжила Лена, глядя ему в глаза, — что мужчины-певцы в чём-то ассоциируют себя с Ухарем и не хотят выглядеть подлецами, опозорившими девицу?

Валерий рассмеялся, но в смехе было понимание.

— Ну, сам Ухарь в этой песне — не самый отрицательный персонаж, — сказал он, говоря медленно, с паузами между словами. — Он ведь не насильник, не обманщик. Он: молодец, который соблазнил девушку, да, но сделал это открыто, не скрываясь. А вот родители девицы, которые фактически продали её богатому… Вот кто вызывает осуждение.

Бравин помолчал, проводя пальцами по клавишам.

— В целом, наверное, ты права, — добавил он. — Очень не хочется ассоциировать себя с героем, который, пусть и по воле судьбы, становится причиной чужого несчастья. А в укороченном варианте песня приобретает другой характер: разгульный, удалой, но не нравоучительный. В таком виде она не о последствиях, а о свободе. О том, что было, пока ещё можно было выбирать.

Лена подошла и села рядом, не сводя с него взгляда.

— Значит, — сказала она, — ты не просто поёшь. Ты выбираешь. Ты решаешь, какой смысл оставить, а какой — убрать.

Говоря это, она смотрела на его руки, на лицо, на глаза, в которых светилось знание чего-то большего, чем музыка.

— Это как режиссура. Только не для сцены, а для памяти, для того, чтобы сохранить не всё, а главное.

Валерий посмотрел на неё с теплотой.

— Да, — тихо сказал он. — Именно так. Потому что песня — это не только слова и ноты. Это всегда выбор. «Песни, которые мы выбираем, песни которые выбрали нас» — как пел один из моих геров в радиопостановке мюзикла Полада Бюль-Бюль оглы. А мы все, рано или поздно, выбираем, какую часть себя оставить в голосе.

Как правило, репетируя, Бравин аккомпанировал себе на пианино или на гитаре. Иногда приезжал Ермаков, и тогда звук становился ещё глубже, объёмнее.

А по вечерам, когда Лена уже ложилась спать, Валерий частенько садился с гитарой в гостиной. Тихо, почти шёпотом, выводил мелодии, которые, казалось, рождались на ходу.

Ей хотелось спросить: «Что ты сочиняешь?», но она стеснялась. «Раз решил не говорить — значит, не хочет», —думала она.

Для Бравина же её присутствие стало не обузой, а тихой радостью.

Он любил наблюдать её в самых обычных моментах: как она, ещё не проснувшись, идёт в ванную, как с аппетитом ест его омлет, как замирает, когда слышит особенно красивую интонацию, как яростно отстаивает свою точку зрения, если что-то её задевало.

Иногда, по вечерам, Валерий заглядывал в кабинет. И видел: Лена сидит, склонившись над тетрадью, пишет. Рука движется быстро, почти бегло.

«Опять стихи», — думал он. — «Может быть, опять пишет обо мне, не зная, что я стою за дверью.»

Расписание менялось, если был спектакль или свободный зал в Щуке, но это не нарушало общего уклада. Они репетировали, жили — и делали это вместе.

На следующее воскресенье квартира на Фрунзенской была убрана, стол накрыт, пахло свежеприготовленным мясом. На столе стоял графин с соком и бутылка французского красного вина.

Лена ходила между комнат, как хозяйка, улыбалась, показывала родителям своё пространство.

— Вот здесь я сплю, — сказала она, указывая на диван в кабинете. — А здесь — книги, которые мне нужны. И стол, где я работаю.

Застолье протекало непринуждённо и весело. Родители были довольны, видели, что с их дочерью всё хорошо, что Бравин заботится о ней, что в доме — уют и порядок.

Вдруг раздался звонок в дверь.

— Мы кого-то ждём? — спросила Лена.

— Я никого не жду, — недоумённо ответил Бравин и пошёл открывать.

На пороге стоял мужчина лет шестидесяти, в камуфляжном костюме, с сеткой в руке. А в ней — свежевыловленная рыба.

— Привет, брат, — сказал он. — Ты куда-то пропал напрочь. А я еду с рыбалки и решил заскочить сюрпризом: привёз тебе свежей рыбки.

— Вася! — воскликнул Бравин, обнимая его. — Заходи, дорогой! У меня, правда, гости, но я тебе всегда рад. Ты прав, я действительно исчез со всех радаров — замотался совсем, но на то есть причины. Давай рыбу, раздевайся, я тебя с причиной и познакомлю.

— О, у тебя новая дама, не иначе, — усмехнулся гость, бросив изучающий взгляд на Лену.

— И да, и нет… — усмехнулся Бравин. — Скорее у меня новая партнёрша по сцене. А это важнее. Впрочем, сам скоро всё узнаешь. Раздевайся.

Через пару минут Валерий представил Василия Левицкого Лене и её родителям.

— Василий Николаевич Левицкий — известный скульптор. Мой большой друг и автор моего скульптурного портрета. И тоже большой любитель рыбалки. Вот по дороге с очередной рыбалки решил заглянуть ко мне, побаловать свежей рыбкой. А это Елена Епанчина, талантливая студентка выпускного курса Щукинского училища, которой я помогаю готовить параллельно две партии — Адель для ввода в спектакль МТО и Тоню для дипломного спектакля. А это её родители — Марина Петровна и Виктор Сергеевич.

Левицкий и отец Лены пожали друг другу руки.

— Дело в том, — продолжил Валерий, — что в институте с помещением для репетиций сложно. А нас сроки поджимают, поэтому Леночка временно переехала ко мне. Поселилась в кабинете неделю назад. И вот родители приехали проверить, как она тут обживается.

— Чудны дела твои, господи, — удивился Левицкий. — Первый раз вижу, чтобы ты кого-то у себя селил. Ты же одиночка законченный. Это как же тебя припёрло? И с чего?

— Ну, вот видишь, и я могу меняться… — усмехнулся Бравин. — Ладно, бог с ним. Садись, сейчас принесу приборы и угощу тебя ягнёнком. Мы ещё не всё съели.

Неожиданное вторжение не помешало общению — наоборот, беседа стала ещё интереснее. За столом собрались три заядлых рыбака: Бравин, Левицкий и отец Лены. Они говорили о течениях, снастях, о том, где лучше клёв, и хохотали так, что соседи, наверное, думали, что в квартире сидят человек десять.

После чая Левицкий спросил:

— Ну что, не хотите ли хозяин и его подопечная что-нибудь спеть? А мы бы с удовольствием послушали.

— О, да! — горячо поддержала мать Лены. — Очень хочется услышать!

Бравин сел за пианино. Елена встала рядом.

Сначала она спела одну из арий Адели:

«Маркиз, маркиз, Вы первый приз сумели получить…»

Голос зазвучал легко, игриво, с лёгкой иронией. Левицкий с интересом смотрел на неё, отмечая, как она преображается.

Затем — песню Тони из «Белой акации»:

«Я помню, как в детстве мне снился ночами

Шикарный пожарный с большими усами...»

Здесь голос стал мечтательным, чуть наивным. Она будто снова стала девочкой, верящей в сказки.

— А теперь, — сказал Бравин, — дуэт. Тот самый, о котором я давно мечтал.

Они исполнили дуэт Клеонта и Пенелопы из оперетты «Пенелопа»:

«Не разлучить морям и скалам друг к другу тянущихся рук…»

Голоса слились в единый поток, как в тот вечер в Щукинском. Только теперь — ещё сильнее, ещё глубже.

Левицкий сидел, не шевелясь. Когда аплодисменты затихли, он сказал:

— Валера, я понимаю, почему ты пропал. Но то, что ты, как дракон, скрываешь такое сокровище от друзей — в корне неверно. Мы тебе этого не простим.

Он посмотрел на Лену.

— На следующей неделе, в какой-то из выходных, жду вас у себя. Пора тебя познакомить с нашей компашкой. Иначе твое «знакомство» с ним будет неполным. Решите, когда удобнее — в субботу или в воскресенье — и сообщите.

Бравину ничего не осталось, как согласиться.

— Обязательно приедем, — сказал он.

Родители тоже остались довольны. Валерий вызвал им такси и отправил домой.

Заперев входную дверь, он вернулся в гостиную и устало опустился на диван.

Лена присела рядом. Медленно, бережно начала поглаживать тыльную сторону его правой руки своей ладонью.

— Устал? — спросила она, нежно глядя на него.

— Признаюсь, устал… — вздохнул он. — Вообще в последнее время я ощущаю себя белкой в колесе. А я всё-таки уже не мальчик… — Он посмотрел на неё и улыбнулся. — Но я рад. Рад, что ты рядом. И что у нас всё получается.

Она прижалась щекой к его плечу и прошептала:

— Я тоже рада, что ты рядом.

Глава 17. У Левицкого

Спектакль «Принцесса цирка» прошёл «на ура». Зал был полон, атмосфера — электрическая, как перед грозой. Лена в роли Теодоры и Саша Костров, исполнявший роль Мистера Икс, были на высоте. Их взгляды, их энергия, их голоса — всё сливалось в единый поток, словно они давно жили в одном ритме. А в третьем ряду, в центре, сидел Крымов.

После финального аккорда и бурных аплодисментов Бравин подошел к директору.

— Ну вы со Стеллой даёте, — сказал Крымов, пожимая руку Валерию. — Может, вам в МТО что-нибудь поставить такого уровня? А то, что мы всё левых режиссёров приглашаем, когда свои таланты простаивают?

— Если вы думаете, что я откажусь от такого предложения, Владимир Дмитриевич, то зря, — улыбнулся Бравин. — Я когда-то ещё в Свердловске ассистировал Петухову, когда ставили спектакль «Имре Кальман». А теперь, спустя восемнадцать лет, снова вспомнил, как это делается — и получил огромное удовольствие.

«Этак», — подумал он, — «я смогу поставить нечто, где смогу вместе с Леночкой сыграть…»

Они вместе прошли за кулисы, где Бравин представил Крымова студентам. Директор, как формальный руководитель курса, внимательно осмотрел сцену, костюмы, поздравил ребят. Но задерживаться он тут долго не планировал и быстро ушёл.

Бравин забрал Лену, попрощался со всеми и направился к выходу.

Ещё до спектакля, накануне, Бравин позвонил Левицкому.

— Вася, привет. Спектакль в субботу, поэтому мы с Леночкой приедем к тебе в воскресенье, как договаривались.

— Отлично, — ответил Левицкий. — Только знаешь, что? Я тоже хочу посмотреть на вашу «Принцессу». И не только я. У нас тут целая компания загорелась. Можно билеты?

— Я посмотрю, что смогу сделать, — пообещал Бравин. — Но билеты сейчас — как золото. Люди ломятся на спектакль.

Он сдержал слово: оставил пять билетов в кассе, попросил стулья в училище, чтобы расширить посадочные места. Всё было готово.

Спустившись в гардероб после спектакля, Валерий и Лена обнаружили там сюрприз: Левицкий и его друзья оживлённо беседовали с Лениными родителями.

Бравин представил Лену тем, кого она ещё не знала. Те тут же выразили восхищение: Вы потрясающе играете! Такая сила, такой голос… Мы завтра всех ждём в мастерской Левицкого — нужно отпраздновать!

Они оделись, выдержали встречу с толпой поклонников у выхода, жаждущих автографов, и наконец сели в машину, положив букеты в багажник.

— Устала? — спросил Бравин, трогаясь с места.

— Безумно, — ответила Лена. — Причём не столько от самого спектакля, сколько от всего, что происходит потом… Люди, поздравления, вопросы…

— Это потому, что ты много работаешь и мало отдыхаешь, — сказал он. — Когда ты сосредоточена на чём-то важном, любое внешнее внимание становится помехой. Я знаю, у меня такое бывало. Завтра — полный отдых. Ни репетиций, ни музыки. Голос тоже должен отдыхать.

Доехали до Фрунзенской. Валерий припарковался, вышел из машины, поднял глаза к небу.

— Посмотри, какая луна сегодня.

— Ну луна, как луна. Полная.

— Это не просто полная, — улыбнулся он. — Это Бобровое суперлуние. Полная луна в ближайшей к Земле точке орбиты.

— А при чём тут бобры? — удивилась она.

— А это название пришло от американских индейцев. В это время года они ставили ловушки на бобров — ради мяса и меха. А полная луна помогала охотиться ночью.

— Господи, откуда ты всё это знаешь?

— Читал в юности. Геолог в тайге должен уметь выживать. Я интересовался охотой, а ты — Блоком и средневековьем.

— Валера, ты удивительный человек, — сказала она, глядя на него.

— Ты тоже, — он наклонился и коснулся губами её лба. — Пойдём домой, а то замёрзнешь.

Уже перед сном, слыша, как Бравин в соседней комнате тихо перебирает струны гитары, Лена подумала: «Я знаю, о чём будет моё следующее стихотворение».

Она вспомнила, как он сказал ей, когда они сидели в ресторане перед спектаклем, а на улице шел дождь: «Я не знал, что ты видишь меня таким. Как песню. Как миф. Как нечто, что не принадлежит этому миру. И в этом — самое страшное и самое прекрасное…. Ты увидела меня. До того, как я увидел тебя.»

Она напишет стих — ответ от его имени на сто с лишним стихов, которые она посвятила ему за эти пять лет. Гимн их любви, рождённой из музыки, голосов и звуков. Любви, не имеющей телесного обличья, но бессмертной.

На следующий день они приехали в мастерскую Левицкого.

Шум, смех, запах глины и кофе. Работы скульптора были повсюду: на полках, на столах, на полу. В отличие от квартиры Бравина, здесь это выглядело естественно. Это была стихия художника.

Елену представили друзьям хозяина мастерской.

Кого тут только не было… Многих Лена узнала, она видела их по телевизору. Тут были не только художники и скульпторы, но и другие известные певцы и актеры, популярные телеведущие, даже кто-то из космонавтов... Всего человек двадцать.

Потом они сели — Бравин и она — на диван. Но это оказался не просто диван, а огромная, продавленная воронка, стенки которой сужались к центру, и они оказались плотно прижаты друг к другу.

— Ну и диван, — усмехнулся Бравин.

— Сидим, как в лодке, — прошептала Лена.

Но ей было уютно. После первых приветствий разговор переключился на другие темы: на искусство, на природу, на старые спектакли. Лена наконец-то расслабилась.

Бравин обнял её за плечи.

— Скажи, честно, — вдруг спросил Левицкий, — а ты ведь её рисовал? Не мог не рисовать такое лицо.

— Рисовал, — охотно ответил Валерий. — Сначала сотни набросков в блокноте. Полтора года. А потом написал большой поясной портрет маслом.

— И где же портрет? Я хотел бы на него посмотреть.

— Я подарил его Леночке. Наверно, он у них дома…

— Нет, — вмешалась Елена. — Портрет очень понравился моей бабушке, и мы перевезли его к ней. Она по мне скучает, а видимся мы сейчас очень редко….

— Жаль, — вздохнул Левицкий. — Я действительно хотел бы его увидеть.

— Погодите, — сказала Лена, доставая телефон. — Сейчас… Вот, у меня есть фотография.

Телефон пошёл по кругу. Люди, связанные с творчеством, смотрели внимательно.

— Поразительная глубина взгляда, — сказал цыган с консерваторским образованием и, как выяснилось, большой друг Валерия, с которым они записали несколько совместных дисков, Владимир Баронов. — Как будто она смотрит не на художника, а сквозь него — в будущее.

— А вы видите, как передано напряжение в шее? — добавила Екатерина Резцова, известный станковый скульптор. — Это не просто лицо. Это — состояние. Он поймал момент внутреннего сдвига.

— И свет, — прошептал не менее известный поэт Лев Ошин. — Свет падает так, будто исходит изнутри.

— Ты не просто художник, Валера, — сказал Левицкий. — Ты читатель души. Это не портрет, это откровение.

— Елена, — вдруг сказал Левицкий, — Вы не будете против, если я Вас изваяю?

Она замерла.

— Я думаю, что это будет не бюст, — продолжил он. — Парную скульптуру. Где будете Вы… и Валера.

— Тогда должно быть что-то ещё, кроме голов, — сказал Бравин. — То, что нас связывает. Тебе придётся это понять или придумать.

— А ведь скажи, — подал голос еще один друг Валерия: учёный-зоолог, неутомимый путешественник, телепросветитель и всеобщий любимец Николай Журавлев. — ты же не только поёшь чужое, но и сочиняешь музыку сам?

Бравин усмехнулся, протянул руку к гитаре в углу.

— Сочиняю… втихую. А недавно, впервые за долгое время, написал музыку не на чей-то чужой текст, а на её стихи.

Он настроил гитару, сделал паузу.

— Это не арии. Это — песни. Простые. Как разговор. Как дыхание. Исполнять буду под гитару: моя музыка, её слова.

Все замолчали.

Он начал первую песню — тихо, на одной струне, как будто рассказывал сказку.

«У нас с тобой сегодня юбилей,

Хотя, наверное, не знаешь ты об этом...»

Голос стал мягким, почти шёпотом. Он не пел — он вкладывал слова в воздух.

Когда закончил, поднял глаза.

— Это про тот день, когда я впервые увидел её на «Весёлой вдове». Ей было 18. А она написала это через три года после того, как впервые увидела меня в этом же спектакле. Для меня это как дневник, про который я не знал, что он ведётся. Я не знал, что у нас юбилей. А она — знала.

Левицкий смотрел на него с изумлением.

— Валера… ты ведь никогда не пел так. Ты будто… снял маску.

— Да, — кивнул Бравин. — На сцене я — герой. Амплуа обязывает. А здесь просто человек.

Следующая мелодия была медленной, с минорным оттенком, как шаг по пустому коридору.

«Ты где-то здесь. Или тебя здесь нет?

И голос мой несётся в пустоту...»

Он пел, глядя в пол. Лена сидела, не дыша.

— Это про одиночество, — сказал он. — Про то, как мы смотрим в зал, а зритель — в нас. И никто не знает, что, между нами, уже всё решено. Она писала это, когда думала, что я её не вижу. А я… я уже не мог не видеть. Вот и весь парадокс.

— А ты знал, что она пишет о тебе? — спросил Левицкий.

— Нет. Я понял только, когда прочитал тетради с ее стихами. Недавно. А до этого… я просто чувствовал, что кто-то смотрит. Не как все. А — иначе.

Третья песня звучала как исповедь. Голос стал хрипловатым, срывающимся.

«Свет рампы бьёт в глаза,

Их застилает пот.

Незваная слеза

Назло наружу прёт...»

Он сделал паузу. Вытер ладонью глаза.

— Это про нас, — сказал он. — Про всех, кто на сцене. Мы плачем от одиночества, а зал аплодирует. Мы кричим: «Вы слышите меня?» — а в ответ шум буфета. А она… она услышала. Спасибо, Леночка, что услышала.

Лена прижала ладони к губам.

Последняя песня была самой неожиданной. Мелодия — старинная, провансальская, как из средневековой баллады. Он сыграл её на гитаре в стиле ренессансной лютни.

«Ты – песня Гаэтана, я – Изора.

От призрака не открываю взора...»

— Это мой любимый сонет. Я не сразу понял, о чём он. Потом узнал про Блока, про «Розу и крест». Но для меня это не миф. Это про то, как человек становится песней для другого. Как голос становится судьбой. Она назвала меня призраком. А я… я стал им. Не потому, что я ушёл. А потому что я остался в её словах. Навсегда.

Тишина длилась долго.

Потом Левицкий встал, подошёл к Бравину и обнял его.

— Дружище… ты не просто поёшь. Ты — живёшь. И знаешь, что самое интересное? — улыбнулся он. — Теперь мы все будем ждать, когда она напишет стихи на твою музыку.

Валерий посмотрел на Лену. Она ответила ему задумчивым взглядом.

Они молчали по дороге домой. Такси ехало сквозь ночной город, огни бежали по стёклам, как звёзды в реке. Он смотрел в окно. Она — на него. В голове у Лены кружились, переплетаясь: голоса, свет, лицо Левицкого, будущая скульптура, и песни — её стихи, его музыка, их тайна, вдруг оглашённая миру.

Дома Бравин пошёл на кухню поставить чайник. Лена вошла вслед за ним, села на табурет у окна, обхватила колени руками.

— Валера, — сказала она, тихо, но чётко, — а почему ты писал музыку на мои стихи, но мне её не давал послушать? А тут, перед друзьями, не только сыграл, но и стихи мои озвучил — не спросив разрешения? Тебе не кажется, что тут что-то не так?

Бравин замер. Чайник в его руке повис в воздухе. Потом он поставил его на плиту, не включая огонь. Обернулся.

— Ты права, — сказал он. — Я должен был спросить. Просто… я боялся.

— Чего?

— Что ты скажешь «нет».

Он сел напротив, опустил ладони на колени.

— Я писал эти песни… как признание. Как ответ. Но ответ вслух, это уже не стих, не тетрадь, это — шаг. А я… я не знал, готова ли ты услышать этот шаг. Я не знал до конца, готов ли я его сделать.

— Ты боялся меня?

— Я боялся нас, — поправил он. — Боялся, что если я скажу это вслух, если ты услышишь, как твои слова звучат в моём голосе, в моей музыке… то всё изменится. А вдруг изменится не к лучшему? Вдруг ты скажешь: «Это слишком»? Вдруг почувствуешь, что я вторгся? Что переступил черту?

— А ты не переступил?

— Я не знаю, — честно сказал он. — Может, да. Но я не мог молчать дальше. Ты писала обо мне сто с лишним раз. Ты вкладывала в эти строки всё — боль, тоску, надежду, любовь… А я молчал. Даже когда читал. И однажды я понял: если я не отвечу, это будет неуважение к тебе. К твоему дару. К твоей смелости. Ты доверилась мне. А я… я прятался за тишиной.

Он помолчал.

— А насчёт того, что я не спросил… Да, это мой поступок. И я его не оправдываю. Но, Леночка, я не хочу делать тайны из твоих стихов. Я хочу, чтобы их услышали. Я хотел, чтобы они услышали. Чтобы люди, которые меня знают, увидели: вот она — причина. Вот откуда берётся мой голос сейчас. Не от аплодисментов. Не от успеха у публики. А отсюда. От тебя.

Он посмотрел на неё.

— Я не хотел устраивать шоу. Я хотел показать правду. Только её. И если я обидел тебя — прости. Но если бы я спросил, ты бы разрешила?

Лена задумалась.

— Наверное… нет.

— Вот видишь, — улыбнулся он. — Иногда нужно поступать неправильно, чтобы сделать так, как нужно.

Она посмотрела на него — и вдруг улыбнулась.

— А ты хитрый.

— Нет, — сказал Валерий — Я просто безумно влюбился. И перестал понимать, где кончаешься ты, и где начинаюсь я.

Глава 18. Женька

Вечер в квартире на Фрунзенской был наполнен тишиной, нарушаемой только шумом дождя за окном, и мягким гудением плиты на кухне. Бравин хлопотал у плиты: колдовал над тройной ухой. Друзья снова снабдили его свежей рыбой, и он хотел приготовить что-то по-настоящему вкусное, достойное гурманов.

Вдруг раздался телефонный звонок. Лена ответила и тут же оживилась.

— О, привет! — сказала она, и в голосе зазвучала тёплая, почти детская радость. — Давно, давно... Да, я помню… Конечно… Да, конечно, пора…!

Она ушла в кабинет и закрыла за собой дверь. Говорила долго, оживлённо, смеялась. Бравин, стоя у плиты, время от времени бросал взгляд на дверь. Кто бы это ни был, человек явно значил для неё многое.

Через полчаса Лена вышла на кухню, села на свой любимый табурет у окна.

— Валера, — сказала она, — я думаю, что настало время познакомить тебя с моими друзьями. Ты готов? И, кстати, там будет очень уместно спеть твои песни на мои стихи. Там есть те, кто их хорошо знает.

Бравин замер, половник в руке завис над кастрюлей.

— Интересно, — задумчиво произнёс он. — Ты писала стихи мне. А читал их кто-то другой? — Он улыбнулся. — Ладно, не буду гадать. Рассказывай. Кто они? Школьные друзья? Театральный кружок? Дворовая компания?

— Не угадал, — улыбнулась она. — Дворовая компания у меня была, и очень классная. Это были самые близкие друзья с раннего детства. Мы жили в одном доме, в одном подъезде, и дружили с четырёх лет — мы одногодки. Потом я с родителями и бабушкой переехали в другую коммуналку, в соседний дом, но продолжали тесно общаться, хотя мы с девчонками и учились в разных школах. Но так продолжалось только до двенадцати лет. А потом мы с родителями перебрались в Москву — и связь прервалась. Иногда я об этом сильно жалею.

Лена замолчала, словно провалилась в воспоминания.

— Мы вместе читали книги, смотрели фильмы, играли в большой теннис. И даже были четырьмя мушкетёрами, которые сражались с гвардейцами кардинала на шпагах из веток.

Валерий слушал, не перебивая. Впервые он слышал так много о её детстве: о доме, о подъезде, о коммуналке, о друзьях, ставших первой семьёй вне семьи. Он видел, как в её глазах вспыхивают отблески того далёкого света — дворовых игр, общих книг, шпаг из веток и клятв в верности.

Когда она закончила, он помолчал, словно взвешивая каждый оттенок её рассказа. Потом улыбнулся — тихо, с теплотой.

— А как ты думаешь, кем я была? — внезапно спросила Лена, с лукавством в голосе. — Атосом? Портосом? Арамисом? Или всё-таки д’Артаньяном?

Бравин не ответил сразу. Присел на стул, провёл ладонью по колену, как будто настраиваясь на нужную интонацию.

— Атос — нет, — сказал он. — Слишком мрачный, слишком одинокий. А ты не из тех, кто хранит тяжёлые тайны в сердце с детства.

Она улыбнулась.

— Верно.

— Портос? — продолжил он. — Слишком… буйный, слишком … заметный. Его всегда очень много. А ты не из тех, кто хочет привлекать внимание. Наоборот, ты тот, кто замечает других.

— Значит, Арамис? — подсказала она. — Мечтатель, поэт, влюблённый в прекрасное?

— Нет, — покачал он головой. — Арамис слишком много думает о себе. А ты — не такая. Ты вела их. Ты была той, кто придумывал, кто решал, кто первым шёл в бой. У тебя была… энергия инициатора. Ты не просто была с ними — ты объединяла их.

Он посмотрел на неё.

— Ты была д’Артаньяном.

— А я думала, ты скажешь, что я — Арамис, — удивилась Лена.

— Нет, — уверенно повторил Валерий. — Д’Артаньян. Молодой, неукротимый, с огнём в глазах. Тот, кто бросается вперёд, не думая о риске. Кто клянётся в верности и держит слово. Кто верит, что дружба сильнее любого кардинала.

Он сделал паузу.

— И знаешь, почему я так думаю? Потому что ты до сих пор — д’Артаньян. Просто теперь твои враги — не гвардейцы. Это сомнения, время, страх не успеть. А твои мушкетёры… — он посмотрел на неё, — теперь они на сцене. И, может быть, один из них сидит сейчас рядом с тобой.

Лена долго молчала. Потом приложила ладонь к его щеке.

— Ты единственный, кто видит меня такой, какая я есть. Даже когда я сама себя не узнаю.

В ответ Валерий бережно взял её руку и поцеловал тыльную сторону ладони.

— Школьные друзья у меня, конечно, были, — продолжила Лена. — Но крепкой дружбы не сложилось. Только с одной подругой — чертовски красивой блондинкой с чёрными глазами и бровями — мы дружили много лет, ещё и после того, как она ушла из школы в техникум. Но какое-то время назад она вышла замуж за афганца, и потихоньку наша дружба растворилась, сначала в занятости, потом в новых жизнях, пока от неё не осталось лишь воспоминание.. А в тетрадках есть и стихи, посвящённые ей.

— Это те, которые написаны от лица лирического героя? — предположил Бравин.

— Да, конечно, но не все. Они, как правило, подписаны: «Княгине».

— Точно, — кивнул Валерий. — Я помню. Мне очень понравился стих: «Женщина, облик чей вечно мне снился». Я как раз думал, не положить ли его на музыку. Там всего восемь строф, но очень красиво получилось. И раз написано от мужского лица, то и петь мне будет удобно.

— В кружке я тесных знакомств вообще не завела, — продолжила она. — Мне всегда было сложно сближаться с незнакомыми людьми. Я по природе интроверт.

Бравин засмеялся.

— Есть немного, — подтвердил он. — Пять лет смотреть на человека и не подходить к нему — это точно невозможно для экстраверта.

— Но так получилось, — продолжила Лена, — что сразу после окончания школы я устроилась на работу. Всего на пару месяцев, потому что потом поступила, и началась учеба. Но эти месяцы оказались для меня очень важными — они познакомили меня с теми, кто стал мне настоящими друзьями.

— И где же ты работала?

— В Театральной библиотеке. Как раз в здании рядом с Театром оперетты.

— Правда? — изумился Валерий. — А почему я тебя тогда ни разу там не видел? Я часто туда хожу, если нужно подготовиться к новой роли. Вот, когда работал над Тевье, читал такую редкую книгу, как «Записки еврейского антрепренёра» Фридмана — она выходила только до революции, в одном из журналов, в шести или семи номерах. Сейчас уже и не вспомню. Так как же мы не встретились?

— Ну, во-первых, ты забыл, что я проработала там всего два месяца — как раз в это время у театра каникулы, так что ты был где угодно, только не в библиотеке. А во-вторых, мы бы и так не встретились — ты приходишь в читальный зал, а мы работали в хранилище. Девчонки тебя хорошо знают внешне, они часто потом ходили со мной в театр. Если бы хоть одна из них встретила тебя там, она бы сразу мне сообщила.

— Так, хорошо. А что я должен знать про твоих подруг? — спросил Бравин. — И будут ли в этой компании парни?

— Да, парни могут быть. Например, Костик. Но будет он или нет, я не знаю. В любом случае, это не главный человек, с которым тебе нужно познакомиться.

— А кто тогда?

— Главная — это Женька.

Лена задумалась, собираясь с мыслями.

— Вот Женька — типичный экстраверт, человек очень творческий, который тоже способен завести и повести за собой. И даже в большей степени, чем я. В детстве она тоже дралась на шпагах из веток, но её компания отыгрывала совсем иных героев Дюма.

— Гвардейцев, что ли? — изумился Бравин.

— Нет, конечно. Они играли в миньонов короля Генриха III из романа «Графиня де Монсоро».

— Однако, — присвистнул Валерий. — Эко их занесло. Они же голубые.

— Кто знает, — загадочно ответила Лена, — возможно, и это было одной из причин. Но, скорее, другое — чувство локтя, способность на самопожертвование во имя того, кому предан. Впрочем, в данном контексте это не важно. Важнее другое.

— Что именно?

— Именно благодаря Женьке я и начала писать стихи. Она натолкнула меня на такой способ самовыражения. Именно она была основным читателем и критиком моих стихов. Мы устраивали стихотворные дуэли. Многие стихи в тетрадях посвящены ей.

— Например?

— Например, вот это. Оно мне до сих пор очень нравится.

Она прочитала:

«Печален взор твой, сжаты губы.

Что вспомнил ты? Победы трубы

В тот страшный час, когда Гектор

Впервые испытал позор?

Богиню-мать? Отца-героя?

Тобой поверженную Трою?

Нет, юный, строгий и немой

Патрокла видит пред собой.»

— Да, — кивнул Бравин. — Оно сильное. А почему именно ей — про Ахилла, Патрокла, Гектора?

— В тетради есть приписка: «Летний сад». Мы вместе ездили в Питер на неделю. Гуляли. Я устроила ей экскурсию на тему «Военный Петербург». Она была там впервые, а я уже ездила раньше, и влюбилась в этот город. И много про него прочитала.

Она сделала паузу, возвращаясь к воспоминаниям.

— Мы как-то сидели в Летнем саду, и сами по себе к нам приходили стихи о том, что нас окружало. О памятниках, о тишине, о том, как прошлое живёт в камне. Мы сидели на скамейке, а вокруг — статуи, сад, грибной дождик. И вдруг — слово. Потом строфа. Потом — целое стихотворение. Так родилось и это.

— О статуях? — догадался Бравин.

— Конечно, — подтвердила Лена. — Понятно, что статуи — только повод. Это стихотворение — ещё один отголосок наших нескончаемых споров. Тот редкий случай, когда споры не мешают сосуществовать, а, наоборот, из них рождается что-то новое, интересное.

Так вот, с моей точки зрения, сильная любовь, иступлённая любовь — такое чувство, которое может не только пробуждать в человеке добрые, светлые стороны души, но и вызывать чёрные, страшные, несовместимые с понятиями чести, порядочности, уважения к врагу. В истории про Трою я всегда любила Гектора. У меня есть любимый военный историк — Константин Военский, занимавшийся наполеоновскими войнами. Он писал: «Воздавая должное врагам, мы тем самым не умаляем подвигов собственных героев, но придаем им большую рельефность, большее значение. Доблесть свою Ахиллесы могут проявить лишь там, где с ними сражаются Гекторы».

Поэтому то, как Ахилл поступил с Гектором, мёртвым Гектором, всегда вызывало у меня неприятные чувства. А Женька его оправдывала, потому что считала, что сильная любовь к Патроклу и желание за него отомстить — достаточное основание для такого, с моей точки зрения, недостойного поведения. Вот такие мы всегда были разные.

— Интересно, — задумчиво произнёс Бравин, — как же вы продолжаете дружить, несмотря на такие разные представления о том, что хорошо, что плохо, что достойно, а что нет?

Лена помолчала, будто взвешивая слова.

— Не знаю… С одной стороны, противоположности, кажется, притягиваются. А с другой — у нас очень много общего. Ты видел, например, мои стихи по мотивам Толкина?

— Да, конечно. Но, честно говоря, я не могу сказать, что прочувствовал их до конца. Они красивые, но я не понимаю контекста. Признаться, сам Толкин мне так и не открылся.

— Понимаю, — Лена улыбнулась. — У моего отца было то же самое. Так вот, Толкина я узнала благодаря Женьке. Она читала «Хоббита» еще до встречи со мной. А потом вышел первый том в переводе Муравьёва, и мы проглотили его за несколько дней. Второй — ещё быстрее. Потом добыли самиздатовские распечатки «Сильмариллиона». Мы читали их как священные тексты, лист за листом, слово за словом.

Говоря это, она опустила глаза, будто снова видела ту юность, тот свет под старой настольной лампой.

— Написали массу стихов. Даже начали роман. А потом мы ждали выхода третьего тома, а его всё не было и не было…, и мама привезла мне его из Финляндии — в оригинале. На английском. Я взяла словарь… и начала переводить.

Она сделала паузу.

— Какое же это было счастье — каждое утро просыпаться в Средиземье. Чувствовать, как язык профессора обволакивает тебя, как ткань, сотканная из древних слов. Как будто заглядываешь в волшебное Зеркало Галадриэли. Об этом я тогда написала:

«Вновь склоняешься над чашей — проступают очертанья

Мира древнего и строки позабытого сказанья:

Горы, реки и долины, все покрытые холмами,

Руны стертые на арках с неживыми именами,

Боль и радость, смех и горе — все победы и утраты,

Шум грозы, прибоя рокот, водопадов перекаты.

Все так ясно, все так живо, но, увы, через мгновенье,

Только рябь на водной глади — исчезает сновиденье.»

Тишина, которая последовала за её словами, была не пустой. Валерий смотрел в окно, где уже сгущались сумерки.

— Вот оно что, — тихо сказал он. — Значит, ты с юности умеешь видеть то, что скрыто. — Он повернулся к ней. — Теперь я понимаю, почему ты назвала меня призраком. Ты просто привыкла ощущать тех, кто существует между мирами… Но мы не закончили с твоей подругой, а это очень интересно. — Он вернулся к прежней теме разговора — Значит, она приучила тебя выражать мысли в стихотворной форме и подарила тебе одного из любимых писателей. А ты чем-то обогатила её мир? Ну, кроме «военного Петербурга»?

Елена улыбнулась, поправляя волосы. В глазах её мелькнуло что-то игривое, почти торжествующее.

— Да, как минимум, я подарила ей мир оперетты и тебя, — сказала она, смеясь. — В семнадцать–восемнадцать лет я очень активно таскала компашку, формировавшуюся вокруг нас с Женькой, в МТО. Мы ходили на всё: премьеры, повторы, концерты. А больше всего все они полюбили слушать в концертах твою цыганскую песню Николки.

Говоря это, она посмотрела ему прямо в глаза, будто возвращаясь к тем вечерам, когда зал замирал, едва Валерий начинал петь.

— Сколько бы я ни слышала других исполнителей, никто даже близко не может спеть это так, как ты. У тебя есть особый способ — не просто петь, а входить в голос, как в дом. И тогда каждый звук становится живым, настоящим, не поддельным. Я как-то подсчитала, что ты держишь одну ноту в слове «ветры» до тридцати секунд. Это невозможно… но ты делаешь это. И это производит фантастическое впечатление на зрителя. Как будто время останавливается, а ты — единственный, кто продолжает двигаться сквозь него.

Бравин довольно ухмыльнулся. Ему было приятно услышать это. Цыганская песня была его любимым произведением, и он очень много лет работал над совершенством её исполнения, искал в каждом аккорде то, что можно передать только сердцем.

— Тридцать секунд? — переспросил он. — Ты серьёзно считала?

— Серьёзно, — ответила она, не смущаясь. — Я записывала выступления, ставила на паузу, считала. Это было моё маленькое исследование.

Валерий удивленно покачал головой.

— Тот несчастный букет без записки, про который я тебе рассказывала, — продолжила Лена — это же была Женькина идея. Понятно, что она хотела сделать подарок не тебе, а мне…

— Ну, значит, и я ей чем-то обязан, — заключил Бравин. — Ведь, как ты помнишь, именно после этого букета я стал пристальнее вглядываться в первые ряды партера, подсознательно пытаясь найти его источник… А почему вы сейчас так редко общаетесь? Я так понимаю, что этот сегодняшний звонок от неё состоялся после большого перерыва?

— Сложно сказать. Мы учимся в разных вузах, и театр занимает у меня всё больше и больше времени. Одно дело, когда ты просто отсидел на парах и ушёл. А другое, когда идут репетиции с ненормированным временем. Ну и отдача больше, усталость. А последние два месяца я вообще, как ты видишь, максимально сузила круг общения. У меня просто нет времени. Да и, наверное, нет желания: общение с тобой, Валера, — потребность, которая вытеснила всё остальное. Да и у неё появились новые друзья, многих из которых я мало знаю… В общем, съездим, посмотрим, — заключила Лена.

— Хорошо. А когда?

— Мы предварительно договорились на следующее воскресенье. Если ты не против.

— Конечно, нет, — улыбнулся Бравин. — Так, что-то мы заговорились, а пора снимать уху с огня…

Глава 19. Ревность

Ехали долго. Москва растянулась в осеннюю полосу, дом за домом, свет за светом. Женька жила ещё дальше к северу от ВДНХ, чем родители Лены, — в панельной девятиэтажке в тихом старом районе, где деревья почти касались окон.

Трёхкомнатная квартира на окраине Москвы была полна света, смеха и запаха чая с корицей. Друзья Лены — шумная компания молодёжи, люди, которые знали её с доинститутских времён, видели её первые стихи, ходили вместе с ней в театр — сидели в гостиной, уютно устроившись на диванах и креслах. В основном девушки, двое парней, приветливая мама хозяйки. На столе — блюда с домашней выпечкой, графин с морсом, открытая бутылка красного вина.

— С ума сойти, Бравин! Живьём! Как? Каким образом? Рассказывай! — приветствовала их Женька, как только все расселись по стульям и углам.

Она была кругленькой, невысокого роста, с длинными русыми волосами и очками. Энергия в ней била ключом, как шаровая молния. Улыбалась, но в глазах мелькало что-то ещё, кроме интереса. Что именно — Валерий пока не понимал.

Лена вкратце рассказала, как он пришёл на их премьеру, как они познакомились за кулисами, как спели дуэт без репетиций, как выяснили, что она — постоянный зритель, а он — рисует её после спектаклей. Как теперь он помогает ей с двумя партиями, и как она временно живёт у него, чтобы сэкономить время.

— Офигеть, — сказала Женька. — Кто бы мог подумать, что можно заметить хоть кого-то со сцены в зале? Да ещё и запомнить.

— Ну почему нет? — улыбнулся Бравин. — Зрение у меня пока хорошее. А мы, актёры, привыкли находить одни и те же лица постоянных поклонников в зале. Когда их нет, даже чувствуем себя как-то неуютно. Не понимаешь, есть твой зритель сегодня или нет.

— А меня Вы можете нарисовать? — поинтересовалась она.

— Без проблем. Дайте блокнот и карандаш.

Через пятнадцать минут набросок был готов. Женька смотрела на него, прищурившись.

— Круто! — воскликнул Костик, кудрявый парень в очках с тонкой оправой. — Ты и правда похожа!

— Это — не портрет, — сказал Бравин, — это набросок. Через десять минут ты будешь уже не такая. А я поймал момент.

— Ленок, а что ты нас-то на премьеру не позвала? — спросила девушка с короткой стрижкой, которую все называли Графиня.

— Не знаю, — честно ответила Лена. — Наверное, сильно мандражировала. Казалось, что что-то не выходит, не получается, не хочется позориться. А потом всё завертелось. Но теперь спектакль стал очень популярным, билеты расходятся почти сразу. Кто хочет, приходите на следующий, билеты организуем.

— Все! — хором заявили семеро. Плюс мама Женьки.

Валерий «не отходя от кассы» достал телефон и позвонил Жермонской.

— Стелла, добрый вечер. Это Бравин. Слушайте, у меня к вам просьба: отложите, пожалуйста, восемь билетов на среду. На «Принцессу». Да, я знаю, что всё разлетается. Но это для моих… — он посмотрел на Лену, — для нашей с Еленой компании.

Он положил трубку.

— Готово. Всё будет.

Лена расспрашивала друзей: как дела, чем занимаются, что читают, какие фильмы смотрят. Но разговор всё время возвращался к ней.

— Летом мы ездили на Хишки, — рассказала Марго – симпатичная миниатюрная брюнетка. — Вы были?

— Нет. А что это?

— Ролевые игры, — пояснила Елена. — По мотивам Толкина. Мы с Марго два года назад вместе ездили, были в отряде северных следопытов дунадан — людей.

— А кто может быть ещё кроме людей? — удивился он.

— Кто угодно, — засмеялись окружающие. — Эльфы, гномы, орки, энты, хоббиты. У всех свой язык, своя одежда, свои задачи. Это как театр, только массовый и на природе.

— А либретто есть? — поинтересовался он. — Тексты ролей?

— Есть, но не так, как у вас в театре. Есть мастера, которые задумывают сюжет. Есть правила. А игроки придумывают своих персонажей, легенды. А дальше — как пойдёт. Все зависит от удачи, от мастерства игроков, от справедливости мастеров-судей.

— Любопытно, — вежливо сказал Валерий.

Но про себя подумал: «А что мне делать, если она захочет снова туда поехать? Сидеть дома и ждать, когда вернётся?» Мысль ему не понравилась.

Трое из присутствующих учились на филфаке МГУ или в литинституте. Заговорили о стихах.

— Ленка, что у тебя нового? — спросили у неё.

Она прочитала свой перевод Жака Превера — «Pour toi mon amour». Сравнили с другими версиями в интернете.

— Твой — самый поэтичный, — признали все. — Хотя и довольно вольный.

— А помнишь, как мы переводили Элиота после «Кошек»? — вспомнила Женька. — После того, как отстояли очередь от Большого театра до касс оперетты?

Она нашла тетрадку и прочитала их перевод.

Бравин слушал и улыбался. Он обожал «Cats». Потом взял гитару.

— Меня, да и других артистов нашего театра тоже сильно впечатлил спектакль Венского театра «Ан дер Вин». Я посмотрел почти все представления, — сказал он. — Позвольте, я исполню.

Он настроил гитару и запел на английском своим неповторимым бархатным голосом:

«Macavity, Macavity, there's no one like Macavity,

There never was a Cat of such deceitfulness and suavity…»

Исполнение вызвало искренние и бурные аплодисменты.

— А ещё я написал несколько песен на стихи Леночки, — внезапно продолжил он, — и с её позволения их исполню. Даже она их ещё не слышала. Это — сюрприз.

Он посмотрел на Лену. Взгляд был тёплым, но серьёзным.

— Это про то, что нельзя выразить словами. Только музыкой.

Валерий закрыл глаза — и начал петь:

«Уже четвёртый год подряд

Я погружаюсь в темноту,

Друзья идут за рядом ряд,

Но с ними быть я не могу.

Моя душа другим полна:

На дне колодца я ищу

Бокал хрустального вина

И незажжённую свечу.

Мне говорят, что их там нет,

Что мой колодец из песка,

Что принесёт мне только вред

Моя безумная тоска.

Но лишь глаза закрою я,

И в грозном мареве огня

Проступят сладостно маня

Бокал и тонкая свеча.»

Он пел тихо, почти шёпотом. Голос дрожал. Когда закончил, в комнате воцарилась тишина. Даже Женька, всегда готовая сказать своё слово, молчала, глядя на Лену.

— Я долго думал, как можно ответить на такие стихи, — тихо произнёс Бравин, не открывая глаз. — И понял, что ответить можно только музыкой. Не словами. Не поступком.

Он сделал паузу, будто собираясь с силами.

— Эта песня — про одиночество, которое не лечится обществом. Про то, как ты можешь быть окружён людьми, смеяться, разговаривать, а внутри — пустота. Потому что душа занята кем-то другим. Кем-то, кого, по всем законам разума, быть не должно.

Валерий открыл глаза, но не поднимал их, смотрел куда-то в пол.

— Я не знал, что кто-то может так чувствовать. Что можно любить — и не требовать ничего взамен. Не ждать встречи. Не просить признания. Просто… искать свет на дне колодца. Символы тепла, света, встречи. Даже если они — иллюзия.

Он замолчал. В голосе появилось то, чего никто не ожидал — раскаяние.

— И мне страшно, — прошептал он. — Потому что теперь я понимаю: пока я играл на сцене, кто-то рядом со мной проживал настоящую драму. А я не видел. — И, если бы не эти строки… я, наверное, до сих пор не заметил бы. — Наверно, в этом — моя вина.

Валерий снова взял гитару. На этот раз мелодия была медленной, с минорным оттенком, как шаг по пустому коридору. Он пел, глядя в пол:

«Я ничего не имела.

Но имела все. И не раз.

Я ничего не хотела

Кроме черных и влажных глаз.

Я воду в руках сжигала.

Сестрою с грозой была.

Но перед тобою стояла

Бледна, тиха и нема.»

Когда последний аккорд затих, он сказал:

— Это про барьер. Про то, как бывает, что между двумя людьми — не метры, не стены, а что-то нематериальное, но непреодолимое. Ты видишь человека, и всё внутри говорит: «Это он», а ноги не идут вперёд. Ты чувствуешь — он уже твой, а ты всё ещё не смеешь стать его.

Бравин помолчал.

— Она написала это, когда поняла, что любит. Но не может подойти. Не из страха, не из робости… а потому что для неё это был не просто шаг к человеку. Это был переход границы — от поклонника к равному. А она ещё не была готова к этому. И вот в чём парадокс: самое большое признание не в словах, а в том, чтобы остаться немым перед тем, кого любишь.

Но тогда и тот, кого так любят, должен сам суметь это понять, ощутить. А я не смог. И в этом моя вина…

В этот момент Лена встала, подошла к Валерию, взяла его голову в свои ладони и приподняла ее, так что бы он смотрел на нее.

— Глупости, — сказала она, глядя ему прямо в глаза. — Нет тут никакой твоей вины. Это был мой выбор, не демонстрировать себя. Я сама так решила. Я не хотела быть той, которую жалеют. Я хотела быть той, которую видят. Ты не обязан был замечать меня раньше. Но ты заметил, и этого более чем достаточно.

Её голос был твёрдым, но в нём звучала глубокая нежность.

Вечер вроде бы прошёл хорошо, но Лена понимала: всё оказалось не так просто.

Прежде всего, Валера… Она сама предложила ему спеть ее стихи для своих друзей, но когда он начал петь её стихи — те самые строки, которые она складывала в тишине своей комнаты, когда сердце разрывалось от невозможного, — она почувствовала, как земля уходит из-под ног. Его голос, такой знакомый, но теперь наполненный новым смыслом, касался каждого слова, как будто он прикасался к её душе напрямую. Он пел «Уже четвёртый год подряд» шёпотом, почти молитвой, и каждый слог был насыщен таким пониманием, что ей захотелось закрыться руками, спрятаться. Но она не могла отвести взгляда. Она смотрела на него, и в голове крутилась только одна мысль: «Он читает меня. Не текст. Меня. Всю».

А когда он заговорил, объясняя то, как он понимает эту песню, она почувствовала, как внутри всё сжимается. Его слова о том, что он не видел её «настоящей драмы», что теперь он осознаёт свою слепоту, его признание вины — всё это было правдой. Но эта правда была слишком большой. Слишком тяжёлой. Она не хотела, чтобы он чувствовал себя виноватым. Её любовь никогда не была обвинением. Это был добровольный выбор. И если он воспринимает это как свою вину, значит, он до конца не понимает сути того, что она пыталась сказать своими стихами.

И вот снова — вторая песня. «Я ничего не имела…» Он пел её ещё тише. И в этот момент она вспомнила, как писала эти строчки, сидя в парке, когда после трех лет наблюдения за ним, она впервые позволила себе мысль: «Я люблю его». И сразу же — страх: «Но кто я ему?»

Его комментарии к этому стиху были точными, проникающими в самое сердце. Когда он сказал, что для неё это был переход границы от поклонника к равному, она почувствовала, как будто он заглянул в её дневник. Он понял то, о чем она не говорила даже с ближайшими друзьями. Понял, что её молчание перед ним — не робость, а внутренний ритуал, акт веры и одновременно испытание собственной силы.

Но когда он снова повторил: «И в этом — моя вина…», что-то оборвалось. Она больше не могла молчать. Встала, подошла к нему, взяла его лицо в ладони. Это был жест не успокоения, а защиты. Защиты его от самого себя. От груза раскаяния, который он хотел на себя возложить. Она не хотела быть причиной его боли. Она хотела быть частью его света, а не источником тени.

Она смотрела в его глаза, и в них видела человека, который, узнав правду, готов взять на себя всё — даже то, за что не отвечал.

После её слов, обращенных к Валере, в комнате повисла тишина, но уже другая — не напряжённая, а полная хрупкого, трепещущего понимания. А между ними двоими больше не было пустоты. Было тепло, которое невозможно выразить словами. Была музыка, которая продолжала звучать в воздухе, в сердцах, в памяти, потому что их история стала песней, озвученной миру…

Но Женька… Лена не могла сформулировать, не могла правильно назвать реакцию Женьки на появление в ее доме Бравина, но четко ощущала что-то едва уловимое... Не в словах, не в жестах, а в тонких, почти невидимых оттенках — как трещинка в стекле, которую замечаешь только под определённым углом света.

Женька расспрашивала Бравина о театре, о ролях, о музыке — искренне, с блестящими глазами. Но каждый раз, когда он поворачивался к Лене, чтобы что-то сказать, улыбнуться, взять её за руку — Женька на мгновение замирала. Не теряла улыбки, нет. Но в глазах вспыхивало что-то другое — быстрое, как тень: не гнев, не злость, а… разочарование. Как будто что-то пошло не так, как она себе представляла.

Она перемещалась по комнате: подвинет стул, поправит вазу, встанет, чтобы налить вина — и оказывалась между ними.

Когда Валера рассказывал очередную историю, Лена слушала, не отрываясь. А Женька… она слушала, но время от времени бросала на подругу взгляд — быстрый, испытующий. Как будто проверяла: «Ты понимаешь, насколько он особенный? Ты вообще достойна этого?»

Однажды, когда он положил руку на спинку лениного стула — жест почти незаметный — Женька вдруг сказала:

— А вы, Валерий Николаевич, как думаете, можно ли быть поэтом, не чувствуя боли?

Вопрос прозвучал не в тему. И Лена поняла: это был не вопрос, а вызов, попытка отвлечь внимание Валеры от самой Лены, перевести разговор в другое русло, на поле литературоведения — туда, где она, Женька, априори была профессионально сильнее. Туда, где она была первой. В тот мир слов, в который она ввела Лену, и в нем же подтолкнула ее к написанию стихов.

Она не говорила ничего резкого. Но каждое её «ты», обращённое к Лене, звучало чуть теплее, чуть интимнее, чем нужно. Как будто она напоминала: «Я была там, когда тебя ещё не было. Я знаю её лучше. Я — её исток».

А когда Бравин начал петь, и Лена, затаив дыхание, смотрела на него — Женька отвернулась. Будто не выдержала света, который в этот момент соединил их двоих.

Потом, когда все аплодировали, она сказала:

— Как же здорово, что Вы написали на её стихи музыку. А я-то думала, она так и будет хранить их в тетрадях, как секрет, и демонстрировать только мне.

Сказано с улыбкой. Но Лена услышала: «Это моё. Я её вдохновила. А ты… ты просто вошёл и забрал.»

Она поняла это потому, что лучше всех знала Женьку. Знала, как она любит — страстно, всепоглощающе, с претензией на вечность. Она поняла: пока Бравин был кем-то там, на сцене, он был почти виртуальным, он не мешал. А теперь перед ней — живой человек. Со своими привычками, потребностями, с фактом существования которого так или иначе придётся считаться.

И, кроме этого, он стал символом чего-то большего: чужого счастья, чужой судьбы, чужого выбора.

По дороге домой в тишине машины Лена думала об этом. И только надеялась, что у Женьки хватит ума не пытаться мешать.

Потому что при всей своей любви к ней, она чётко понимала: если перед ней поставят ультиматум — или/или — она выберет Бравина.

Без вариантов.

Глава 20. Бах

В среду, за десять минут до начала спектакля, Бравин заглянул в ее гримерку. Лена была одна, заканчивала макияж, в зеркале отражались её напряжённые, но сияющие глаза.

— Твои друзья пришли, — сказал он, прислоняясь к дверному косяку. — Все, как договаривались. Но самое странное… пришли Крэймер и Бах.

— Что? — Елена подняла брови. — Это снова будет экзамен?

— Не думаю, — усмехнулся он. — Главного экзаменатора я что-то не вижу. А, точно, — вспомнил он, — у Венецианова сегодня «Граф», так что он гарантированно не появится. А я их не звал.

— Ну и хорошо, — выдохнула она. — Кстати, я подумала… а что, если попросить Венецианова поучаствовать в паре репетиций? Он же играет Генриха Айзейнштайна в «Летучей мыши». Было бы здорово поработать с ним.

— Думаю, да, — кивнул Бравин. — Завтра позвоню, спрошу. Договоримся.

Валерий вышел, а Лена ещё раз взглянула на себя в зеркало. «Всё хорошо. Всё под контролем» — настраивала она себя перед выходом на сцену.

Спектакль прошёл с волшебной, почти магической силой. На сцене царили полное слияние голосов, единый завораживающий звук, проникающий прямо в сердце. Только теперь он звучал ещё сильнее, потому что те, кто его извлекал, не просто исполняли роли — они жили в этом тексте, в этой музыке.

В тот момент, когда Лена уже закончила снимать грим, в дверь гримерки постучали.

— Входите.

Вошла Анна Ивановна Бах. Одна.

— Добрый вечер, Анна Ивановна. Что-то случилось?

— Да нет, Леночка, — улыбнулась Бах, присаживаясь на свободное кресло. — Просто зашла поздороваться и поболтать. Сидели мы вчера с Антоном Львовичем дома, подумали: а не сходить ли нам посмотреть снова на ваш спектакль? Позвонили Стелле, и вот мы здесь.

Она оглядела гримерку, улыбнулась.

— Знаешь, мне понравился прошлый спектакль, но этот ещё лучше. Такое ощущение, что вы все продолжаете упорно работать — и над образами, и над вокальной техникой. Это так? Свищев вообще — фантастика. Я уже сказала Антону Львовичу: «Помяни моё слово, он когда-нибудь затмит Ярона». А как Вы сами, Леночка, успеваете все время совершенствовать исполнение роли, если параллельно готовите ещё и «Белую акацию», и «Летучую мышь»?

— Да, это так, мы все время работаем над своими ролями, — подтвердила Лена. — Ребят так вдохновил успех спектакля! На него не бывает свободных мест. Про нас написали в нескольких театральных изданиях и показали репортаж по «Культуре». Поэтому каждый из нас по отдельности и все вместе постоянно ищут новые краски, которые улучшат и восприятие героев, и всего спектакля в целом! Да, — добавила она, — почти все круглосуточно живут у нас с Валерием Николаевичем, постоянно демонстрируют ему свои находки, а он придирчиво их оценивает — либо одобряет, либо нет.

— «У нас с Валерием Николаевичем»? — переспросила Бах, нахмурившись. — Ты живёшь с ним?

— Нет, — тут же поправила Лена. — Я живу у него, а не с ним. Так сложилось по техническим причинам. Основная репетиционная база нашего курса в итоге оказалась в его квартире. А мне очень далеко туда ездить из дома, особенно с учётом того, что репетиционная нагрузка у меня выше, чем у остальных, ведь и Адель тоже нужно готовить. В итоге я к нему и переехала. Живу в его кабинете.

Бах молчала. Словно переваривала эту новость.

— И давно ты у него живёшь? — наконец спросила она.

— Больше двух недель, — ответила Елена.

— Прости, девочка, — тихо сказала Бах, — может быть, я лезу не в своё дело… но ты уверена, что поступаешь правильно?

Лена изумилась. Она не поняла, о чём говорит Бах.

— Я Вас не понимаю. Что Вы имеете в виду, Анна Ивановна?

Бах тяжело вздохнула.

— Всем известно, конечно, что зрение у меня плохое, — сказала она, — но что-то мне подсказывает, что оно меня не обманывает. И я вижу, что ты любишь его. Очень сильно. Это так?

Вопрос прозвучал как удар в поддых. Но отрицать смысла не было.

— Да, — тихо сказала Лена, глядя пожилой актрисе прямо в глаза. Это так...

— А если посмотреть на него — как он смотрит на тебя, как обращается с тобой, как вы поёте вместе, как двигаетесь — то только слепой не увидит, что он не просто к тебе не равнодушен. Он на тебя просто не может надышаться.

— Да, — подтвердила она, при этом голос её стал ещё тише. — Он любит меня. Я знаю.

— Тогда, — резко спросила Бах, — какого чёрта ты до сих пор живёшь у него, а не с ним? Ты понимаешь, как он страдает — чисто физически — от того, что предмет его страсти всё время рядом, а страсть неутолима? Мужчины, особенно физически активные, устроены иначе, чем женщины. Ты это понимаешь?

Вопрос поставил Лену в тупик. Она никогда не рассматривала ситуацию с этой точки зрения.

— Знаешь, сколько раз я была замужем? — продолжила Бах.

— Три, — автоматически ответила Лена. Это был известный факт.

— Правильно, — кивнула Бах. — Так вот: ни в первом, ни во втором браке я не хотела иметь детей. Говорила себе, что они помешают моей карьере. Только потом, когда было уже поздно, я поняла: дело было не в карьере. Дело было в том, что ни один из тех браков не был удачным. А счастлива я стала только рядом с Тошей. Но было уже поздно думать о детях. Если бы мы, дураки, поняли хотя бы на десять лет раньше, что мы предназначены друг другу… моя бы жизнь сложилась совсем по-другому.

Она взяла Лену за руку.

— Так что, девочка, — прошептала она, — не валяй дурака. Выходи за него замуж и рожай ему детей, пока вы оба в состоянии это сделать. И не бойся, что это помешает твоей карьере. Ты и талантлива, и трудолюбива. А когда у тебя рядом будет такой надёжный и любящий мужик, как Валерка, вы вместе со всем справитесь.

— Но… — растерялась Лена. — Как я могу выйти за него замуж, если он даже не делал мне такого предложения? Мне что, самой броситься ему на шею: «Я ваша, берите меня срочно замуж»? Нет, я так не могу…

— Господи, — проворчала Бах. — Ну просто дети малые. И этот, уже седой, а всё робкий, как ягнёнок… А почему он до сих пор не сделал тебе предложение? — поинтересовалась она.

— Он боится. Наверное… Испортить мне жизнь. Его беспокоит наша разница в возрасте.

Но, говоря это, она вдруг осознала: всё обстоит иначе.

Перед глазами встал тот давний разговор в его гримерке, который состоялся, казалось, уже сто лет назад.

Он тогда сказал:

«Я хочу, чтобы ты была счастлива. Со мной ли, без меня — это уже не важно. Важно только одно — чтобы я мог видеть твоё счастливое лицо. Для этого я готов на всё. Даже уйти, если так будет нужно. Но ты должна сама понять, чего хочешь. Я подожду. Я постараюсь».

Получается, это не она ждёт, когда он сделает предложение. Это он ждёт, когда она примет окончательное решение. Ждёт, когда она скажет: «Да. Я хочу быть твоей».

— Подумай о том, что я тебе сказала, — тихо сказала Бах. — Ты во многом похожа на меня. И поверь мне, я тебе плохого не посоветую.

Она погладила Лену по руке и вышла.

На следующий день в МТО шла «Катрин». Бравин стоял в кулисах, слушал, как на сцене идёт сцена ссоры императора с сёстрами на «родном корсиканском».

К нему подошла Бах.

— Валера, — тихо сказала она, — ты дурак?

Он опешил.

— Что Вы имеете в виду, Анна Ивановна?

— Я вчера узнала, — сказала она, — что у тебя в квартире больше двух недель живёт женщина, которая тебя любит больше жизни, которая хочет иметь от тебя детей, которую ты без памяти любишь — это видят все, у кого есть глаза, — а ты до сих пор не сделал ей предложения.

— Но она…

— Она, дурья твоя голова, ждёт от тебя первого шага! Будь мужчиной. Купи кольцо, как полагается, и сделай ей предложение так, чтобы у неё не было никаких поводов отказаться.

И вдруг её осенило.

— Слушай, если не знаешь, как это обставить… приезжайте встречать Новый год к нам на дачу. Вот там, при всех, и сделай предложение. Только подумай, как сделать это так, чтобы запомнилось и ей, и всем присутствующим. Я верю в тебя. Ты сообразительный мальчик. Сделаешь всё как надо.

Она отошла.

А у него в висках застучали молоточки.

«Так, нужно успокоиться. В конце концов, она права. Хватит ходить вокруг да около. Хватит играть в ручного котика, спящего "там, где сапоги". Действуй. А там — будь что будет.»

В голове начал складываться план.

У него ещё было время до выхода на сцену и Валерий направился в директорскую ложу.

— Леночка, — сказал он, увидев её рядом с Крэймером. — Только что Анна Ивановна любезно пригласила нас с тобой встречать Новый год на их с Антоном Львовичем даче в Химках.

— Да? — изумился Крэймер, а сам подумал: «интересно, что это такое Анечка придумала? Зачем ей это понадобилось?»

— Ребята, я поддерживаю эту идею. Приезжайте, вместе встретим новый год!

Глава 21. Песнь Гаэтана

Когда Бравин принимал решение, его мозг превращался в вычислительный механизм: чёткий, логичный, способный структурировать и обрабатывать данные, отсекая лишнее. Так было всегда, особенно когда речь шла о чём-то важном.

Ещё в театре, снимая грим после спектакля, он сказал Лене:

— Нас пригласили к Крэймеру и Бах встречать Новый год. Люди серьёзные, с определёнными представлениями о порядке и приличиях. Думаю, нам стоит приехать при полном параде.

— При полном параде? — удивилась она. — Это же дача, Валера. Не бал в Опера Гарнье.

— Да, дача, — кивнул он. — Но для них это не просто дача. Это дом, где они строят свою жизнь. И если нас пригласили туда, это не просто визит. Это знак доверия. А доверие требует уважения. Так что — новое платье тебе, а мне, возможно, новый костюм. Или хотя бы выходная рубашка.

Она не стала спорить. Он был старше, опытнее, знал этот мир лучше. А она… она просто хотела быть рядом с ним.

Ещё до того, как они вышли из театра, он уже действовал. Достал телефон, набрал номер.

— Лев Натаныч? Бравин. Слушайте, у меня к вам дело. Молодой даме нужно срочно вечернее платье. Осталось меньше двух недель. Реально ли?

Он выслушал ответ, кивнул.

— Отлично. Завтра с утра подъедем. Спасибо.

Он позвонил Ермакову:

— Ваня, завтра репетицию начинайте без нас. У нас неотложные дела. Только не забудь: у тебя есть ключ от моей квартиры.

— Не беспокойся. Не подведу.

Дома Бравин сел в гостиной с ноутбуком. На экране — каталоги ювелирных домов. Он искал кольцо. Не просто красивое, а то самое. Такое, чтобы каждый раз, когда она на него посмотрит, вспоминала этот вечер. Он делал это тихо, не привлекая внимания. Ни слова, ни взгляда, ни случайного намёка.

А Лена была занята своим. Вторые сутки она не могла выбросить из головы слова Бах: «Не валяй дурака. Выходи за него замуж и рожай ему детей». Как дать понять ему, что она решилась? Что она готова сказать «да»?

И вот, наконец, она вспомнила, что недавно ей уже приходила в голову мысль написать стих от его лица. От Гаэтана…

И слова пошли. Словно сами собой. Словно она не писала, а переписывала то, что давно жило в воздухе. Получилась баллада — старинная, как из легенды, из 40 строк. В духе «Гаэтана и Изоры».

Утро принесло с собой холодный свет и решимость. Они поехали к Льву Натанычу. Мерки сняты, ткани выбраны: изумрудное платье для неё, тёмно-синий костюм из дорогой шерсти для него. Аванс уплачен.

Кольцо было заказано ещё вчера вечером.

Во второй половине дня к ним пришёл Юрий Павлович Венецианов, который любезно согласился порепетировать с Леной сцены из «Летучей мыши». Студенты сидели вокруг, заворожённо наблюдая, как два актёра, один — мастер, другой — ученица, создавали в гостиной бравинского дома нечто большее, чем просто сцены. Это было вдохновение, передающееся по воздуху.

Разошлись ближе к одиннадцати.

Вечер опустился на Фрунзенскую тихо и устало. Лена сидела за столом в кабинете, голова гудела от нот, текстов, замечаний. Но она открыла тетрадь. Перечитала стих. Нет… вроде всё как нужно. Никаких исправлений не требуется.

Бравин хлопотал на кухне, разогревал остатки вчерашнего ужина — сегодня не успел ничего приготовить.

— Пойдём, поешь, пока горячее, — позвал он, поставив тарелки в гостиной.

Она не встала.

— Валера, — тихо сказала она. — У меня есть кое-что для тебя. Иди сюда, сядь рядом.

Он подошёл, сел. Она протянула тетрадь, открытую на нужной странице. Рука дрожала.

— Прочитай. Пожалуйста. Только… читай не как стих. Читай как меня. Как если бы это говорил ты сам.

Он взял тетрадь. Прочитал заглавие:

«Песнь Гаэтана»

И начал читать:

«Постой, не уходи, я должен словом

С тобой перемолвиться пока...»

Голос его стал тише. Он читал медленно, взвешивая каждое слово, будто оно было не напечатано, а высечено в камне. Строки шли одна за другой — про Деву в Башне Ворона, про голос призрака, про песнь, что сжигает душу. И вот — кульминация:

«Я осознал, что я — твое творенье,

Тобою вылеплен из грез и тишины,

А ты — мое безумное виденье.

Мы — призраки, которым снятся сны…»

Он замер. Перечитал. Ещё раз.

— Господи… — прошептал он. — Это… как будто я сам это написал. Как будто ты заглянула мне в душу и вынула то, что я несколько лет не мог выразить словами.

Он поднял глаза.

— Ты написала это… от моего лица?

— Да, — сказала она. — От Гаэтана. От тебя.

Он снова опустил взгляд. Дочитал до конца. До строки:

«Пока творишь ты, не умру и я».

Тишина.

Он закрыл тетрадь. Положил её на колени. Руки дрожали.

— Леночка… ты не просто поэт. Ты — пророк. Ты сказала всё, что я боялся сказать сам. И сказала лучше, чем я когда-либо смог бы.

Он взял её руку. Прижал к своей щеке.

— Я не знаю, как на это ответить. Может, и не надо отвечать. Может, просто… жить. Чтобы быть достойным этого стиха.

Потом, через минуту, он понял и сказал:

— Я сделаю из этого песню. Положу на музыку. Собственную. Чтобы я мог петь её сам. Как Гаэтан. Как если бы это говорил я. Потому что… это я. Это — моя исповедь, но написанная твоей рукой.

Он замолчал, словно уже слышал мелодию.

— Я буду петь её не на сцене. Не для зала. Я буду петь её… когда ты будешь рядом. Или, когда ты далеко. Потому что теперь я знаю: ты — не мечта моя. Ты — мой голос. Ты — моя песнь.

Он посмотрел на неё.

— А я, оказывается, — твоя тень.

Оставшиеся дни до Нового года прошли в страшной суете. Подарки, репетиции, примерки, спектакли. Но самое главное — что подарить Крэймеру и Бах? Бравин понимал: без подарка нельзя. Особенно учитывая то, зачем их пригласили.

Вечер накануне Нового года в доме Крэймера и Бах был наполнен тёплым светом, запахом мандаринов и хвои. Гости собрались: Петров с Жермонской, Венецианов и Веснина с супругами, Иванова с Лораном и другие.

Валерий помог Лене снять шубку.

И все увидели её новое платье изумрудного цвета, сидящее на ней как вторая кожа. А он — в безупречном костюме, белоснежной рубашке, бабочке. Сердце его готово было выпрыгнуть, но внешне он был спокоен.

Он привёз гитару в чехле и большой портфель, в котором явно лежало что-то объёмное. Пока портфель и гитара смирно стояли в углу большой комнаты.

В 23:00 выпили шампанского за старый год. Все, кроме Бравина, он-то знал, что ему еще предстояло петь, а он всегда старался соблюдать правило: «когда я пью, я не пою». Так что Валерий ограничился соком.

И тут про него и цель его приезда вспомнила Бах:

— Валера, ты же не случайно привёз гитару. Ты что-то хочешь нам исполнить? Давай, пока год не ушёл.

Он понял намёк.

— Хочу, — сказал он. — Две вещи.

Он достал гитару, настроил её.

— Начну с известного романса на слова Тютчева, музыка Малашкина.

«Я встретил вас — и всё былое

В отжившем сердце ожило…»

Бравин пел, не глядя на гитару, не глядя на зрителей, сидевших вокруг. Он смотрел только на Лену.

«Как после вековой разлуки

Гляжу на вас, как бы во сне, —

И вот — слышнее стали звуки,

Не умолкавшие во мне...»

Голос его был глубоким, сдержанным, но в каждой ноте — океан чувств. Гости замерли. Стелла сжала руку Петрова. Венецианов закрыл глаза. Бах смотрела на Крэймера, и в её глазах блестели слёзы.

Когда он закончил, аплодисменты были долгими, но тихими — как будто никто не хотел нарушать атмосферу.

— А теперь, — сказал Бравин, — по поводу тех звуков, что «не умолкали во мне» …

Он сделал паузу.

— Сейчас я исполню песню, которую никто ещё не слышал. Потому что музыку к ней я написал сам три дня назад. А слова написаны буквально неделю назад. И автор среди нас. Это — Лена.

Он посмотрел на неё.

— Вы, конечно, знаете, что она ходила на все мои спектакли пять лет. Но мало кто знает, что всё это время она писала стихи. Большая часть — обо мне. Я узнал об этом месяц назад. Прочитал, и был потрясён. Глубиной. Пониманием. Тем, что она увидела во мне то, о чём я сам не подозревал, то, что я сам от себя тщательно скрывал. Я не знаю, как такое возможно. Но это факт.

Он взял гитару.

— Это последнее стихотворение из большого цикла стихов, посвященных мне. Оно называется «Песнь Гаэтана». Написано от моего лица. От лица Гаэтана. Я просто… спою его.

И он запел:

«Постой, не уходи, я должен словом

С тобой перемолвиться пока

Закат повелевает небосводом

И не взошла ущербная луна.

Бертран принес мне странное известье,

Что Дева в Башне Ворона живет,

Изранена безрадостною песней

Ведь Голос Призрака в Душе её поёт.

Признаюсь, удивился я, не скрою,

Ведь я тебя не видел никогда,

И песнь свою не пел ночной порою

С тобою рядом, около пруда.

Страданье-Радость – песенку простую

Сложил когда-то много лет назад,

Но каждый раз, когда её пою я,

Меня как будто ищет чей-то взгляд.

И беспокойство сердце одолело,

Тревожит и куда-то гонит прочь

Моё давно израненное тело…

Быть может, ты могла бы мне помочь?

Сегодня услыхал твою я песню,

И ощутил, как гибнет без следа,

Сгорая в атмосфере поднебесья

За горизонт упавшая звезда.»

Голос стал тише, почти шёпотом. Мелодия — старинная, как из средневековья. Каждая строчка — как удар в сердце. Гости слушали, не дыша. Лена сжала ладони.

Когда он добрался до:

«Я осознал, что я - твоё творенье,

Тобою вылеплен из грез и тишины,

А ты - моё безумное виденье.

Мы – призраки, которым снятся сны…...»

— в комнате повисла тишина, как перед грозой.

«Пусть я герой, а ты… ты мой создатель.

Ты зритель, и актёр, и режиссёр.

И голос ветра – наш с тобой приятель

За нас ведёт безмолвный разговор.

Ты голос ветра слушаешь напрасно

Пытаясь в нем услышать мой ответ.

Ведь ветер – ты и голос – ты. Прекрасный,

Чарующий. Ну а меня в нем нет.

Была Звездою ты, а стала Светом.

Хотела тенью быть. А тень, выходит я.

Замкнулся круг, очерченный Поэтом.

Пока творишь ты, не умру и я.»

После последнего куплета музыка не закончилась. Он продолжал играть — уже без слов. Потом, внезапно, зазвучали те же строки:

«И беспокойство сердце одолело,

Тревожит и куда-то гонит прочь

Моё давно израненное тело…

Быть может, ты могла бы мне помочь?»

Валерий отложил гитару.

Встал на одно колено.

Достал из внутреннего кармана пиджака бархатную коробочку.

Открыл её.

— Леночка! — сказал он, голос дрожал, — помоги мне… прошу тебя, выйди за меня замуж. Ты согласна?

Секунды, пока она молчала, казались вечностью.

— Да. Я согласна, мой Гаэтан. Я выйду за тебя замуж. Я люблю тебя!

Комната взорвалась от восторженных криков. Растроганная Бах плакала. Стелла и Петров хлопали, как дети.

Венецианов, улыбаясь, качал головой: «Ну, Валерка, ты дал…»

Бравин обнимал Лену и не верил своему счастью.

И в этот момент ударил первый бой курантов.

Новый год.

Бравин и Лена целовались посреди комнаты, в центре счастья, которое они сами только что создали.

Когда последний тост за Новый год был выпит, а гул разговоров постепенно затих, Валерий и его любимая подошли к хозяевам.

— Мы хотели подарить вам не просто вещь, — сказал Бравин. — А что-то, что станет частью вашей истории.

Он достал из портфеля большую обтянутую тканью папку.

— Это альбом. Но не обычный.

Крэймер открыл её.

На первой странице — акварельный портрет Бах в роли Катрин в лучах воображаемого света. Подпись: «Анна Ивановна Бах. Катрин. МТО. В. Бравин».

— Это… я, — прошептала Бах.

— Это ты, — подтвердил Крэймер.

Страница за страницей: Крэймер за роялем, сцены из «Катрин». А в конце — двойной портрет: слева Елена в костюме Теодоры, с маской в руке, глаза горят решимостью; справа Бравин в образе Мистера Икс, в полупоклоне, с рукой на сердце.

А между ними — надпись готическим шрифтом:

«Для Анн Ивановны и Антона Львовича —

от тех, кого вы впустили в свою семью.

Спасибо за доверие.

За веру в любовь, которая не знает возраста.

За то, что вы — наша опора.»

Бах прижала альбом к груди.

— Это лучший подарок, — сказала она. — Мы будем хранить его всегда.