Зов чёрного лебедя

Глава 1. Ещё одно убийство и его последствия

Девушка оглядывалась, не понимая, зачем она пришла ночью на озеро. Ветер безжалостно трепал её распущенные волосы. Над головой собрались тяжёлые серые тучи, готовые в любой момент выплеснуть своё плохое настроение.

Сознание туманилось, воспоминания вечера зыбкими картинками проплывали перед глазами. Ей очень нужно было прийти на озер, но при этом она никак не могла понять почему. Она помнила, как вышла из гостиницы — дело не терпело отлагательств, но вот какое...

Встряхнувшись, она обняла себя за плечи и решила, что, как бы то ни было, нужно возвращаться.

— Надо было надеть кофту, — пробормотала она. Ей не хотелось намочить новое платье.

В тишине ночи остро прозвучал шум медленно ломающихся веток неподалёку от неё.

Кто-то нарочно наступил на них, давая ей понять, что она не одна. Холодный ужас сковал девушку лишь на одно мгновение. Затем она рванула в другую сторону от того места, где хрустели ветки.

До неё донёсся чужой уверенный голос, вынудивший остолбенеть. Кто-то крепко, уверенно, без малейших колебаний схватил девушку за шею и безжалостно сжал, лишая её не только воздуха, но и последних крупиц страха. Вместе с жизнью, её покидал и ужас, а это было не так уж и плохо.

Тучи всё же разразились дождём, намочив платье, но девушка этого уже не почувствовала.

***

Мстислав Вяземский в тягостном молчании буравил взглядом секретаря. Первое время тот стоически делал вид, что не замечает внимания. Но спустя десять минут несчастный парень, облачённый в новомодный наряд, уже не мог выносить тяжёлого взора косматого и огромного мужчины в кожаном плаще.

— Я вам уже сказал — у градоначальника совещание, — напряжённым голосом сказал секретарь, на табличке которого значилось имя «Лев». Вяземскому это показалось удачной шуткой, учитывая его щуплое телосложение. — При всём желании я не могу его вызвать сюда.

— Я понимаю, — рокочущим низким голосом произнёс он, продолжая гипнотизировать юношу.

Лев не выдержал в этот раз и двух минут. Он вскинул голову от бумаг и высоким голосом попросил:

— Не смотрите так на меня, пожалуйста! Я не отвечаю за финансирование вашего села!

— Я знаю, — также спокойно отозвался Вяземский.

— Тогда почему вы так глядите на меня? — припустил он строгие нотки в голос.

Вяземский откинулся на спинку продавленного дивана и широко улыбнулся.

— У тебя лицо в чернилах.

Паренёк покраснел и суетливо зашарил в ящиках своего стола. Он извлёк оттуда круглое зеркальце. Достал платок, хранившейся в нагрудном кармане пиджака и начал неистово тереть запачканную щеку.

За дверью, которая вела в приёмную, где и находился Вяземский последние полчаса, он услышал далёкие шаги по длинному коридору. Через несколько минут на пороге появился довольный градоначальник. Он тут же обратил внимание на гостя и потускнел. Вяземский тоже растерял насмешливое расположение духа и медленно поднялся, столкнувшись взглядом с господином Статцким.

— Что ж, заходи, коль пришёл, — вздохнув, произнёс градоначальник и махнул в сторону своего кабинета, расположенного напротив входной двери.

Мужчины не стали раскланиваться в ни кому не нужной вежливости и после того, как переступили порог, одновременно заговорили:

— Я ведь ответил на твоё письмо…

— По поводу вашего письма…

Мстислав и градоначальник поморщились. Хозяин кабинета молча указал на стул для посетителей, повидавший уже немало на своём веку, а сам уселся за высокое, обитое кожей кресло. Вяземский гордым не был и сел на предложенное место.

Градоначальник выглядел для своей должности непримечательно: маленького роста, но с солидным животом, лысоват и брюзглив даже на вид. Но он, в отличии от того же Вяземского, обладал цепкой хваткой, хорошей подготовкой, красноречием и талантом к подхалимажу. Эти качества должны быть в достатке у тех, кто хотел бы удержать власть в своих руках.

— Господин Статцкий, я по поводу финансов для моих людей, которые вы задерживаете. Железнодорожные пути становятся длиннее, а денег мы так и не видим. У нас большая община — шесть сел, за которые я несу ответственность. Я знаю, что творилось со страной после переворота, поэтому раньше незачем было и заводить этот разговор. Но последние годы стали более удачны, я пошёл вам на уступки с туристами, но положение улучшилось ненамного…

— Да-да, — прервал его засуетившийся градоначальник и начал громко копаться в своих залежах бумаг, цвет и плотность которых говорило о том, что градоначальник далеко не бедствует. — Но ты ведь знаешь, что если бы я не обратил внимание на туристическую золотую жилу ваших краёв, то это был бы кто-нибудь другой, а лучше меня найти кого-то сложно. Ты ведь прав — страна начала восстанавливаться после упадка, но именно поэтому интеллигенция, особенно после подачи финнов, стала замечать необычность ваших мест, а вскоре ведь может заметить не только это. — Статцкий многозначительно приподнял обе брови, и на лбу у него образовалась тройная складка.

Вяземский стерпел то ли не слишком тонкий намёк, то ли замаскированную угрозу. Сложил руки на груди и приготовился слушать.

— Об окраинах давно ходят слухи, поэтому лучше самим пригласить городских и показать, что ничего странного у вас нет! Пройдут годы и в это поверят, если, конечно, вы будете осторожны. А по поводу денег — времена сейчас пусть и лучше, но всё равно не так просты, как может показаться тебе, друг мой. Взять хотя бы гостиницу с кафе для туристов, которую я для вас финансировал — это стоило немалых денег! Сейчас большие проблемы в городе с транспортом, да и не только у нас — даже в столице! Электричество стали проводить по домам, а это тоже деньги. Я понимаю, как вам сейчас непросто, но у вас хотя бы есть огороды и скотина. А вот мы тем же в таких объёмах похвастаться не можем. — Он с поддельным сочувствием поджал губы, тыкая пальцем в расчёты на листке, в которых Мстислав даже при желании не разобрался бы. Вместо этого он понял, что его отсутствие в последнее время градоначальник принял за проявление слабости.

Не став сразу отвечать, Вяземский многозначительно оглядел богато уставленный кабинет градоначальника. Стол и шкафы с книгами и документацией были сделаны из красного дуба, полки заставлены многочисленными дипломами, благодарственными наградами, позолоченными кубками. На столике возле двери лежала вычурная посуда ручной работы, стоявшая немалую кучу денег, и там же стояла мраморная статуэтка, изображавшая голову градоначальника. Вяземский внутренне содрогнулся при взгляде на неё.

— Не похоже, чтобы так было, — обронил он и начал разминать, затёкшие из-за долгого нахождения в сидячем положении, лопатки.

Глаза Статцкого напряжённо заблестели, но он не утратил показательную бодрость духа.

— Это все подарки сотрудников и членов комиссии, — легкомысленно отмахнулся он. — Кстати говоря, на комиссии я тоже поднимал вопрос по поводу финансирования сёл и деревень и голосовал "за"! Но меня мало кто поддержал. Сейчас много денег уходит на закладывание железной дороги… — Тут он осёкся, осознав, кому это сказал.

Глава общины сел округа и по совместительству руководитель работ по закладыванию железной дороги издевательски вздёрнул бровь. Нашёл кому жаловаться!

Градоначальник сделал вид, что ничего не было и, прокашлявшись, развёл руками.

— Поэтому, друг мой, пока что я ничем не могу помочь.

Вяземский взял паузу и решил воздержаться от опрометчивых действий. Марта — его тётя и единственная кровная родня, была бы им довольна.

Если бы дело было только в финансирование, то он бы не сунулся вновь в этот город, будоража воспоминания. Но ситуация была такова, что ему необходимо было сообщить о происходящем в селе, иначе всё могло зайти слишком далеко и плохо кончится для общины. Лучше он сам, чем полагаться на слухи.

— Последнюю неделю происходят убийства, — медленно проговорил Мстислав. — У нас двое убитых. Свободное время весь участок посвящает расследованию, но у нас мало улик. Мне нужно, чтобы вы на время запретили приезд туристов. Они могут этот сезон отдыхать где-то в другом месте. Либо ждите кучу жалоб от их семей и комиссии.

— Убивают только приезжих? — подозрительным тоном уточнил градоначальник и бессильно растёкся в кресле, словно тесто на столе.

— Только приезжих, — подтвердил Вяземский и взял паузу.

Про себя он надеялся, что на него набросятся с обвинениями, но градоначальник не зря занимал свой пост и промолчал.

— Я занимаюсь расследованием по просьбе одного из членов комиссии, а, если быть точным, по просьбе Хрещина. Нашли тело его престарелого друга. Он был первой жертвой. Второй была женщина, и сначала решили, что это единичный случай — в гостинице она продемонстрировала себя эмоциональной натурой, потому и было выдвинуто предположение, что ночью она отправилась полюбоваться видами, наткнулась на какого-то негодяя и тот ее задушил. Никаких других мотивов не было, как подумали в участке. Но потом сообщили мне, что это не первая смерть. И стало ясно, что не всё так просто.

Мстислав прокашлялся, пытаясь скрыть неудовольствие этим фактом.

Пекки — единственный, кто занимался расследованием изначально, сделал вид, что для их мест в порядке вещей находить труп туристки, которая посреди ночи отправилась погулять. Ещё нормальнее обнаруживать, что её задушил какой-то ненормальный и оставил мирно лежать на самом видном месте на поляне. Чудаковато, но не смертельно — так решил Пекки. Его вообще было сложно удивить. Особенно, когда речь заходила о чужаках.

А об убитом друге Хрещина Мстислав вообще чуть ли не случайно узнал, так как отсутствовал в селе. Он со своими ребятами был занят железнодорожными работами и возвращался домой нечасто. Беды он почему-то тоже не почувствовал.

Когда вернулся, ему показали только вторую убитую. Начальник участка тогда уже пришёл к выводу, что происходит что-то подозрительное и ненароком упомянул первый труп.

А через два дня из города приехал Хрещин и попросил Мстислава об услуге. Он был знаком с его отцом и подозревал, что община — это нечто большее, чем просто сельские жители, проживающие подле одного озера и поддерживающие друг друга. Тогда же он предложил ему в помощь сыщика из столицы, но Вяземский настоял, что разберётся быстрее самостоятельно. Да и речи быть не могло о том, чтобы приезжие ходили по их земле, что-то вынюхивая и выкапывая. Община села не одобрила даже его расследование, что уж говорить о большем.

— Мне необходимы деньги для участка и нашего судмедэксперта, которые работают сверхурочно... И это не обсуждается, — тихо, но вкрадчиво подчеркнул Мстислав, заметив, как вскинулся градоначальник.

Тот стушевался и отвёл взгляд. Кивнул.

— Я вернусь, как только найду убийцу и надеюсь, что проблема с финансированием решится, иначе я окончательно прикрою вашу туристическую лавочку, — спокойно заключил он, а затем поднялся и собрался уходить, полагая, что сказанного будет достаточно.

Но градоначальник, не иначе смущённый из-за своей покладистой реакции, возмущённо вскричал:

— Ты это не решаешь, Мстислав! Твоя семья больше здесь не заправляет.

Вяземский задумчиво воззрился на градоначальника сверху вниз, не понимая, как тот за столько времени ещё не сообразил.

— Если я захочу, то заберу у вас всё, — просто сказал он.

Лицо градоначальника стало багроветь от гнева.

— Но я этого не хочу, — сдержанно продолжил он, немного слукавив.

Вяземский, возможно, и рискнул бы, если бы не предсказание вещуньи. Угораздило же его с ней связаться.

— Вместо этого я в любой момент могу отозвать своих ребят и тогда ни добычи диабаза, ни малинового кварцита, ни срочных просьб комиссии и лично ваших, ни рабочих рук, которые способны на гораздо большее, чем обычные люди. Вы потеряете тех, благодаря кому озолотились.

— Но именно я увидел нечто большее в этой земле, а не ты! Когда я сюда прибыл, то это было обычное захолустье! — задушенным голосом воскликнул Статцкий с трясущимися от злобы руками.

— Ваша правда, — согласился Вяземский. — И моя ошибка. Но больше я её не допущу и обкрадывать моих людей тоже не позволю. Давайте не будет создавать друг другу лишних проблем.

Градоначальник оттянул туго натянутый галстук, который Вяземский воспринимал только лишь в качестве удавки. Он с неприязнью вспомнил момент, когда Марта вынудила надеть его.

— Ты прав, Мстислав, прости меня за резкость, — смог-таки выдавить улыбку градоначальник, вытирая рукой вспотевший лоб. — Я сделаю всё, что в моих силах, чтобы удовлетворить твою просьбу.

Вяземский вновь кивнул и резюмировал:

— А если надо, то даже большее. Не провожайте.

С этими словами он покинул кабинет, тут же подметив суетный вид Льва.

— Когда в следующий раз решишь пошпионить, то сначала убедись, что никто из присутствующих не обладает чутким слухом.

Мстислав усмехнулся побледневшему секретарю и стремглав удалился из места, от которого его воротило. А потом и из Петрозаводска, который вызывал в нём не больше светлых чувств. Болтаясь из стороны в сторону в старом автобусе и стараясь реже дышать, он размышлял о том, что справился недурно, насколько сам мог судить. Только бы теперь всё шло таким же чередом: ровным и не потрясающим сознание. Нужно было поскорее разобраться с этими странными убийствами и жить дальше спокойно, насколько это вообще было возможно.

Поглядывая в окно, Мстислав отгонял навязчивые мысли, что когда он больше всего на свете желал спокойствие, в его жизнь обязательно врывались выбивающие из колеи обстоятельства. Чуть позже он понял, что чутьё его и на этот раз не подвело — о спокойствии потом он мог только мечтать.

****

— Мирослава, привет! Ты выглядишь взволнованной, — подавляя зевок, сказал один из фотографов.

Он сидел за столом и грел руки об чашку с кофе, скукожившись от утренней прохлады. Мирослава пронеслась мимо, спеша с телеграммой к шефу, и лишь махнула рукой в знак приветствия.

За следующим столом один из таких же помощников, как она, уже в спину радостно ей сообщил:

— Забегай потом! Мне есть что рассказать!

Мирослава ничего не ответила, занятая упорядочиванием скачущих мыслей в голове. Лишь мимолётно подумала, что у неё нет сил и времени выслушивать личные новости. Рабочих и без того хватало.

Но она не зря устроилась в редакцию, о чём свидетельствовала телеграмма в руке. Последние десять лет после побега из приюта, возможно, были только ради того, чтобы, наконец, загадочные слухи о поселениях на окраинах обрели подтверждение в виде этой телеграммы. Это был шанс, который Мирослава так ждал. Шанс, который мог помочь с её «недугом».

Громогласное эхо от каблуков на практичных, но уже изрядно оттоптанных ботинках отскакивало от почти голых бетонных стен — не считать же, в самом деле, редкие тонкие плакаты, кричащие о противоположных призывов, надёжным покрытием. Несмотря на довольно шумное приближение, работники печатной редакции, трудящиеся на втором этаже прямо над топографическим цехом, привыкли к этому звуку настолько, что перестали его слышать — также, как клацанье станков под полом, извещающий об обеденном времени бой часов на улице, завесу папиросного дыма, тиканье стрелок в собственных кабинетах и в общей комнате.

В работе редакторов или газетчиков — как угодно, время ценилось превыше всего, поэтому они лишний раз не желали его тратить, отвлекаясь на то, что неизбежно также, как дождь и сырость в столице, весеннее похолодание или туманность над многочисленными каналами.

Мирославу устраивало такое положение — её не замечали ровно до того момента, пока не наступала необходимость — ведь, чтобы выйти из дома прежде нужно выглянуть на улицу, чтобы либо одеться потеплее, либо взять зонт. Также и с Мирославой — её звали тогда, когда появлялась надобность, а обнаружить её было проще простого: стоило всего лишь оглянуться и приметить чёрное пятно — помимо глянцево-чёрных волос на тонкой и высокой фигуре выделялся тёмный пиджак с широкими плечами и в том же цвете мундштук, который в длинных белоснежных пальцах казался ещё более вызывающим. К слову, именно она первая начала им пользоваться в редакции, чем привела остальных к этому пусть не совсем практичному, но изящному предмету.

Сейчас Мирослава спешила исполнить привычный утренний ритуал, когда она напоминала о себе не только начальству, но и тем, кто в этот раз был подле него на раннем совещании. Традиционно она возвещала о себе дважды в день: утром, когда делилась свежими новостями, пойманными ночью или накануне, а также вечером, когда ей было необходимо узнать у начальства свои первые задания на завтра — кому отправить телеграмму, назначить или отменить встречу, вызвать на разнос.

Обычно в такие моменты она проявляла сдержанность, но сегодня привычной эмоции на смену вышло нетерпение, рассеянность и глубокая задумчивость, от которых Мирослава никак не могла избавиться, но, усилием воли, она всё же сумела создать видимость спокойствия.

За окнами уже давно дребезжал рассвет — белые ночи окрашивали тёплыми оттенками привычный сумрак Петрограда до того рано, словно тем самым извинялись за долгие месяцы серости и туманности. Мирослава любила тепло и радовалось наступлению летнего сезона, но спать всё же при не полной темноте было непросто, хоть в этом были свои плюсы — добираться до работы ей было далековато, а вставать не при непроглядной тьме куда приятнее.

В общей комнате, где Анат Данилович, шеф редакции, любил устраивать утренние слёты до начала официального рабочего дня, расположилось полдесятка мужчин, накручивающие усы или выдыхающие дым. Каждый первый из них был представителем некогда имперского дворянства. Они до сих пор не сильно жаловали тех, кто был ниже их по статусу, который, впрочем, на сегодняшний день потерял свою ценность, с их подачи в том числе.

Двухпалатный парламент государства, где, с одной стороны, тянули лямку имперские, а с другой — социалы, для присутствующих был благом. В правильных кругах они продолжали кичиться своим родом, а в обычной жизни пожинать плоды равенства демократии, с которым выступали социалы. И если кто-то считал, что бывшее дворянство не будет рада тому, что наёмный труд будет оплачиваться в справедливом объёме, то они не ошиблись, но вовремя поданная дружеская рука Финляндии с её импортной одеждой, не слишком дорогими для русского человеком продуктами и мебелью, сгладила эти углы. Жить на широкую ногу бывшим дворянам всё ещё удавалось, так как цены в соседнем государстве были куда ниже, чем в родном, от этого те финансы, которые одна из палат изъела на благо народа, не сильно повлияли на общую картину их быта. А если кто-то и выражал своё недовольство в самом начале, чуть больше десяти лет назад, то тогда уже обе палаты начинали тонко намекать на хороший закон о равенстве в той же Финляндии. В нем запрещалось проявлять неуважение к любому наёмному труду, а если не удавалось, то грозило денежными штрафами, а две избранные палаты, как ни крути, стали теми же наёмными работниками. Одну палату наняли рабочие, а другое дворянство. И если первые почти сразу ощутили для себя удобства, то вторым пришлось, скрепя сердце, замолчать на время и посмотреть, как сложится жизнь. Оказалось, что не так плохо, а после приезда финляндской интеллигенции, которая отказалась от ненависти к русским и охотно делилась с ними тем, как припеваючи живётся в государстве, когда рабочие и женщины довольны, бывшее дворянство задумалось и на время отказалось от восстаний.

Мирослава вспоминала это чаще положенного, чтобы напомнить себе, что застала самую гущу событий, хоть и совсем не заметила этого. Прошло десять лет с тех пор, как она сбежала из приюта — тогда же государство изменило строй, но картину жизни несовершеннолетней бродяжки это не сильно поменяло.

Сегодняшним утром наблюдалась для неё более привычная картина, которая пусть и не приносила большого счастья, но зато была хороша своей предсказуемостью: на диванчиках в общей комнате заседали возрастные главы тех или иных новостных отделов.

Но, к удивлению Мирославы, сегодня их компания претерпела некоторые изменения. Она не стала отвлекаться на стороннего наблюдателя, который был единственным в комнате, кто не носил усов. Она до сих пор не понимала этой тяги мужчин к такого рода растительности — на её вкус они делали их смешными, но привычки для таких людей были неискоренимы — перемены давались с трудом всем, кроме их начальства, Аната Даниловича. А остальные даже Мирославу стали замечать только после года работы на их общее начальство, а до этого по привычке громогласно приказывали: «Эй, передайте это начальству», либо «Принесите ещё папирос! И что-то, чем можно смочить горло».

— Кто-нибудь из осведомителей сообщил что-нибудь интересное? — грозным голосом поинтересовался Анат Данилович — седой — там, где не сверкала гладкая лысина, но ещё не старый, а довольно крепкий мужчина, стоило умолкнуть ленивым мужским разговорам в общей комнате.

Ей даже не стоило проявлять усилий, чтобы разглядеть его местонахождение сквозь трепыхающуюся завесу дыма, которая скрывала мужские лица — тот сидел на жёстком кресле, как и всегда, возле распахнутых настежь окон, вбирая в себя новости прямиком с улиц, как он любил выражаться. Его тон не смутил Мирославу, потому что тот, как она вскоре поняла после их знакомства, по-другому общаться попросту не умел.

Она вежливо со всеми поздоровалась и, всё так же стоя, — в редакции почему-то охотно взяли привычку финнов не предлагать дамам присесть, возможно, потому, что женщин здесь было совсем немного — отрапортовала, не глядя на сделанные ею утром записи:

— Всё ещё живо противостояние между палатами, но среди народа эта тема теряет актуальность, ведь их соперничество продолжается уже не первый год, а на обычную жизнь не сильно влияет. Вновь поговаривают о ещё одном участнике в этой гонке за власть, которого уже прозвали «главой третьей палаты». Впрочем, он всё так же скрывает свою личность и личность тех, кто его поддерживает, но при этом имеет свой уникальный почерк, который узнают в интеллигенции как в финской, так и в русской. — Мирослава взяла паузу, чтобы дать высказаться уважаемым главам.

Пока она говорила, те безотрывно и оценивающе её разглядывали, и если поначалу такое внимание вынуждало её нервно дёргаться, то сейчас ничего, кроме смирения, не вызывало. Мужчины, которым она сообщала свежие новости по утрам, были закостенелыми и нетерпимыми — она не могла стать объектом их интереса, пока надевала чёрный пиджак с плечиками и курила папиросы, потому что такой вид для их женщины был неприемлем.

Собственно, именно этого она и добавилась, помимо стремления проявить протест, когда во второй в жизни раз взялась за папиросу, накануне её прихода сюда. Это уже потом она осознала, что из-за этого пристрастия появилась боль в груди, поэтому на долгое время затягивать с ним не собиралась. За то те, кому за сорок, если и смотрели на неё дольше положенного, то тем же взглядом, что на местные фикусы и кактусы, которые с боем выживали в условиях прокуренного помещения.

— Это тот самый член парламента, чьи мысли по поводу оживших мифов на окраинах сочли сначала бредом, а потом чудной народной байкой? — уточнил Эстонский, который заведовал отделом по импортной моде. — И тот, что пропагандирует взгляды мирных трудолюбивых чухонцев?

— Он, родимый, — хмуро пробурчал Анат Данилович, туша папиросу в супнице, которую использовал вместо пепельницы. — И мне не нравится, что мы не печатаем то, что не даёт покоя людям. Он не обращается к нашей газете как будто принципиально — мы слишком крупные, а его… мнение... печатают мелкими тиражами какие-то третьесортные забегаловки. Но оттого они и нарасхват.

Мирослава обычно не участвовала в обсуждении новостей, которые приносила и подумала, что сторонний наблюдатель тоже не удостоится подобной чести, а зря.

— Наши новости должны быть одобрены всеми сторонами власти, а они вряд ли были бы в восторге, — вальяжно заговорил Карл, взявший себе в качестве псевдонима имя иностранного императора. На одного из них он был похож — также самоуверен, не особо дальновиден и занимает поразительно высокую должность.

На это Данилович пренебрежительно рубанул воздух рукой и отрезал:

— Столько лет нам удавалось усидеть на нескольких стульях! В этом и заключается наша истинная работа — нести правду вопреки желаниям тех, кому эта правда не нравится. Только осторожно.

— Вы правы, — с подобострастным почтением склонил голову Карл. — Тогда я почту за честь взять эту миссию на себя.

Чего у него было не отнять — так это умения писать новости и их же запечатлевать.

— Пока не решил, — обронил Данилович, затем махнул рукой, призывая Мирославу продолжить.

Та послушно стала цитировать телеграмму, пришедшую к ним срочным отправлением от одного из градоначальников округа вчера вечером, взявшего на себя опеку над «независимыми сёлами», существование которых, подобно некогда Великому княжеству Финляндскому, не интересовало власть, пока те вовремя привозили товар, полезные ископаемые с гор и рабочие руки. Они имели желанную независимость, но Мирослава, как и все многие, считала, что только до поры до времени — вновь на те же грабли государство не встанет.

Анат Данилович, услышав имя старого знакомого, который нередко предоставлял исключительные сведения, подобрался, подобно хищнику перед нападением и широко, но коротко улыбнулся, вытягивая руку, куда Мирослава вложила письмо с особым трепетом.

Именно оно так стремительно и беспокойно несло её сюда.

— Карл, — медленно проговорил Анат Данилович, когда профессиональным взглядом изучил просьбу градоначальника. — Кажется, я нашёл для тебя подходящее задание.

Мирослава кинула на Карла быстрый взгляд, чувствуя, как её захлёстывает паника, а ещё не сложившийся толком план терпит коррективы.

Глава 2. Подстава

Вяземский должен был догадаться, что градоначальник не мог не подложить ему свинью.

Пусть он прислал положенные деньги работникам участка, он всё же попросил в письме отсрочку с остальным финансированием, аргументировав это тем, что он не в состоянии достать столько денег за неделю, да и пока ведётся расследование, работа на железной дороге встанет без руководства Вяземского.

Вяземский оставил за главного одного из членов общины соседнего села — немолодого, но матёрого мужчину, но в этот раз градоначальник был прав — ему люди подчиняются охотнее по ряду причин, а других будут слушать до поры до времени.

Тогда у Вяземского появилась идея предложить градоначальнику продать его мраморную голову, чтобы расплатиться с ним, но Марта огрела его полотенцем, и пришлось оставить эту мысль. Но вскоре он пожалел, что не предложил продаться самому градоначальнику на работу к нему, чтобы возместить нужное количество денег. Ему бы пришлось работать в поте лица с утра до ночи лет сто, но Вяземский, если честно, был не против и полагал, что остальные тоже не особо стали бы возражать.

Но вместо этого он стоял на вокзале ранним воскресным утром, не успев позавтракать и толком отдохнуть в ожидании какого-то репортёра, присланного из Петрограда, чтобы провести ему экскурсию, поселить среди своих ребят и поведать об убитых! Городу необходимо было сообщить то, о чем все шептались, но в том тоне, который был выгоден градоначальнику и комиссии — по тому они отправили к нему своего человека. Совсем недавно он просил ограничить въезд приезжим, а градоначальник присылает ему одного из них намеренно.

Вяземский почесал бороду, которую он так и не подровнял, и злобно посмотрел на высокий чугунный столб с механическими часами, которые показывали, что автобус задерживается на пару минут. Схематичное изображение автобуса, которое было вместо минутной стрелки, уже перевалило за восемь часов. В этом Мстислав про себя обвинил градоначальника и приезжего, которого он уже мысленно планировал нарочно оставить где-нибудь в лесу, чтобы тот потом сбежал из их краёв, сломя голову. От этой идеи он даже приободрился. Всерьёз он, конечно, одного репортёра не бросит, будет наблюдать издалека, но ему об этом не скажет.

Он ещё издалека услыхал переваливающийся с боку на бок, переполненный старый автобус, везущий жителей села, у которых закончилась работа в городе. И репортёра. Куда же без него. Мстислав только надеялся, что автобус был в этот раз без туристов, желающих отдохнуть в сельской местности возле озера, которая с недавних пор стала окультуриваться под столичные нужды. Пусть это и означало пока только построенную гостиницу с кафе на первом этаже и строящуюся железную дорогу. Туристов было немного, но они были. Поговаривали, что железная дорога строится, чтобы через пару лет было проще доставлять рабочих из не только ближайшего к ним Петрозаводска, а ещё и из других городов, дабы они помогли в поиске полезных ископаемых, которыми пока занимались только местные.

Несмотря на врождённое гостеприимство, община была недовольна тем, как города пытаются захватить их территорию. Из-за этого и напряжён градоначальник — он точно знал отношение жителей села к его желанию обустроить всё по последнему веянию столицы. На Вяземского давило мнение старших членов общины, но он не мог запретить въезд туристов, как бы не хотел. И всё из-за того, чтобы не привлекать лишнее внимание. Сейчас он надеялся, что их количество хотя бы уменьшится из-за страха.

Когда задыхающийся автобус всё-таки пожаловал на новенький вокзал, подняв всю пыль вокруг себя, Мстислав настроился даже одарить гостя улыбкой.

Автобус шумно выдохнул, останавливаясь, и неподвижно замер, наконец, отдыхая. От него несло паром недавно прибывшего поезда, пылью и людским потом. Чувствительные глаза Мстислава защипало, и он стал раздражённо растирать их пальцами.

Вокруг распространился запах машинного масла, который автобус, ездивший таким рейсом несколько раз в неделю, подцепил от поезда, и этот запах вызывал у Вяземского желание чихнуть. Как же он не любил веяние современности. Если бы не личная просьба градоначальника, он бы ни за что не явился на вокзал. Пусть он и его ребята занимались прокладыванием железной дороги — личная неприязнь Мстислава ко всем новомодным изобретениям ни чуть от этого не уменьшилась. По его мнению, самым терпимым средством передвижения был конь и повозка. Но так считал один лишь Мстислав — его парни очень хотели, чтобы в их селе появилась машина. Всему виной юность и горячность. Пусть разница и была невелика, самого взрослого из них — Эрно — Мстислав был старше всего на восемь лет, но иногда казалось, что разница намного больше.

Когда все пассажиры вышли из автобуса — туристов было меньше, но они были, и это заставило Вяземского молчаливо свирепеть. Мужчины и женщины не выглядели испуганными, степенно осматривая всё вокруг. Вяземскому почудилось, что от них несло предвкушением и азартом. Чокнутые столичные франты!

Знали ли они о том, что туристов здесь поджидает беда и уповали на удачу или находились в блаженном неведении — он точно не знал, но унять раздражение это не помогало. Вдобавок ко всему он давно не ходил в лес, а это дурно влияло на настроение и самочувствие.

Внезапно перед ним возникла высокая и стройная девушка с вызывающе распущенными чёрными волосами. Он стал с надеждой вглядываться в окна автобуса с прикрытыми шторками. Ему не могло настолько не повезти!

— Вы один из членов общины? — неуверенно вопросила гостья.

Для женщины она имела удивительно сильный запах, который даже сумел перебить все остальные. От неё пахло мокрой листвой, горькой жжёной травой и… ночью.

Вяземский втянул носом её аромат, пропуская через себя и запоминая, тяжело выдохнул и всё-таки отступил на несколько шагов, не желая её пугать. Он почувствовал, как все его надежды рассыпались прахом и почти печально уточнил:

— А вы репортёр из столицы?

Она прям-таки расцвела улыбкой и бодро кивнула, без труда схватив свою набитую сумку, и поинтересовалась:

— Вы мне покажете место моего проживания?

Мстислав, наконец, осознал весь ужас сложившейся ситуации и резко отрезал:

— Нет!

Репортёрша тут же нахмурилась, изучающе уставившись на него. Мстислав поморщился. Ему не следовало так себя вести с незнакомой девушкой — встречал их он не так уж и много, чаще всего на ежегодных ярмарках, которые устраивала община и куда приезжали даже городские. Обычно городские девушки его дичились и впадали в невроз от одного лишь вида. То ли мода такая — чуть что в обморок, то ли он действительно был такой страшный. Сам Вяземский полагал, что всё-таки сказывается бородатая физиономия, которая на фоне гладковыбритых пижонов с усами выглядит жутко, габариты и исходившая от него подавляющая сила. Смешно, что обычно именно из-за чего-то подобного, если верить Ииро и его любимым романам, девушки обращали пристальное внимание на мужчин.

В случае же с Мстиславом всё было наоборот — он отталкивал этим женщин, так как они интуитивно чувствовали, что он станет их подавлять. Даже местные девицы, привыкшие и знающие его, иногда непроизвольно отводили взгляд, смешавшись. Порой и мужчины тоже, но куда реже. На постоянной основе его могли выносить лишь его ребята и Марта.

— Извините меня… — начал было он неловко, но девушка вскинула руку, прерывая его, а затем с самым сосредоточенным видом заключила:

— Я понимаю, что вы, наверное, занятой человек и у вас нет времени на экскурсию для какой-то выскочки. Тогда не смею вас больше задерживать, но попрошу всё-таки назвать адрес дома, который мне обещал ваш градоначальник. — И она попыталась мило улыбнуться.

Озадачившись, Мстислав не знал, что ответить, а затем быстро осмотрел ее: белая ситцевая рубашка с небольшим вырезом, открывающим вид на тоненькие ключицы, которые казались даже тоньше его мизинца, накинутый на плечи тёмный пиджак с широкими плечами, прямая чёрная юбка и стоптанные ботинки. Не самый плохой выбор наряда для приезда в село, но вот сама девица выглядела слишком тщедушной для жизни здесь, несмотря на умение держаться. В одной руке она продолжала держать сумку. Вяземский опомнился и почти что выхватил её.

Репортёрша пару раз моргнула и спросила:

— Это воспринимать, как положительный ответ?

Мстислав, который и обычно не отличался многословием с чужими людьми, не хотел разговаривать. Он резко развернулся и молча вошёл внутрь вокзала, пересёк опустевшую зону ожидания и вышел к дороге, где стояла открытая повозка, поджидающая прибывших. Репортёрша всё это время следовала за ним по пятам.

Когда они спустились со ступенек вокзала и почти подошли к повозке, она весело проговорила ему в спину:

— Меня предупредили, что местные могут быть несловоохотливы с приезжими, но мне кажется, что это не важно. Вот у вас глаза добрые и вы без просьб взяли мою сумку. Мне кажется, что это говорит о вас уже только хорошее и без красочных речей. По себе знаю…

Вяземский повернулся, и она умолкла, так и не закончив предложения, замерев с прилежным видом. Тот после сделанного комплимента почувствовал себя как-то неважно и просто хмуро буркнул:

— Садитесь.

Девушка благодарно кивнула. Но прежде она её внимательно рассмотрела, — обычная деревянная коробка без крышки с досками вместо мягких сидений — с любопытством покосилась на лошадей, но подойти не рискнула. Как только они забрались, Вяземский кивнул вознице, и весь дальнейший путь они преодолели в молчании.

Они проезжали мимо одноэтажных и двухэтажных домов, на которые репортёрша неутомимо глядела, игнорируя тряску и кочки. Мстислав подспудно ждал жалоб каждый раз, когда она ойкала и подпрыгивала, но обошлось без них — приезжая даже не морщилась, а всё больше казалась по-настоящему впечатлённой. Он бывал в столице, поэтому знал, что их дома напоминают столичные своими ажурным и геометрическими узорами, которые вырезали сами хозяева. На этом сходство заканчивалось. У них принято было строить дома на высоком подлёте — нижнем этаже дома, в котором размещался погреб, и из брёвен лиственных пород. Также у каждого дома был большой двор, где дом был под одной крышей с хозяйственной крытой пристройкой по бокам. Жилая часть в сравнении с ней казалась небольшой.

Мстислав привык к тому, что их дома отличались разукрашенным фасадом: помимо резных балкончиков на втором этаже, скаты кровли обрамляли причелинами, где вырезались либо геометрические символы, обозначающие дождь и землю, чтобы привлечь их в село, либо произвольные фигуры. А на первом этаже красовались небольшие квадратные многочисленные окна со ставнями, расписанными масляными красками. Кое-где были даже красиво расписаны двери. К новым домам часто была присоединена на деревянных толстых сваях терраса, где стоял стол с красивой скатертью и стулья, используемые для вечернего отдыха или соседских собраний.

Дом самого Мстислава располагался почти на окраине, так как был одним из старинных построек. Его дед и отец многократно латали, а потом и вовсе пристроили второй этаж. Теперь его уместнее было называть усадьбой — с этим крытым широким крыльцом и резными балкончиками с перилами. Неподалёку располагалось устье реки, которое было востребовано у местных. Марта нередко общалась с рыбаками, узнавала новости и делилась ими с Мстиславом. Для него было жизненно необходимо быть в курсе всего.

Только после брошенной монетки вознице, Вяземский осознал, что из-за ошеломления привёз репортёршу к себе домой. А та, будучи неосведомлённой, в это время восхищённо восклицала:

— Какой большой двор! Какие красивые росписи на доме!

И без всяких сомнений, двинулась к крыльцу, затем схватилась за ручку и дёрнула на себя дверь. Зашла внутрь и на пороге начала оглядываться. Вяземский успел её настигнуть, но не остановить.

В проходе, который был прямо по коридору и вёл на кухню, возникла Марта с улыбкой и кружкой со своим излюбленным кофе, который Мстислав терпеть не мог. Как только она увидела, с кем он явился, то выронила кружку и застыла с открытым ртом. На тонком полосатом ковре появилось пятно, с каждым мгновением расширяющее свои границы и распространяющее горький запах кофе. Вяземский непроизвольно поморщился. Запах напоминал ему костёр с горящей листвой.

— Доброе утро, — приветливо поздоровалась репортёрша. — Я Мирослава из столицы. Прибыла в ваши чудесные края, чтобы помочь разобраться с убийствами.

— Вы с Мстиславом? — выдавила Марта.

— Вас зовут Мстислав? — повернулась к нему репортёрша.

Он кивнул, осознав, что даже не представился и не спросил имени девушки. Проведя рукой по жёсткой и немного растрёпанной бороде, он решил исправиться:

— Мстислав Вяземский, — подумал и все же добавил. — Неловко вышло. Я растерялся, что вы девушка и привёз вас к себе домой.

Впервые за всё время репортёрша действительно удивилась.

— Вы каждый раз, увидев девушку, тащите её к себе домой? — натянуто хмыкнула она, сложив руки на груди.

Вяземский от её намёка почувствовал некоторую неловкость, так как прозвучало действительно странно. В последний раз такое чувство возникало у него лет десять назад, когда его отчитывала Марта за высказанное неуважение покойному отцу.

— Вы первая, — благоговейно ответила вместо него Марта, а затем подобралась и вскричала. — Мстислав, почему ты держишь девушку на пороге? Да и куда ты собрался её селить? К твоим обалдуям? Они не заслужили! Она остаётся здесь.

— Как-то это неудобно, — залепетала Мирослава, разом теряя свой задор и неуверенно отступая.

Она покосилась на свою сумку, и Мстиславу пришлось спрятать её за спину. Репортёрша подняла на него недоумённый взгляд.

— Марта права. Среди моих парней вам будет ещё хуже, чем здесь, — обрёл он, наконец, голос, прошёл вглубь кухни и поставил сумку там.

Затем стремительно вышел за порог, оставляя гостью на попечение тети. Ему не терпелось поскорее вернуться к расследованию.

— Я дома бываю редко, а Марте одной часто скучно, как она любит мне сообщать. На втором этаже есть подходящая для вас комната. Марта поможет вам устроиться, а я прошу меня извинить.

Вяземский быстрым шагом двинулся по выложенной плитками дорожке, стараясь стряхнуть с себя остатки странного оцепенения. Он услышал сказанное в спину, но не подал виду.

— Но нужно, чтобы кто-то ответил на мои вопросы…

Глава 3. Тёплый приём

Мирослава была поражена гостеприимством, с которым её встретила Марта. Эта женщина была неутомима по части вопросов и ответов на них. Вскоре Мирослава призналась себе, что Марта была способна дать фору даже ей.

Они расположились на светлой кухне с множеством небольших квадратных окон, через которые без препятствий проникали проснувшиеся солнечные лучи. На прямоугольном столе величаво возвышался самовар, сверкая начищенными боками.

Мирослава ещё в поезде успела поразиться: густым сосновым лесам со значительным количеством клёна, широким полям, лазурным и прозрачным озёрам. Поездка позволяла любоваться девственной природой, пока они неспешно приближались к селу, расположенному на живописной равниной местности в окружении лугов и пашней.

Как только поезд прибыл, и Мирослава вышла на перрон, то, поглядывая на ждущих, как и она, автобус, поняла, что оказалась на пути к совсем другому миру — незнакомому и более живому. Все, с кем Мирослава делила путь от столицы до Петрозаводска, словно скинули с себя лишнюю шелуху и с интересом глазели по сторонам.

В столице было не принято открыто выражать свои чувства, тем более столь позитивные и почти детские, но здесь, в одной ночи пути, можно было стать кем-то другим, большим, чем ты есть. Семейная пара, не перемолвившаяся за весь путь и словом, — жена с короткой стрижкой и завитыми локонами, чей наряд выглядел согласно веянию моды, которая гремела последние недели: приталенное платье по колено со скромным вырезом, шляпка с цветками, кокетливо повёрнутая набок, нитка искусственного двойного жемчуга, свисающего ниже груди, и перчатки до локтей, — сидела с выпрямленной спиной в одной позе, лишь изредка шевелясь, доказывая, что она живой человек, в то время как муж лениво листал газету. Никто из них даже не взглянул в окно поезда, но зато сейчас они несмело обменивались впечатлениями и во все глаза разглядывали людей, которые ранним утром бодро шли на работу, хвойный лес по другую сторону от железной дороги, внушающий страх своими тёмными очертаниями и глухими звуками, и попутчиков.

Недалеко от супружеской пары стояло с десяток человек, которые были одеты в свободные штаны грубой ткани и льняные рубашки, обвязанные на талии поясами с длинной кисточкой. Это были жители села, которые возвращались с работы из столицы в родные края. На них и Мирослава с любопытством глядела, не отставая в этом от остальных приезжих. Больше всех ей понравилась молодая светловолосая девушка в зелёном платье, которая стояла совсем неподалёку от неё и нетерпеливо выглядывала автобус, сгорая от предвкушения, читавшегося в нетерпеливом постукивании носком закрытой туфли. Помимо небольшой потрёпанной сумки, у неё на плечевом кожаном ремне болтался фотоаппарат. Мирославу это немного удивило. Неужели кто-то из их конкурентов вызнал об убийствах и прислал своего человека? Но пока она продолжала посматривать на неё, то вместо работы почему-то думала, что ей бы тоже хотелось воспринимать свою поездку, как приключение.

Стоило всем сесть в автобус, так уже никто не мог оторвать взгляд от красочных видов за окном. Солнце медленно поднималось, и вслед за ним просыпалась жизнь: на полях, где трудились люди, в лесных просторах, которые при утреннем свете казались более приветливыми. В сёлах же она уже давно била ключом: расхаживали коровы и лошади под предводительством пастухов. В отличие от столицы, которая, казалось, начинила просыпаться только к обеду, при этом не выглядя дружелюбной, здесь же те же люди, деревья, цветы приобретали совсем другие оттенки: более насыщенные, лучистые и броские. У Мирославы возникло чувство, словно она никогда прежде не видела настоящей жизни. Даже чужое в этих краях воспринималось, как своё, родное.

Всюду докуда могли видеть глаза и даже дальше, расстилались засеянные поля, которые вскоре сменились озёрной спокойной гладью, вдалеке несмело блистали купола церкви, а затем взору предстали двухэтажные и одноэтажные дома, в одном из которых, неожиданно для самой себя, Мирослава сейчас и очутилась.

Не насытившись по пути, она продолжила с жадностью изучать своего провожатого и людей, пока они ехали по неровной дороге. Её провожатый отличался от местных тем, что носил кожаный длинный плащ, который облеплял его мощную спину и плечи, словно вторая кожа, светлую тканевую рубашку и широкие штаны.

Мирославу искренне поразил его выбор верхней одежды. Как ему нежарко летом в их краю? В столице пусть солнце и было редким гостем, но даже там летом оно бы не сжалилось над человеком в плаще. Но по её провожатому, имя которого она забыла спросить в самом начале, а при кочках вести беседу было неудобно, нельзя было сказать, что ему жарко. Не считая чудаковатого выбора в одежде, он выглядел почти также, как и местные мужчины, если коснуться высокого роста и широких плеч.

В остальном он снова выделялся на фоне пшеничного цвета волос и светлых глаз своими темно-рыжими волосами, слегка вьющимися на кончиках, такого же оттенка бородой и темно-карими глазами. Мирославе понравились его волосы, отдающие на солнце почти бурой рыжиной. Сама же она всегда мечтала об оттенке поярче, чем просто черные, и глазах, которые не напоминали бы речную, бесцветную гладь.

Когда они остановились, то оказались возле большого дома, который выглядел почти точь-в-точь, как остальные, только вот хозяйственная пристройка казалась несколько более запущенной, и в ней было меньше слышно гомона животных, но здесь не угадаешь — то ли их там мало, то ли просто стены толще. Но главным различием между домами были росписи, которые как будто уникально представляли каждого хозяина дома. На доме, к которому её привезли, преимущественно изображали волков, медведей и других лесных обитателей.

— Вы так добры, — улыбнулась Мирослава, отвлекаясь от своих восторженных воспоминаний, когда Марта поставила на деревянный стол тазик с умопомрачительно пахнущими знаменитыми калитками — пирожками из ржаного теста.

За столом помимо неё и тети хозяина дома, как она успела выяснить, уже вовсю игрались солнечные лучи, которые подчёркивали уют и теплоту, царившие в доме.

— Что за мода нынче в столице! Ты такая тоненькая и хрупкая! — посетовала женщина, присаживаясь напротив и подперев пухлую щеку рукой. — Благо, что хоть высокая, а то совсем бы потерялась на этом свете. Я бы посоветовала тебе съесть всю тарелку, но тогда мы рискуем тебя уморить, — хохотнула она.

Мирослава чувствовала себя неудобно из-за того, что даже из вежливости не сопротивлялась, а тут же накинулась на еду. Она ехала экономным путем, и там не предполагался ни ужин, ни завтрак. Ей удалось пожевать только несколько кислых яблок и засохшую булочку. К тому моменту, как она оказалась в гостях у Мстислава, желудок уже нещадно сводило от голода.

— Моё проклятье, — ответила Мирослава после того, как съела два тёплых пирожка и запила их молоком с крошками хлеба внутри — оно было куда слаще чем то, к которому она привыкла. — Непросто было получить работу, потому что во мне не видели серьёзного специалиста. И всё из-за внешнего вида!

Здесь она немного слукавила. Работу найти было действительно непросто, но не только из-за внешнего вида, хоть ей и пришлось в какой-то момент начать носить пиджаки с плечиками, чтобы казаться солиднее. И если бы не Анат Данилович, то она бы никогда не сумела дослужиться до его помощницы самостоятельно.

Марта покачала головой, поддерживая несправедливость, хотя Мирослава ожидала, что та непременно осудит девушку, стремящуюся к работе, а не быту, учитывая её возраст и место проживания. Внешний вид Марты тоже на это намекал: льняное светлое платье с коричневым широким поясом и длинной кисточкой, белоснежный передник и подвязанные сзади тканевой лентой светлые волосы. На шее у неё позвякивали круглые бусины.

Марта подождала, когда она осушит глиняный стакан без ручек, и с хитрым блеском в глазах коварно промолвила:

— Ты такая хорошенькая, что от мужчин поди отбоя нет. Или ты уже хозяйка в чьем-то доме?

Мирослава позабавлено улыбнулась местному говору, проигнорировав привычный укол сожаления. После шипящих вместо привычного «е», у них было тянущееся «о».

— Я сирота, поэтому росла в приюте при церкви. Нам привили там строгие правила, из-за этого я одинока до сих пор.

Она не стала добавлять, что ещё в подростковом возрасте покинула родные пенаты. Глаза Марты после её признания восторженно блеснули, и сама она словно стала излучать свечение.

Мирослава догадывалась о причинах и не стала сразу лишать добрую женщину иллюзий. Она не любила озвучивать вслух то, что из-за своего "недуга" замуж она вряд ли когда-нибудь сможет выйти. Но в ней всё равно ещё теплилась надежда, существующая в сердце только потому, что бывали такие места, как это село: загадочные, полные тайн и секретов, которые, по изученным Мирославой книгам, могли нести под собой некую магию.

— Ты, наверное, устала после долгой дороги, — спохватилась Марта.

Мирослава неопределённо повела плечами, а затем неожиданно для себя зевнула.

— Я знаю, что ваше село и все соседствующие — это как большая община, где все друг другу помогают. И что у вас внутри каждого села община поменьше, где решаются важные вопросы. Так как ваше село главное и здесь живет глава, то мне бы следовало обговорить с ним убийства и попросить разрешение на обследование местности, — возразила она из чувства долга и из упрямства.

Она знала, что не в форме, чтобы работать. Но еще она знала, что времени у неё не так много, прежде чем в столице спохватятся и узнают о её маленьком самоуправстве. Тем не менее не было смысла ввязываться в расследование, когда глаза слипались, а нега и расслабленность после вкусного приёма пищи брала власть над телом.

Мирослава заметила, что улыбка Марты малость потускнела после её слов.

— С этим могут возникнуть сложности. — Она помолчала пару мгновений, а затем решительно и твёрдо заключила. — Но я помогу тебе получить нужные ответы, не переживай, девочка.

Она с благодарностью кивнула и слабо улыбнулась. Закрытая община не желает делиться своими секретами и проблемами? Это было ожидаемо с самого начало, но такой шанс Мирослава не могла упустить ведь, возможно, он был единственным. Готовность помочь Марты просто так или почти просто так отозвалась трепетом в душе — давно к ней никто не проявлял такой теплоты, кроме Аната Даниловича.

— Я пойду постелю тебе наверху, обожди пока, — засуетилась Марта и встала, отправившись в коридор, где находилась лестница, ведущая на второй этаж и крепкая дверь в стене, которая, как полагала Мирослава, вела в хозяйственную часть.

Она не была пока готова знакомиться с другими обитателями дома, пусть они и были животным. Но все же подняться пришлось, чтобы размять затёкшую спину.

Потом Мирослава стала неспешно обходить кухню, которая выглядела не столь необычно ее взору: печь в углу, деревянная длинная лавка возле окна, белоснежные шторы в цветочек, крепкий стол посередине и скамьи с обеих от него сторон. А вот комната, совмещённая с кухней, сразу привлекла внимание Мирославы. Раз она не могла заниматься делом, то необходимо было хотя бы разузнать о местной культуре побольше, чтобы понимать, к чему быть готовой. Собиралась сюда она в спешке и не успела толком ничего изучить, кроме разрозненных слухов, оговорок и общих сведений. Она оглянулась на лестницу и прислушалась. Шагов не было слышно, поэтому, отринув сомнения, Мирослава двинулась через проход, который был отгорожен широким шкафом со стеклянными дверцами.

Окна здесь были задёрнуты, оттого комната была в приглушённых тонах, что придавало ей какой-то колдовской шарм. На полу, так же как и на кухни, были постелены ковры с различными трапециевидными орнаментами и животными. В углу стояла односпальная застеленная кровать, принадлежащая, скорее всего, Марте. Вряд ли хозяин дома предпочитал такое обилие подушек — они лежали друг на друге возле изголовья, а на них, словно паутинка, покоилась белоснежная кружевная салфетка. Повсюду в комнате считывались отпечатки женской руки.

На стенах висели вручную вышитые гобелены с птицами над озером, с ярко выраженным тёмным дуплом, к которому стремились и муравьи, и белочки с поляны, когда ее разукрасили алые закатные лучи солнца.

В шкафах со стеклянной дверцей находилась красиво расписанная посуда: стеклянная и глиняная. Мирославу увлекла коллекция ложек, на концах которых были изображены головы оленей или лосей. На полках повыше расположились разного размера трубы и поющий рог. В другом шкафу, который был уже и стоял возле окна вместе с ткацким станком, Мирослава залюбовалась крупными прозрачными камнями, украшениями, цветными шляпами и поясами, которые пестрили изображениями различных животных, деревьев и рек. Её взгляд зацепился за особенно кропотливо сделанных птиц, в которых угадывался журавль и лебедь. Пояс, где красовался лебедь с тёмным оперением и расстилающаяся под ним речная дорога, заставил её сердце подскочить.

— Моё хобби, — прозвучало неожиданно за спиной Мирославы, и она подпрыгнула, резко развернувшись.

В проходе стояла Марта и пристально смотрела на неё.

— Извините, что я без спроса полезла. Любопытство репортёра, — смутилась она.

Марта продолжала напряжённо и главное — молчаливо — её разглядывать, и это всерьёз начало беспокоить Мирославу, которая не знала, куда себя деть, переступая с ноги на ногу. Она не знала, оскорбила ли добрую женщину своим любопытством, а уточнять не решилась.

— Поразительная работа и потрясающей красоты пояса, — вернув своё внимание к ним, негромко сказала Мирослава. — Вам бы с ними на ярмарку в столицу — такое великолепие с руками и ногами отберут.

— В столице такое не оценят. Это особенная вышивка, которая сама выбирает свою хозяйку или хозяина. Какие-то я сделала давно, а вот с птицами совсем недавно. Ты, наверное, знаешь, что в наших краях животным и птицам отведена особая роль, оттого мы и рисуем их, лепим, вырезаем из дерева. Мы почитаем существ, которые давным-давно были отмечены богами не совсем так, как принято среди наших собратьев, но всё же неистово и искренне, — заговорила Марта спокойным глубоким голосом, который неожиданно заполнил всё пространство в затемнённой комнате. — Но я также делаю и обычные пояса. Мстислав способен обеспечить дом всем необходимым, но я всё же продаю их — тем же туристам, соседним жителям сел или вожу их на зимнюю ярмарку, куда, в том числе, прибывают туристы. Ещё обучаю молодых девочек, чтобы мои способности после смерти не унёс дух ветра. Это когда я нахожу время, конечно. Потому что большую часть женщины нашего села заняты огородом и скотиной. Это у нас её немного — Мстислав может позволить купить необходимое.

Мирослава не сразу нашлась с ответом, задумавшись. Она вдруг поняла, что Марта напомнила ей своим тяжёлым, немигающим взглядом старшую учительницу, которая была у неё в приюте. Та не чуралась ударить по рукам линейкой или заставить провинившегося простоять целый день в углу без еды и отдыха. Уже после нескольких часов мышцы ног забивались и их начинало тянуть, а ещё через час от боли хотелось плакать. К концу дневных занятий провинившиеся падали на пол, задыхаясь от слёз, за которые потом тоже были наказаны.

Мирослава никогда не плакала. Её спасала чистая, незамутнённая злость, которую из неё пытались выбить, но не успели. Она сбежала раньше. Но, несмотря на подобные наказания, Мирослава позже поняла, что они проявляли так заботу о ней, ведь считается, что послушная жена — радость для мужа. Сейчас она уже знала, насколько их мнение было далеко от правды, но всё равно пыталась простить.

Воцарилось молчание, нарушаемое шумом за окном и большими настенными часами, где вместо минутной стрелки был изображён медведь на двух лапах. У Мирославы зачесались руки записать все премудрости и странности деревни и того, что успела сказать ей Марта.

— Я постелила тебе в маленькой комнате и уже перенесла туда сумку, — вдруг с прежним энтузиазмом произнесла Марта. — Она может показаться тебе тесноватой, но там стены лучше утеплены и ковёр толще. Ночами у нас бывает прохладно. Там ещё стоит стол — тебе было бы удобнее работать. Репортёры же что-то вечно пишут? — озадаченно уточнила она.

Мирослава поспешно закивала, вновь тронутая предусмотрительностью Марты. Она решила, что сходство ей просто почудилось. Сейчас во взгляде женщины она не видела ни тяжёлой задумчивости, ни острой оценки.

— Вы слишком добры, — неожиданно для самой себе Мирослава поклонилась в пояс.

Когда она подняла голову, то наткнулась на широкую улыбку, которая собирала вокруг голубых глаз Марты морщинки.

Мирослава подумала, что Мстислав обладает более тёмной мастью и что между ними не отслеживается почти никакого сходства.

— Так у нас молодёжь приветствует главу или членов общины. Я к их числу не отношусь, но мне приятно, — хохотнула она. — В наших краях принято быть гостеприимными, поэтому отбрось чепуху, которой полнится твоя голова, и делай, что должна.

Мирославе показалось, что в последних словах был какой-то потаённый смысл, но уточнять она не стала, а только кивнула и отправилась наверх немного отдохнуть.

Глава 4. Просьба и допрос

Вяземский прошёл сквозь колючие кусты, не в первый раз мимолетно порадовавшись тому, что перестал носить китель, который вечно цеплялся за колючки и сучья деревьев. Погода стояла мирная, что выгодно отличалось от последних тревожных недель. Ещё вчера ветер приносил печальные известия, в воздухе пахло кровью и болью. Мстислав плохо спал всё это время, чувствуя вину за произошедшее и стыдясь того, что он не мог учуять следов того, кто вершил эти злодейства. Вчера он отправил ребят отдыхать, а сам, прислушавшись к чутью, отправился на кладбище, но так и не сумел ничего там найти. Такое бывает, когда даже сам не знаешь, что ищешь. Но он остался уверен в том, что оно имеет какое-то отношение к убийствам или убийце.

Сегодня Мстиславу всё же пришлось признаться самому себе, что ему необходима помощь, но она на не имела никакого отношения к столичной репортёрше. Вяземский на мгновение остановился, прикрывая глаза и втягивая носом воздух. Рано утром моросил шёл дождь, что бывало довольно часто в последние недели, поэтому пахнуло сыростью, влажной землёй и мокрой шерстью. Это означало, что двое из его ребят уже совершили обход. В кустах можжевельника кто-то зашевелился, и Мстислав распахнул глаза. Через мгновение оттуда выпрыгнул заяц, который с подозрением уставился на непрошеного гостя.

— Надеюсь, что я не помешал, — вежливо произнёс он.

Заяц в ответ раздражённо шевельнул ушами и гордо ускакал по своим делам. Мстислав не стал без разрешения идти дальше, а ещё некоторое время постоял. Вскоре он услышал с поляны уханье филина и, сочтя это приглашением, двинулся в том направлении.

Хозяин леса любил ипостась филина. Благодаря ей он был в курсе того, чем жили люди. Мстислав надеялся, что хозяину леса будет что сказать, тем более по всем признакам он должен был находиться в приятном расположении духа. Его супруга после весенних трудов и забот, наконец, была всецело ему предоставлена. Обычно в летнее время супруги предавались любви, благодаря которой урожай и поля радовали жителей деревни своей плодовитостью. Вяземский не хотел вспоминать сезоны, когда супруги были в разладе и тем самым иссушали их земли.

Сквозь ветви деревьев можно было разглядеть чистую зелёную поляну, которая разрешила остаться на своей территории только нескольким валунам и крупным камням. На одном из них гордо восседал филин, который сразу пронзил взглядом своих жёлтых глаз Мстислава. Он оглядел его с головы до ног, громогласно и разъярённо ухнул, а затем на месте филина появился темноволосый, лохматый мужчина с опасным прищуром глаз, цвет которых можно было описать, как оттенок мокрой коры взрослого дерева. Одет мужчина был старомодно — на нём красовался кафтан с запахом левой полы на правую и подпоясанным огненно-красным, как костёр перед ритуальными прыжками, кушаком. Считалось, что если долгим, безотрывным взглядом глядеть на кушак хозяина леса, то в какой-то момент глаза могут вспыхнуть огнём и навсегда лишить человека зрения. Но проверять никому не хотелось. Даже самый легкомысленный парень среди ребят Мстислава, Ииро, не рискнул бы.

— Явился-таки, — шелестящим, но и одновременно звучным голосом заговорил хозяин леса, — И без даров. Снова. Сын леса, я скоро оскорблюсь, — мрачным тоном, который тут же эхом разнёсся по всему лесу, проговорил он.

Мстислав в качестве приветствия поклонился и, не поднимая головы, спокойно сказал:

— Простите меня. Вы же знаете этого сына леса — он бестолков, невежественен и дерзок. Но он предан вам и этой земле.

Хозяин леса издал задумчивое мычание, которое всколыхнуло жителей ближайших нор и дупел. Мстислав услышал, как взволновано заскакали на деревьях белки, зафыркали ежи, зашуршали в траве хорьки и забили крыльями птицы.

— Можешь поднять голову, сын леса. Помни мою доброту. И гордись моей любовью к тебе подобным, — пропел он и этим решением успокоил животных.

Вяземский выпрямился, как было велено, но, как и всегда, молча остался стоять и ждать, когда хозяин леса задаст вопрос.

У Мстислава с самого детства было двойственное отношение к нему, так как от непостоянного характера хозяина леса зависело слишком многое. Он мог одарить охотников сокровищами, а через некоторое время за плохое подношение лишить человека руки или затуманить разум, оставив блуждать по лесам. В таких случаях принято было не перечить его воле, но Вяземский, вопреки правилам, всегда отправлялся на поиски пропавших. И даже находил. Хозяин леса часто игнорировал его выходки, так как с давних пор находился с его семьёй в добрых отношениях. Самому Мстиславу порой казалось, что хозяину леса даже нравится его дерзкое поведение, но иногда он грозился содрать с него за это шкуру или лишить поля урожая. На такой тонкой грани они и балансировали.

— Что привело тебя в это утро ко мне? Тебя что-то тревожит? — наконец поинтересовался хозяин леса, буравя его взглядом. — Сядь.

Вяземский послушался и с удовольствием примостился на ещё немного влажную траву.

— Вам наверняка известно о том, что наступило беспокойное время.

— Признаться, нет, — без смущения и почти мечтательно отозвался он. — Мы с супругой были очень заняты некоторое время. Теперь она ждёт ребёнка.

— Поздравляю. Это радостная новость, — не моргнув и глазом, произнёс Вяземский. — В селе вторую неделю находят убитых приезжих. Не так давно ко мне обратился один из членов комиссии с просьбой найти убийцу. Его старый друг приехал к нам, а через пару дней не вернулся, как было обещано. По приезде сюда, вместе с обратившимся ко мне мужчиной, мы выяснили, что тот ушёл дождливой ночью, оставив после себя на постоялом дворе вещи. Он стал первой жертвой, о которой я вовремя не узнал. Через несколько дней случилось второе убийство, но уже девушки, которая тоже покинула гостиницу поздним вечером, — замолк Мстислав, пытаясь подобрать слова для дальнейшей просьбы.

— Интересно. — Начал покачивать ногой хозяин леса, закинув её на колено. — В лесу я не чувствую противоестественной смерти. Но ты и сам это мог понять.

— Вы правы, — кивнул он. — Я тоже не ощутил ничего подобного, несмотря на то, что тела были найдены на лесной поляне. Чутьё привело меня на кладбище, но там я ничего не нашёл, а в общении с мертвецами и духами откровенно плох, — натянуто усмехнулся Мстислав.

— У вас извелись колдуны и вещуньи? — удивился хозяин леса.

— Нет, наш колдун хоть и стар, но ещё способен разговаривать с мертвыми, а вещунья предсказывать. Дело не в этом. Ни к чему пока тревожить мёртвых.

— Тогда я не понимаю, чего ты хочешь от меня, сын леса, — поскучнел в ответ собеседник.

Набрав в грудь побольше воздуха, Вяземский на выдохе начал объяснять:

— Вещунья предсказала мне, что я пока могу быть только условно главой общины. Она подчеркнула, что из-за своего упрямства и несговорчивости я рискую потерять гораздо большее, чем главенство. Когда наши края настигнут несчастья — это будет испытание для меня, — с трудом закончил он, пытаясь отринуть раздражение.

Из-за этого предсказания Мстислав с неприязнью относился к вещунье и ни в чём неповинному колдуну. У него в груди свербило каждый день из-за того, что происходящее — его вина.

Его признание лишь повеселило хозяина леса. Тот внимательно поглядел на него, а затем неспешно пропел:

— Ты хочешь узнать у меня, что тебе делать?

— Да, — признался Мстислав.

— Несмотря на запрет, о котором тебе прекрасно известно? Ты ведь знаешь, сын леса, что мне не положено вмешиваться в ваши человеческие распри. Боги могут наказать меня за это, — цыкнул он языком.

— Мне это известно, — спокойно произнёс Вяземский. — И я готов понести наказания за вас и за себя. Но я не хочу вмешивать в это своих людей.

Хозяин леса, прищурившись, некоторое время изучал Мстислава, который застыл с маской отчуждённости и спокойствия. Затем хозяин леса звонко, оглушительно свистнул, а потом расхохотался, скатившись с камня и повалившись на траву. Оттуда послышалось:

— Смертные… такие предсказуемые… Какая потеха…

Мстислав сжал челюсть, не желая давать оскорбительным замечаниям вырваться на свободу. Неожиданно смех затих, а за его спиной прозвучало грозное:

— Сын леса, не будь так самонадеян! Всё, что богами передано через уста проводников — священно и нерушимо!

Над поляной стали затягиваться тучи, повергая воздух в рассерженное затишье перед бурей. От деревьев и кустов стали отделяться тени. Мстислав ещё сильнее выпрямился и напряжённо готовился к тому, что последует дальше. За своей спиной он чувствовал силу и мощь, которая была подобна остановившейся на миг снежной лавине.

— Ты не можешь в одиночку с этим разобраться — вот что тебе было сказано! В твоём сердце я вижу горечь и сожаления. Не будь их заложником, а используй их, как подспорье в этом нелёгком деле! Не будь глупцом, а то потеряешь всё.

На своём плече Вяземский ощутил вес чужой руки. Заряженный воздух стал успокаиваться, тени медленно ускользать, возвращаясь на своё место, а присутствие хозяина леса стало ощущаться также, как и обычно — необратимо и правильно. Случилось невероятное — снежная лавина отступила, но Мстислав догадывался, что с его речами только до поры до времени. Когда-нибудь его точно настигнет кара.

— Я прошу прощения за свою наглость, — медленно произнёс он. — Постараюсь впредь быть более благоразумным.

За спиной послышался смешок, похожий на шелест листвы.

— Не обещай того, чего не можешь сделать, сын леса. А взамен я тебе скажу, что чувствую — происходящее сейчас — это лишь начало. Люди стали громче говорить о нашей земле — об этом мне рассказывают пролетающие мимо птицы, и это означает перемены. Но это не касается смертей — убийца осторожен, он сам либо не ходит по лесу, либо делает это очень аккуратно, перемещаясь по спрятанным тропкам. — Хозяин леса помолчал, словно прислушиваясь к чему-то. — Кто-то появился на нашей земле и этот кто-то в опасности или он и есть опасность — этого я не могу понять. Зато чувствую, что водяной в последнее время мало спит, волнуется и сильнее буянит. Он что-то знает. Обратись к нему, сын леса и помни, что путь, который ты проходишь отмерен самими богами — не пытайся противиться ему, а то накличешь беду. И не приходи больше, я сам тебя позову.

Порыв ветра взлохматил волосы, ознаменовав уход хозяина леса. Мстислав поднялся и поклонился в пояс.

— Спасибо вам, хозяин леса. В следующий раз я буду более благодарным и не забуду о дарах.

После этой фразы он почувствовал, как ему в затылок прилетела большая шишка. Он усмехнулся и потёр место удара со словами:

— Вернее, я постараюсь это сделать.

Лес на это ничего не ответил.

Мстислав вновь поклонился и ушёл.

Следовало бы воспользоваться советом, но посещать за день сразу двух хозяев было не к добру. Он решил отправиться в участок, куда как раз в ближайшее время его ребята должны были привести главного свидетеля или подозреваемую в этом деле. Вяземский плохо ладил с этой женщиной, поэтому хотел, чтобы допрос провёл Линнель или Раймо, но раз ему всё равно дороги нет к хозяину озера…

К тому времени, как он достиг участка, у него совсем вылетело из головы наличие дома гостьи.

Участок — это было слишком громкое слово для каменного одноэтажного строения с цокольным этажом, где отдыхали местные любители приложить на грудь, но то, что он у них вообще был, звучало гордо. А всё финские веяния, которые отец Мстислава воспринимал всерьёз на ряду с их поголовной грамотностью. Многие жители их села были помесью — здесь хватало и тех, и этих представителей нынче дружественных государств. Вяземский подозревал, что в материнской крови было куда больше финских корней, нежели русских, иначе откуда в ней столько гордости, уверенности и силы, которые женщине в то время не были положены? У самого Мстислава с этим никогда проблем не было — что его мать, что Марта, что другие жительницы села могли проявлять характер столько, сколько потребуется, ведь справедливости ради именно этот характер выручал их тогда, когда мужья уходили на заработки, оставляя на их плечах всё остальное. Благо, что сейчас всё же было другое время, которое по мнению общины слишком уж быстро менялось.

Войдя в участок, Вяземский кивнул Пекки — тому самому «невпечатлительному» сыщику и финскому уроженцу, который поприветствовал его привычно молчаливо, но уважительно — он поднялся со стула. С тех пор, как его определили на это дело, Мстислав старался переброситься с Пеккой парой слов, зная, что лишний трёп ему несвойственен, но сейчас он не хотел опоздать на допрос, поэтому ограничился кивком.

В кабинете были отодвинуты столы к стене, чтобы удобно расположить гостью. Александру посадили боком ко входу, поэтому Вяземский сумел сразу оценить её настрой. Она сидела с выпрямленной спиной, сложенными руками и чуть приподнятым подбородком. На ней было обычное платье с поясом, тёмные волосы она спрятала под косынку, и весь вид ее прямо-таки вопил о том, что перед ними сидит благообразная женщина. Но это тоже была одна из её форм издёвок.

Его приход она проигнорировала, продолжая наблюдать за Линнелем, который оперся на один из столов со скрещёнными руками и за Раймо, сидящим на своём привычном рабочем месте. Он встал, когда Мстислав вошёл.

— Сядь, — велел он ему, а затем вежливо поздоровался с Александрой, которая одарила его насмешливым взглядом. У него при взгляде на неё во рту всегда появлялся привкус земли и крови. — Я прошу прощения за то, что мы вырвали вас из дома. Надеюсь, мои парни вели себя достойно?

Александра грубовато и с некоторой ленцой усмехнулась.

— Подобно своему вожаку, — довольно мирно и снисходительно отозвалась она, несмотря на мимику.

Мстислав украдкой вздохнул, пока менялся местами с Линнелем и внутренне скривился — разговор не мог быть простым с этой женщиной.

— Они сообщили, по какой причине потревожили вас?

— Что-то бормотали про мои ночные прогулки и важное свидетельство. Не знала, что нынче за одинокими женщинами община ведёт такую тщательную слежку. Буду ходить осторожнее.

— Никакую слежку община не ведёт, — сквозь зубы процедил Мстислав, который повёлся на её провокацию, как мальчишка. Он выдохнул и продолжил куда спокойнее. — Ваши прогулки давно не секрет для тех, кто хоть раз по вечерам бывал в лесу. Но вызвали мы вас не для обсуждения невинных хождений под луной. Наверняка вы знаете об убийствах, которые сейчас происходят.

Женщина согласно кивнула. Мстислав очень внимательно наблюдал за её мимикой и жестами, но ни телом, ни лицом она не выдала, что тема хоть сколько-то её встревожила.

— Мы бы хотела узнать, не видели или не слышали ли вы чего-то подозрительного во время своих прогулок?

— Нет, — спокойно и уверенно сказала она, встретившись с Мстиславом взглядом.

— Но вы даже не задумались, — мягко заметил он.

— Зачем задумываться о том, что и так очевидно? — закатила глаза она. — Если бы я что-то слышала или видела, то навряд ли забыла о таком зрелище, верно? Тем более я редко гуляю на поляне возле озера — во время своих прогулок я наслаждаюсь одиночеством, а там велика вероятность кого-то повстречать.

Вяземский медленно кивнул.

— Вы живете на окраине, там рядом есть опушка, где можно прогуляться. Зачем же вы проделываете такой путь до леса возле озера, если не ради озера?

— Мне теперь запрещено выходить за свою территорию?

— Нет, это обычное любопытство. Нам нечасто удаётся с вами поболтать, вот я и спрашиваю о том, что давно гложет, пока есть возможность.

На эту неприкрытую ложь Александра приподняла бровь.

— Я там охочусь, — всё же нехотя ответила она, не став указывать на его явное лукавство. — В лесу возле озера больше живности, там я нанесу меньше урона природе.

— Как заботливо, — искренне удивился Раймо, который продолжал сидеть за своим столом.

Мстислав бросил на стоящего рядом Линнеля взгляд и тот отошёл к Раймо, чтобы проконтролировать его неуместные комментарии.

— Это всё? — деловито осведомилась Александра. — Или есть ещё какие-то причины, побудившие вас вызвать меня на допрос?

Она вновь столкнулась взглядам с Вяземским, в котором он увидел то, чего бы ему всё же не хотелось — ее уверенность в том, почему она на самом деле здесь.

— Нет, это всё. Спасибо, что пришли и ответили на мои вопросы, — со всей любезностью, на которую был способен, произнёс Мстислав.

Александра тут же резко поднялась и, не прощаясь, пошла к выходу. Но когда открыла дверь, она обернулась.

— Я не прекращу свои прогулки. А в следующий раз, когда захотите меня допросить, задавайте более чёткие вопросы.

Ответа дожидаться женщина не стала, а просто молча прикрыла дверь и ушла.

— Это предупреждение, угроза или её очередная издёвка? — вопросил Раймо у задумчивого Мстислава.

— Не уверен, — отозвался тот устало. — Меня кое-что ещё заинтересовало. С чего она взяла, что убитых находят на поляне возле озера?

— Из-за слухов? — предположил Линнель, начав с характерным скрипом возвращать столы на место.

— Она не настолько общительная, — возразил Вяземский. — Неужто ты можешь поверить, что она болтала с кем-то настолько долго, чтобы дойти до обсуждения трупов и где их нашли?

— Но это возможно. Женщины непредсказуемы, — легкомысленно пожал плечами Линнель. — Может, она что-то покупала или обменивала у соседей и ей это тут же сообщили?

— Ты прав, я просто предвзят, — не стал спорить Мстислав, затем выкинул на время из головы мысли об Александре — всё равно ничего достойного у него на неё не было, собственно, как и на кого-либо вообще. — Где, кстати, Эрно и Ииро прохлаждаются?

Раймо тут же засветился — рассказывать о чём-то он всегда любил больше остальных, поэтому Мстислав постарался отречься от странного внутреннего предчувствия и вслушаться в то, что говорил Раймо.

Глава 5. Старые и новые открытия

Мирослава долго лежала среди толстых тяжёлых одеял, переворачиваясь с боку на бок и пытаясь задремать. Обеденный сон полезен для здоровья — утверждали знатоки в газетах. С тех пор как у неё стало побаливать сердце после пресловутой ночи десять лет назад и последующего «недуга», как она про себя с иронией его называла, ей нравилось тщательно изучать подобные разделы и по мере сил пытаться им следовать. Но сейчас здоровье, очевидно, не желало обогащаться полезным, поэтому ей пришлось распахнуть глаза, сдаваясь.

Мирослава прислушалась к звукам жизни за окном, которые и не думали уходить на обеденный сон. Мычание коров, громкие голоса и смех, шум повозок и свистящих приказов — всё это было одновременно и очень знакомым, и очень чужим. В столице жизнь тоже кипела, особенно в летний период, но люди все же чаще находились за закрытыми дверями. А в сёлах вся жизнь и работа протекала на улице, словно нараспашку.

Мирослава приподнялась на локтях, чтобы выглянуть через шторку в окно и разглядеть светлое небо и яркое солнце, которое обогревало землю и людей на улице. Такая погода манила. Обычно к влечению, которое вынуждало её подняться с постели, Мирослава относилась с недоверием, но стоял день, а не ночь, и эта тяга была другого рода — на улицу ее тянуло что-то нашёптывающее глубоко внутри, что именно там жизнь, там счастье и радость. Она не стала сопротивляться и поднялась, чтобы вновь облачиться в уличную одежду. Ей хотелось бы надеть что-то более свежее, но нарядов у неё с собой было совсем немного, поэтому привередничать не стоило — сегодня можно было доносить и этот.

Мирослава, не таясь, преодолела короткий коридор, а затем стала тихо спускаться по лестнице, по привычке не желая обращать на себя внимание. Она услышала, как работает ткацкий станок и решила, что её уход останется незамеченным.

— Как только начнёт темнеть — возвращайся! Не пристало девице шастать одной вечером, да и ужин к тому времени будет готов! — громко воскликнула Марта сквозь шум, не отрываясь от работы.

Мирослава вздрогнула от неожиданности. Усилием воли она проглотила комок в горле и послушно отозвалась:

— Хорошо, буду вовремя!

Затем стремительно выбежала за дверь, закрывая её хлопком. Только спустившись с крыльца, она смогла свободно вздохнуть и успокоиться. Обернувшись, она с недоумением задумалась, что же её так испугало. Через пару мгновений она поняла, что это горячее чувство в груди, которое не даёт легко заговорить или вздохнуть — не испуг, а сантименты. Это её реакция на заботу Марты. Прежде такое чувство у неё возникало лишь при общении с Анатом Даниловичем — с тех пор, как она стала его помощницей.

Ей удалось занять такую должность не сразу, а лишь по прошествии трёх лет. И то её нынешний статус был скорее случайностью или удачей, если в неё верить. Анат Данилович приметил её только из-за мундштука, с помощью которого она курила папиросы — до этого он свято был уверен в том, что у них работают одни мужчины.

И, несмотря на то что среди мужчин курящая женщина была не самым приятным субъектом, он поинтересовался кто она, чем у них занимается, затем осведомился о любимой марке папирос и разбирается ли она в крепких напитках, а после предложил должность своего помощника, так как: «Все те, кто работал на меня до этого — были теми, кто, либо хотел меня подсидеть, либо круглыми тупицами. Первое у тебя не выйдет — женщина во главе никому ещё, как минимум лет пять не нужна, если, конечно, чухонцы всерьёз не займутся этим вопросом, а со вторым мне может повезти — если ты даже большая дура, чем они, то хотя бы сумеешь принести мне правильные папиросы и напиток, чтобы это закурить и запить».

Тогда Мирослава думала, что происходящее вызвано удачей, которая ей также помогла устроиться в редакцию, но спустя время она со смущением осознала, что дело было в том, что Анат Данилович её попросту пожалел. Он взял над ней шефство, согрел грубоватой заботой, научил взаимодействовать с людьми, держаться с достоинством и раскрыл в ней лидерские качества, которые посоветовал придержать до поры до времени. У шефа были одни сыновья, которые уже давно выросли, а желание повоспитывать осталось, вдобавок ещё девчонку.

Через град ошибок и неудач Мирослава к сегодняшнему дню без лишней скромности стала достойным членом общества. В общем-то, она многим была обязана Анату Даниловичу, который не просто помог социализироваться, даже больше — он помог ей научиться жить настолько, насколько это вообще было возможно в её случае. До работы с ним она была далеко от пониманий общества, так как большую часть жизнь провела в приюте, а потом слонялась в одиночестве. Анат Данилович без преувеличений спас ей жизнь и вряд ли сам это понимал.

Прошло почти два года, и так как Мирославу всё ещё не уволили, а она помнила условия её найма, то это означало, что либо она всё-таки не дура, либо действительно знает толк в крепком алкоголе. Первый вариант был более предпочтительный, но шеф никогда бы в этом не признался. Но её это не так уж и волновало, ведь в сухом остатке главным для неё было — это продолжать работать в месте, где информационный поток ни на миг не умолкает, чтобы не упустить ни единого подозрительного слуха. Не упустить и оказаться в месте… подобном этому.

Мирослава потёрла участок кожи, где находилось сердце, прогоняя воспоминания и ощущения, и ненароком подумала, что в этом селе её может ожидать гораздо большее, чем ответы на её вопросы.

Перво-наперво она приняла решение посетить местную церковь. Её местонахождение ей сообщили две женщины, которых она с извинениями потревожила, когда вышла на длинную улицу. Они сначала оглядели её с недоумением, но затем поведали о наличии целых двух церквей. Одна работала в летнее время, была деревянной и находилась возле школы, а вторая — каменная открывалась в зимний сезон. Мирослава, подняв голову в нужном направлении, смогла разглядеть вдалеке колокола, которые украшали каменную церковь. Поблагодарив за помощь, она отправилась в другую сторону, где на небольшом холме, у перекрёстка трёх дорог должна была быть расположена деревянная церковь.

Двигаясь в нужном направлении, она обращала внимание, что мужчины и женщины одевались всё-таки в большей степени традиционно, но и до здешних мест веяние моды добралось. Мирослава, облачившаяся в единственную длинную тёмную юбку, не особо выделялась ею, зато привлекала внимание чёрным пиджаком с широкими плечами и мундштуком в руке. Пусть местные и не удивлялись туристам, но вряд ли каждый день они наблюдали посреди дороги спокойно курящую женщину в тёмном юбочном костюме и распущенными волосами. Мирослава нередко подумывала над тем, чтобы постричься, поддаваясь моде и практичности, но все никак не доходили руки.

Пока она курила и размышляла о своих дальнейших действиях, то даже немного смутилась оказанному вниманию — всё же в столице реже так открыто позволяли себе таращиться, но она все равно докурила папиросу до конца, вытерла салфеткой мундштук снаружи, ёршиком внутри, сложила сначала салфетку во внутренний карман, затем ёршик и мундштук в тубу из-под сигар и только потом пошла дальше.

Мирослава не любила горький запах табака, который стоял в редакции. Она предпочитала финские папиросы, они чем-то напоминали ей костры, которые жгли по осени. Когда Мирослава курила, то обычно размышляла о чем-то, и не раз удивлялось тому, как хорошо во время этого процесса думалось. Помимо протеста, смысл которого она вложила в эту пагубную привычку и лёгких мыслей, Мирославу также расслабляли эти медитативные действия, а в её положение это было чуть ли не жизненно необходимо. Ради этого она жертвовала своим здоровьем и всё планировала бросить, но тоже никак не доходили руки.

Пока шла, она продолжала разглядывать наряды женщин, одетых в льняные юбки или платья, низ которых плотно облегал бёдра, а дальше свободно спускался чуть ниже колен, окаймлённый яркой цветной полосой по подолу и каким-нибудь рисунком. Более молодые девушки наряжались в шелковые однотонные юбки, что Мирославе пришлось особенно по вкусу. Верхние рубашки без рукавов на талии были подвязаны тканевыми длинными поясами с кисточками на концах, которые свисали почти до земли. Мужчины преимущественно носили светлые полосатые штаны и разноцветные рубашки с более тонкими и короткими поясами. Своими разноцветными рубашками они хоть и выделялись, но всё же меркли перед женщинами, которые сверкали стеклянными бусами, крупными серьгами с перьями и браслетами, камни которых переливались радугой на солнце. На головах и в руках девушки носили шляпки, искусно украшенные вручную — в них была здравомыслящая необходимость, так как солнце в летнюю пору пекло нещадно, а женщины много времени проводили в полях или огородах.

Мирослава нашла образы жителей очень гармонично сочетающимися с природой вокруг и строениями, поэтому искренне любовалась, пока не добралась до своей цели.

Церковь ей понравилась. Она была тоже украшена, но не так ярко. Особенно выделялись ажурные росписи над арочным проходом внутрь. Она не была огорожена никакими заборами или стенами, поэтому все вокруг видели, кто становился посетителям храма Божьего. Народу возле церкви особенно не наблюдалось. Зато виднелся небольшой уютный садик с выложенной плиткой и дом, где жил священник. Чуть дальше стояло двухэтажное свежевыбеленное здание с клумбами под окнами, в котором угадывалась школа.

Перед входом в церковь Мирослава перекрестилась и стала медленно подниматься по немногочисленным ступенькам, давая себе возможность передумать. В её приходе был скрыт и умысел, и нужда. Но Мирослава желала бы, чтобы ею руководствовал только умысел, который заключался в том, чтобы продемонстрировать местным свою религиозность. Но, на самом деле, её также потянуло сюда чувство, которое она игнорировала все десять лет, будучи слишком гордой и задетой.

Она долгие годы упрямо не желала потакать своей привязанности. Ведь с тех пор, как в юности ей стало известно о «недуге», она считала, что высшие силы отказались от неё. Так говорили воспитательницы, когда она якобы из простого любопытства интересовалась о различиях между людьми и теми, кто был не абсолютно похож на них. Даже не за стремление, а просто за вопрос она отхватила пощёчину и грозные утверждения о том, что человек — идеальное творение Господа, и он не должен желать большего. Во время долгой и нудной лекции, которая последовала после, они также ненароком ответили на вопрос, который тревожил Мирославу. Они утверждали, что те люди, кто отличался — проклятые люди — это те, от кого отказался Бог. Она тогда рискнула уточнить: а что если этот человек — ребёнок? И ей даже ответили, не назначив наказания, что тогда его душа уже прибыла в мир испорченной и от таких детей нужно избавляться на благо всем живущим.

Сейчас Мирослава не была так уверена в их словах, как тогда, когда её любящее сердце разбилось от осознания, что единственный, кто мог её безусловно любить — привёл её в этот мир умирать. После побега из приюта она долгое время не была в церкви, обиженная и раздавленная. Она побывала там лишь перед приездом сюда и вот сейчас. Её вера уже не была такой прочной, и она больше не была единственной её связью с жизнью, но Мирослава всегда будет благодарна Ему за то, что она чувствовала Его любовь тогда, когда в этом отчаянно нуждалась, даже если это ощущение было ею выдумано.

Но позже у неё не было даже этого ощущения и ей пришлось добывать его самостоятельным трудом. Повзрослев и оглянувшись на людей вокруг, Мирослава осознала, что чтобы тебя любили и уважали, ты также должен относиться к себе. Была разница в редакции между теми людьми, кто робко скрёбся в дверь, желая быть услышанным, и теми, кто влетал внутрь, громко заявляя о своих правах — первых обычно слушала только Мирослава, а в том царстве, где она работала, её голос и мнение было равносильно дуновению лёгкого ветра — при желании его можно ощутить, но чаще всего он проносился мимо, никем не замеченный. Достаточно было того, что она вовремя приносила обед, сортировала документы и следила за новостями. Но такой расклад её устраивал: когда ты непримечателен для других, то они легче расстаются с информацией, благодаря которой она и прибыла сюда.

Она изменилась с тех пор, как только покинула приют. Она изменилась даже с тех пор, как переступила порог редакторской конторы. Ей больше не пятнадцать, а двадцать пять — жизнь длиною в десять лет в большом городе должна была хоть что-то значить.

С этими мыслями она стояла перед ликом святых, убеждая и себя, и их. Несмотря на внутренний голос пагубной гордости, она хотела доказать им, что не зря пришла в этот мир и до сих пор жива.

Мирослава вдыхала запах церковного масла и ладана, который сжигали на углях церковного кадила, и постепенно обретала душевное спокойствие. Глухие шаги, которые в тишине, нарушаемой лишь шипением горящих свеч, вознеслись к полукруглому потолку и сообщили ей о том, что она больше не одна в этом священном месте.

Она глубоко вздохнула и обернулась, чтобы взглянуть на того, кто явился вслед за ней. Неожиданно это оказался недовольный Мстислав, который несколько дико смотрелся на фоне свечей и изображений святых. Его волосы в отблеске огней отливали бурым оттенком, похожим на закатное сияние. Присутствие этого мужчины в церкви было подобному костру, разведённому посреди дома.

— Старожила церкви разнёс всем, что новенькая наведалась в церковь. Вы здесь уже два часа. Долго ещё? — негромко, отчего его низкий голос прозвучал несколько зловеще, спросил он.

Мирослава недоумённо нахмурилась, не понимая, как время смогло так быстро пролететь. Ей захотелось попенять Мстислава за то, что он ведёт неуместные разговоры в церкви, но вместо этого она вскинула бровь и полюбопытствовала:

— В вашем селе есть запрет на посещение церкви?

— Не следует вести такие разговоры здесь, — хмуро осадил он её, возмутив этим Мирославу. — Правила такого нет, но приезжие не ходят в нашу церковь. Тем лучше для них.

Он поднял свою лохматую голову к лику святых и на мгновение стал похож на обычного прихожанина. Но затем вновь опустил свой взгляд на Мирославу, и это ощущение пропало. Он развернулся, красноречиво сверкнув глазами напоследок, и пошёл к выходу.

— Почему? — потребовала она ответа, но двинулась за ним, решив продолжить расспрос на улице.

Перед тем как уйти, она вновь перекрестилась, и про себя поблагодарила за подаренное умиротворение.

Они вышли на залитый солнцем луг, провожаемые любопытным старожилом, выглянувшим из своей каморке. Мирослава проигнорировала его внимание, потому что была поглощена удивлением, которое охватило её при виде множества свободно пасущихся животных. Она остановилась, разглядывая чёрно-белые бока коров.

— Ты идёшь?

Мирослава, наконец, заметила, что Вяземский уже начал спускаться, но замер в ожидании нее.

— Куда? — спросила она, присоединяясь к спуску.

Он ничего не ответил, а просто пошёл дальше. Мирослава остолбенела, чувствуя неловкость и раздражённость, а затем неожиданно для себя рассмеялась. Мстиславу пришлось снова обернуться и обратить своё внимание на неё.

— Я сделаю вид, что мы перешли на «ты», как и положено, — сквозь смех сказала она, выставив на него указательный палец. — Но я не сдвинусь с места, пока ты не ответишь на мои вопросы.

Он некоторое время спокойно глядел на неё, затем подошёл ближе, но всё равно оставил между ними приличное расстояние и велел:

— Задавай, — подумал и подчеркнул следом. — А я задам свой.

Уже успокоившись, Мирослава лишь на миг задумалась и кивнула. Она оглянулась, заметила, что на них таращатся пастухи и прохожие, и зачем-то пробормотала:

— Прямо здесь?

— Не тушуйся, они же просто смотрят, — с внезапной добротой произнёс он, поощрительно кивая.

— Что ж, тогда почему ты сказал, что приезжим нельзя в вашу церковь? — вспомнив, как следует вести себя репортёру, требовательно поинтересовалась она.

Мстислав снова нахмурился, но ровным голосом ответил:

— Их желания могут сбыться, а селу это не принесёт добра.

Мирослава озадаченно кивнула.

— Теперь моя очередь, — с ноткой церемонности произнёс он, затем взглянул ей прямо в глаза и строго поинтересовался. — Ты куришь?

— Курю, — с лёгким вызовом улыбнулась она, даже не думая отпираться.

Мстислав в ответ скривился.

— Вот откуда этот запах жжёной травы, — задумчиво вынес вердикт он. — А духи у тебя с ароматом мокрой травы и ночи?

— Что? — непонимающе нахмурилась Мирослава, изрядно удивившись вопросу и отсутствию словесного порицания, хоть и было видно, что оно присутствует. — Я вообще не пользуюсь духами.

Её в ответ смерили внимательным взглядом, но всё же кивнули. Затем без лишних слов Мстислав продолжил движения. Мирослава улыбнулась его невозмутимости, пошла за ним, деловито любопытствуя:

— Куда ты меня собираешься отвести? И почему на меня так косятся, если туристы здесь не редкие гости?

— Оба эти вопросы связаны между собой. Убивают только туристов, оттого к тебе повышенное внимание. Нам необходимо в участок, чтобы ты занялась своей работой, а я не забивал голову тем, что ты сделаешь ещё не так.

— Я бы попросила! Всего лишь церковь посетила, — проворчала Мирослава.

Она то надеялась, что этим получит одобрение местных, а не недовольство. Вяземский обернулся на медленно бредущую Мирославу, вперил в неё свои тёмно-коричневые большие глаза и странно усмехнулся.

— У нас два трупа и ни намёка на убийцу. Может, поторопишься?

Почувствовав незнакомый прежде азарт, неудержимо захлестнувший её, она поспешно кивнула и пошла за своим провожатым, который вместо достопримечательностей вёл её к расследованию убийств. Прямо-таки мечта, а не жизнь для любого репортёра.

Глава 6. Новые знакомства

Пока Вяземский вёл репортёршу в участок, чтобы чем-нибудь занять, он никак не мог забыть обжигающее чувство, возникшее в желудке и поднявшееся каленым железом до горла, когда присланный Мартой мальчишка сообщил, что репортёрша ушла в неизвестном направлении. Почему-то он сразу подумал о худшем. У этой девицы слишком любопытный взгляд, из-за него она могла легко попасть в беду, а Мстислав вроде как взял за нее ответственность.

Он тогда прямо во время обсуждения дела рванул домой. Дом встретил его привычным стрекотанием ткацкой машинки и вопросом Марты:

— Мирослава, ты уже вернулась?

— Нет, — хрипло ответил Мстислав и снова вышел на улицу.

Проходящие мимо соседи разглядывали его с волнением — не к добру, когда глава общины слоняется в растрёпанных чувствах посреди дня в такое-то время. Мстислав перестал суетиться и выпрямился, приветственно кивая знакомым и молчаливо ругая себя. Репортёрша ведь могла пойти просто прогуляться, а он понёсся домой как угорелый. Но вспыхнувшее в груди подзабытое беспокойство заставило тело действовать быстрее, чем мозг.

Всё же стоило вернуться в участок, но заставить себя сдвинуться с места Мстислав не мог.

Он поправил задравшиеся рукава пыльника, привычно не ощущая дискомфорта от жары, как вдруг чуткий слух уловил диалог:

— Прямо в церковь! Она ведь на утреннем автобусе приехала, да? Волосы не прибраны, в странном пиджаке, выражение лица соответствует столичной штучке, но вера ей не чужда, а это о чём-то да говорит. — Убеждала подружек совсем молоденькая девица, которой только первое лето было позволено гулять с парнями.

— Грехи замаливать пошла, точно тебе говорю! В столице такое сплошь и рядом, — яростно воспротивилась вторая девушка, постарше, которой грозило ходить в девках до конца жизни, если не подобреет.

— А мне она показалась милой. Видели, как с нашим главой она спокойно ехала в повозке? Улыбалась, волосами встряхивала и по-доброму глядела. Не каждая ведь девица сладит с ним, — с улыбкой и громко произнесла третья и последняя девушка, на которую тут же шикнули подруги и оглянулись на застывшего посреди дороги Мстислава.

Девицы расположились под тенью берёз на травке и отлынивали от домашних дел, спрятавшись от родни.

— Не говори глупостей! Глава на такую даже и не взглянет, — грубо отрезала вторая.

— Ты так говоришь, потому что сама не прочь стать хозяйкой в его доме, — тихо и насмешливо укорила её первая подруга, заставив покраснеть.

Она хотела что-то ответить, но не смогла выдавить ни слова, лишь фыркнула и резко отвернулась от хихикающих подружек, хлестнув косой в воздухе, а затем охнула и широко раскрыла рот, увидев, что возле них стоит Мстислав.

— Доброго дня, — кивнул он в знак приветствия, ввергнув девиц в смущение. — Я слышал, что вы упоминали приезжую. Молодая девушка, в чёрном пиджаке с широкими плечами, юбке и рубашке, с распущенным тёмными волосами?

Мстислав не помнил имён этих девушек, зато хорошо знал их семьи. У первой — отец трудился на заводе вместе с другими членами семьи — родственников и детей у них было много, у второй — отец работал в городе у градоначальника, и она, кажется, была единственным ребенком, а с отцом третьей девушки Вяземский был знаком особенно хорошо — тот работал заместителем начальника участка и вызывал уважение своим обстоятельным подходом к любым, даже мелким делам. Именно его дочь, которая, кажется, была единственной девочкой среди троих братьев, быстрее всех справилась со смущением и неуверенно ответила:

— Старожила летней церкви разнёс два часа назад, что она явилась, как к себе домой и никак не уходит.

Вяземский почувствовал накрывшее его облегчение, которое зашевелилось в нём в тот же момент, как он услышал их диалог. Он медленно выдохнул. Девушки продолжали таращиться. Опомнившись, он неглубоко им поклонился и поблагодарил, а затем пошёл в сторону церкви. Эта репортёрша обещала быть той ещё неприятностью.

Двигаясь вместе с ней сейчас в участок и слушая её бесконечное щебетание, Мстислав убеждался в своём заключении всё больше и больше. Он не успевал уследить за потоком её мыслей: то она поражалась обложенным вокруг дома камням, то искусно вырезанным ажурным узорам на ставнях, то гулящем вокруг курицам и коровам, которые не боялись проезжающих, грохочущих телег и повозок. Она шла рядом, заложив руки за спиной, и всё вокруг комментировала, не давая Мстиславу сосредоточиться на деле и сбивая с мысли, но прервать её он не мог, так как не знал, как вежливо об этом сказать, а потом как-то привык.

— Я удивлена, что женщины отдыхают посреди дня, — поделилась она, остановившись возле отделившегося небольшого ручья от устья реки, текущего вдоль домов, и оглядывая сидящих вокруг женщин с корзинками. Те старательно пытались не глазеть на неё в ответ.

— Если есть время и дела могут обождать, почему бы немного не отдохнуть? Летом они обычно после утренних забот собираются возле реки, пока животные пасутся, что-то мастерят или вяжут, общаясь, — объяснил он ей, не зная почему замирая рядом. — Нашим женщинам часто приходилось оставаться дома одним, пока мужчины уезжали на заработки или на охоту. Как-то само собой вышло в итоге, что мы начали им уступать больше обычного. Но счастливая женщина в доме — залог его благополучия.

Пусть им необходимо было как можно скорее оказаться в участке, Мстислав дал репортёрше несколько лишних минут. Сам он давно не сидел на берегу даже ручья, не говоря уж об их озере или реке. Его ребята давно звали порыбачить для удовольствия, но ему было некогда — то дела общины, то со строительством железной дороги проблемы, то дома нужно сделать что-то хотя бы ради приличия, а то обычно Марта звала соседских сыновей. И так вышло, что в последний раз он держал удочку года два назад. Себе Мстислав мог признаться, что скучал по времени, когда можно было ни о чём не думать, погрузиться в созерцания и замереть вместе с миром вокруг. Наверное, именно это заставило его сейчас стоять на месте и вместе с репортёршей смотреть на журчащий и бьющийся об небольшие камни ручеёк.

— Я всегда любила воду, — зачарованно прошептала она, а потом внезапно вздрогнула и отпрянула.

Вяземский перевёл на неё взгляд, подметил суетящийся и испуганный вид и попытался поддержать разговор:

— Наши люди почитают воду почти так же, как лес. Вода — это не только источник питания. Ещё издревле считалось, что вода — это граница между мирами, между живыми и мёртвыми. С ней необходимо обращаться уважительно — не волновать перевёрнутыми лодками, не тревожить зря рыб, не умирать подле воды или в ней.

Она, не глядя на него, кивнула, давая понять, что услышала и с дрожью в голосе спросила:

— Может, пойдём?

Мстислав кивнул и возобновил движение к участку, который находился уже неподалёку, за поворотом. В их селе при желании и лишнем времени вообще до куда угодно можно добраться пешком. Краем глаза он наблюдал за молчаливой и ушедшей в себя репортёршей, размышляя, что её могло испугать. Это запоздалая реакция на него? На всякий случай Вяземский ускорил шаг, увеличивая между ними расстояние.

Возле входа в участок околачивался один из его ребят. Когда Раймо увидел, что Мстислав возвращается, то обрадовался, а, приметив, с кем, округлил глаза. Он был невысок для местных, зато крепок и надёжен, как никто. Мстиславу иногда казалось, что ему роль члена общины, несмотря на возраст, подходит сильнее большинства стариков, состоящих в ней не один десяток лет. Но так было не положено — Раймо мог посещать собрания, но не участвовать.

— Без лишних вопросов. Это репортёрша из столицы, присланная градоначальником для выяснения обстоятельств смерти туристов. Она будет присутствовать во время расследования. Это не обсуждается и не комментируется. Надеюсь, что тебе всё понятно и ты объяснишь все остальным, — проговорил Мстислав.

Раймо отлепил наконец взгляд от Мирославы и часто закивал, давая понять, что всё понял.

— А как же Ииро? — уточнил он с многозначительной улыбкой. — Он своего не упустит.

Вяземский закатил глаза.

— Тому я сам объясню.

— Прошу прощения за бесцеремонное вторжение в вашу беседу, но что означает фраза: «Он своего не упустит»? — с искренним любопытством спросила репортёрша, глядя на Раймо.

Тот с готовностью объяснил:

— Он считает, что ему пора привести хозяйку в дом.

— А я тут при чём? — вежливо улыбнулась она.

— Пусть вы уже не первой свежести, но всё же… — начал вдохновенно Раймо, но умолк, получив тяжёлой рукой по макушке.

Его ребята всем были хороши — талантливы, усердны, в меру послушны и умны, но каждый имел такой невозможный характер, что справляться с ними удавалось только Мстиславу. Оттого они и были все ещё одиноки, хотя пользовались популярностью девушек во всём округе, не говоря уж о соседних сёлах, входящих в общину. Раймо, который обладал талантом говорить и не думать, почесал место удара и устремил взор себе под ноги.

— Осознал, где был не прав? — уточнил Мстислав.

Тот медленно кивнул и поднял голову, чтобы, не глядя на репортёршу, сказать:

— Извините, госпожа. Со мной всегда так: мелю всякую чепуху. Вы, несмотря на возраст, очень красивая, прямо глаз не оторвать…

— Хватит, — устало оборвал его Вяземский, прикрыв глаза.

— Ничего страшного, — отозвалась репортёрша, привлекая к себе мужское внимание. — Я совершенно не задета, ведь по вашим меркам я — самая настоящая старая дева, поэтому инцидент не стоит внимание. — Она широко улыбнулась. — А за комплимент большое спасибо.

— Давайте внутрь, — приказал Мстислав, и Раймо тут же исчез в участке, следом за ним пошла репортёрша, но была остановлена осторожными словами. — Госпожа, дальше будет хуже. Моим парням чужда дисциплина. Может, не стоит вам влезать в это дело?

Мстислав старался говорить вежливо и честно. Она внимательно его выслушала, затем снова светло улыбнулась и произнесла:

— Давайте мы с вами дальше будем общаться также неофициально — вы вновь продемонстрировали мне свою доброту, и мне теперь ещё больше хочется подружиться. — Репортёрша подождала его реакции, но он не знал, что на это ответить, поэтому молчал, и ей пришлось продолжить. — А насчёт того, чтобы я не участвовала и речи быть не может. У меня есть долг и совсем мало времени. Мы должны расследовать с вами это дело за три дня и не более того, а теперь пойдёмте, нам пора приступать.

Она проговорила всё это воодушевленно и решительно, а затем уверенно вошла внутрь.

— Наверное, Марта права, и оберег мне необходим, — глядя ей вслед, пробормотал Мстислав и, смирившись, пошел следом.

***

Прежде всего глазам после палящего солнца следовало привыкнуть к более тёмному освещению. Мирослава замерла возле входа, приспосабливаясь. Внешнее убранство участка не сильно отличалось от внутреннего — те же холодные серые стены, пол в трещинах и гнетущее ощущение. Ей раньше не приходилось бывать в подобных местах, но в столице даже со стороны участки выглядели более… приятно. Здесь же совсем не хотелось находиться, и ей подумалось, что преступность в этом селе должна быть минимальной.

От входной двери шёл разветвляющий коридор, в середине которого находилась отгороженная перегородка, где сидел взрослый лысеющий мужчина в форме, которая была ему немного мала. Он шуршал газетой, но, расслышав шаги, поднял голову на улыбающуюся Мирославу, пару раз недоумённо моргнул, а потом заметил за её спиной Мстислава и поспешно вскочил на ноги, встав по стойке смирно.

— Шеф? — вопросительно произнёс он.

— Пекки, если что, я в кабинете, — не глядя на него, произнёс Мстислав, двинувшись направо от перегородки.

Мирослава же чуть задержалась, чтобы поздороваться со всё так же стоящим Пекки. Только когда она получила в ответ удивлённый кивок, то побежала следом за Мстиславом, который неожиданно оказался шефом.

— Ты начальник участка? — не удержалась она от вопроса.

— Нет, — сухо ответил он ей, остановившись возле деревянной тяжёлой двери с повешенным над ним оберегом в виде лошадиной подковы.

Коридор был тёмный и тупиковый, имеющий окно только в самом конце. В нём было четыре двери, похожие друг на друга. Мстислав остановился возле второй, но так и не зашёл. Мирослава стояла за его спиной в ожидании дальнейших действий.

— Я руковожу этим расследованием, — с тяжёлым вздохом произнёс он, не поворачиваясь. — Мы с моими ребятами члены общины, поэтому находимся всегда там, где в нас есть нужда.

— Кажется, я поняла, — протянула она, изрядно позабавленная тем, как Мстислав неохотно делился информацией о себе или о чём-либо вообще.

Тот дёрнул одним плечом и прежде чем зайти внутрь, пробормотал себе под нос:

— Это меня и пугает.

Она не успела никак отреагировать. Выглянув из-за его спины, Мирослава разглядела сразу четверых молодых мужчин, которые насмешливо и цепко уставились на них. В кабинете и без их присутствия, и мышке было не проскочить незамеченной, а после появления габаритного Вяземского, казалось, даже потолок стал ниже.

Мирослава, не иначе как от неожиданного пристального внимания, — она ведь не на работе, в самом деле! — аккуратно сделала шаг к Мстиславу и почти столкнулась с его плечом. Тот скосил на неё удивлённый взгляд, но ничего не сказал.

Мирослава в который раз порадовалась отсутствию комментариев — она вообще заметила, что он нередко поглядывает на неё поражённо или выжидательно, наверное, считая ненормальной. Но пока он ей этого не говорил, её всё устраивало.

Её тактическое отступление было воспринято мужчинами неоднозначно: один из них закашлялся, двое засмеялись, а последний закатил глаза.

— Так, — недобро протянул Вяземский, вынудив присутствующих замолчать. — Вижу, вы прохлаждаетесь. Может, вы раскрыли дело?

Мирослава бросила уважительный взгляд на мужчину — тон был подобран идеально, в лучших традициях тех, что использовал Анат Данилович.

— Вас же не было, — лениво протянул один из весельчаков — обладатель ярко-рыжей, почти ржавой шевелюры и хитрых узких глаз.

— Значит, вы ничего не можете сделать без пинка под зад, а как глазеть и пугать девушку так запросто и легко! — загрохотал Мстислав, и обстановка в кабинете сразу изменилась.

Мужчины до этого расположились полулежа на стульях повёрнутых в сторону к соседу. Их столы стояли в ряд по бокам от двери почти вплотную, открывая узкий проход между ними к пятому столу повыше, где наверняка обитал их шеф. И если на его столе царил порядок, то на столах других сотрудников участка были разбросаны исписанные бумаги, карандаши и даже тарелки с едой, а у одного валялись фантики и надкусанные шоколадные конфеты.

После восклицания Мстислава всё лишнее было стремительно убрано, и мужчины повскакивали на ноги и выпрямились. Мирослава только тогда заметила, что Мстислав был не единственным, кто носил кожу — двое из его людей были одеты в светлые кожаные куртки, а другие в более лёгкие тканевые накидки до бёдер с поясами и вышитыми символами, о значение которых она могла лишь догадываться. Но кое-что она точно знала: все пятеро мужчин вольно или невольно своим выбором верхней одежды выделялись среди остальных жителей, как и Мирослава, предпочитающая пиджак с широкими плечами.

— Что-то новое выяснили? Вещи убитых привезли из гостиницы? — в звенящей и тяжёлой тишине спросил Мстислав.

Коренастый Раймо был единственным, кто осмелился покачать головой.

— Плохо, — неожиданно спокойно отреагировало их начальство. — Если вы не способны нормально работать, то я верну вас семьям, которые уже давно околачиваются возле моего дома с просьбой о возвращении отпрысков. Работать пойдёте в поле или на завод в Петрозаводск. Или на каменоломню — я ведь не совсем уж самодур и выбью вам местечко! Будете снова добывать диабазу, если ваших мозгов хватает только на это. — Мужчины непроизвольно поморщились. — Слишком просто для вас? Могу предложить кое-что более нынче престижное: добывать малиновый кварцит для столичных. Видимо, вы только этого и хотите.

Мирослава в первый раз в жизни увидела, как мужчины стремительно бледнеют по мере чьей-то речи. Присутствующие выглядели подобно нашкодившим детям — пристыженные, но нахохливавшиеся, хотя при этом никто так и не рискнул произнести хоть слово. Ей стало даже как-то жаль их. Даже у Аната Даниловича были не такие жёсткие меры.

— Может, у господ есть какая-то причина? — неуверенно заговорила она.

Вяземский перевел на нее взгляд, и она ощутила, как плечи покрываются мурашками — в кабинете и так было прохладно из-за каменных стен, а после темного и холодного взора стало по-настоящему неуютно. Мирослава тут же поняла, почему у его подчиненных сделался такой затравленный вид и пожалела, что вообще рискнула подать голос.

Глава 7. Гордость

— Есть? — спросил он после продолжительного молчания, глядя все также на Мирославу.

— Не знаю, — выпалила она, а затем перевела взгляд на мужчин. — Господа, у вас есть причина?

Один из подчинённых Вяземского как будто только этого и ждал. Это был высокий и крупный мужчина с сероватыми волосами и бакенбардами, носивший кругловатые очки, которые ему совершенно не подходили. Он вскинул подбородок и с нотками высокомерия произнёс:

— Есть. Сразу после вашего ухода пришла вещунья и велела всем дождаться вас.

Мстислав молча просверлил взглядом говорившего, а затем уточнил:

— И вы сделали, как она велела?

— Как видишь, вож…

— Шеф, — строго перебил его Вяземский. — Обращайтесь ко мне так.

Мирослава с любопытством отследила недоумение на лицах мужчин, а затем понимание.

— Понял, шеф, — с едва уловимой насмешкой отозвался очкарик. — В прошлый раз ты ясно дал понять, что к ней надо относиться с большим почтением.

— Хорошо, — кивнул Мстислав, затем пошёл к своему столу. — Пригласите вещунью.

Раймо тут же рванул к двери. Мирослава посторонилась, пропуская его, но так и осталась стоять возле выхода, не зная, куда ей можно присесть. Словила себя на том, что ей все это напоминает работу.

В кабинете повисло неуютное молчание. Мужчины то и дело косились на неё, и от этого внимания ей хотелось провалиться сквозь бетонную плитку, но она продолжала стоять, вздёрнув подбородок, стараясь всем своим видом демонстрировать невозмутимость. Ей захотелось залезть во внутренний карман за портсигаром с папиросами, но всё же пришлось отринуть эту мысль.

— Шеф, кажется, ты нас не представил госпоже, — заговорил один из подчинённых — тот самый рыжий и даже по виду нагловатый.

Мстислав оторвался от своих бумаг и непонимающе уставился на Мирославу. Потом опомнился и поднялся на ноги.

— Госпожа репортёрша, посмевший подать голос — это Ииро, которому я оторву уши, если он позволит с вами чего-то лишнего, — спокойно представил он рыжего мужчину в первом ряду слева от него.

— Шеф, не пугайте мою будущую жену, — пожурил его Ииро, сверкая обаятельной улыбкой.

Мирослава холодно на него взглянула, тут же обретя душевное равновесие. Она и прежде не позволяла мужчинам подобные вольности и не планировала делать этого и впредь. Она ожидала, что в селе нравы будут достаточно строгие, но, кажется, везде есть исключения.

— Ты меня услышал, а если нет, то я тебе лично потом повторю, — усталым голосом подчеркнул Мстислав.

Ииро с готовностью кивнул, но пронять его было решительно невозможно — он продолжал стрелять глазками в сторону Мирославы, изворачиваясь так, чтобы не мешал сидящий перед ним сосед.

— По мою правую руку сидит Раймо, ты с ним уже познакомилась. За ним идёт Эрно, — продолжил представлять Вяземский, указывая на мужчину в очках — он поздоровался кивком головы. — А рядом с ним Линнель. И сильно не удивляйся такому выбору имён — родители нарекают детей особенными финскими именами со смыслом, чтобы подарить им желаемую судьбу. Обычно чужакам мы не называем своих личных имён, но раз я назвал, то и их скрывать не вижу смысла. — Мстислав спокойно пожал плечами, как бы говоря, что ничего не поделаешь.

Линнель широко и, как показалось Мирославе, ободряюще улыбнулся, и она не смогла удержаться от ответной улыбки. Он ей показался самым безобидным из всех и выглядел несколько неуместно в подобной компании — тоже высокий, как и Эрно, но гораздо более худой и изящный. Она подумала, что Линнель был один из самых красивых мужчин, которых она когда-либо видела.

— Рада со всеми познакомиться. Надеюсь, что наше сотрудничество будет приятным, — произнесла она, радуясь отсутствию дрожи в голосе.

Ответить ей не успели, распахнулась входная дверь в кабинет, и все взгляды устремились на вошедшую вещунью.

Мирослава ожидала, что это будет женщина в возрасте, но перед ней предстала девушка лет на пять старше её само́й. Выглядела она, как и большинство местных, которых Мирослава видела на улице: в длинном платье, с подвязанным на талии поясом с длинной ниточкой и прибранными в причёску двумя косами, но все же расшитые по подолу платья нити казались ярче, волосы гуще и непослушнее, взгляд пронзительнее и свирепее. А зазвучавший голос был увереннее и громче, чем положено, и вся она была заметной и как будто непокорной.

Мирославе она сразу понравилась.

— Мстислав, славно, что ты так хорошо перевоспитал своих мальчиков — они стали очень послушными, — довольно промурлыкала вещунья грудным голосом.

Все, кроме Раймо и Вяземского, поморщились и сжали челюсти, недовольно глядя на женщину. Та ответила весёлым, утробным смехом. Мирослава уставилась на неё ещё пристальнее. Как-то не так она представляла себе деревенскую вещунью.

— О, вот и ты, — обратилась она внезапно к ней, подступая ближе и хватая за руку. — Ты-то и была нужна.

Вещунья произнесла последнюю фразу тихо и вкрадчиво, пристально вглядываясь в глаза Мирославе. Она в ответ столь же внимательно изучала женщину, ради которой, возможно, и проделала весь этот долгий путь.

— Моё имя Ингрид. Я деревенская вещунья, но не путай меня со священником или этим дряхлым колдуном — я не общаюсь ни с высшими силами, ни с мёртвыми. Я лишь иногда предсказываю будущее или вижу прошлое, — томным голосом проговорила она.

— Приятно познакомиться, госпожа. Меня зовут Мирослава, я репортёр из столицы и прибыла сюда, чтобы разузнать…

— Да-да-да, — перебила её Ингрид. — Я знаю, что ты скажешь: эту сцену я видела вчера во сне.

В кабинете повисла выжидательная тишина.

— Может, ты видела что-то ещё, вещунья? — вежливо поинтересовался Мстислав.

— Да, — с улыбкой обернулась она, так и не отпуская руки Мирославы. — Скоро вам сообщат ещё об одном убийстве, но я собрала вас всех здесь не для этого.

— Что может быть важнее жизни людей? — возмутился Ииро, встревая в беседу и поднимаясь на ноги. — Шеф, сколько можно слушать эту сумасшедшую? Почему она раньше не сказала о том, что произойдёт убийство?

Мирослава почему-то ожидала, что тот осадит Ииро, но он промолчал и мрачным взглядом уставился на вещунью. Та совсем не выглядела задетой.

— Мальчик мой, — ласково начала она, обращаясь к Ииро. — Повторяю специально для тебя: чем дальше ты пытаешься убежать от предначертанного, тем быстрее его достигаешь. Я не сопротивляюсь своим видениям, потому что я их проводник в этом мире. То что ко мне приходит — я несу народу. Знание не даёт мне право препятствовать или менять то, чему суждено сбыться. На всё ваша воля.

— Почему ты тогда раньше нам не сказала? — грубо повторил вопрос Ииро, не выглядя убеждённым, скорее ещё более рассерженным.

— Потому что видение об убийстве пришло ко мне не ночью, а лишь час назад. Я сразу пришла к вам, хоть и знала, что уже поздно — его свершили ещё утром, — размеренно ответила она.

Ииро громко чертыхнулся, и только тогда Мстислав велел ему:

— Довольно. Вещунья, если мы узнаем об этом совсем скоро, то зачем ты тогда пришла?

Ингрид довольно улыбнулась. Она стиснула ладонь Мирославы ещё сильнее, до боли и произнесла:

— Правильные вопросы задаёшь, вожак. Я пришла, чтобы сказать: возьми её с собой. Это поможет.

Вяземский нахмурился.

— Куда её взять? — с нажимом спросил он.

— К убитой в лес, — невозмутимо ответила вещунья.

Мирослава вдруг подумала, что она над ними нарочно так изощрённо издевается по каким-то причинам. Если она знала о том, где найти труп, то почему не сказала сразу, как пришла?

— Что за привычка у тебя информацию по кусочкам выдавать? — резковато бросил Мстислав, а затем продолжил, невольно повышая голос. — И ты предлагаешь мне взять девушку поглядеть на убитую женщину, чтобы что? Проверить нервы или крепость желудка? В таких местах нечего делать женщинам. Хватает того, что им сейчас позволено встревать в расследования.

Подчинённые тут же согласно закивали после слов своего шефа. Мирослава же ощутила себя так, словно тонет, как когда-то. Вначале ей показалось, что Вяземский не относится к числу консерваторов, считающих, что место женщины в доме, но, по-видимому, она ошиблась.

Она забрала свою руку у вещуньи и, несмотря на испытываемое унижение, подала голос:

— Господин Вяземский, пожалуй, я соглашусь с госпожой Ингрид и отправлюсь с вами на место преступление.

Он с искренним непониманием уставился на неё, растеряв неудовольствие.

— Зачем?

— Это не обсуждается, — твёрдо отчеканила она, независимо вздёргивая подбородок. — Вы сами сказали, что мне разрешено участвовать в расследовании, и ничего не говорили о том, что место преступления под запретом.

— Я ведь считал, что ты будешь читать лишь наши рапорты…

Он был бесцеремонно перебит посреди фразы. Дверь снова распахнулась, показался сосредоточенный Пекки с немолодым мужчиной, держащим корзинку в дрожащих руках.

— Обнаружено ещё одно тело, — печально сообщил Пекки. — На поляне. Грибник нашёл убитую.

Присутствующие тут же изменились в лице и, посерьёзнев и собравшись, обернулись к шефу. Тот уверенно принялся раздавать приказы:

— Раймо, расположитесь с Пигом здесь и допроси его. Тщательно, но сильно не дави. Потом сразу к нам. Ииро, отыщи повозку.

— И снова повезём труп в повозке? — поморщился Ииро.

— Как только градоначальник раскошелится, то мы приобретём что-то посолиднее, а пока делай, а не стони, — отрезал Мстислав.

Двое его людей тут же стали выполнять распоряжения, пока он сам вместе с Эрно начал собираться. Линнель уточнял у грибника место преступления. Мирослава почти не удивлялась тому, что Вяземский знает грибника по имени. Хотя в столице такое представить было непросто.

Когда мужчины проследовали к выходу, она сочла уместным последовать за ними, но была остановлена строгим и бескомпромиссным:

— Нет. Пока я главный в этом деле — женщина не будет смотреть на трупы.

Мстислав произнёс это, обернувшись через плечо и глядя прямо ей в глаза. Та встретила его взгляд с вызывающим выражением лица и скрещенными руками на груди. Но отвечать ничего отвечать и лишь поджала губы. Какой был смысл спорить и портить отношения? Это всегда успеется. Она ожидала увидеть злорадства на лице Эрно, но тот казался невозмутимым и даже не смотрел на неё. На Линнеля, который с сочувствием ей улыбался, уже она сама не нашла в себе сил взглянуть.

— Снова ты делаешь всё наперекор, — негромко произнесла стоящая рядом вещунья. — Хоть бы тотем начал носить. Или тебе мало проблем?

Вяземский поморщился.

— Начну, — буркнул он и вышел из кабинета.

Мирослава только после слов вещуньи обратила внимание на то, что у служащих под началом Вяземского на шее висят верёвочки с изображением какого-то животного вырезанного из дерева. Она успела разглядеть у Эрно волка, а у Линнеля птицу, похожую на журавля.

А подойдя к другим ребятам, чтобы попрощаться, увидела у Ииро лису, а у Раймо бурундука. Ей стало интересно, какой смысл в себе кроет выбранное животное лично для каждого. Схожесть характера или на кого хотелось стать похожим? Но спрашивать она, конечно же, не стала. Она вообще ничего не говорила, кроме слов прощания, так как боялась, что голос её подведёт. Она пыталась не показывать, как задета словами Вяземского.

Уже у выхода Ингрид остановила её тихим:

— Не сдавайся.

Мирослава обернулась через плечо, но та не смотрела на неё. Возможно даже, что ей это послышалось. Как бы то ни было, сдаваться она не собиралась. У неё есть только три дня, включая этот, чтобы разобраться с тем, зачем она прибыла сюда. Она даже не собиралась тратить время на расследования, лишь сделать вид, но уверенность, с которой Вяземский рассуждал о том, что женщине нечего делать на месте преступления, ни на шутку её задела. Чеканя шаг по направлению к лесу, она думала лишь о том, что обязана доказать им, что женщина способна не только без страха смотреть на труп, но и расследовать убийства. У неё обязательно должно хватить времени на то, чтобы узнать правду, за которой она приехала и разобраться с этим делом.

***

Перед тем как последовать за мужчинами, Мирослава оставила в участке свой пиджак и портсигар с мундштуком, чтобы не бояться испортить первый и потерять второй. Тогда ей это показалось разумным, но сейчас она уже жалела об этом: без пиджака она чувствовала себя лишенной без брони, а без папирос ей хуже думалось. Но всё же пришлось смириться.

Мирослава ориентировалась на местности неидеально, но кое в чём она научилась разбираться с тех пор, как её «недуг» начал выталкивать её из постели перед пятнадцатым днём рождением.

После побега из приюта её ночные прогулки так и не закончились, но, несмотря на наличие каналов в столице, она сначала стала просыпаться в уединённых тупиковых закоулках, пока жила в разных коммуналках, а потом, переехав ближе к окраине — в небольшом лесу, который стелился вдоль дороги. Мирослава смогла сообразить, что ночью она предпочитает проводить время в местах, где меньше людских глаз, потому и переехала. Пусть даже оттуда добираться до работы нужно было больше часа, за это стремление к уединению она была благодарна своему «недугу», а то иначе жизнь в Петрограде у неё была бы тяжелее.

И так, с тех пор как она сбежала из приюта, заглушив голос совести и прихватив из кабинета директора кое-какие деньги со своими документами, ей и без того приходилось туго. Повезло, что из-за высокого роста ей верили, что она уже совершеннолетняя, поэтому удавалось кое-где работать и снимать комнату в самом начале своей вынужденной взрослой жизни. Тяжело было устроиться куда-то без образования, но она старалась восполнять пробелы в общественной библиотеке. И ей всё-таки удалось попасть на работу в редакционную контору и даже дослужиться до помощницы начальства.

Она знала, что Анат Данилович не просто так ненароком упоминает о вечерних занятиях — он желал, чтобы она стала редакторам, но за годы Мирослава так и не смогла воспылать чувствами к этой профессии, и шефу пришлось уступить.

Она никогда не метила на должность редактора, так как считала, что не обладает необходимыми качествами. Но волей-неволей ей пришлось примерить эту роль прибыв сюда. Провернуть это не стоило особых трудов, хоть и ей пришлось обрести в процессе пару седых прядей.

После того как она услышала о таинственных убийствах в селе, то сочла это своим единственным шансом и стала продумывать сначала варианты того, как ей отправиться вместе с Карлом. Но почти сразу ей пришлось отмести эту затею, так как в такой компании было бы непросто куда-то отлучаться, а без этого она бы не смогла совершить то, ради чего она так рвалась в это село.

Тогда Мирославе не оставалось ничего другого, кроме как обманом отослать Карла в другом направлении. Это было не так уж и сложно провернуть, как ни странно. Шеф, как и всегда, дал ей денег, чтобы она купила билет на поезд. Карл был не самым приятным человеком, оттого Мирослава почти без угрызений совести приобрела ему билет в Сибирь. Дорога обещала быть дальней, и это давало ей кое-какое время, но она понимала, что не очень большое. Карл, несмотря на то что по виду был не обременён интеллектом, мог сообразить, что едет к назначенному месту слишком долго и где-нибудь на вокзале послать срочную телеграмму в контору. Тогда шеф попытается вызвать страшно, а главное, вовремя заболевшую Мирославу для разъяснений, но так как её нет дома, на некоторое время впадёт в непонимание происходящего. Поэтому она дала себе три дня, а если Карл счастливо доберётся до Сибири, ни о чём не подозревая, то ещё больше, но сильно Мирослава этим себя не обнадёживала.

Она не жалела об авантюре, которая наверняка будет стоить ей работы. Обидно было бы лишиться источника постоянного дохода, учитывая, что в отличие от Карла, растраты на дорогу она взяла на себя. И, конечно, она не хотела огорчать шефа, но… куда важнее было попробовать разобраться в происходящем с ней. Это стоило всего.

Мирослава полагала, что в селе, находящемся на отшибе мира и полном сказочных легенд, где поклонялись не только тем же высшим силам, а ещё и разным духам, мнение насчёт людей, подобных Мирославе, будет отличаться от столичного и приютского.

В конце концов, тут даже есть вещунья, к которой, несмотря на её поведение, даже прислушиваются! Это давало надежду на то, что вещунья или местный колдун смогут помочь.

Но у Мирославы было также непомерное любопытство и сочувствие к убитым. А ещё гордость, которую подстегнул Вяземский. Поэтому вместо того, чтобы аккуратно втираться в доверие к проводникам высших сил, она решила для начала всё-таки испытать себя и взглянуть на труп.

Глава 8. Уверенность

Когда она оказалась неподалёку от места преступления, то поздравила себя, что ей удалось не заблудиться, но в остальном радоваться было нечему. На мгновение ей даже захотелось согласиться со словами Вяземского и признать, что женщине не место возле трупа, но это лишь на мгновение. Потом она увидела сероватое лицо Линнеля, который никак не мог задержать взгляд на убитой, и почувствовала себе увереннее. Но вспомнив, где находится, устыдилась.

Мирослава стояла в кустах, которые цеплялись за ткань одежды, в отдалении от убитой и собравшихся вокруг неё мужчин. Говорили они негромко, и ей с трудом удавалось разобрать слова. Но видно было хорошо.

Она никак не могла понять — кому в таком мирном месте необходимо было совершать подобное? Она знала о двух трупах: мужчине и женщине. Но и третья жертва не заставила себя ждать.

Внезапно Мирославу осенило и её внутренности словно скрутило толстым канатом. Она узнала зелёное платье и светлые волосы. Это была та самая девушка с фотоаппаратом, с которой она уехала сначала в поезде, а потом и в автобусе. Мирославу пронзило острое, подобно наточенным когтям, чувство сожаления, как будто они были не обычными попутчиками, а друзьями.

Пошла вторая неделя с момента совершения первого убийства, и насколько она поняла, добиться каких-то итогов у Вяземского не получалось. Это было понятно даже по его хмурому выражению лица во время разговора с Эрно. Линнель был от них в паре шагов, разглядывал что-то в траве и морщился.

— Почему тело снова перетащили в лес? Может в этом есть какой-то тайный смысл или это послание хозяину леса? Или чтобы сбить нас со следа? — чётко и медленно проговаривал Вяземский вопросы, осматривая убитую. Ответа он не ждал, лишь пытался упорядочить собственные мысли. — Тела находят в лесу, но с каждым разом становится все более очевидно то, что убивали их не здесь: никаких следов вокруг тела, борьбы и самое неприятное — чужого человеческого запаха. У нас третий мокрый труп в лесу, от которого несёт лишь озером... В этом нет никакого смысла.

— Есть ли какая-то связь между убитыми? — задумчиво добавил Линнель, ползком двигаясь вокруг тела. — Раймо утверждает, что да, но мне так не кажется. Что-то не сходится.

— Не сходится? — мрачным тоном поинтересовался Эрно. — После трёх трупов и ни единой версии? Неужели?

— Если послушать тебя, так версия у нас есть, — с сарказмом бросил тот.

— Если бы меня ещё слушали, — фыркнул Эрно, полностью поворачиваясь к Линнелю и с удовольствием пускаясь в дискуссию. — И я почти уверен, что связи между убитыми нет. Только то, что они туристы, а это значит…

— Вы не видели ничего подозрительного с утра во время обхода? — оборвал его Мстислав.

— Нет, — поднял голову Линнель, который все так же находился на карачках. — Была наша с Раймо очередь. Никаких следов, шума или посторонних запахов. Почти как сейчас.

Вяземский хмурился с каждым произнесённым словом всё сильнее.

— Зачем ты-то ползаешь? — вспылил Эрно, всё так же обращаясь к Линнелю. — У тебя нюх никакой!

— Зато зрение получше твоего, — надменно парировал тот, поднимаясь с колен и отряхивая штанины. — Никаких следов борьбы или крови. Задушили её не здесь, а только аккуратно положили. Как и остальных. Даже трава вокруг тела не примята. Как это возможно?

— Какой ты специалист…

— А ты что скажешь? — обратился Вяземский к Эрно, вновь обрывая его на полуслове.

Тот вместо ожидаемого раздражения сразу успокоился, выпрямился и, поправив очки, отрапортовал:

— Одежда до сих пор кое-где влажная, но дождя не было ни ночью, ни утром. Если с первыми двумя убитыми это явление можно было списать на плохую погоду, проигнорировав запах озера, то здесь всё не так просто. Дождя ведь не было. Ощущение, что перед смертью убийца искупал девушку, потом задушил и притащил в лес. Это всё странно. Никакой жестокости на теле жертв, лишь нечёткие следы пальцев на шеи. Для них это быстрая и безболезненная смерть. Но почему он их не топит? — обратился с непониманием он к Мстиславу.

— Потому что мы чего-то не понимаем, — откликнулся тот негромко. — Чего-то, что является в этом деле очень важным.

Помолчав, Мстислав снова посмотрел на Эрно и сказал:

— Продолжай. Я же вижу, что тебе не терпится.

Тот только этого как будто ждал и выпалил:

— Может, мы, наконец, послушаем меня и обратим внимание на то, что это каждый раз турист?

— Эрно, я знаю о твоей нелюбви к туристам и о нелюбви большинства. А ты знаешь, в чём заключается проблема для общины и всех нас? Вы не скрываетесь, и об этом осведомлен даже градоначальник. Но ты прав — пора обратить на это ещё более пристальное внимание. Но у меня на примете ярые ненавистники столичных — это члены общины и старики. Всех мы уже допрашивали. Они своё отношение не скрывали, но как будто не могли это сделать. Я их всех знаю лично. Какие тут могут быть подозрения? Но и так продолжаться больше не может.

Вяземский говорил с нажимом и тяжестью, а, замолчав, устало провёл по лицу рукой. Эрно открыл рот, но Мстислав не дал ему заговорить:

— Знаю, что ты скажешь. Если мне не нравится версия с тем, что община убивает чужаков, то у нас есть отличная подозреваемая, любящая бродить по лесу, и которая сама по себе довольно подозрительна. Только вот Александра не любит местных и больше всего мужиков. Почему после первого убитого она перешла на девушек?

— Может, догадалась, что если будет избавляться только от мужчин, то вызовет подозрения? — тут же предположил Эрно.

— Почему тогда туристы? Она их даже не знает. Какой мотив?

— Я и не думаю, что у неё есть мотив, — признался он. — Она просто съехала с катушек, ведя отшельнический образ жизни.

Мстислав громко и протяжно выдохнул.

— Может это и не так, — быстро исправился Эрно, сверкнув глазами в сторону потешающегося Линнеля. — Но допросить её снова лишним не будет. Вдруг она и этой ночью… гуляла на свежем воздухе.

— Мы с ней буквально только что разговаривали, и она не казалась хоть сколько-то взволнованной. Лучше поспрашивать о том, не видел ли ее кто, — сказал Мстислав, а затем с нотками мечтательности протянул. — Засадить бы всех недовольных, и дело с концом.

— Тогда и Эрно под замок нужно определить, — натянуто усмехнулся Линнель.

— А тебе рот зашить, цветочек, — огрызнулся Эрно, а затем показательно обратился к Мстиславу, игнорируя скривившегося при обращении Линнеля. — Что делаем дальше?

— Необходимо сходить к озеру и всё там осмотреть. Вдруг убийца плохо замёл следы на этот раз? Мне сегодня нежелательно — не хватало ещё неприятностей. Поэтому, Эрно, это на тебе, — твёрдо произнёс он, возвращая внимание телу. — А мне нужно на кладбище. Что-то мне всё не даёт там покоя. По пути прихвачу Раймо. Линнель, ты останешься здесь и дождёшься Ииро.

Тот так и не смог заставить себя за всё время разговора одарить ещё одним взглядом тело, поэтому Мирослава не удивилась последовавшему вопросу, заданному жалобным тоном:

— А может наоборот?

Вяземский ничего на это не ответил, с озадаченным выражением лица зачем-то отступая к деревьям за своей спиной. Сквозь них пробивались лучи заходящего солнца, и Мирослава засмотрелась на почти красные волосы мужчины.

В это время Эрно не смог оставить без ответа вопрос Линнеля и широко ему улыбнулся, с силой похлопав по узкой спине.

— Держись, цветочек! Что, если всё-таки тебе придётся занять место в общине? Когда на охоту будешь ходить, то тоже бледнеть при мёртвых животных будешь?

Линнель раздражённо сбросил руку Эрно и сверкнул глазами.

— Всяко лучше, чем отпугивать своим видам всех девиц.

— Плевал я на них. Куда важнее быть полезным вожаку, — с вызовом отозвался он, — А твоё место легко могла бы занять эта репортёрша, может, даже оказалось бы, что у неё покрепче нервы.

— Конечно! — огрызнулся Линнель. — И прекрати уже называть меня…

Но он прервался, заметив стремительное и напряжённое возвращение Вяземского.

Тот прошёл мимо них, с мрачным выражением лица двигаясь к другому краю поляну, где пряталась Мирослава. Она почувствовала, как сердце нервно заколотилось, и поняла, что он как-то узнал о её присутствие.

Мгновение поколебавшись, она всё-таки развернулась и припустила в другую сторону от тропинки, по которой пришла. Ей подумалось, что затеряться в глубине леса будет легче, чем на открытой местности среди домов.

Она не до конца понимала, чем руководствовалась, срываясь с места, вместо того, чтобы встретиться лицом к лицу с Мстиславом. Она успокаивала себя, пока бежала, что он ничего ей не сделал бы, даже если бы поймал. Но отчего-то Мирослава всё равно не могла избавиться от чувства, что её преследует дикий зверь, жаждущий поквитаться.

Она старалась не зацепиться за торчащие корни, оттого бежала медленнее необходимого и затылком ощущала чужое злое дыхание. Мирослава пару раз обернулась, но никого не увидела, хоть и всем естеством чувствовала, что её преследуют. Она болезненно морщилась, когда в очередной раз её ударили тонкие ветки деревьев, словно желавшие прогнать её прочь. Свернув к более редким, старым и толстым деревьям, где под ногами была уже не трава, а засохшая земля, Мирослава обрадовалась, посчитав, что так бежать будет удобнее, но ошиблась.

Спустя несколько напряжённых ударов сердца, она ощутила предсказывающий вопль внутреннего голоса и попыталась остановиться, но слишком поздно. Её нога обо что-то запнулась и подвернулась. Тело понеслось вперёд и, почувствовав под ногами пустоту, Мирослава поняла, что оказалась на краю оврага, и вместе с громким криком она покатилась кубарем по мокрой, глиняной земле, всасывающей в себя каждый её кувырок. Под толстыми кронами деревьев и густыми, раскидистыми кустарниками, солнце ещё не высушило землю, да и вряд ли бы существенно изменило влажность в низине, поэтому Мирослава приземлилась в густую лужу. Это помогло смягчить удар, но всё равно он вышиб из её груди воздух. Ей потребовалось время, чтобы отдышаться и прогнать тошноту, морщась от боли и налипшей грязи. Когда в голове перестало звенеть и появилась возможность расслышать свои мысли, она посмела даже понадеяться, что ничего себе не сломала.

Там, где она оказалась, было тихо. Но эта тишина была не умиротворяющей, а напряжённой. Мирослава огляделась вокруг, но ничего, кроме грязи, кустарников и корней деревьев, которые сумели прорости глубже остальных и сейчас пробивались сквозь почву, не увидела. Рядом валялась груда старых камней, и Мирослава невольно поблагодарила высшие силы, что приземлилась не на них. Она догадалась, где оказалась — помимо большого озера, которое отделялось несколькими ручьями, в этих краях встречались многочисленные лесные озёра — ламбушки, которые могли быть большими и маленькими, спрятанными глубоко в лесу или на его окраине. Там даже водилась рыба, которую туристы почитали за удачу поймать. Городские считали, что рыбачить в больших водоёмах может каждый, а вот в ламбушках — совсем другое дело. Время неслось неудержимо, мир менялся, а люди никак не могли утратить азарта погони и соперничества. Наверняка именно из-за неудачного падения Мирославу потянуло задуматься о таком. Отбросив философские мысли, она попыталась приподняться, чтобы дольше не сидеть в холодной и склизкой жиже. Ей повезло, что она приземлилась в мёртвое озерцо, а не твёрдую землю, иначе травмы были бы обеспечены.

Поднявшись на ноги, она подняла голову и оценила, что добираться наверх по скользкому, покатому, хоть и невысокому, уклону будет непросто. Но потом Мирослава подметила удобно и крепко торчащие корни и ободрилась, решив, что наверняка справится. Оставалось только оценить своё состояние. Она осторожно покрутила шеей и пару раз наклонилась в разные стороны, прислушиваясь к себе. Не считая того, что она успела изрядно испачкаться, испортив и намочив одежду, а также немного подмёрзнуть, всё остальное было в порядке. Накатило облегчение от осознания того, что пиджак с портсигаром она все же оставила в участке.

Мирослава резко вскинула голову, когда расслышала быстрые шаги над оврагом, а затем знакомый голос:

— Вы там живы?

— Надеюсь, что да, иначе он обратится к колдуну, чтобы тот оживил её, а затем сам убьёт. В этой столице все чокнутые!

— Помолчи уже!

Неожиданно для самой себя Мирослава громко рассмеялась. Голоса сверху притихли.

— Сошла с ума? — громко и довольно поинтересовался Эрно.

Мирослава отозвалась с невероятным облегчением:

— Кто знает! У вас здесь всё может произойти! Но наверное, да, если я так рада слышать твой голос, Эрно!

Линнель, голос которого Мирослава услышала первым, расхохотался, а затем, судя по звукам, похлопал Эрно по спине.

— Радуйся! Хоть одна девица тебе рада.

— Заткнись, — раздражённо бросил тот, а затем перевёл тему. — Вам нужна помощь или так и будете упражняться в остроумии?

— Никогда прежде за собой не замечала этой черты характера. — Она снова рассмеялась, но на этот раз почти восторженно. — Наверное, в голове что-то всё-таки помутилось.

— Госпожа, не переживайте, мы сейчас спустимся! — попытался успокоить её Линнель. — Ничего не бойтесь!

Мирослава заозиралась вокруг. Затем с искренним удивлением уточнила:

— Чего здесь бояться? В моем случае, если только простуды. Иммунитет слабый, — призналась она и как будто в подтверждении своих слов оглушительно чихнула, а потом её осенило. — А ваш шеф не с вами?

— Почему в её голосе только теперь звучит настороженность и испуг? — негромко поинтересовался Линнель.

— Она ненормальная, — уверенно отчеканил Эрно, чтобы после нарочито любезно ответить Мирославе. — Нет, его в другую сторону от вас отправил блуждать по лесу хозяин… — Тут он поперхнулся и мгновенно исправился. — Ему нужно от вас отдохнуть, и он отправил нас.

— Это хорошо, — миролюбиво произнесла Мирослава, сделав вид, что не заметила оговорки.

— Мы спускаемся! — ободряющим тоном предупредил Линнель.

Мирослава стала терпеливо ждать своих спасителей, но пока те спускались, она решила не тратить время даром и попробовать оттереть лицо. Попыталась найти чистый клочок ткани на себе, но потерпела неудачу. Вокруг не было листьев, которые смогли бы ей помочь, поэтому пришлось смириться со своим видом и смирено ждать помощи.

— Ничего не повредили? — уточнил Линнель, грациозно приземлившись перед Мирославой на почти сухую поверхность, и стал внимательно её разглядывать.

Она невольно позавидовала тому, что он в отличие от неё почти не испачкался, да и спустился без труда.

— Достоинство? — весело предположила Мирослава. — Я в овраге посреди леса с двумя мужчинами — звучит так, как будто, чтобы отмыться от этого позора мне необходимо вернуться в приют и всю оставшуюся жизнь простоять на коленях.

— Вы жили в приюте? — переспросил Эрно, поправляя покосившиеся от его спуска нелепые очки.

— Какое-то время, — подтвердила она, отвлекаясь от представлений об Эрно в очках с более тонкой оправой. — Если бы старшая воспитательница увидела меня сейчас, то сказала бы, что высшие силы навсегда отвернулись от меня.

— Чему вы так довольны? — полюбопытствовал Линнель, наклонив голову набок, подобно птице.

— Тому, что несмотря на падение, я выжила и не пострадала, — как само собой разумеющееся ответила она. — И тому, что не заблудилась в лесу.

— Вы именно заблудилась, а мы вас нашли, — бюрократическим тоном вставил Эрно, но Мирослава его проигнорировала, и это показалось ей довольно приятным занятием. Теперь она поняла Вяземского, который только этим и занимался сегодня.

— Значит, я ещё для чего-то нужна миру и вам, — в итоге резюмировала она с улыбкой.

После того как Мирослава увидела тело убитой девушки, в ней что-то изменилось. Ей показалось, что все события, которые она считала горькими и безрадостными, были неслучайны и вели её к этому месту, времени и моменту. Она должна была оказаться в этом селе именно сейчас. И она даже знала зачем. Теперь она была точно уверена в том, что ей необходимо помочь в расследовании смертей этих несчастных людей.

Бессловесно обменявшись красноречивыми взглядами, мужчины приняли решение не продолжать развитие этой темы.

— Я уже запачкался, поэтому мне её нести, а ты страхуй, — уверенно сказал Линннель, показывая на свои штаны в зеленоватых разводах от травы.

Эрно на это лишь кивнул, а вот Мирослава не смогла удержаться от уточнения:

— Нести меня?

Ей утвердительно кивнули.

— Думаю, это лишнее, — заявила она. — Я могу забраться сама, даже без помощи, но если вы подадите мне руку, то это будет гораздо быстрее.

— А для чего мы по-вашему спустились? — устало вопросил Эрно.

— Убедиться, что это правда я, а не какой-нибудь лесной дух? — шутливо предположила она.

Выражение лица Эрно тут же превратилось в глиняную застывшую маску, а Линнель вздрогнул и попросил:

— Не шутите так, госпожа. Желательно вообще, но в лесу тем более.

Мирослава смутилась и покорно кивнула. Линнель ей снова улыбнулся и подошёл ближе, встав спиной и присев на корточки.

— Не упрямьтесь и цепляйтесь за мою шею. Я не стану даже вас трогать. Только держитесь крепче.

Она нервно покусала губу. Почему-то не хотелось проявлять упорство в такой мелочи, но это ведь было неприлично… И всё же, испустив тяжёлый вздох и стараясь ни о чём не думать, Мирослава зацепилась за мужскую шею, с внутренним смущением понимая, что из-за неё одежда Линнель сильно пострадает.

— Я потом постираю вещи, — пробурчала она.

— Не волнуйтесь. Без вас хватает желающих, — насмешливо произнёс Эрно.

Линнель на его заявление коротко рассмеялся, но спорить не стал. Затем он с поразительной лёгкостью начал забираться наверх, перескакивая с одного корня на другой. Эрно оставался позади, дыша им в спину и зорко наблюдая.

Выбрались они как будто даже без особого труда. Мирослава искренне и несколько раз поблагодарила мужчин, пока те уверенно вели её обратно к людям. Несколько раз чихнув по дороге, она утвердилась в мысли, что может простудиться, даже несмотря на любезно одолженную верхнюю одежду Линнеля.

Мирослава посильнее закуталась в неё и, стараясь внимательнее в этот раз смотреть под ноги, задумалась, что сейчас они шли по другой тропинке. Она не осмелилась окликнуть уверенно шедшего впереди Эрно, чтобы сообщить об этом. Она шла последней и старалась незаметно оттереть засохшую грязь вперемешку с кровью. Небольшие царапины, оставленные острыми сучьями деревьев, пощипывали, но это было терпимо. Куда сильнее Мирославу занимало то, что она не узнает окружающую обстановку.

— А где мы выйдем? — осторожно спросила она, не удержавшись.

Линнель, не сбавляя шага, повернул к ней голову, прервав препирательства с Эрно.

— В противоположной стороне от участка. Там неподалёку дом шефа. Лучше лишний раз не привлекать внимание к нашей компании, — со смешком пояснил он.

Мирослава подумала и про себя согласилась. Не следовало ей показываться в таком виде перед всем честным народом.

— Хорошая идея, — согласилась она, чтобы потом замереть на месте и заявить. — Только мне нужно осмотреть тело.

Глава 9. Слабость бывает разная

Её спасители остановились, обернулись и смерили взглядами, полными молчаливого осуждения. Мирославу не проняло — за свою жизнь таких взглядов она видела предостаточно и научилась не тушеваться перед мужчинами с их мнением. Она вообще предпочитала относиться к ним также, как они к ней: со снисхождением и принятием недостатков. Правда, они считали недостатком её пол, она же была более милостива и признавала в них лишь отсутствие человечности и здравого смысла.

— Я знаю, ваш шеф против, но полагаю, что ещё один труп ему тоже не нужен. А я собираюсь до смерти бродить по лесу, пока не наткнусь на поляну с телом жертвы, — спокойно сказала Мирослава, обхватив себя руками, чтобы скрыть дрожь в руках.

Всё-таки у неё было мало практики в том, чтобы кого-то шантажировать, да ещё посреди леса.

Эрно цепким взглядом осмотрел её с ног до головы, поправил съехавшие с носа очки, затем молча пошёл к кустарнику справа от неё. Мирослава радостно хлопнула в ладоши, а затем осторожно и ненавязчиво последовала за ним по пятам, боясь спугнуть.

— Эрно? — недовольно окликнул его Линнель.

Тот повернул к нему голову и с сарказмом поинтересовался:

— У тебя есть желание спорить и что-то ей доказывать? Мне вообще всё равно, что случится с её нервами после встречи с мертвецом. Я просто хочу поскорее покончить с этим и заняться делом.

— Мы с тобой мыслим в похожем ключе, — со всем имеющимся дружелюбием улыбнулась ему Мирослава, на что тот лишь закатил глаза.

Линнель потоптался на месте, с сомнением глядя на них, а затем махнул рукой и смирился.

— Ииро, наверное, уже забрал тело, — пробурчал он.

— Будем верить в лучшее, — отозвалась Мирослава.

Солнце уже соприкоснулось с горизонтом, окрашивая мир в тускло-красные и оранжевые краски. Лучи пробивались сквозь защищающие свою территорию деревья и придавали тёплых оттенков коричневому и зелёному царству в глубине леса. Когда Мирослава ощутила ласковые прикосновения к щекам, то почувствовала себя куда увереннее и спокойнее. Даже воздух становился менее терпким и холодным по мере того, как они выходили из глубины леса. Несмотря на показную браваду, она уже успела изрядно перенервничать, а теперь держалась на одной тонкой нити, соединяющей её сознание с силой духа.

Пробившись через колючие кусты, они оказались на уже знакомой поляне, вокруг которой располагалась берёзовая роща, где, к мужскому неудовольствию, всё ещё находился Ииро с повозкой. Он только начал толкать её к тропинке, выводящей из леса. Он оглянулся даже раньше, чем они появились на виду и с раздражением покачал головой.

— Что вы здесь делаете? И почему в таком виде?

— Её спроси. — Ткнул Эрно в Мирославу, которая стеснительно улыбнулась.

Ииро выглядел уставшим и замученным. Одежда помялась, а ярко-рыжие волосы растрепались, даже веснушки как будто немного потускнели. На самом деле, уставший вид имели все работники участка. Мирославе было их, конечно, жаль, но не настолько, чтобы отступить.

— Я с трудом добыл эту повозку, а потом узнал, что репортёрша пропала от бешеного шефа! Что вообще случилось?

— Репортёрша, вообще-то, здесь и ей не нравится такое обращение, — откликнулась Мирослава, подходя ближе к повозке.

Она почувствовала, как внутри груди поселился холод, когда заметила выглядывающую из-под простыни тонкую, бледную руку. Раньше она уже видела мертвецов, но это всегда были незнакомые мужчины, вид которых, после того как их доставали из воды, ее хоть и пугал, но не особо волновал. Тут же ситуация была иной: перед ней лежала молодая и милая девушка, которую она еще совсем недавно видела живой.

— Госпожа, прошу прощения, но положение, в котором вы оказались… — замялся Ииро. — Шеф злой, а это обычно…

— И что он сделает? — резким тоном оборвала его Мирослава, ни на шутку разозлившись. — Убьёт меня?

— Госпожа! — одёрнул её Линнель.

— Что? — раздражённо спросила она. — Мне надоело, что вы все думаете, что можете мне указывать. Поэтому замолчите, пожалуйста, и дайте осмотреть тело.

Человеческих голосов на поляне больше не было слышно, но это не значит, что воцарилась тишина. Шелестела трава, когда сквозь неё пробегали мыши, покачивались в такт песне ветра ветви деревьев, слышалось шебуршание лесных жителей с деревьев и под деревьями. Жизнь была повсюду, и она не подчинилась призывам к тишине.

Мирослава вернула своё внимание руке, вид которой причинял ей почти физическую боль. В этой руке, как и во всём теле её обладательницы, не было жизни, и Мирославе отчаянно захотелось узнать, кто посмел примерить на себя обязанности Бога и решить, кому жить, а кому умирать.

В глубине души ей было страшно поднять простыню, но она тут же строго себя одёрнула. Эта девушка не виновата в том, что мертва. Мирослава не должна бояться взглянуть на неё только потому, что какой-то мерзавец лишил её жизни.

Она приподняла простыню и, вглядевшись в мягкие черты лица, прошептала:

— Ты очень красивая. Прости, что не познакомилась с тобой раньше. Будь счастлива на том свете.

Потом она изучила её уже почти высохшую одежду и следы удушения на шее.

— Как её зовут? — спросила Мирослава у Ииро.

— Мы ещё не добрались до её документов, — с лёгким смущением ответил он.

Смерть этой девушки казалась ей странной и несправедливой. Мирославе повезло выжить в ту ночь десятилетней давности, в отличие от девушки с такой похожей судьбой. Меньшее, что она могла сделать — это помочь отыскать её убийцу. Бережно прикрыв ее простыней, она отошла на несколько шагов от повозки.

— Извини, что помешала делать свою работу, — вежливо обратилась она к Ирро, а потом чихнула.

Снова пробормотала извинение и задумалась.

— Да ничего, — хмыкнул он. — Что-то узнали?

— Вообще-то, да, — спокойно отозвалась Мирослава, чем ввергла остальных в шок.

Но вместо того, чтобы ответить на невысказанный вопрос, она повернулась в сторону леса, откуда внутренний голос подсказал ей о надвигающейся знакомой опасности.

Крупная тень отделилась от тонких стволов берёз и спустя мгновение обрела плотность фигуры Вяземского. Он спокойно, не торопясь, шагал в их сторону, но выражение его лица при этом не предвещало ничего хорошего. Он был не похож на человека, который мог заблудиться, но его слегка растрёпанный вид ясно на это намекал. Его кожаный плащ развевался на ветру, словно сам боялся касаться хозяина.

Мирослава волновалась, пока он шёл, безотрывно глядя на неё, но не сдвинулась с места. Неподалёку громко и чётко несколько раз ухнул филин, заставив Мстислава затормозить.

Он остановился от неё в нескольких шагах, всё ещё не отрывая взора, и глубоко вздохнул. Мирослава затаила дыхание в ожидании.

— Ирро, у тебя есть задание, — наконец, холодно произнёс он.

— Да, шеф, — согласился тот и осторожно покатил повозку из леса.

Мирослава продолжала смотреть Вяземскому в глаза, чувствуя, как её потряхивает то ли от страха, то ли от надвигающийся простуды. Она всё ждала, когда он начнёт отчитывать её, но дождалась совсем другого.

— Ты не пострадала? — спросил он, всё так же придерживаясь некогда неосторожно предложенного ею неформального стиля общения; он пристально осмотрел её фигуру и помрачнел ещё сильнее, возвращая недовольный взгляд к лицу. — Марта за одни царапины меня огреет чем-нибудь тяжёлым, а за что-то более серьёзное точно убьёт.

— Я в порядке, спасибо, — прохладно отозвалась она.

— Не особо, судя по лихорадочному виду, — проницательно заметил он.

И Мирослава вдруг поняла, как устала от всего: от долгой поездки, недосыпа, переживаний и последних событий. Она снова обняла себя за плечи и прикрыла глаза сдаваясь. Она действительно чувствовала себя неважно.

— Если вы не против, то я бы, правда, хотела отдохнуть, — тихо призналась она.

Мстислав внезапно оказался рядом, испугав её своими стремительными движениями, а затем легко поднял на руки, но не стал крепко прижимать к себе. Мирослава успела только вскрикнуть.

— Я вас запачкаю, — пробормотала она, попытавшись слезть.

— Мы же решили быть друзьями, помнишь? — Прижал он её чуть крепче к своему горячему и твёрдому телу, вынудив сначала вздрогнуть, а затем прекратить сопротивляться. Тогда он снова отстранил её от своей груди. — А друзья выручают друг друга и общаются по-простому.

— Мне будет с вами трудно дружить. Я терпеть не могу таких упрямых людей, считающих себя всегда правыми, — нервно хмыкнула Мирослава, вызвав глухие смешки Линнеля и Эрно, о которых она успела ненароком забыть.

— Вы ещё здесь? — сурово обратился к ним Мстислав. — Не думайте, что я забуду о том, что вы нарушили приказ.

— Не ругайте их, — попросила она, устало прикрывая глаза. — Это я их заставила привести меня сюда. Не зря, кстати. Я узнала, что жертву сначала задушили, а только потом положили в воду.

— Как ты это поняла? — поразился он.

— В столице нередко пытаются избавиться от трупа, сбросив в каналы. Однажды я увидела, как сбрасывают тело мужчины в воду, а когда обратилась за помощью и его достали, то рана выглядела точь-в-точь как рана девушки. Если бы она сначала побывала в воде, а только потом её убили, то следы были бы более свежие, а шея не такая опухшая и синяя. Мне кажется, что труп пролежал в воде некоторое время, прежде чем его достали. — Мирослава снова чихнула несколько раз, прерываясь и теряя нить рассуждений. — А теперь я хотела бы немного отдохнуть.

— Я позабочусь об этом, — странным голосом пообещал Мстислав и аккуратно понёс её из леса.

Удивляя саму себя, Мирослава вскоре забылась сладким снов.

Разбудила её Марта, ласковым голосом велевшая раздеться и ополоснуться в тазике. Мирослава еле как смогла открыть глаза, чувствуя себя ещё хуже, чем до сна, но послушно, несмотря на слабость во всём теле, выполнила все просьбы Марты, которая помогала ей на протяжении умывания и переодевания. Потом она подтолкнула одеяло, что в жизни Мирославы было впервые, и мягким голосом попросила:

— А теперь отдыхай и поправляйся.

Мирослава, у которой во рту было сухо, а в груди чересчур горячо, счастливо улыбнулась ей и вновь заснула.

***

Мстислав сидел на кухне, размышляя над заключениями Мирославы. По пути домой Линнель успел рассказать ему про приют, и он подумал, что ошибся в оценке репортёрши. Она его снова удивила, но на этот раз куда сильнее.

У него же было слишком мало опыта в расследованиях, если не считать драку пьянчуг, окончившуюся смертью.

Ещё недавно у него была версия, заключающаяся в том, что хозяин леса и хозяин озера вновь что-то не поделили, и кто-то из них избрал такой способ, чтобы досадить другому. Но после встречи с хозяином леса Вяземский убедился, что тот был не в курсе событий. Он мог, конечно, лукавить, но какой ему от этого прок? Обычно он никогда не скрывал свершённого, считая, что действует согласно планам высших сил.

Возможно ли такое, что убитые чем-то оскорбили хозяина озера, и он пытался проучить их таким жестоким способом? Но кто-то перед этим должен был их привести к нему, а это означало бы, что хозяин озера в сговоре с кем-то из людей. Но тот не любил их, не только приезжих, а вообще всех. Мешал рыбакам, когда был не в настроении, мог недобро пошутить, утащив кого-то на дно и не сразу вернув. Утопленников он не любил, считал, что они портят его озеро своим присутствием, но припугнуть всякого был горазд.

В селе по этой причине даже самоубийцы не топились в озере, оттого Мстислав и не знал, как выглядят утопленники с раной. Сглупил, даже не подумал о странностях. Но чем же так могли не угодить хозяину озера приезжие, что он не только позволил их мёртвым телам побывать у себя в озере, но ещё и ввязался в сговор с обычным человеком? И если он желал их утопить, то для чего потом вытаскивал?

Ничего не сходилось, но благодаря репортёрше в событиях появился новый смысл. И если откинуть теорию, что в этом замешан хозяин озера — то кто-то убивал приезжих, зачем-то окунал их в воду, а потом вытаскивал на свет, чтобы их обнаружили. Звучало, как глупость несусветная.

Мстислав мог бы, конечно, отринуть слова репортёрши, но они звучали больно правдоподобно, несмотря на странную последовательность.

Возникало ощущение, что действовали вообще двое разных людей: один убивал, затем топил, а другой пытался раскрыть правду. Но почему второй не обратился напрямую к общине или Мстиславу? Сообщники, у которых разные цели? Вряд ли.

Всё это дело казалось Мстиславу чепухой, а все версии сшитыми белыми нитками. Он уже не говорил о подозреваемых — одни были с мотивами и с алиби, другая без мотивов, но и без алиби.

Им бы здесь не помешал опытный сыщик, но как бы Вяземскому не хотелось помочь семьям убитых узнать правду, а селу избавиться от чудовища, он не мог пойти на такое — община с самого начала не одобрила присутствие чужого охотника. Даже градоначальник это понимал и потому устроил компромисс — призвал к ним на помощь человека, который смог бы проследить за ходом расследования, но при этом был бы не особо опасен для леса и их секретов. Сыщик бы точно сумел заметить странности, которыми обладали Мстислав и его парни. Теперь ему казалось, что и репортёрша способна, но выгнать её после произошедшего он вряд ли сможет.

Мстислав с силой потёр виски, пытаясь тем самым немного прочистить голову. Он плохо спал в последнее время, как и его ребята: то вынюхивал в лесу чужое присутствие, то бродил по всем закоулкам села, пытаясь найти какие-нибудь странности, то побывал ещё в самом начале на кладбище, которое вообще никак не связано, на первый взгляд, с их делом, и на которое ему всё ещё необходимо было попасть снова, то выслушивал жалобы и недовольство общины, которая спит и видит, как выгонит всех туристов, приносящих столько проблем, и сохранит нетронутость их села.

Пошла вторая неделя расследования, он заставил патрулировать своих ребят лес, каждый день торчал в участке, рассматривая материалы дела, но результата до сих пор нет. Что он делает не так?

Мстислав глубоко вздохнул, признаваясь сам себе, что, наверное, многое. Для начала он давно не был в лесу, и это плохо отражалось на его нервах. Даже репортёршу испугал — на поляне он точно почуял страх. Это был совсем незнакомый аромат — горький, словно сок рябины, от которого вяжет рот, а это означало, что до этого она его не боялась. Для него это было поразительно. Пожалуй, его это удивляло даже больше, чем то, что запах папирос ему стал неожиданно казаться приятным.

Но он отбросил эту мысль, с сожалением, что если бы не оклик хозяина леса, то он мог бы наговорить ей страшные глупости. Получается, теперь Мстислав был ему обязан. Но это всё потом.

Следовало уже давно поговорить с хозяином озера, но из-за последних событий он откладывал это дело до последнего. Вяземский считал, что толку от их беседы всё равно не будет — тот никогда не был столь же общителен, как хозяин леса, и до сих пор не изменил своего мнения, но попробовать всё равно стоило. Ему вспомнились слова хозяина леса о том, что он чересчур самонадеян, и, сжав зубы, Мстислав признал его правоту. Следом перед глазами возникло лицо вещуньи, когда она пришла в участок и сказала, как хорошо ему удалось перевоспитать своих парней.

Он понимал, что они делали успехи, а вот у него самого они были? Вяземский вдруг понял, что всё это время считал, будто способен справиться сам, без посторонней помощи и даже ни разу не просил совета ни у начальника, ни у колдуна, даже к священнику не ходил. Время шло, дело не двигалось с мёртвой точки, а он, как упёртый баран, продолжал думать, что всё под контролем. Стоило начать действовать иначе.

Его размышления прервали шаги Марты, и он тут же напрягся, приготовившись к жёсткому выговору, но вместо этого она прошла мимо него в свою комнату, ничего не сказав.

— Марта?

Скрипнули железные пружины её кровати. Она ничего не ответила, лишь шмыгнула носом, и Мстислав в ужасе застыл. Больше всего на свете он не любил, когда она плакала. Женские слёзы, особенно неожиданные, вызывали в нём беспомощность, потому что от него не зависело, когда они закончатся. Благо, что Марта плакала всего пару раз на его памяти, но когда это происходило, он совсем не знал, что делать.

— Я не пойду в участок, останусь здесь, — неловко, но довольно громко произнёс он, отводя взгляд к окну, где сквозь стёкла несмело пробивались последние закатные лучи, окрашивая кухню в красноватые оттенки. Мстиславу они напомнили кровь, и он представил, как репортёрша наблюдает за тем, как из воды достают трупы — один за другим, кого-то в крови, кого-то нет — и внутренне содрогнулся. Это было неправильно! Как и тогда. — Не хочу оставлять её одну.

Кровать вновь издала рычание, но на этот раз давая понять, что Марта поднялась. Она показалась в проходе между комнатой и кухней: непривычная без своего всегда белоснежного передника, с распущенными волосами и недобро сверкающими, покрасневшими глазами.

— Её зовут Мирослава, — рявкнула она. — У женщин есть имена. Не только у меня и твоей матери. Научись быть более внимательным!

— Я знаю, как её зовут, — возразил он. — Но имена…

— Мирослава сама тебе его назвала, а значит, ничего не имела против! — перебила она его.

— Она назвала его тебе, а не мне, — почему-то вновь не согласился он, но почти мягко. — Да и у них в столице нет таких поверий.

— Тем более! Даже если она не назвала тебе его, ты-то почему-то общаешься с ней по-простому — я слышала, что ты ей бормотал, когда принёс сюда! Да и сам назвался при встрече по имени.

— Ты тоже.

— Мстислав, не веди себя так, — суровым тоном попросила она.

Он глубоко вздохнул сдаваясь.

— Когда я представился по-простому, то это было скорее от удивления, а потом она уже сама предложила, и я не стал спорить, но…

— Но упёртость и самодурство не лечится, — почти миролюбиво продолжила за него Марта, и Мстиславу ничего не оставалось, кроме как согласно кивнуть. — Эта девочка не зря сюда прибыла, мой дорогой, и ты это в глубине души знаешь, но боишься признать. Так же, как не хочешь признавать, что Мирослава — это не твоя мать.

Вяземский прикрыл глаза, заранее зная, к чему приведет этот разговор и не желая в этом участвовать.

Глава 10. Готовность признать неправоту

Но пусть он не хотел обсуждать эту тему, Вяземский также точно знал, что Марта не успокоится, пока не добьётся своего, поэтому потёр переносицу и честно сказал:

— Я не хочу, чтобы женщина, находящаяся под моей ответственностью, пострадала… Но, Марта, эта репортёрша сведёт меня с ума! — неожиданно для себя вспылил он. — Я ей велел не лезть к трупу, так она проследила за нами, и я даже не сразу заметил — запах смерти заглушил её присутствие! Я хотел поймать её и отправить обратно в столицу, чтобы не мешалась и не пострадала, но она сбежала, а хозяин леса попутал тропинки и отправил меня совсем в другую сторону. Линнель и Эрно её нашли, так она заставила их привести ее обратно к телу, которое болван Ииро не успел отвезти в больницу! Когда лес меня выпустил, я её там и нашёл в таком виде: грязную, больную, всю в царапинах. Марта, она здесь только один день, я боюсь уже не того, что до неё доберётся убийца, а того, что она сама себя угробит.

В последний раз такую пламенную и длинную речь он произносил на собрании общины, когда пытался убедить их в том, что участвовать в строительстве железной дороги выгодно всем. Тогда ему удалось добиться своего, но Мстиславу показалось, что это скорее из-за того, что он сбил их с толку своим красноречием.

Марту же было не так просто вывести из равновесия, ведь она помнила его ещё запальчивым и упрямым мальчишкой. Она улыбнулась, а потом даже рассмеялась, покачивая головой в разные стороны.

Мстислав предчувствовал какой-то подвох. Пожалев о своей откровенности, хмуро спросил:

— Что?

Марта охотно ответила, не тая улыбки:

— Я хотела обругать тебя за то, что ты плохо заботишься о нашей гостье. Но теперь понимаю, что тебе нужно посочувствовать.

— Марта, не начинай, — поморщился он, осознав намёк.

Она тут же выпрямилась и подошла к столу, за котором он сидел, оперлась на него, нависая и начала:

— А почему нет, Мстислав? То, что ты отрицаешь очевидное — не даёт добра ни общине, ни всем нам! Может, это она та девушка, которую предсказала вещунья?

— Ты готова согласиться на любую, — недовольно поджал он губы, взглянув Марте в глаза. — Да я тоже готов, лишь бы это помогло, но какой толк тыкать пальцем в каждую, если это всё равно не та? Какая от этого польза?

— Откуда ты знаешь, что это не она? — вопросила она.

— Мирослава обычный человек! — обрубил Вяземский. — Вещунья предсказывала особенную девушку, а она точно не такая.

Марта после его слов мгновенно успокоилась, села на скамью и просто уставилась на него.

— Ты совсем не понял, что предсказала вещунья, — медленно проговорила она.

Он тут же резко поднялся на ноги, чувствуя, что больше не способен выслушивать нотации.

— Я схожу в участок, отчитаюсь перед начальством, — буркнул он, хватая валяющийся на скамье пыльник.

— Ты обещал, что останешься, — заметила Марта, с непонятным удовольствием наблюдая за его дёргаными движениями.

— Я туда и обратно. Надо ещё проверить, вдруг парни что-то по делу разузнали.

И Марта, которая обычно всеми силами старалась задержать его подольше дома, с благосклонной улыбкой кивнула:

— Вернись к ужину. Наверняка целый день не ел.

— Хорошо, — буркнул он и вышел из дома.

Вяземский шёл быстрым шагом, торопясь оказаться в пусть и неуютных, но безопасных для него стенах — в них он знал, чего ожидать и как себя вести. Он любил Марту, она была единственным его близким человеком, но порой с ней было непросто. Она была сестрой отца и жила в их доме с тех пор, как в молодости овдовела. Потом не стало и родителей Мстислава, а бабушка с дедушкой ушли ещё раньше, и они остались вдвоём. С тех пор она мечтала о том, чтобы в их доме появилась настоящая хозяйка, но Мстислава всё устраивало и так, пока вещунья не открыла рот и не заявила о том, что этому положению должен прийти конец.

Марта с той поры стала невыносима, но он не винил её, даже понимал и поддерживал, ведь его благополучие напрямую было связано с благополучием общины, но то, что она стала предлагать ему даже приезжих… Мстислав замер посреди дороги и раздражённо передёрнул плечами. Ему нужна была женщина из тех, кого он хорошо знал и понимал.

Подумав, он принял решение, что после того, как разберётся с этим делом, отправится на ежегодную ярмарку, где собиралось множество женщин из соседних сёл, продавая городским всё, что их душе угодно. Они любили посещать яркие, цветастые палатки, дабы стать обладателями необыкновенной красоты вещей ручной работы на любой вкус: поясов, платов, тотемов, бронзовых фигурок, сервизов, деревянной мебели. Хозяек этого добра должно было много, среди них кого-нибудь можно было и найти. Но если и там не удастся отыскать нужную, то он поедет по соседним сёлам и обратится за помощью к членам общины, а они ему точно не откажут.

После принятого решения Мстиславу стало легче, и он уже в более спокойном расположении духа продолжил путь до участка.

Ему нравилось идти и не быть никем окликнутым, потому что все знали, чем он занят, и не хотели отвлекать. Обычно, чтобы преодолеть расстояние от дома до участка, ему не хватало и часа, хотя идти быстрым шагом было от силы минут тридцать — это не из-за того, что оба здания находились почти на разных концах села, а по причине любителей «почесать языком».

В участке он привычно одарил Пекки кивкомбэ, потом пошёл к парням, чтобы узнать последние новости, а после уже решил идти к начальнику. Тот давно его не вызывал, и Мстислав предчувствовал, что если он явится сам и ещё без хороших новостей, то тот рад явно не будет, но поделать с этим ничего не мог.

— Как госпожа репортёрша? — встретил его взволнованным вопросом уже переодетый в чистое Линнель.

На столе у него были разбросаны все сладости, которые можно было найти в деревне. Он даже специально составлял список конфет тем, кто ездил по делам в Финляндию, чтобы они привезли ему те, которые не отыскать в местных магазинах.

— Марта говорит, что всё обойдётся, — ответил Мстислав, отметив облегчение даже на лице сидящего за знакомыми документами Эрно с чашкой чая и сухими печеньями, который тоже успел переодеться в свежее. — Где ваши братья?

— Нужна была помощь с украденной коровой, и Раймо два часа назад ушёл. Ииро возвращался, но мы сразу его обратно отправили в морг, чтобы он там уточнил у Никуля по поводу того, что было раньше для убитых — вода или смерть. Так как тела родственники уже забрали, то сильно надеяться не стоит, но, может, наш любитель приложить на грудь всё же вспомнит, — отозвался Линнель, облокатившись о стол. — Но пока тебя не было, мы решили сами просмотреть описание убитых и обнаружили сходство между всеми трупами. Впервые жаль, что у нас нет этого чудо-изобретения — фотоаппарата, но кое-что мы и сами помним. Эрно также откопал старые дела, где убийца тоже был душитель, но следы на теле там явно другие. В общем, скорее всего госпожа репортёрша была права — в нашем случае убийца сначала задушил, а потом утопил тела.

— Если бы Никуль был более внимателен и менее пьян всё время, то он сам бы на это указал, и мы не потеряли столько времени, — сварливо заметил Эрно.

— А ты вот у нас самый умный, но при этом учёбу в столице бросил и дело раскрыть не можешь, как и все, — легкомысленно заметил Линнель, а потом вскрикнул, получив по плечу кинутой пустой железной тарелкой, которая с глухим звоном покатилась по полу. Он недобро сверкнул глазами на довольного Эрно, но реагировать не стал, а продолжил развивать тему. — Если бы я любовался жмуриками тридцать лет, то тоже не выдержал бы и начал пить.

— Он потерял лицензию, как раз из-за любви к спиртному, а не наоборот. Потому и переехал в наше село, где были рады даже такому, — самодовольно, почти что нараспев, поведал Эрно.

— Откуда знаешь? — с подозрением уточнил Линнель.

— Я, в отличие от некоторых, стараюсь собирать информацию на всех мало-мальски важных жителей нашего села, — важно добавил тот, поправляя очки.

Мстислав слушал их перепалку вполуха. Он снова подумал о том, что из-за его и общины нежелания вызывать сыщика из города, они могли бегать за своим хвостом долгое время, если бы не неприятное прошлое репортёрши. Пусть эта информация сейчас ничего не меняла, но он чувствовал, что она даст в будущем правильное направление. Может, уже дала. Или даст завтра, ведь Мстислав собирался либо к хозяину озера, либо на кладбище.

Он прикрыл глаза и устало потёр виски, в которые словно забивали гвозди. Это ощущение пройдёт только тогда, когда он сможет хорошенько выспаться. Но вот от напряжения в груди, поселившегося там совсем недавно и увеличивающегося с каждым днём, было не так легко избавиться. Скоро Мстислав обещал стать невыносимым и даже бесполезным. Стоило решить эту проблему и заодно прихватить с собой Эрно, который, если учитывать его недавнюю вспышку на совете общины, тоже не просто так становился все более нервным.

— Надеюсь, что там нет ничего на членов общины, — бросил Вяземский, массируя виски. — Если кто-то из них узнает, чем ты промышляешь, то отвечать за тебя буду снова я.

Эрно упёрся взглядом обратно в бумаги и начал нервно их перебирать, создавая видимость поиска.

— Ничего такого… — пробормотал он.

— Но стремление правильное, хвалю, — продолжил, как ни в чём не было, Мстислав. — Было бы славно, будь там что-то на нашего убийцу. Есть?

— Пока нет, — возвращая себе былую уверенность, откликнулся тот, поднимая взгляд на шефа. — Но мне не даёт покоя Александра — она какая-то слишком странная. На Мирославу чем-то похожа, — вырвалось у него, но затем он поспешно добавил. — Кстати, на озере я был — всё чисто, те же запахи, что и всегда.

Мстислав кивнул, показывая, что услышал. Линнель, до этого активно поглощающий конфеты, начал театрально биться головой о поверхность стола.

— А мне не даёт покоя, что ты на женщине зациклился! — воскликнул он, выпрямляясь и обращаясь к Эрно.

— Хорошо, что напомнил, — не обращая внимание на Линнеля, кивнул Вяземский. — Я хотел, чтобы ты снова пригласил её сюда на разговор. Мне бы хотелось узнать, гуляла ли она вчера. Еще нужно поспрашивать, видел ли кто её вчера — мы не можем ей доверять наверняка. У нас, не считая половины общины, у которых есть мотив и есть алиби, она пока единственная подозреваемая без мотива, но и без алиби, — не без сарказма заключил он.

— Совсем недавно ты сказал, что будет слишком подозрительно звать её сюда, — вежливо напомнил Эрно.

Мстислав задумался, припоминая, но всё же согласно кивнул. Голова была тяжёлой, мысли путались.

— Точно. Тогда кому-то из вас четверых необходимо допросить грибников, рыбаков — всех тех, кто мог видеть её в лесу. Нужно наблюдать за ней куда внимательнее. Пусть этим займётся Раймо — он вызывает больше приязни, чем мы все вместе взятые.

— Это точно, — согласился Линнель. — Есть в нашем младшеньком что-то такое, что вызывает доверие.

Мстислав размял затёкшую шею и сосредоточенно вздохнул и выдохнул, прочищая голову. Перед встречей с начальством следовало прийти в себя.

— Начальство к нам не заходило? — уточнил он.

— Заходило. Горецкий вернулся из Рыбацко и заходил узнать — явишься ли ты ещё в участок. Мы сказали, что, наверное, да. Тогда он решил тебя дождаться и велел нам передать, что как ты будешь готов, так он милости просит в гости, — усмехнулся Линнель. — Я не стал говорить, что радовать его особо нечем. И что рабочий день уже должен быть закончен.

— Правильно, что не сказал, если не хотел получить по шее. Моя уже привыкла, а ваша мне нужна целой, — хмыкнул Вяземский, поднимаясь. — Сообщите мне, когда появится Ииро с новостями. Патрулирование поделите между собой сами, но после заката к озеру близко не подходите, прислушивайтесь на расстоянии. Завтра у нас много дел, поэтому хорошенько отдохните.

— В отличие от тебя, мы хоть иногда спали ту неделю, — с осуждением заметил Эрно, на что Мстислав весело усмехнулся.

Парни действительно выглядели неплохо — тёмные круги под глазами и лопнувшие капилляры уже перестали быть чем-то необычным. Хуже всего было Ииро, который всегда отличался любовью к долгому сну. Но, что и у Эрно, что и у Ииро, как у самых старших, стали заметны морщины, которые были им не по возрасту. Но, справедливо рассуждал Мстислав, им вообще многое было не по возрасту. Общину такие вещи не тревожили.

— Хорошо, что хоть у вас получалось. Теперь нам точно до самого раскрытия дела не удастся выспаться. Я это чую, — неожиданно для себе сказал он, чем заставил напрячься остальных.

Мстислав обычно не говорил таких вещей просто так, от того сейчас возникло чёткое понимание, что дальше будет хуже.

Не сказав больше ни слова, он вышел за дверь, чтобы сделать пару шагов по коридору и остановиться возле самой крайней двери, неподалёку от единственного окна. Оставалось ещё две двери, где одна вела в комнату ожиданий или свиданий с заключёнными, которая почти не пользовалась спросом. Вяземский сам там был лишь однажды и больше желание не возникало: нагромождённые друг на друга деревянные табуретки, парочка длинных железных столов, собачий холод, затхлый воздух из-за редкого проветривания и паутина по углам к частому посещению не располагали.

А другая дверь давала возможность поискать ответы на вопросы в архиве, но это название было слишком громким для узкого пространства, в котором — вот повезло — было целых два квадратных больших окна, которые проливали свет на старые высокие шкафы со скрипящими дверцами, заполненными нерассортированными папками и документами. В их участке была составлена так называемая картотека всех преступлений шести сёл, входящих в общину. Её разбором в свободное от хамства время занимался Эрно, и иногда ему помогал Раймо, который, казалось, был везде и всюду.

Но даже в их селе — самом крупном из всех — преступность иногда была очевидной настолько, что порой даже дело не заводили, предпочитая разрешать конфликт по старинке, то есть по-соседски.

Сам участок построили, когда Мстислав был маленький, и то из-за изменений в режиме правления. Пришло письмо с высочайшим указом о том, что в каждом поселении с численностью жителей, превышающей тысячу человек должен появиться участок. Даже прислали варианты кадров, из которых можно было выбрать людей и назначить на положенный перечень должностей. Тогда такие решения принимал отец Мстислава, и он поехал в город, чтобы лично побеседовать с будущими работниками.

Горецкий, который сейчас был начальником участка, не владел ничем примечательным, кроме родства с кем-то из соседнего села, но для общины это было лучшим качеством, потому его и взяли. Тогда их село уже было самым крупным, потому они были первыми, кто принял на свою землю чужака.

На проверку приезжали из ближайшего города, и это уже случилось во время Мстислава. Тогда же появился градоначальник, назначенный столицей. Придерживаясь такого же порядку, следом потянулись другие сёла, входящие в общину, где число жителей достигло соответствующей отметки.

Отец Мстислава ещё кого-то назначал на работу в участок, но они не прижились. Из чужаков с концами остался только Горецкий, да и Никуль, у которого из достоинств были не менее важные: неразговорчивость и отсутствие любопытства. Он взял на себя руководство небольшой больницей, подобрал себе помощников и отправил их учиться, а сейчас, собственно, как и тогда, потому что был единственным, кто желал возиться с трупами, руководил подвалом, куда доставляли мёртвых.

А в участке, когда Горецкий только появился, официальных работников было всего четверо: отец Мстислава, выполняющий роль начальства, тот же заместитель Чацкий, Пекки, который явился к ним сам и прямиком из Финляндии, отвечающий больше за охрану участка и села. Бывало, что на пару с вышестоящим начальством расследовал еще и дела. Но так как у того уже возраст, Мстислав и парни забрали на себя охрану села.

И всё было в порядке. До этого дела.

Горецкий отдал его Вяземскому без особого труда — дел и разбирательств среди шести сёл в последнее время хватало. Он уезжал, оставляя заместителя Чацкого за главного в участке. Чацкий намекал на то, что нечего такую ответственность перекладывать на еще совсем молодую голову, но Горецкий испытывал симпатию к Мстиславу, потому и доверил ему это дело.

А Вяземский не любил, когда доверие не оправдывалось.

— Входи, Мстислав, — добродушно позволил хозяин кабинета, когда он, наконец, постучался, отринув неуместную задумчивость.

Вяземский вошёл, удивился присутствию Чацкого и заметил сходство между ним и той смелой девочкой, которая недавно сообщила ему о Мирославе в церкви. Чацкий сидел за рабочим столом сбоку от начальника участка, так как будто стоял день. Оба мужчины находились в благодушном настроение — видимо, проблемы общины, по которым уезжал Горецкий, решились.

Вяземский с уважением поклонился обоим и не стал ходить вокруг да около.

— Всё плохо, — встав напротив высокого стола, где восседал Горецкий, заявил он. — Но сегодня мы точно убедились в том, что два первых тела были обнаружены мокрыми не по воле сил природы, а убийцы. В этот раз он почему-то не стал ждать осадков. Возможно, его что-то поторопило, мы выясняем.

Горецкий, который не того ожидал, поник, и вместе с ним опустились его седые, пышные усы, которые он тут же стал обратно закручивать.

Сухой мужчина в возрасте, ещё не утративший крупицы здравомыслия, тяжело вздохнул и покачал почти лысой головой, выражая своё неодобрение. Мстислава всегда интересовало, как так вышло, что усы у начальства такие густые и объёмные, а волосы на голове можно посчитать по пальцам на обеих руках, но сейчас он решил, что неуместно будет об этом задумываться и пытаться скрыть улыбку.

— И что мне делать с этим, Мстислав? — начал ворчать Горецкий. — Градоначальник, не желая общаться с тобой, шлёт телеграммы напрямую мне с требованием отчитаться о ходе расследования. Не мне тебе говорить, что нам ни к чему лишнее внимание. А тут ещё эта репортёрша, которую ты почему-то поселил у себя, а не со своими ребятами. — Здесь он замолчал, оценил многозначительный взгляд Мстислава, пожевал тонкие губы и махнул рукой. — Тут я с тобой согласен, конечно, но почему ты её не выгнал? Ждали-то мы мужчину.

Мстислав невозмутимо пожал плечами, словно не считал нужным давать объяснения на подобные вопросы. Не признаваться же, что просто растерялся от её вида и запаха. Такое признание не забудется, а будет преследовать его до самой смерти.

Не дождавшись ответа, Горецкий продолжил:

— А что ты скажешь по поводу расследования? Тебя определили на это дело, как того, кто сможет с этим разобраться быстро и без шума... При всём уважении к тебе, Мстислав — я не хотел говорить, но кое-кто в общине начинает роптать. Может, стоит мне взяться? Мы бы отложили дела общины — я перестану ездить туда-сюда. Или Чацкий пусть поможет. Как-никак у нас обоих опыта побольше, чем у тебя. В этом нет ничего постыдного, ведь это твоё, можно сказать, первое серьёзное расследование…

— При всём уважении, но нет, — прервал его Вяземский, почувствовав вспыхнувший внутренний протест. — Мы с ребятами погрязли в этом уже по уши, втянули даже репортёршу и теперь должны добраться до ответов сами.

Горецкий переглянулся с Чацким, который внимательно их слушал и, задумчиво вертя вверх усы, проговорил:

— Ты же знаешь, что я не могу идти против твоего слова — тем более, когда сам стал инициатором твоего участия, но подумай, как будет лучше для общины.

— Я только об этом и думаю, — раздражённо процедил Мстислав, ощутив, как в висках снова задолбило и в разы сильнее. — И мне не нравится разговоры членов общины за спиной. Так и передайте им.

Горецкий хохотнул, а затем расплылся в доброй улыбке, оглядывая с ног до головы Вяземского.

— Я помню эти интонации, — ностальгически протянул он. — Ты их использовал в детстве, когда отец тебе что-то запрещал. Не злись на стариков, Мстислав. Они, да и я, чего греха таить, обеспокоены меняющимися порядками в стране. Нам не нравится интерес к деревням и сёлам, который городские вдруг стали проявлять. Нам следует проявлять осторожность, чтобы сохранить свою независимость.

— Всем рты не позакрываешь, — подчеркнул Мстислав, которому сравнения с ребёнком были не по душе. — Если всю жизнь бояться, то наша жизнь будет зависеть от воли охотника, перед которым каждый день будет стоять выбор: пойти ему сегодня на охоту или нет. Лучше бы было выйти ему навстречу.

— В тебе говорит горячность, которая свойственна молодым, — парировал Горецкий. — Став старше и приняв официальное главенство, ты поймёшь, что лучше спокойное прозябание, чем вечные прятки от охотника, который теперь точно знает, на кого он охотится. Сейчас мы не готовы к резким переменам.

Мстислав промолчал, не желая спорить.

Он уважал Горецкого, к его советам и мнению часто прислушивался, но с некоторых пор он перестал видеть в словах членов общины непоправимую истину.

Если людям было угодно начать охоту на тех, кто отличается, то кто сказал, что им нельзя ответить тем же?

Глава 11. Признание неправоты

Но Мстислав тут же одёрнул себя. Подобные мысли ни к чему доброму не приведут, да и на самом деле он не желал подобного — это в нём говорило затаённое раздражение и усталость.

И вдобавок находились они далеко не в выгодном положении. На село их было пятеро, а если рассчитывать ещё на соседние, то наберётся лишь десятка два или три. Слишком маленькая армия для защиты ни одной тысячи обычных людей, за которых он, несмотря ни на что, нёс ответственность и которые были ему подобны, в отличие от тех же столичных.

Он вновь задумался, что подразумевают под собой его мысли. Было ли это наживное мнение или личное? Считал ли он столичных людей недостойными его защиты? Если да, то хорошо ли он вообще расследовал текущее дело? Что, если, несмотря на то, что он рыл носом землю, ему было, на самом деле, плевать, поэтому инстинкты не давали ему подсказок? Мстислав не был наивным и не могу отринуть эти мысли, как невозможные.

Его визит был нарушен наглым вторжением. Мстислав обернулся, чтобы приструнить наглеца, но, заметив в выбеленных глазах Ииро энтузиазм, лишь тяжело вздохнул — лучше было не сопротивляться, а позволить ему выговориться.

— Извините, шеф, но у меня срочные добрые вести.

— Говори, — хмуро потребовал он.

— Сегодня, к моему удивлению, когда я вернулся в морг, я не застал Никуля лежащим посреди подвала с бутылкой! Это первая новость. Вторая заключается в том, что когда я рассказал ему…

Мстислав перебил его:

— Ииро, умолкни! Ты забылся и позволил себе лишнего. Ты хоть понял, в какой кабинет зашёл?

Паршивец, лучисто улыбаясь, оглядел кабинет, и Мстислав ясно видел, что он хотел утвердительно кивнуть, поэтому не сдержался и велел:

— Поди вон.

— Но, шеф, я всего лишь хотел разбавить нашу тоску радостью. Таким нужно делиться.

— Ииро, соблюдай приличия! — осадил он.

Вяземский ничего не мог с собой поделать, и всё же дёрнул уголками губ, давая понять наглецу, что не сердится, и тот в ответ прямо-таки расцвёл. Затем он низко поклонился и в такой позе выкатился из кабинета, прикрывая за собой дверь. Шут.

— Я прошу прощения за его поведение. Он парень неплохой, но иногда не видит рамок, — с уважением обратился Мстислав к Горецкому и Чацкому, когда шаги Ииро затихли.

И если первой прятал в усах широкую улыбку и искры смеха в глазах, будучи стариком незлопамятным и понятливым, то второй выпрямился и впервые за время пребывания Мстислава в кабинете, подал голос:

— Тот факт, что ты смог сохранить здравый рассудок аж четырём оборотням в юности и сейчас способен заставлять их делать то, что тебе необходимо — окупает всех их мелкие прегрешения, Мстислав. Но у меня у самого трое взрослых сыновей, а еще и дочь, и если бы хоть один позволил себе такое поведение, я бы их отходил по самое не балуй несмотря на возраст. Так как это уже не первый неприятный момент, то я бы все же рискнул попросить приструнить особо языкастых из твоих ребят, или мы больше не позволим участвовать им в собраниях общины, — громко и чётко, глядя прямо в глаза Мстиславу, потребовал Чацкий.

В конце речи он намекал на Эрно, который позволил себе взять лишка во время последнего собрания.

Мстислав улыбнулся. Не заявись до этого Ииро со своими глупостями, он, будучи уставшим, не выспавшимся и голодным, уже нагрубил бы заместителю начальства, а потом пожалел об этом, но сейчас сумел сдержаться. Он решил, что потом обязательно поблагодарит его.

— Мои парни умеют признавать свои ошибки и учиться на них. Пусть не сразу, но и язык за зубами научатся держать, но у оборотней с этим проблемы, как вам известно. И, при всём уважении, мои парни — моя ответственность, и я готов понести наказание за их ошибки, но запрещать им ничего не буду. Эрно был прав, как ни крути, заявив недавно, что община окончательно закостенела, возможно даже, что и я тоже. Сейчас я понимаю, что ради жизни других людей следовало бы вызвать сыщика из города ещё в самом начале, — пожал он плечами все с той же улыбкой.

— Ты знаешь, что мы не можем себе этого позволить, — возразил с неудовольствием Чацкий.

Горецкий в разговор не встревал, лишь слушал и хмурился.

— В невозможность этого я сам поверил, — не стал Мстислав спорить. — Но это не означает, что я и другие правы. Сейчас уже поздно о чём-то говорить, нужное время утекло — раскрыть это дело по горячим следам уже не получится даже опытному сыщику. Так что остаюсь только я и мои ребята, которые пашут и по зацепкам расследования, и по нуждам села. А если кто-то из общины обиделся, то вы их можете смело отправлять ко мне.

Горецкий поймал, наконец, взгляд Чацкого и красноречиво покачал головой. Он, да и остальные знали, что Мстислав носится со своими ребятами, как медведица с медвежатами, поэтому не стоило и поднимать эту тему. Такие взгляды Вяземский уже не раз видел и отлично знал, что те означают — после таких моментов жалующийся отправлялся к отцам семейств.

— Вы ведь знаете, что происходящее на собраниях не подлежит огласки. Я надеюсь, что так и останется, — спокойно проговорил он.

Чацкий даже не стал притворяться и возмутился:

— У него есть глава семьи, который может вправить ему мозги! Тебе даже делать ничего не придётся, я тебе упрощаю жизнь.

— Эти узы куда глубже, чем может показаться на первый взгляд. Они верны мне, а я отвечаю за них — между нами все честно и открыто, — подбирая слово, чтобы ненароком не прозвучать глупо, произнёс Вяземский. — И Эрно у нас самый чувствительный, поэтому я и прошу к нему не лезть.

— Сдаюсь, — с недоверчивым смешком поднял руки Чацкий. — Разбирайся сам со своим якобы впечатлительным.

— Вот и правильно, — проговорил начальник участка, привлекая к себе внимание. — Как будто забыл, как сам по молодости глупости творил. Свободен, Мстислав. Работай.

Он кивнул и, поклонившись, вышел.

Когда Мстислав вернулся в кабинет, то Ииро сидел на рабочем месте отвёрнутый и с выпрямленной спиной. В кабинете уже властвовали сумерки, тени набежали на каменные серые стены, придавая зловещий и потусторонний вид. Эрно просматривал листы со стоящей свечкой, а Линнель, не скрывая любопытства, переводил взгляд с Мстислава на Ииро, разбрасывая фантики по столу.

— Извини, что выгнал тебя, — неожиданно для всех произнёс Мстислав.

Он размял затёкшие ноги и спину, затем пошёл к своему столу, забирая по пути изучаемые Эрно листки. Он уже наверняка опоздал к ужину, Марта будет всё равно ругаться, поэтому торопиться смысла не было. Но поспать он точно планировал этой ночью, иначе от усталости и боли, голова обещала взорваться.

Ииро со своего места недоумённо воззрился на Вяземского, немного смутившись. Пусть Мстистлав и раньше не чурался извиняться, но то было больше в пору их малолетства.

— Разве не я виноват, шеф? — протянул Ииро.

Вяземский подумал и решил всё-таки просмотреть отобранные у Эрно листки на свежую голову и отложил их подальше.

Сейчас ему следовало кое-что прояснить, чтобы в будущем не возникло проблем.

Для начала он достал из ящика свечу, зажёг её, поставил на железное блюдце, переплёл пальцы рук на столе, и только потом сказал, освещаемый тусклым пламенем:

— Ты был не прав, но благодаря тебе я смог сдержаться и не огрызнуться на некоторые замечания Чацкого. — Парни понимающе закивали, а Ииро картинно возвёл глаза к потолку, мол, с этим занудой это непросто. — Поэтому спасибо, но впредь всё же держи себя в руках, для нас это будет важно. Потому что, как только ты заговорил о том, что успешно доложил о новых уликах Никулю, я понял, что не хочу сообщать об этом начальству и что сам не всё им рассказал. Я неосознанно умолчал о том, что жертвы были сначала задушены, а потом утоплены. А когда пришёл ты, то окончательно убедился в том, что общине необязательно знать о деталях расследования, пока мы сами ни в чём не уверены.

— Вожак, — забывшись, обратился к нему Эрно, поддавшись вперёд. — Вы предлагаете действовать за спиной общины?

Вяземский пожал плечами и усмехнулся.

— Мы и до этого ничего им не говорили.

— Сказать было просто нечего, — поправил его Линнель, продолжая шуршать фантиками от конфет.

Ииро требовательно протянул к нему руку и тому пришлось кинуть ему одну штуку.

— Жадина, — фыркнул Ииро, но конфету тут же съел.

— Пусть тогда так и остаётся, — с нажимом подчеркнул Мстислав, обводя всех серьёзным взглядом. — Я был не прав, когда относился с такой халатностью к убитым. Наверное, это было связано с тем, что они чужаки. Увидев сегодня убитую, я потом целый день думал о словах некоторых членов общины, утверждавших, что это не наше дело. И если бы их поддержало большинство, то мы бы даже не занялись расследованием, а об этом страшно подумать. Сегодня я понял, как они не правы, и как был не прав я сам, — веско произнёс он. — В первую очередь мы с вами обещали ставить интересы людей села выше своих, теперь я делаю поправку на то, что мы должны относиться впредь так ко всем людям. Что скажете?

Ребята переглянулись. Эрно довольно оскалился, а Линнель и Ииро расплылись в широкие улыбки.

— Честно говоря, нам нравится такой расклад, — с хитрым прищуром высказался Ирро.

— Но это не значит, что можно теперь хамить членам общины или не проявлять должного уважения, — предупредил Вяземский, и их улыбки несколько потускнели. — Напротив, нам стоит не привлекать к себе внимание, действовать как можно тише и незаметнее. Раймо потом тоже передадите. Это понятно?

Все утвердительно закивали.

Мстислав замолчал на несколько мгновений, давая и самому себе, и остальным осознать услышанное. Если его парни могли снести подобное решение без лишних самокопаний, то ему было непросто справиться с последующими чувствами и сомнениями, которые навалились после озвученного решения. Мстислав вспомнил, как отец говорил ему, что для их семьи нет ничего важнее общины и её интересов. С тех пор прошло больше двадцати пяти лет. В чём-то традиции остались неискоренимы, они продолжали жить уже не одно столетие, а что-то пришлось менять в связи с изменениями в мире за пределами их земли. Пусть отец и наставлял его всегда действовать во благо их народа, он сам куда охотнее менял устоявшиеся порядки. Если бы не его вольности, то Мстислав не отправился учиться в город, а мама осталась бы жива, и сам отец не ушёл бы за ней так скоро. Мстиславу тогда не пришлось бы, возвратившись с учёбы, принимать на себя ответственность, к которой он не был готов.

К тридцати пяти годам Вяземский перестал злиться на отца за то, что тот ни в чём не мог отказать матери, из-за чего ему пришлось потерять их обоих. Но все эти годы он не хотел следовать завету отца и матери и прислушиваться к своему сердцу, потому что не хотел допустить тех же ошибок. Сегодняшний день показал ему, что, возможно, он не понимал больше, чем думал в выборе жизненных принципов родителей. Мстислав все эти годы слепо верил общине и её решениям, старался вникнуть и принять их взгляды даже тогда, когда чутьё было категорически против. Но, похоже, это был не единственный верный путь.

Вяземский обвёл задумчивым взглядом своих парней, которых учил ошибаться, но отвечать за свои ошибки. Они научились этому куда лучше него.

У Раймо, которого сейчас недоставало, их словно вообще никогда не было. Парень был постоянно чем-то занят. Мстиславу даже иногда казалось, что тот работает больше него.

— На сегодня, пожалуй, достаточно, — наконец, произнёс он, поднимаясь со стула и взяв с собой отнятые у Эрно документы. Краем глаза он отметил знакомый пиджак, затем, подумав, взял и его. Из кармана выпал металлический портсигар, собравший взгляды парней. Мстислав невозмутимым тоном продолжил говорить. — Я обещал Марте вернуться пораньше. Вы тоже не задерживайтесь.

— Нам до общежития близко, — легко отмахнулся Ииро, чтобы изумлённо поинтересоваться следом. — Неужели это наша репортёрша балуется?

— А ты не почуял от неё запаха? — осведомился Эрно, вскидывая бровь.

— Дела, — протянул Ииро с необъяснимым восторгом. — А мне можно?

— Не будь ребёнком, — одёрнул его Мстислав спокойно, поднимая портсигар и складывая его обратно в карман. — Надеюсь, что вы обойдётесь без неуместных замечаний.

Ииро удивился.

— Какое нам дело? Линнель пол деревни объедает — вот это проблема, а то, что госпожа репортёрша курит папиросы, скорее добавляет ей шарма.

Мстислав закатил глаза и не стал развивать тему.

— Эрно, у тебя остальные документы и вещи убитых? — вместо этого спросил он.

Он остановился возле его стола и приподнял бровь, на что тот слегка замялся.

Выносить улики такого масштаба из архива было, вообще-то, запрещено, но Вяземского это не волновало. Он знал, что парни перебирают их, пытаясь отыскать связь между убитыми. Сам он лишь не сильно внимательно просмотрел улики, как только они попали к нему на стол, доверившись молчавшему чутью и решив, что в них нет ничего важного. Ему об этом же говорил член комиссии, который и попросил его заняться делом. Он считал, что его приятеля и убитых не может ничего связывать: разный круг друзей, работы, интересов. Мстислав был склонен согласиться, но не сегодня. Для полной уверенности он должен был всё проверить.

Поэтому когда Эрно достал из-под стола мятую небольшую коробку, он лишь благодарно кивнул, без труда поднял её, бросил туда остальные документы и, не прощаясь, вышел из участка.

Вяземский любил вечерние прогулки. Они позволяли расслабиться и скинуть напряжение минувшего дня. Разве можно думать о чём-то неприятном, когда наблюдаешь, как мирно возвращается домой скотина, а вокруг звенит воздух от вечернего, щадящего тепла? Мстислав прислушивался к тихим семейным разговорам после рабочего дня, хлопанью крыльев курицы, которые ждали последний на сегодня приём пищи, жужжанию мух, которые не раздражали только на закате, а ощущались, как неотъемлемая часть жизни, и чувствовал, как волновавшие его сложности уходят вместе с заходящим солнцем.

Дом встретил его тишиной. Мстислав знал, что Марта уже накормила животных и легла отдыхать. На кухне он заметил накрытый полотенцем таз с пирожками, нарезанный сыр и литровую банку молока. Он почувствовал привычную теплоту в груди и улыбнулся, поставив коробку возле стены за скамьёй.

Ополоснув в углу возле печи руки в умывальнике, Вяземский с удовольствием поужинал и почувствовал, как виски прекращают сочинять новую барабанную дробь. Вместо боли на него навалилась жуткая усталость. Прибравшись, он потянулся и сначала подошёл к лестнице, ведущей на второй этаж, сосредоточился и успокоился, только когда услышал скрип пружин при переворачивании Мирославы на другой бок.

Потом он вышел в хозяйственную часть дома и проверил состояние загонов, дверей и стен. Всё было в целости, животные уже спали, накормленные и обогретые. Мстислав со спокойной душой вернулся в жилую часть, чтобы, наконец, отдохнуть. Почти сразу возле входной двери была ещё одна дверь, на которую обычно с порога не обращали внимания. Мстислав перебрался туда еще по малолетству, желая отстоять свои права.

Он зашёл к себе, вздохнул свежий вечерний воздух, тянувшийся из открытого окна, разделся и только потом закрыл окно, не желая отвлекаться на ночную жизнь животных и насекомых. Как только голова коснулась подушки, он уснул сладким сном, в котором к нему приходили родители и с улыбкой сидели рядом. Мстиславу показалось, что они были им горды.

Глава 12. Неожиданный союз. Озарение

Мирослава протестующе застонала, когда услышала шум и повернулась на другой бок, спрятавшись под одеяло. Внезапно перед глазами у неё замелькали картинки вчерашнего дня, словно вспышки фотоаппарата.

Она резко села, откинула одеяла и оглянулась. Всё та же комната, те же льняные занавески в цветочек, не пропускающие утренние солнечные лучи, на которые Мирослава недобро взглянула, обвиняя в своём затяжном сне. Она чувствовала себя так, словно стадо коров пробежалось по ней и снова застонала, падая обратно. Ей было жутко стыдно за то, что Вяземскому пришлось нести её на руках к себе домой, как какую-то кисейную барышню.

Она вообще не планировала оставаться в его доме. Но вчера столько всего навалилось, что она позабыла спросить о месте, где ей можно переночевать. В конце концов, репортёру обещали предоставить спальное место в каком-то общежитии, и Мирослава не думала, что там жить будет хуже, чем в лесу или подворотне. В обоих местах последний раз она ночевала давным-давно, но забыть такой опыт невозможно.

Преодолев слабость, она поднялась с кровати и обратила внимание, что переодета в белое, свободное платье приятной ткани. На табуретке возле кровати Мирослава также заметила таз с чистой водой и один из поясов Марты, хранившихся в шкафу её комнаты. Мирослава тогда приметила другой, но с удовольствием повязала и этот после того, как умылась.

Её сумка была неподалеку, и, достав оттуда единственный тёплый халат, она накинула его на плечи. По-хорошему ей необходимо было хорошенько отмыться после вчерашнего, и она решила, что после того, как отыщет кусок мыла, найдёт и место, где сможет это сделать, а на худой конец сойдет и озеро.

Рядом стоял стул со спинкой, на котором висел её чёрный пиджак. Она слабо улыбнулась, догадываясь, кто его принёс из участка. Вынула из внутреннего кармана мундштук и портсигар, решив с утра себя побаловать — глядишь, так быстрее выздоровеет.

Пока она спускалась на кухню и чувствовала дразнящие запахи еды, то не ожидала стать свидетельницей чудной обстановки.

Марты нигде не было видно, зато с полотенцем на плече стоял Вяземский. Он разрезал свежую, только вынутую, если судить по хрусту, буханку хлеба. На столе уже были расставлены три глубокие чашки с кашей, на маленьких блюдцах лежал сыр, малиновое варенье и масло, а сам Мстислав что-то мурлыкал себе под нос. Он обернулся спустя мгновение, как Мирослава появилась на пороге кухни, и приветливо улыбнулся.

— Доброе утро. Вода в умывальнике свежая, если хочешь умыться, — сказал он и вернулся к своему занятию.

— Доброе утро, — эхом повторила Мирослава, пряча в карман халата мундштук и портсигар, затем послушно пошла умываться второй раз за утро.

— Сегодня вечером планируется баня. После дороги полезно очиститься, да и простуда отстанет тут же. Только берегись, — Вяземский взглянул на Мирославу через плечо, пока та вытирала лицо, и усмехнулся. — У Марты рука тяжёлая, а попарить она любит.

Словно в трансе Мирослава кивнула.

— Что с тобой? — вскинул он бровь, убирая полотенце с плеча. — Садись. Сейчас Марта со скотиной разберётся и тоже подойдёт. Хорошо, что ты сама встала, а то она велела разбудить тебя, а мне этого уж точно не хотелось.

Мирослава внимательно его слушала, но не до конца понимала смысл слов.

— Я ещё сплю? Или у меня жар? — серьёзно поинтересовалась она.

Мстислав рассмеялся, намазывая на хлеб масло.

— Я невозможно рад, что нет, а то Марта со свету бы меня сжила. — Он добавил на масло варенье и протянул ей кусок. — Попробуй. Варенье Марта делала, вкусное.

Не став спорить, она взяла слишком большой для неё ломоть хлеба, откусила и начала жевать. Почти сразу она не сдержалась и замычала от удовольствия.

— Как вкусно!

Вяземский понимающе усмехнулся и подбородком указал на стоящую перед ней кашу, молчаливо предлагая не стесняться. Мирослава покачала головой, но села, став жевать медленнее, чтобы дождаться Марту.

— Завтракать нужно всем вместе.

Это в неё было вбито со временем приюта. Чтобы отвлечься от голода, она, наконец, спросила интересующее:

— То есть ты не гнушаешься стоять у печи?

Мстислав закашлялся от удивления, а затем тихо рассмеялся. Он тоже пока не притронулся к еде, хоть и уселся напротив.

Мирослава заметила, что этим утром он приятным образом отличался от вчерашнего себя: более светлым лицом, чистым и незамутнённым взглядом, спокойствием в движениях. От него так и веяло сельской умиротворённостью, которую Мирослава наблюдала лишь у людей, которые встают с первыми лучами солнца.

— Как прямо в лоб, — усмехнулся он и поддел. — Не гнушаюсь также, как ты перед папиросами?

— Удивлена, что ты еще не высказался на эту тему, — призналась она, невольно касаясь пальцами металлической крышки портсигара.

Но ей всё равно было легче представить себя с папиросами, чем Мстислава или того же Аната Даниловича у плиты.

— Моя мать стала носить мужские брюки в то время, когда об этом даже думать было неприлично, — неожиданно поделился он, затем пожал плечами. — Мне не нравится, что от этого ты своё здоровье портишь, и я, в целом, против курения, но с чего мне об этом кричать? Также и со стряпнёй. Не сказал бы, что это распространено в каждом доме, но в нашей семье, ещё со временем моего прадеда, когда он и другие мужики уходили на заработки и не бывали дома бо́льшую часть года, стало положено делить семейные заботы. Так уж повелось, что у меня с детства ничего не пригорает, а тесто всегда идеально поднимается, да и мне самому не в тягость приготовить еды, — не без хвастовства заявил он.

Мирослава подумала, что ему это не просто не в тягость, а в удовольствие и улыбнулась.

— Должно быть, твоя мама этому рада. Ей меньше хлопот.

Это был не слишком изящный способ узнать, где его родители, но Мирославе этот момент не давал покоя ещё со вчерашнего утра.

— Была рада, — спокойно поправил он. — Мы с Мартой уже давно живём вдвоём. Она вдова и сестра моего отца, из-за этого живёт в нашем доме с самого моего детства.

Мирослава прикрыла глаза на мгновение, сжав губы в тонкую линию, устыдившись своего недостойного интереса. Могла бы и догадаться!

— Соболезную, — мягко произнесла она, открывая глаза. — Я тоже давно одна.

Вяземский не выглядел сильно расстроенным от того, что она затронула столь личную тему, скорее даже будто светился изнутри, думая о родителях. Но после её фразы свет погас.

— Как так вышло? — обеспокоенное нахмурился он. — Если ты, конечно, позволишь узнать.

Ей было не так просто говорить об этом, как ему, но она всё же постаралась как можно легкомысленнее улыбнуться и расслабиться.

— Всякое в жизни бывает. Отец отказался ещё в младенчестве, а о матери я знаю только её наличие. Росла я в приюте при церкви. Там было не так уж и плохо.

Мстислав не сразу ответил, стараясь сдержать неприятное удивление. Он внимательно глядел на Мирославу, словно смог бы с её помощью увидеть её родителей.

— Мирослава, мне жаль это слышать, — с той же мягкостью, какую она использовала сама, глядя ей прямо в глаза, а казалось, что в самую душу, произнёс он.

— Спасибо, — улыбнулась она куда искреннее в ответ.

Они замолчали, как будто оба знали, что Марта уже закончила свои дела и должна скоро появиться на пороге.

— Молодёжь, доброе утро! — воскликнула она, заходя на кухню и направляясь к умывальнику. — Как ты, Мирочка?

— Спасибо, благодаря вашим хлопотам гораздо лучше, — с признательностью отозвалась она.

— Какие это хлопоты, — отмахнулась Марта, а затем подошла к столу и велела. — Встань-ка.

Не совсем понимая для чего, Мирослава неуверенно поднялась, перешагнула через скамью и встала напротив Марта, возвышаясь на пол головы. Та критично её оглядела и тяжело вздохнула, прижав руки к груди.

— Ты похожа на лесного духа!

— Марта! — Попытался Вяземский остановить сетования.

— А что? Это, вам, мужчинам нельзя поминать их, а мы на охоту не ходим, поэтому помолчи. Тем более я говорю правду. — И Марта вновь обратилась к смущённой Мирославе. — Ты самая красивая девица, какую я только видела с этими скулами и кукольным лицом, но здоровье у тебя, видимо, совсем слабенькое. Одна кожа да кости, а уж эта бледность! Может, в столице такое и модно, но у нас здесь не в почёте. Я откормлю тебя так, что у тебя даже щёки появятся, — серьёзно пригрозила Марта.

Хоть её и распекали, Мирослава не смогла подавить улыбку. Такое отношение было приятно, потому что говорило о неравнодушии, а от такого её сердце таяло.

— Всё хорошо, я не в обиде, — обратилась она к громко сопящему Мстиславу, а потом уже к обоим. — А со здоровьем у меня, правда, проблемы. В пятнадцать я сильно заболела, в приюте лечили тогда плохо, я еле оклемалась, но с тех пор могу неожиданно заболеть, да и имею некоторые проблемы с сердцем. — Она тут же поспешила исправиться, заметив судорожный вздох Марты. — Ничего критичного, не волнуйтесь! Редкие боли при волнении.

— И ты ещё что-то мне говорила о том, что можешь присутствовать на месте преступления, — мрачно процедил Вяземский, сложив руки на груди.

Мирослава тяжело вздохнула, тут же пожалев, что не сумела сдержать язык за зубами.

— Волнуюсь и злюсь я куда сильнее, когда мне пытаюсь что-то запретить, — с достоинством подчеркнула она. — Давайте не будем портить такое чудесное утро, хорошо? Извините, что сама заговорила об этом. Может, сядем завтракать, пока всё окончательно не остыло?

Марта тут же засуетилась и усадила её обратно, присев рядом. Преодолев несколько минут неловкой тишины, они всё же смогли вернуть прежнее благодушное расположение духа и возобновить беседу, и в ней словно стало даже больше тепла.

А после завтрака атмосфера резко изменилась на деловую, когда Мстислав после недолгих колебаний достал коробку и поставил её на скамью со словами:

— Раз ты хочешь участвовать в расследовании, то помоги разобраться, что общего у жертв, потому что за всё это время никто из нас не смог их связать, не считая того, что они все туристы.

Мирослава не сумела сдержать эмоции и захлопала в ладоши от радости. Она тут же забыла о дискомфорте в горле и усталости.

— Ты официально сдался!

Вяземский смерил её взглядом и усмехнулся, кивая.

— В следующий раз, преследуя нас, ты можешь не просто заболеть. Лучше уж я обойдусь малой кровью.

— Верное решение, — важно кивнула она, а затем похвасталась Марте. — Меня приняли в команду!

Та засмеялась и нарочито неодобрительно покачала головой, уже переодевшись в чистое платье и нацепив корзинку на локоть.

— Я пойду к соседке, а вы оставайтесь тут и разбирайтесь в своём страшном деле. Удачи.

И с необъяснимо широкой и довольной улыбкой ушла, негромко хлопнув дверью. Мирослава почти сразу потянулась к содержимому коробки.

Доставая папки с исписанными листами, лежащими сверху, она ненароком бросила взгляд на Вяземского и замерла. Мстислав не сводил взгляд с прохода, в котором скрылась Марта, и о чём-то старательно размышлял, если судить по сведённым к переносице бровям.

— Что такое? — обеспокоенно поинтересовалась она, переводя взгляд туда же.

Ничего не заметив, Мирослава пришла к выводу, что Мстислав что-то вспомнил касательно дела и ещё сильнее заволновалась.

— Что случилось? — уже более требовательно спросила она, с неуверенностью, одними подушечками пальцев прикасаясь к мужскому плечу.

Вяземский обернулся к ней и непонимающе уставился. Потом встряхнул головой, приходя в себя, и пожал плечами.

— Ничего не случилось, если не считать того, что поведение Марты мне кажется подозрительным. Я никак не могу понять в чём дело, но это крутится на кончике языка. Ненавижу это чувство, оно делает тебя уязвимым.

Мирослава почувствовала облегчение и, выдохнув, сосредоточенно кивнула в знак понимания.

— Мне знакомо это чувство. Хуже не придумаешь. Говорят, что забытая мысль потом всплывает.

— Но это никогда не происходит, — усмехнулся Вяземский.

— Точно, — снова кивнула Мирослава, улыбнувшись краешком губ.

Они замерли друг напротив друга, отчего-то не способные отвести взгляд. Мирослава смотрела с подозрением и внимательностью, а Мстислав с ожиданием и нервным возбуждением. Оба словно ждали чего-то, остолбеневшие и растерянные.

Наконец, одна из папок, которую достала Мирослава, скатилась со стола и хлопнулась на пол, раскрывшись и растеряв свои внутренности. Мирослава от неожиданности вздрогнула и даже подпрыгнула, а затем суетливо заправила волосы за ухо и вдруг осознала, что даже не прибрала их.

Следом пришло другое озарение: она стоит перед чужим мужчиной в домашнем и непрезентабельном виде, одетая непонятно во что, и при этом находится в его дома на правах непонятно кого. Она покраснела, устыдившись почему-то в первую очередь своего внешнего вида. Пеняя себя, она забралась под стол, неаккуратно собирая листки и почти не глядя на них. Вяземский опустился на колени с другой стороны, и попытался помочь собрать упавшие документы.

— Я сама справлюсь. — Махнула рукой Мирослава, всё ещё пытавшая избавиться от смущения из-за ситуации и раздражения на саму себя.

Мстислав ничего не сказал, лишь взял ближайшие к нему листки и поднялся на ноги. Мирослава вскоре присоединилась к нему, неспособная поднять взгляд выше бороды Вяземского. Она уставилась на бороду, которая была на удивление аккуратно уложена и подровнена. Взгляд на чуть-чуть опустился ниже, прошёлся по шее с чуть выпирающим кадыком, по светлым волоскам, выглядывающим из-под выреза светлой рубашки. Мирослава поняла, что впервые видит Вяземского без кожаного плаща, и это показалось ей неуместным. Опустившись ниже выреза, её взгляд остановился на груди, обтянутой рубашкой, где перед собой Мстислав держал руки, в которых всё ещё сжимал исписанные листки. Приглядевшись к ним, она вскрикнула, вспомнив, чем они занимались до этот неловкого инцидента.

— А у вас нет снимков жертв? — спросила она, вспомнив, что полиция уже пользовалась фотоаппаратами и весьма успешно. Редакция неоднократно печатала статьи, в которых восхваляла работоспособность полицейских с тех пор, как они стали пользоваться благами современности.

Неожиданно Вяземский смутился и стал тереть бо́льшим и указательным пальцем один из листов.

— У нас с ребятами хорошая память. В этом нет нужды, - заверил он

Мирослава вскинула бровь, точно зная, что на её лице очень ярко выражено сомнение. Она положила документы на стол и полезла обратно в коробку. На дне она обнаружила вещи убитых и стала уверенно вытаскивать их наружу.

— Сомневаюсь, что ваша память настолько совершенна, — укорила она Мстислава. — Фотоаппарат запечатлеет все следы куда лучше, чем зрение. Да и вы могли что-то не заметить, а это могло быть важно. Как можно так полагаться на себя? Такая безукоризненная самоуверенность свойственна только мужчинам, — продолжала стыдить его Мирослава, не на шутку разойдясь.

Вяземский теперь казался смутившимся. Он хмуро кивнул, покашлял в кулак и отозвался:

— Доля правды в твоих словах есть, но до сих пор мы справлялись и своими силами, поэтому острой необходимости в дополнительных затратах не было, однако… — Мстислав неожиданно запнулся и замолчал на несколько мгновений, а потом почти весело взглянул на Мирославу.

Та, предчувствуя недоброе, нахмурилась точно так же, как только что он сам, пытаясь скрыть смущения, и спросила:

— Что?

Он ответил не сразу. Сначала прищурился, разглядывая её с улыбкой, чем невероятно возмутил Мирославу, несмотря на то, что она совсем недавно куда пристальнее его рассматривала.

— Я только что вспомнил, что один из главных атрибутов в работе репортёра — это как раз фотоаппарат и записная книжка.

— У меня отличная память, я запишу всё позже, — выпалила Мирослава заготовленную загодя отмашку.

Мстислав с умным видом покивал, но иронии не утратил. Мирослава сама знала, как глупо на фоне её только что выдвинутых обвинений о беспочвенной самоуверенности мужчин выглядит её оправдание.

— Это не то же самое! Ваша работа куда ответственнее моей, — попыталась она всё-таки защититься, но потом ненадолго замолчала и сокрушённо признала очевидное. — Это вызывает подозрение и, наверное, почти такое же, как и ты со своими ребятами, но сделаем вид ненадолго, что всё нормально, и займёмся делом, ладно?

— Именно это я и хотел предложить, — кивнул Вяземский, и Мирослава понадеялась, что смех в его глазах ей почудился.

Вернувшись к рассмотрению улик, документов и описанию жертв, она всё больше понимала, насколько странными были эти убийства.

— Убитые успевали побыть в селе от одного дня до двух, прежде чем убийца добирался до них, — заключила Мирослава, уже сидя за столом и перебирая записи. — В морге сказали, что убивали их ночью? — полюбопытствовала она, когда перевела взгляд на одно из заключений, написанное неровным и скачущим почерком.

Мстислав расположился напротив и тоже просматривал заключения с таким вниманием, словно видел их в первый раз.

— Лучше даже сказать, что до первых солнечных лучей. Трупы были свежие, одежда ещё мокрая, и даже волосы были влажные, когда их находили, — отозвался Вяземский, поднимая взгляд на Мирославу. — Забираю свои сомнения назад — сейчас я рад, что мы не пользуемся фотоаппаратами.

— Это шутка такая? — поняла она, заметив тень улыбки на лице Мстислава.

— А ты думала, что я просто неотёсанный дикарь из глухомани? — осведомился он, заставив Мирославу смутиться.

Если честно, то она не знала, что и думать по поводу человека, который был непоследователен в своих решениях и вдобавок был незнакомым мужчиной.

— Конечно, нет, — ответила она. — Лишь дикарь без чувства юмора.

Они переглянулись и уголками губ улыбнулись друг другу. После совместного завтрака между ними возникло хрупкое взаимопонимание. Мирослава ценила это сотрудничество, потому что оно могло её сильно выручить в ближайшем будущем.

— У Эрно хороший почерк, — с облегчением сказала она, когда вернулась к сделанным пометкам на месте преступления. — Почему, кстати, у них настолько финские имена?

— Мода тогда такая была, да и родители желали им особенного будущего, — спокойно ответил он, вновь опустив взгляд на записи. — А Эрно учился в городе и очень хорошо, там почерк и довёл до идеала. Он даже не хотел возвращаться.

— Как и ты? — уточнила Мирослава. — Я заметила, что у вас всех местный говор выражен гораздо меньше. Ты кажешься компетентным настолько, что для здешних мест поразительно, а Эрно чересчур умён, о чём прекрасно осведомлен. Линнель одновременно выделяется среди вас, но при этом гораздо уместнее выглядит в селе, чем вы двое. С Раймо пока только непонятно, ведь я мало его знаю, но он как будто находится тоже на своём месте.

— Неплохой анализ для репортёрши, — хмыкнул Мстислав, не поднимая взгляда и не выглядя напряжённым из-за тех открытий, которые она сделала.

— Я внимательная, — пожала плечами Мирослава. — Жизнь научила.

— Я тоже внимательный, поэтому могу сказать, что ты совершенно не похожа на репортёршу, и твоя история жизни вызывает куда больше вопросов, чем все наши вместе взятые. Приют, трупы, которые ты видела, а если добавить к этому ещё причину приезда, то тогда вопросительный знак становится размером с дом, — неспешно, с расстановкой проговорил Вяземский, всё так же глядя на листки перед собой. — Но я могу сделать вид, что всего этого не говорил и предложить твой же вариант развития событий, который был озвучен с получаса назад. Сгодится?

Воцарилось молчание. Мстислав всё-таки взглянул на напрягшуюся Мирославу, оценил её недовольный взгляд, пожал плечам и повторил:

— Я тоже внимательный. Даже чересчур.

Мирослава фыркнула, пододвинула почти опустевшую коробку ближе к себе и буркнула:

— Сгодится.

Дальнейшее изучение улик, которое заняло у них ещё около получаса, они проводили молча. Мирослава, всё-таки достав папиросы и с разрешения закурив, погрузилась в рассмотрение вещей жертв и пыталась понять, кем они были до того, как несчастный поворот судьбы привёл их отдохнуть в это село. В коробке хранились непримечательные предметы, найденные в комнатах гостиницы, не включающиеся в себя одежду. Зеркальце, фотоаппарат, записная книжка, расчёска, таблетки в коробочке, спички, помятые сигареты и другие бытовые вещички, которыми люди пользуются каждый день. Из всего этого выделялся лишь фотоаппарат, который был куда дороже остальных предметов.

Неожиданно Мирославу осенило, и она ещё раз прочла записи Эрно о том, какие вещи кому из жертв принадлежали.

Убедившись, она от наплыва эмоций вскочила и начала мерить шагами деревянный пол кухни, чем привлекла внимание мрачного Вяземского. Тот казался разочарованным последние двадцать минут, очевидно, сочтя, что их поиски тщетны.

— Ты что-то узнала? — спросил он.

Мирослава поспешно закивала, пытаясь осмыслить пришедшую в голову догадку. Она была уверена, что права, но пока не понимала, что это даёт.

— Жертвы уходили, не скрываясь, из своих комнат второго этажа гостиницы накануне полуночи, верно? — начала издалека она вслух.

Вяземский повернулся лицом и оперся спиной об стол, сложив руки на груди.

— Так говорит хозяин гостиницы и некоторые гости, — кивнул он.

— Зачем приезжим уходить куда-то поздно вечером, когда уже ничего не видно, если они приехали любоваться природой?

Мстислав пожал плечами, но всё же привёл несколько вариантов:

— Полюбоваться ночными пейзажами, встретиться с убийцей, который каким-то образом чем-то их заинтересовал, прогуляться перед сном. Последняя убитая девушка — Клара — вообще была фотографом.

— Именно! — воодушевлённо воскликнула Мирослава. — Если брать любой из вариантов, то почему курящий мужчина в возрасте, который принимал таблетки от боли в сердце, следившая за своей внешностью вторая девушка, и Клара, которая была фотографом, ничего с собой не взяли? Ни портсигара, ни таблетницу, ни фотоаппарат — они не взяли с собой никаких вещей! У меня портсигар всегда с собой — не взять его по привычке, уходя в ночь, я точно бы не смогла!

Вяземский внимательно смотрел на переполненную эмоциями Мирославу, обдумывая сказанное.

— Это действительно странно, — наконец, признал он, а затем вскочил на ноги. — Пойдём попробуем это выяснить.

— Куда? — уточнила Мирослава, чувствуя, как внутри всё клокочет от нового витка расследования.

— В гостиницу, где жили жертвы, — пояснил Мстислав, уже одевший плащ. — У нас только одно место, где могут селиться туристы. Все жертвы до своей смерти жили там, и их вещи мы нашли там же.

— Тогда я быстро приведу себя в порядок и можем отправляться, — сказала Мирослава.

Вяземский оглядел её и словно только сейчас обратил внимание на одежду. Он отвёл взгляд и отрывисто кивнул.

— Стоит, да, а то у нас нравы построже, нежели в столице.

— Знаю! — вспыхнула она и, быстро добравшись до лестницы, припустила наверх, перескакивая через две ступеньки, совсем позабыв о своём недомогании.

Оказавшись в отведённой комнате, она ещё раз умылась, подёргала себя за щёки, придавая коже румянец, и стала быстро вытаскивать вещи из сумки. Из подходящего для расследования у неё была всё та же прямая чёрная юбка, которую, как сообщила Марта, она любезно постирала вместе с рубашкой и развесила на улице. Мирослава могла проверить, высохли ли они, но не стала тратить время и, с сожалением проигнорировав штаны, достала платье бежевого цвета на пуговицах. И конечно же, она не собиралась себе изменять и собиралась надеть свой чёрный пиджак. Как хорошо, что она вчера его успела снять!

Мирослава быстро облачилась в искомое и попробовала аккуратно собрать волосы в низкий пучок, чтобы они не мешались. Не хватало зеркала, у неё из рук выпадали шпильки. Разозлившись, она собрала волосы в обычную косу и, перекинув её за спину, поправила пуговицы на запястьях, затем провела по немного мятой ткани ладошками, пытаясь разгладить, но не особо преуспела.

Напоследок она оглядела комнату, обратила, наконец, внимание на незаправленную постель и стремительно ее заправила. С тех пор как покинула приют, в качестве ещё одного протеста, она никогда не заправляла свою постель, но в гостях следовало быть более опрятной.

Закончив со всеми делами, Мирослава быстрым шагом стала спускаться по лестнице и предстала перед Вяземским запыхавшейся и наверняка с желанными ею красными щеками, но которые не выглядели, как здоровый румянец.

— Всё в порядке? — спросил Мстислав, отметив её состояние.

— Конечно. Пойдём, — ответила она твёрдым голосам, первая двигаясь к выходу из дома.

Глава 13. Взгляд в прошлое

Хоть и было утро, но солнце уже успело прогуляться по небу и заглянуть во все прячущиеся тёмные уголки села, чтобы одарить их своим теплом.

Вяземский по привычке всё ещё шёл от Мирославы на расстоянии, запах которой продолжал щекотать изнутри, но из-за простуды отдавал кислинкой, и размышлял о том, какое всё-таки приятное облегчение наступает после оборота.

Физически он был расслаблен, но при этом его слух, зрение и обоняние улавливали малейшие изменения вокруг, но не досаждая, а дополняя картину мира. Собаки прятались в будках, высунув языки и развалившись на животе. Людей тоже напрягало такое тепло, но им ничего не оставалось, кроме как заниматься всё теми же домашними делами, подвязав рукава и открыв колени. Теперь они мечтали не просто об отдыхе, а о прохладной мерцающей глади озера, которое ненадолго спасло их от давящего тепла.

Гостиница находилась недалеко от вокзала, где Мстислав, словно аж неделю назад топтался, дожидаясь репортёршу. А это было буквально вчера.

Сейчас они двигались по той же дороге, прошли мимо ручья, где без футболок резвилась детвора, хохоча и плескаясь водой во всех прохожих. Недалеко от них расположились пастухи, чьи головы были прикрыты соломенными шляпами и до которых долетали брызги, чему они открыто наслаждались. При этом они не забывали следить за лениво гуляющими по холмистой местности животным, которые тоже далеко не отходили от ручья. В вёдра с водой, которые доставали из колодца для того, чтобы напоить скотину, всё чаще совали голову. Такое развлечение планировало продолжаться до самого вечера, пока земля не начнёт, наконец, остывать, а красный, словно переспелый помидор, закат не заглянет в каждые многочисленные оконца домов, где вся семья будет ужинать и говорить о событиях минувшего дня.

От стайки галдящих сорванцов, точно воробьёв возле хлебных крошек, отделился тощий мальчишка и припустил по направлению Мстислава и Мирославы, которые остановились, поджидая его. Вяземский знал мальчика — это был Тим, внук одного из членов общины.

Он остановился подле них, пряча руки за спиной и со смешанными чувствами страха и интереса поглядывал снизу вверх на улыбнувшуюся Мирославу.

Мстислав понятливо усмехнулся и спросил:

— Чего тебе?

Мальчишка вздрогнул, поклонился, приветствуя главу общины, а затем быстро вытащил из-за спины руку и вытянул ладошку, где лежал зелёно-коричневый хвост ящерицы.

— Я… В общем… Вот… — выдавил он и потряс рукой, требуя, чтобы кто-нибудь забрал у него подарок. Мстислав догадался, что он был предназначен не ему и многозначительно кашлянул, взглянув на недоумевающую репортёршу.

Та пару раз хлопнула ресницами, затем, сообразив, охнула и аккуратно взяла с протянутой руки зеленовато-коричневый хвостик.

— Спасибо, — растерянно произнесла она, но Тима уже и след простыл — он рванул обратно к друзьям, которые тут же стали над ним потешаться.

— У тебя появился поклонник, — заметил Мстислав, сдерживая ухмылку.

— Такого я не ожидала, — призналась она, поглаживая пальцем шершавый хвост ящерицы. — Но это довольно мило, как ты считаешь?

— На языке мальчишек такие поступки — почти признание в любви. Обычно они куда скромнее и задиристее, — наставительно высказался Вяземский, припоминая, как его ребята кидались грязью в девочек, которые им нравились. — Эрно однажды в детстве укусил соседскую девчонку, а она так и не догадалась, что это было признание в любви. Дед его выпорол, отец потом добавил, но ему было всё равно — боль от разбитого сердца ничем не переплюнешь.

Мирослава заливисто рассмеялась и вновь бережно погладила хвост на ладони. Она продолжала глядеть на резвящихся детей, и по её лицу было видно, какое удовольствие она при этом получает.

— Я совсем плохо разбираюсь в детях, — медленно произнесла она. — Для женщины это странно.

Вяземский хмыкнул и пожал плечами, обращая её внимание на себя.

— Для мужчины странно хорошо готовить. Но я об этом не переживаю, значит, и тебе не стоит.

Мирослава благодарно улыбнулась и кивнула.

— Здесь у меня совсем другое ощущение течения жизни. Одновременно полное и ускользающее. Хочется просто сидеть целый день и наблюдать за жизнью вокруг, но при этом ещё столько дел. — Она легко рассмеялась и с видом счастливого мечтателя зажмурилась.

Мстислав пристально смотрел на неё и впервые чувствовал, как хорошо понимает другого человека.

Но вот она открыла глаза и сказала:

— Пойдём в гостиницу.

И ему пришлось согласиться и потерять это зыбкое понимание чего-то большего и непостижимого.

Вяземский неторопливо шёл, наблюдая, как жара плавит человеческие тела и разум, и невольно возвращался мыслями к делу. Он не ждал, что в гостинице откроется какая-то новая правда, но убедиться точно не помешало. Больше он думал о том, что со стороны убийцы было предусмотрительно прятать тела в лесу, где туман и прохлада сохранялись дольше, чем где бы то ни было ещё в селе. Ему снова пришла нерадостная мысль о том, что убийца может быть одним из тех, кого он знает, и он глубоко вдохнул тёплый воздух, чтобы отвлечься от этих размышлений.

Он сам, как и остальные его ребята, не чувствовал жары столь же полно, как обычные люди, потому мог спокойно носить пыльник — оборотни привыкли к толстой шкуре, при этом и мороз их особо не беспокоил. Температура тела оборотней почти всегда была одинаковой, они редко болели и травмироваться могли с трудом, если уже пережили подростковый возраст. А вот с этим были проблемы.

С тех пор как в окраинах стали рождаться дети, которые отличались своей выносливостью и силой, люди стали считать, что их вознаградили небеса за тяжёлый крестьянский труд, и что эти дети даны им для облегчения сельской жизни. Подтверждали это и колдуны, которые не чувствовали в детях зла и пороков. И по началу деревенские радовались их рождению, предвкушая, какими крепкими обрастут домами их земли, как станет легче вспахивать поля и сколько скота можно будет завести.

По достижению пятилетнего-семилетнего возраста чаяния переставали быть светлыми. В этом возрасте у оборотней происходил первый оборот, довольно болезненный и плохо контролируемый ребенком. Когда оборотень превращался в животное, являющееся его второй сутью, то он переставал осознавать себя человеком — он был только тем, в кого он превратился. Старики ужасались таким переменам и будучи набожными до предела, стали считать несмотря на заверения колдунов, которые и сами иногда у деревенских вызывали сомнения, что это про́клятые дети и велели отправлять своих же внуков в лес. Родительскому сердцу приходилось разбиться не единожды.

Как только одно поколение заменило другое, а крестьянская жизнь стала меняться в связи с изменениями в стране, про́клятых детей честные люди всё чаще оставляли дома. Работы стало больше, изменения к лучшему и освобождение от прежних тягот привели к тому, что обычным крестьянам стало сложнее приспосабливаться к новым правилам. Было некогда обращать вниманием на странности в поведение детей — их сами родители почти не видели и только ждали того, когда они смогут начать работать. Про́клятые дети выходили в поле раньше остальных, и народ снова поверил в то, что их ими вознаградили сверху. В церкви стали читать молитву за их души, и всё шло своим чередом. Хорошо сыграло ещё то, что они были отличными охотниками — хозяин леса им благоволил, и это было очевидно для всех.

Сами дети быстро сообразили, что они отличаются от других, и чтобы выжить им нужно стараться не выделяться везде и всегда, кроме рабочего времени. Вяземский видел церковные записи — в то время только они и велись — в которых говорилось, как под покровом ночи стайки детей сбегали в лес и некоторые священники боялись того, что там они ведут шашни с нечистыми силами, но не рисковали говорить об этом бывшим крестьянам — время было тяжёлое, им нужно было во что-то верить. Иногда эти дети уходили в лес и не возвращались.

Вяземский, прошедший через те же муки, что и они, понимал, что, либо они оставались зверями, которых принимал хозяин леса, либо убивали друг друга, но при обороте обратно в человека забывали об этом. В записях также было сказано, что они редко доживали до двадцати лет. Он с трудом мог представить, как им было непросто утаивать ту силу, которая росла с каждым годом — чем старше становился оборотень, тем чаще для здоровья ему необходимы были обороты, а если этот зов игнорировать и обращаться лишь раз в полнолуние, когда инстинкт берёт верх над человеческим разумом на одну ночь, то вскоре эта возросшая сила угасает и оборотень быстро начинает чахнуть. Их уничтожает тот гнев, который обрушивался на них в самый внезапный момент; тот охотничий инстинкт, который застилал сознание пеленой, а перед глазами возникали лишь бордовые всплески крови, которую так хотело отведать животное. В обычные дни они наверняка сходили с ума от чувствительного обоняния, которое особенно остро реагировало на человеческий пот. Они слышали и видели больше, чем остальные, но чтобы не привлекать внимание, должны были это скрывать. И всё равно не всегда получалось, о чём свидетельствовали имена умерших, возле которых была приписка: «про́клятый».

После войны, откуда многие не вернулись и новой смены власти, уже будучи не таким молодым, дед Мстислава, потерявший из-за пережитого горя на войне способность обращаться, решил взять управление общины в свои твёрдые руки. В его доме рос сын, который был молодым оборотнем. Ему он желал более счастливой судьбы. В честь деда Мстислав и был назван.

К тому времени семья Вяземских считалась одной из самых уважаемых в о́круге, желание Мстислава старшего не создало проблем и не вызвало вопросов. Расположенные вдоль озера села были не против и с ещё большей охотой стали торговать между друг другом, когда-то по реке, а когда-то через лесные тропы. Существовавшая и до этого община окрепла, стала надёжнее, благодаря прямому лидеру, обучаемых им оборотней и поддержке, которую соседние села стали увереннее оказывать друг другу.

Когда родился Мстислав, наступило спокойное время. Страна за эти годы больше не сотрясалась от войн, а сельские оборотни и обычные мужики всё чаще уходили работать в города, помогали строить первые железные дороги, занимались даже просвещением. До этого не было принято быть грамотными, но отец Мстислава уже тогда считал, что они должны идти в ногу со временем, и дед уступил. Он прожил долгую и счастливую жизнь со своей женой, и умерли они друг за другом, когда у Мстислава только-только должен был произойти первый оборот.

Община сохраняла своё влияние именно благодаря деду. Старое поколение продолжало терпеть новаторские выходки его сына только из уважения к прошлому главе. Мстиславу во время взросления приходилось прислушиваться и к одной стороне, и к другой, пытаясь удержать хрупкий мир.

Потом многие члены общины говорили, что зря тот пропустил бунтарство юности — им пришлось позже всё же иметь дело с этим качеством и его последствиями, но результаты были уже другого масштаба.

Когда Мстислав достиг пятнадцатилетия, отец выдал ему четверых мальчишек — двое из которых должны были вот-вот пережить первый оборот. Отец таким образом хотел научить его ответственности. Несмотря на принятие оборотней и прошедшие года, до сих пор было сложно сохранить трезвость рассудка во время оборота, когда ты юн, и этому он должен был научить четверых вредных мальчишек. Отец обещал сменить его, когда Мстиславу станет невмоготу. Сейчас Вяземский понимал, что он таким образом хотел научить его признавать бессилие, отец желал усмирить характер сына, который порой проявлялся, в связи с оборотничеством и наследственностью в виде дерзости и самоуверенности.

Спесь с Мстислава слетала уже в первые два дня возни с детьми, но исключительно из юношеского упрямства и нежелания признаваться в слабости, он не собирался сдаваться. Утащил тех в лес, соорудил им там базу, и все летние дни напролёт, игнорируя свои обязанности, пытался научить тому, чему сам ещё учился: контролировать злость и охотничьи инстинкты, находить следы других животных, прислушиваться к лесному шёпоту, а потом и правильно охотиться — щадящим и благодарным способом.

В один из таких дней к ним вышел хозяин леса, который нечасто общался даже с главами общины и колдунами, чтобы указать на его невежество в каких-то вопросах и удалился, чтобы продолжать появляться до тех пор, пока Мстислав не начал разбираться в этих вопросах лучше. Так началось его близкое знакомство с хозяином леса.

Своих ребят отцу он отдал только тогда, когда отправился учиться. А когда он вернулся после известий о скорой смерти родителей, мир вокруг уже вновь изменился, и ему пришлось отдать власть в руки градоначальнику, чтобы не привлекать к себе и общине лишнее внимание. Он отправил учиться уже Эрно, а сам, вместе с оставшимися тремя молодыми оборотнями, пытался не потерять традиции и в то же время старался дать своим людям гораздо больше.

Вяземский думал, что справился неидеально — отец сделал бы лучше, пока подходил к вокзалу, куда сегодня не должна была ступать нога туристов. Это принесло облегчение — значит, никого пока не убьют, но оно было мимолётным, больше чувствовалось волнение, которое не прошло даже после утреннего оборота — оно говорило, что времени мало. Его успокаивало хотя бы то, что после вчерашнего убийства оставшиеся туристы покинут село на первом автобусе. Пришлось подключить для решения этой проблемы начальника участка и еще утром сходить к нему на поклон, но эта мера была необходима.

Репортёрша шла совсем рядышком, а он и не заметил, будучи слишком занят воспоминаниями. Она уже растеряла умиротворённый вид и тоже с волнением поглядывала на вокзал.

— Как-то волнительно. Как будто времени всё меньше, — словно прочитав его мысли, произнесла она.

— Это точно. А дел у нас всё больше, — отозвался Вяземский, переводя взгляд на стоя́щую неподалёку двухэтажную гостиницу, выполненную в лучших традициях их народности: снаружи красовались маленькие балконы с арками, выходящие из небольших комнат туристов, резные столбики, обшитые углы срубов с фигурными накладками, оконные наличники с традиционными украшениями.

Внутри, как Мстиславу было не понаслышке известно, тоже всё соответствовало привычному расположению, если не считать, что кафе, находившееся вместе с комнатами для отдыха, было дорогим новшеством. Но это было меньшее из зол, которое предложил им градоначальник, поэтому Вяземский не спорил, а поставил гостиницу вместе с другими мужиками. Члены общины обходили это место стороной. Они неоднократно попрекали Мстислава в неположенных затратах, которые градоначальник мог бы им выделить на что-нибудь более полезное.

— А ты знаешь, что вас называют «лесным народом»? — вдруг спросила Мирослава.

— Слышал. Но не советую тебе об этом напоминать другим. Мы не любим выдумки городских, — подчеркнул Вяземский и толкнул тяжёлую деревянную дверь, входя первым.

Внутри было пусто — сбор урожая и отсутствие туристов сделали своё дело.

Мстислав ни с того, ни с сего подумал, если убийца не обнаружит туристов, не начнёт ли он охотиться на своих же?

Их приход ознаменовался переливчатой трелью колокольчика, что привлекло внимание хозяина заведения. Сан вышел из кухни, чтобы поприветствовать посетителей. Его усы были вымазаны чем-то похожем на варенье, а уход с кухни сопровождался недовольными причитаниями его уважаемой супруги.

— Приветствую гостей! — довольно пророкотал Сан, а потом прищурился и узнал Вяземского. — Мстислав, это ты, друг!

Вяземский подошёл к длинной стойке, которая разделяла кухонную часть гостиницы и гостевую, где были расположены столы, а в отдалении от входа сбоку красовался огромный шкаф, в котором для продажи хранились сувениры ручного труда, привезённые также из соседних сёл. Там же стоял открытый шкаф, где на полках красовались деревянные кресты из веток рябины, использующиеся в качестве оберегов, разнообразные бронзовые, деревянные фигурки с верёвочками для них, которые следовало носить, как тотемы — какие-то фигурки действительно несли в себе сакральный смысл, а какие-то были просто безделушкой. Вдоль стены поставили несколько старых столов и на них покоились шкуры, которые так любили приобретать туристы и стелить их себе под ноги возле своих каминов, там же красиво переливались платки с вышитыми защитными символами, пояса и другая традиционная одежда, которую также охотно покупали.

— Рад тебя видеть. — Мстислав с улыбкой пожал руку управляющему гостиницы.

— С тобой женщина? Кто такая? — воскликнул тот, указывая подбородком на отошедшую от них, чтобы полюбоваться сувенирами Мирославу.

Её внимание привлекли бронзовые фигурки, изображающие летящих птиц, оленей, медведей. Среди них необычно выделялись фигуры всадников, оседлавших хищных зверей, которые всегда забавляли Мстислава. Ему самому больше всего нравились женские украшения-амулеты, в создание которых, как ему было известно, участвовала вещунья, что, несмотря на его к ней отношение говорило об их действенности. Эти амулеты сохранили традиционные образы священных животных, прежде всего водоплавающих птиц.

Вяземский усмехнулся словам Сана, представив, как Мирослава отреагировала бы на такое пренебрежительное обращение.

Удивительным образом услышав, она не заставила себя долго ждать, с натянутой улыбкой обернулась и громко сказала:

— Я репортёр из столицы. Прислана сюда для помощи в расследовании.

— О как, — вскинул обе брови Сан. — А звать как?

Мстислав вдруг понял, что не знает фамилии репортерши, и тоже заинтересованно на неё взглянул.

— Мирослава Вишневская, — с достоинством представилась она, подходя ближе. — Можно репортёр Вишневская.

Вяземскому это представление понравилось. Теперь и своим ребятам нужно велеть так её называть.

— Репортёрша, значит, — кивнул Сан, переводя взгляд на Мстислава. — Ты её здесь поселить решил?

— Нет, — тут же отрезал он. — Мы по другому вопросу. Нам нужно ещё раз осмотреть комнаты убитых, но прежде репортёр Вишневская хотела задать тебе пару вопросов.

— Пошто нет, пусть задает, — пожал плечами Сан, которому очень нравилась важная роль свидетеля в расследовании.

Мирослава сделал шаг вперёд и быстро спросила:

— Вы помните, как убитые покидали гостиницу?

— Не прям чтоб точно помню, но глаз у меня на такое стал намётан после первого убийства, — уверенно начал он, выкатив грудь колесом. — Мы работаем с утра до утра, особенно в сезон, когда туристы стали на нашу землю захаживать. Это ещё ничего, но тут же и местные подтянулись! Те завсегда рады выпить да за жизнь поговорить. Поэтому дел хватает, да. Но я или мои работники всё-таки стали подмечать уход туристов, но кто ж упомнит всё, правда? То покурить выйдут, то прогуляться, то на свежий воздух просто. Вчера это их маленько прибыло, а до этого, почитай, все комнаты были забронированы, — важно закончил Сан.

— Но вы помните, убитые уходили из своих комнат или отсюда? — Она провела рукой вокруг, воодушевлённо поддаваясь вперёд.

Сан стал поглаживать усы, заметил, что они испачканы, и, схватив тряпку, стал оттирать, прищурившись, словно это могло помочь ему вспомнить.

— Мужики точно отсюда уходили. Они болтали тут вовсю с местными, особенно старику было всё интересно, а женщины, может, из комнат своих. Не упомню точно.

— Жаль, — расстроено протянула Мирослава, отступая от стойки на шаг.

— Спасибо, Сан, — признательно кивнул Вяземский. — У меня к тебе ещё одна просьба.

— Слушаю, — нахмурился он, почувствовав новые нотки в тоне Мстислава.

— Я надеялся, что градоначальник вообще запретит приезжать туристам, но мою просьбу он, видимо, решил проигнорировать. Но мы с тобой не можем игнорировать их убийства, поэтому тебе следует впредь следить за тем, если кто-то из них вновь нагрянет, чтобы они не покидали гостиницу после полуночи. Ты понимаешь важность моей просьбы?

Хозяин нервно пожевал губы, неуверенно косясь на кухню.

— Я понимаю, что ты не хочешь своей семье проблем из-за туристов, — спокойно сказал Вяземский. — И я этого не хочу. Поэтому если будут недовольные, то говори, что это правило ввёл глава общины. Может статься, что вообще больше никто не приедет и трупов не прибавиться.

— Может, приставишь сюда кого-то из своих парней? — всё ещё осторожничая, вопросил Сан.

— Они и так обследуют территорию ночи напролёт. Но к тебе зайдут лично, — кивнул Мстислав.

Сан облегчённо выдохнул, расплылся в широкой улыбке и уверенно воскликнул:

— Тогда договор!

Задумчиво созерцающая стену Мирослава вдруг встрепенулась и воскликнула:

— У меня вопрос к вашей жене! Она работает на кухне?

Сан вытаращил глаза.

— Зачем вам моя хозяйка?

Вяземскому тоже было интересно, поэтому прежде чем поддержать рвение репортёрши, он вопросительно уставился на неё.

— Она же заведует кухней? Мне нужно узнать у нее, мог ли кто-то посторонний проникнуть туда и подсыпать что-нибудь убитым в еду или чай.

— У моей хозяйки вот такой характер. — Сан выставил кулак. — Она даже меня на кухню не пускает, так что даже не надейтесь.

— И всё же я бы хотела с ней поговорить, — с нажимом проговорила Мирослава.

Сан перевёл взгляд на Вяземского, тот кивнул, и ему ничего не оставалось, кроме как кликнуть жену:

— Хозяйка, тут тебя спрашивают!

— Чего? — выкрикнула она в ответ.

— Тебя, говорю, спрашивают! — ещё громче заорал Сан.

Послышались шаги, и из кухни вышла дородная супруга Сана в заляпанном переднике и с двумя толстыми косами, которую здесь называли не иначе, как «хозяйка». Местные не называли кому попало своих имён. Только Мстислав, который из-за того, что проговорился сам, сдал и своих парней.

— Здравствуйте! — вежливо поздоровалась Мирослава, когда недовольный взгляд женщины упал на неё. — Я репортёр Вишневская из столицы, расследую вместе с Мстиславом убийства, и у меня есть к вам несколько вопросов.

— Ко мне? — ни на шутку удивилась хозяйка, подходя ближе.

Она перевела взгляд на стойку с пятнами, вытащила из своего передника тряпку, сначала вытерла, а затем неодобрительно сказала в сторону мужа:

— Твоя стойка — лицо нашей гостиницы! Она не должна быть грязной!

— Извините, — вновь обратила на себя внимание Мирослава. — Это важно.

— Давай свои вопросы, — устало произнесла женщина. — Но я даже почти не видела туристов, почитай, днями и ночами на кухне провожу.

— А это и неважно! — заверила Мирослава. — Я хотела узнать, была ли у кого-то возможность подсыпать что-то в еду или напиток убитым?

Хозяйка смерила её строгим взглядом и твёрдо ответила:

— Нет.

— Может, у кого-то из работников? — не сдавалась она.

— Нет, — повторила хозяйка и повернулась к Вяземскому. — Милок, что это за девица и почему она сомневается в моей стряпне?

— Она ни в чём не сомневается, просто делает свою работу, — улыбнулся Мстислав.

— Мне свою тоже пора делать, — красноречиво намекнула она, поглядывая в сторону кухни.

— Конечно. Спасибо, что ответили на мои вопросы, — произнесла Мирослава со слабой улыбкой.

Хозяйка на это только кивнула и удалилась.

— Мы тоже пойдём на второй этаж, осмотримся, — произнёс Вяземский. — Спасибо ещё раз за помощь.

Сан лишь добродушно махнул рукой.

Уже на втором этаже Мирослава заметила:

— Она не отвечала мне, потому что я женщина и чужачка.

— Да, — спокойно согласился с её выводами Мстислав.

— Это нечестно! Марта со мной охотно общается.

— Марта — это совсем другое дело. Большинство взрослых женщин здесь ещё не привыкли к тому, что городские молоденькие девушки работают.

— Женщины, — презрительно фыркнула Мирослава, вызвав весёлый смех Вяземского.

— А ты думаешь, туристам что-то подсыпали? — полюбопытствовал он, подходя к одной из резной двери.

— Мало, что ли в сёлах умельцев, которые способны изобрести какие-то волшебные настои? — с легкомысленной убеждённостью отозвалась она.

Вяземский прокрутил в замке ключ, данный Саном, но не вошёл, лишь взялся за ручку двери. Вместо этого он глубоко вздохнул, успокаивая себя.

— Ты считаешь, что если у нас есть вещунья и колдун, то мы здесь варим какие-то зелья и колдуем на каждом шагу? — с пугающе тяжёлыми нотками в голосе вопросил он.

Мирослава спросила в ответ, прожигая взглядом его спину:

— А ты скажешь, нет?

— Пусть мы не такие добропорядочные христиане, как другие: по воскресеньям не всегда ходим в церковь, не стоим смирно во время пришествия, всё больше поём и веселимся, не очищаемся как положено, но мы всё равно верим, — медленно и чётко выговорил он, а потом повернул к ней голову и с нажимом подчеркнул. — Нам чужда всякая магия!

— Но язычество вам не чуждо, — протянула Мирослава.

— Не чуждо, — подтвердил Мстислав. — Элементы языческой культуры мы по сей день используем, даже помним старых богов, как Джумала — бога погоды, но это не означает, что мы варим здесь всякую гадость и опаиваем людей.

— Вот только не надо, — закатила она глаза, упрямо выпятив нижнюю губу. — Я знаю, что у вас здесь творятся всякие таинства, вы верите в хозяина леса и озера!

— Это не одно и то же, — отрезал Вяземский, а потом прикрыл глаза, поняв, что сморозил лишнее.

— Ага! — торжественно воскликнула Мирослава. — Я так и знала!

Он несколько раз глубоко вздохнул, при этом мысленно ругая себя, и уже спокойнее повторил:

— У нас не варят никаких зелий, мы не изготавливаем волшебные порошки, и мы не верим в магию.

— Но что-то здесь всё же происходит, — уверенно парировала Мирослава и, протиснувшись, зашла в комнату первая.

Глава 14. Вяземский делает выбор

Вяземскому ничего не оставалось, кроме как последовать за ней и сверлить мрачным взглядом. Она снова лезла не в своё дело! Его это выводило из себя. Почему она не могла хотя бы притвориться не такой любопытной?

— Не будем больше отвлекаться, — деловито сказала Мирослава, оглядывая комнату.

Мстислав усмехнулся, оценив иронию предложения, но говорить по этому поводу ничего не стал, лишь сказал:

— Вещи убитых в коробке.

— Все здесь? — растерялась она. — Я думала, что комнаты убитых простаивают до тех пор, пока вы не найдёте убийцу.

— Какой в этом смысл? — резонно поинтересовался Вяземский, оставшийся стоять возле входа со сложёнными руками на груди. — Гостиницу закрыть мы не можем, пока есть в ней надобность, соответственно, и комнаты не могут просто так простаивать. Я просил градоначальника ограничить приезд туристов, но пока они приезжают, селить их куда-то надо. Мы перетащили сюда все их вещи и оставили закрытой эту комнату, потому что она принадлежала другу одного из членов комиссии. По его просьбе я и занимаюсь этим делом.

Мирослава молча кивнула, давая понять, что всё поняла. Она тщательно осмотрела все вещи убитых, но во второй раз за день ей не повезло найти что-то сто́ящее. Все вещи соответствовали описи в документах и ничем не выделялись. Вяземский подозревал, что больше пользы будет даже от разговора с хозяином гостиницы, чем от вещей, которые его ребята изучили и обнюхали со всех сторон, поэтому даже и не думал расстраиваться в отличие от Мирославы.

Кое-что в её сделанных выводах ему не давало покоя, и он думал именно об этом, пока она со всей тщательностью изучала улики. В итоге, Мстислав решил при удобной возможности кое-что проверить.

Когда они вышли из гостиницы, то Мирослава была молчалива и грустна. Чувствуя непонятную вину и ответственность, Мстислав спокойно произнёс:

— Я в этом деле уже не первую неделю и почти ни к чему не пришёл, как бы тяжело мне не было в этом признаваться, в то время как ты за два дня сумела здорово помочь. Не расстраивайся из-за того, что каждая твоя ниточка не оказывается важной. Если бы всё было так просто, то мы бы уже давно раскрыли это дело.

— Ты прав, — помолчав, признала она, слабо улыбнувшись. — Слабость от простуды делает меня такой чувствительной.

— Хочешь отдохнуть? — осведомился он для приличия.

— Скажешь тоже! — фыркнула она, вызвав улыбку Вяземского. — Мы вышли на след, надо по нему двигаться!

— Сейчас мы будем двигаться в сложном направлении, но после того как я решил взять тебя в это дело всерьёз, по-другому поступить не могу, — с искренним сожалением проговорил он, переставая улыбаться.

Мирослава обеспокоенно нахмурилась.

— Что это значит?

— Пора познакомиться тебе с членами общины.

***

После этой зловещей фразы Мирослава непроизвольно вздрогнула, испугавшись перспективы предстать перед консервативными мужчинами. Этим её, конечно, было не удивить, но никогда ещё она не собиралась идти специально на встречу к тем, кто будет поливать её грязью.

— Захватим Линнеля? — неожиданно для себя мрачно попросила она. — Мне нужна будет моральная поддержка.

Вяземский удивлённо покосился на неё, но подтвердил:

— Погода хорошая, вдобавок тебе полезно бывать на свежем воздухе, поэтому нелишним было бы прогуляться. И я всё равно планировал заглянуть в участок или в общежитие, чтобы взять их всех с собой.

Весь путь до участка они преодолели в молчании. Мирослава достала папиросы, перед этим почистив мундштук, который в доме Мстислава не успела привести в порядок.

Она шла, продолжая ловить на себе неоднозначные взгляды жителей села и, не сдержавшись, заговорила первая:

— Не хочу показаться трусихой, но я не в восторге от твоего предложения.

— Понимаю, но таковы правила, — вздохнул Вяземский, а затем внезапно изменил направление, когда участок уже появился в пределах видимости. — Ребята сегодня ещё не были в участке, пойдём до общежития.

— Ты же вроде бы глава общины. Разве всё не делается так, как хочется тебе?

— Это так не работает, — спокойно возразил он.

— Почему они живут в общежитии? Разве у вас не принято жить семьями? И как ты понял, что их ещё не было в участке? — полюбопытствовала Мирослава следом, но натолкнулось на невозмутимое молчание. — Почему ты ни на что не можешь ответить нормально? Мы же теперь почти коллеги!

Вяземский шёл рядом, поднимая клубы пыли, до того сильно он чеканил шаг. Мирослава понимала, что ему не нравятся её вопросы, потому и был так недоволен, но ничего не могла поделать с интересом, который нарастал по мере её нахождения в этом селе. Она помнила, что главной её задачей было поговорить с вещуньей, но так как они напали на след убийцы или были близки к этому, она сочла разумными отложить это на завтра. У неё в запасе ещё точно было пару дней. По крайней мере, она на это очень надеялась.

— Потому что это вопросы, которые не относятся к делу, — отозвался Мстислав почти спокойно.

— Значит, наши личные разговоры о семьях к делу относятся? — саркастично припомнила она.

— Вы ведёте уже разговоры о семье?! — послышался возмущённый мужской выкрик. — Как ты могла меня предать?

Мирослава удивлённо оглянулась на эмоционального мужчину. Заметив Ииро, тут же успокоилась и даже улыбнулась. Было в нём что-то, что вызывало бесконтрольную улыбку, несмотря на его неумение держать себя в рамках дозволенного. Она потушила папиросу и засунула всё обратно во внутренний карман.

Ииро и остальные выходили из довольно старого, уже неровно стоя́щего двухэтажного дома, который был поделён на двух хозяин. Пристройка по бокам, которая служила когда-то домом для животных, не была обжита уже давно, даже редкие окна лишились стёкол.

Ииро, Эрно и Раймо были одеты почти как вчера: в простые штаны, свободные рубашки с тесёмками, подвязанные неширокими поясами, сверху кожаные накидки, как у Вяземского, только до пояса. Линнель вновь выделялся своей более лёгкой накидкой, похожей на обычный китель. У всех на шеях болтались уже знакомые тотемы. Мирослава снова задалась вопросом, как им не жарко. Она сама была не особо чувствительна к жаре в отличие от холода, но ей казалось, что эта её личная странность.

— Я не помню, когда госпожа Вишневская позволила тебе обращаться к ней столь неформально.

— Шеф, это ведь не такая уж и проблема, — заиграл бровями Ииро, а затем, чуть ли не мурлыкая, обратился к улыбающейся Мирославе. — Пусть мы и знакомы совсем недавно, но я уже чувствую, что между нами есть какая-то связь. В её угоду, я думаю, что нам пора отбросить весь этот ненужный официоз и перейти на «ты». Ты согласна?

— Нет, — не переставая улыбаться, произнесла она, а затем с искренним любопытством спросила. — А ты флирту учился по женским романам? Я не прям поклонница, но кое-что могла бы тебе порекомендовать — может, после них девушке не захочется влепить тебе пощёчину.

Он неожиданно покраснел, да так, что даже кончики ушей запылали, словно маленькие огоньки. Мирослава поняла, что угадала.

Все вокруг засмеялись, а Раймо добродушно хлопнул криво ухмыляющегося Ииро по спине и провозгласил:

— Было бы нелишним! Спасибо, госпожа Вишневская. Вы бы оказали услугу и нам, и девушкам, страдающим от его внимания.

Мирослава преувеличенно серьёзно кивнула.

— Постараюсь потом выслать по почте экземпляры в благодарность за оказанную вами гостеприимность.

— Но мы её не оказывали, — возразил Эрно.

— Вот именно, — широко и лучезарно улыбнулась Мирослава, взглянув на Вяземского.

Тот неожиданно её поддержал:

— И за это вы у меня все прочтёте эти романы от корки до корки, а затем перескажете. Чтобы в будущем не вели себя, словно звери при виде девушки.

Вновь послышались смешки вперемешку с недовольными стенаниями. Пока они шли до места встречи с членами общины, разговор никак не мог утихнуть и их компания привлекала всеобщее внимание. Мирослава никак не могла привыкнуть к пристальным взглядам, так как бо́льшую часть жизни провела не на виду, а спрятавшись в тени. Хоть сейчас она и понимала, что на неё смотрят не из-за того, кто она такая, а из-за идущих рядом мужчин, кожа всё равно покрывалась мурашками и начинала чесаться.

— Сейчас мы идём в дом к старшему члену общины. Когда собрания не запланированы, а решить вопрос необходимо сейчас же, то все идут за советом к нему, так как он один из самых старых людей в селе. Я сейчас буду не в качестве главы, а просящего, поэтому в равном с тобой положении.

Мирослава саркастично хмыкнула, пытаясь скрыть накрывшее её волной облегчение. Ей не придётся присутствовать на настоящем собрании в качестве экспоната — какое утешение!

— Что-то я сомневаюсь. — И она всё же не удержалась от вопроса. — Как мне лучше себя вести?

— Как бы ты себя ни вела, вряд ли старик будет в восторге от твоей кандидатуры, — вставил Эрно.

— Веди себя уважительно, но не слишком. Не теряй достоинства, потому что он своего точно не потеряет, — проигнорировав замечание Эрно, отозвался Вяземский, останавливаясь возле огромного дома, разрисованного, как и остальные поблизости, яркими символами. — Мы пришли.

В отличие от дома самого Мстислава, это жилище, как и другие, отличались длинными пристройками по бокам, которые были заполнены многочисленными животными. Мирослава не привыкла к стольким разнообразным звукам и запахом. Да и её удивляло, что одна семья имела такое большое хозяйство и прилегающую к ней территорию. Рядом с домом росла ольха и дубы, которые явно на своем веку видели самых старых представителей этой семьи совсем маленькими. Мирослава с трудом могла понять, как удаётся людям, состоящим из разных поколений, уживаться под одной крышей. Но её мнение на этот счёт вряд ли многого стоило, ведь в этом опыта у неё не было, как и опыта семейных отношений в принципе. Назвать её специалистом точно нельзя, ведь невозможно хорошо разбираться в том, чего сам никогда не имел.

Их впустил молодой мужчина со светлой короткой бородой и ясными глазами, который сразу после приветствия поклонился Вяземскому. Мирославу больше впечатлил топор в его руке, на который она уставилась. Кроме неё, никто не выпучил глаза, но мужчине всё же пришлось дать объяснения:

— Колю дрова. — И без перехода продолжил, глядя на Мирославу. — А ты зачем пришла?

— Нам нужно встретиться с твоим дедом. — Вместо неё ответил Мстислав. — Срочно.

Мужчина пожал плечами.

— Дед на печке. Там ещё мать на кухне. Можете идти, она вас встретит.

— Спасибо.

Внутри было гораздо больше вещей, чем могла ожидать Мирослава: полосатые полотенца, тонкие ковры ручной работы, иконы, деревянные большие ложки, даже картины, на которых были изображены лесные животные и озеро. Присмотревшись, можно было даже отличить среди водной глади чешуйчатые спинки.

При входе в нос сразу проник запах дрожжей и рыбы. Это было странное сочетание, которое Мирослава не могла оценить и поморщилась.

Навстречу им из кухни вышла худая женщина в переднике и косынке, вытирающая руки полотенцем. Она выронила его, стоило лишь увидеть гостей, забивших под завязку свободное пространство возле входной двери. Помимо стоящих незваных гостей, там висели ещё неубранные кожухи из шкур с вышитыми геометрическими символами, которым Мирослава с удовольствием уделила внимание.

— Глава? — удивлённо воскликнула она, затем быстро поклонилась и впилась взглядом в безучастную к ситуации Мирославу, при этом, очевидно, обращаясь не к ней. — Что вас привело?

— Хозяйка, прости за то, что потревожили твой дом, но нам бы с дедом поговорить.

Хозяйка хоть и удивилась, но спорить не стала.

— Заходите, коль пришли, — протянула она, не отрывая любопытных глаз от Мирославы, а затем закричала. — Дед, к тебе глава!

Затем уже обратилась к ним:

— Проходите на кухню, дед на печи отдыхает, а я пока сбе́гаю во двор и посмотрю скотину.

Когда женщина проходила мимо, Мирославе очень хотелось слиться со стеной. Недоброе женское внимание было самым страшным злом — уж она-то знала, что от женских глаз почти невозможно ничего утаить!

Дед действительно обитал на печи и действительно был очень старым. Мирослава, пожалуй, видела самого пожилого человека в своей жизни. Но при этом его длинная, запутанная борода, седые густые брови, маленькие тёмные глаза производили сильное впечатление — возникало ощущение, что этот человек видит и знает больше тебя.

— Наконец-то, — прохрипел старик, когда сел на печи, спустив ноги в шерстяных, даже на вид очень колючих, носках. — Ты догадался явиться.

Вяземский вместе с остальными тут же поклонились, и Мирослава поспешила повторить это приветствие.

— Что привело тебя на нашу землю, девочка?

Мирослава понимала, что обращаются к ней, но почувствовала необъяснимое внутреннее оцепенение и не сразу решила, что ответить. Медленно разгибаясь, она перебирала варианты: правдивые, лживые. Ей казалось, что этот старик видит её насквозь и не оценит явного лукавства.

— Меня привело дело, — в конце концов, ответила она, встретившись с его подслеповатым прищуром.

— Этак ты деловая, — неодобрительно крякнул он. — Без подсказок вижу.

— Тогда что? — уточнила Мирослава, стараясь, чтобы голос звучал спокойно.

Старик растянул сухие губы в подобие улыбки и посмотрел на Мстислава.

— Ишь какая прыткая.

— Не без этого, — подтвердил Вяземский. — Если вы не против, Борис Игнатович, то я бы хотел разобраться с этим быстро.

— Молодёжь! Все-то вам быстрее и быстрее надо, — ворчливо посетовал он.

— Так, дела же, — тонко улыбнулся Вяземский.

— Дела — это хорошо, — погладил старик свою бороду. — Но мужские и бабские дела не должны быть общими. Особенно сейчас.

— Не будьте так категоричны, — встрял неожиданно Эрно. — Иногда от этого союза может возникнуть польза.

— Зачем ты притащил своих зверят ко мне? — закатил глаза старик.

— Ради поддержки, — пояснил Вяземским невинным тоном, а затем подчеркнул. — Я хочу, чтобы вы одобрили участие госпожи Вишневской в нашем расследовании. Я не хочу проблем с общиной.

Старик начал разминать худые плечи, похрустел позвонками, а затем неохотно и со стоном выпрямился. Он взглянул на Мстислава уже с издевательским прищуром.

— Ещё как хочешь, глава, иначе не притащил бы сюда эту девицу, — заговорил он уже более твёрдым голосом, который приобрёл властную силу. — Ты поступаешь необдуманно, как и твой отец когда-то. Ей здесь не место. Я не одобрю твою затею, даже не надейся.

Повисла тишина, от которой у Мирославы зазвенело в ушах. Она изучающе глядела на старика. Он начал напоминать лешего из детских сказок. Ей захотелось сбежать не только из этого дома, но и вообще из села и спрятаться где-нибудь в лесу от взглядов, в которых сквозило явное неодобрение ею — им не нравилась её одежда, причёска, поведение. Да что там взгляды — даже дыхание хозяйки этого дома, старика, молодого мужчины были словно укоряющими! А она всего лишь хотела помочь. По глупости или наивности, познакомившись с Мартой, Мстиславом и его ребятами, ей стало казаться, что люди здесь совсем другие — лучше, чем жёлчные и равнодушные жители столицы, добрее, чем злые и суровые работницы приюта, но сейчас — после посещения гостиницы, этого дома, ей стало ясно, что сельчане тоже полны своих недостатков. Как им вообще удавалось жить с предубеждениями и узостью взглядов в таком светлом, тёплом и красивом месте? Мирославе казалось, что в этом селе пахнет свободой, но она вновь всё выдумала. Также как когда пришла на работу в редакцию с надеждами разобраться в её «недуге», стать достойным членом общества, завести друзей. Почему-то вместо этого она всегда была сбоку. Вроде и на виду, но ей ни разу не удавалось стать одной из остальных. В столице у неё почти получилось с этим смириться, она научилась использовать это, чтобы слышать и видеть больше остальных. Но когда приехала сюда, в глубине души стала надеяться на что-то большее, и снова обманулась. Она и здесь чужая.

Мирослава застыла окаменевшей статуей в ожидании, когда минуты её пребывания в селе истекут. Она надеялась, что вещунья после её показательного изгнания будет не против с ней поговорить, иначе она прибыла сюда совсем зазря.

— Хорошо, — кивнул Мстислав спокойно после продолжительной паузы.

Он обернулся к парням и Мирославе, которые все так же стояли рядом и сказал:

— Нам пора. Не будем тратить время Бориса Игнатовича, у нас самих его в обрез.

Раймо нахмурился и попытался возразить:

— А как же…

— Нам пора, — повторил Вяземский, затем поклонился опешившему старику и пошёл к выходу.

Мирослава, с задрожавшим в грудной клетке сердцем, взглянула на удивлённо замерших ребят и, недолго думая, переполненная несмелой надеждой, двинулась следом за Вяземским. Не успели они и подойти к порогу кухни, как их остановил недовольный окрик старика:

— Мстислав, одумайся!

Вяземский развернулся к нему с вежливым выражением лица. Мирослава стремительно подошла к Мстиславу, чтобы встать рядом.

— Я как раз этим и занимаюсь, — ответил он, — Я пришёл сюда, чтобы сделать всё правильно, но это не означает, что я буду вас слушать. Община может хоть лопнуть от злости, но моя первостепенная цель сейчас — это отыскать убийцу. И я очень надеюсь, что следы не приведут меня сюда.

Старик гневно ахнул. Его руки затряслись от злости и волнения, он воскликнул:

— Я старый человек! Как тебе только пришло в голову!

— В этом доме есть не только старики, — негромко заметил Мстислав. — Мои глаза были закрыты, но сейчас я их открыл и собираюсь внимательно за всеми наблюдать.

— Ты угрожаешь мне? Общине? — со свистом втянул воздух старик.

— Нет. Я просто хочу, чтобы вы поняли серьёзность моих намерений. Если я узна́ю, что кто-то из нас замешен, то не закрою глаза, а буду действовать, как велит закон.

Старик качнулся вперёд. Мирослава сделала интуитивный шаг вперёд, испугавшись, что он свалится.

— Мы живём по другим законом, Мстислав. По тем, что одобряет община. Не забывайся, — сказал он, глядя на Вяземского почти бешено.

— Я и есть закон в общине, — улыбнулся он в ответ, а затем махнул рукой парням, и те двинулись к выходу.

Когда они все прошли мимо него, то он снова поднял глаза на злющего старика и произнёс:

— Не сто́ит забывать, что во главе не вы и не те, кто предпочитает старое время. Я с уважением относился к вашему мнению много лет, но впредь, если наши взгляды не совпадут, я буду действовать так, как велит мне сердце.

Борис Игнатьевич собрал остатки своего достоинства и уже более спокойно, но всё ещё с нажимом произнёс:

— Твоих отца и мать этот путь отправил на тот свет.

— Если я окажусь там вместе с ними, то тем более не пожалею о своих решениях.

Глава 15. Самостоятельность

Как только они вышли из дома, то Вяземский уверенно, без лишних слов двинулся по той же дороге. Мирослава чувствовала исходящий от него шквал противоречивых эмоций и окликнуть не решилась.

— Это нормально? — шёпотом спросила она у Линнеля, который, как и остальные, смотрел вслед своему шефу.

— Нет, — одними губами отозвался он.

— Нас ждут большие проблемы, — достаточно громко заключил Эрно, не выглядя при этом хоть чуточку расстроенным.

Он первым пошёл за Мстиславом, который даже не отзывался на приветствия проходящих жителей села. Они с недоумением оглядывали его, а затем натыкались на Мирославу в компании ребят, и осуждающий огонь вспыхивал в их глаза так ярко, что должен был выжечь сетчатку. Мирослава старалась игнорировать их, но капли пота, стекающие по виску и спине, показывали ей самой, каких трудов это стоило.

— Он раньше так себя не вёл? — поинтересовалась она у идущего сбоку Раймо, чтобы отвлечься.

Тот был ниже её ростом, но не казался этим задетым и выглядел уверенно. Он вообще производил впечатление надежного парня.

— Ещё чего! — озадаченно покачал он головой. — Для шефа община — это семья, к которой он прислушивается. С соседними сёлами мы не так часто созываем общий сбор, но и к тем членам общины он обычно не глух, а тут такое… Совсем на него не похоже.

Молчавший до этого Ииро, который выглядел слишком уставшим, чтобы даже думать, лениво возразил:

— У тебя вообще нет чутья, Раймо. Шеф уже давненько психует из-за решений общины. Взять хотя бы ту же ситуацию с железной дорогой. Думаешь, община поддержала его инициативу? Ха-ха три раза! Он настаивал не один день, приводил аргументы, закатил целую речь и им пришлось пойти на уступки. Это сейчас, — он хлопнул кулаком по столу, и этим взбесил Игнатыча, который к себе такое отношение не потерпит, — тут он достал из объёмного кармана внушительный кулёк с пирожками и невозмутимо предложил. — Хотите?

Словно вспомнив о необходимости есть, остальные тоже залезли к себе в карманы и вытащили пирожки. Вид у них был такой, словно к подобным сухим перекусом они привыкли.

Мирослава задумалась — одна и та же ли девица для них готовит или каждый раз разная, но тут же отринула неуместное любопытство.

— Он попытается навредить Мстиславу? — вместо этого обеспокоенно спросила она, не желая, чтобы он пострадал по её вине.

Мирослава с благодарностью приняла предложенные пирожки, тут же впиваясь зубами в немного подсушенное, но всё ещё вкусное тесто. Добравшись до начинки — яйцо с луком — она довольно причмокнула.

Парни переглянулись после её вопроса и весело захохотали. Их реакцией она оказалась не задета, а скорее успокоена. Уж в чём она успела убедиться, так это в том, что ребята за своего шефа были горой и если бы ему что-то угрожало, то так легкомысленно те не стали бы реагировать.

— Не обижайтесь, госпожа Вишневская, — миролюбиво заговорил Линнель, откусывая большой кусок пирожка. — Нашему шефу не так-то просто навредить. Он, вообще-то, самый главный и…

Линнель прервался, заметив, что обсуждаемый шеф замер посреди дороги.

Вокруг его фигуры поднималась пыль от проезжающих мимо повозок. Возницы огибали Вяземского так, словно он был скалой, которая сама не способна сойти с места. Ребята постарались тут же начать жевать активнее, пряча оставшуюся еду обратно в карманы. Но Линнель успел запихнуть себе в рот ещё парочку конфет. Мирослава завистливо вздохнула, на что он тут же вложил в её ладонь три леденца с таким видом, словно это обычное дело и пошёл к стоя́щему шефу.

Когда они все к нему приблизились, Мстислав оглядел своих подопечных строгим взглядом и спросил:

— Вы закончили или ещё не насплетничались? А говорят, что девиц в первое лето свиданий не заткнуть.

— Это моя вина, Мстислав, а не их, — привлекла к себе внимание Мирослава, робко улыбнувшись суровому взгляду. — Я забеспокоилась, что твоё заступничество за меня будет невыгодным для тебя самого. Не хотелось бы создавать проблем.

Вяземский сложил руки на груди, сверкнул раздражённой темнотой во взгляде и иронично уточнил:

— Только сейчас тебе захотелось не создавать проблем? А до трупа это желание к тебе не приходило?

Улыбка стёрлась с губ Мирослава.

— Что ты имеешь в виду?

— Просто не заступайся за них! — рявкнул он. — Они взрослые мужчины и сами способны за себя ответить!

— Не кричи на меня посреди улицы, — свирепо, но негромко произнесла Мирослава, глядя ему прямо в глаза. — И если я виновата, то не бегу от ответственности, чего и тебе советую! Если ты чем-то задет, то не срывай на меня свою злость, а разберись с этим.

— Ух ты, — послышался восхищённый шёпот Ииро, который, к его счастью, остался проигнорирован.

— Ты отчитываешь их, говоря, что они ведут себя, как животные, а сам среди них самый большой и неуправляемый зверь! — всё ещё громким шёпотом ругалась Мирослава.

Она кидалась словами в лицо Вяземскому, который, казалось, из последних сил сдерживает ответную отповедь, но после того как она бросила ему в лицо последний сомнительный комплимент, его взгляд изменился.

Мстислав отвёл от неё взор, и Мирослава перевела недовольное внимание туда же.

Эрно стоял с зажатым ладонью ртом, издавая тихие хрипы. После собравшихся на нём взглядов, он убрал ладонь, поправил очки и постарался серьёзно сказать:

— Извините! Не останавливайтесь, пожалуйста, ведь ещё не все село собралось, чтобы стать свидетелями вашей ссоры.

И вправду — люди образовали разрывающийся круг вокруг них, при этом не позволяя себе слишком явно и пристально глазеть. Они казались хоть и разомлевшей от палящего солнца публикой, но всё же требовательной и явно жаждущей продолжения.

Мирослава потупилась, но не позволила себе смутиться. Вяземский кашлянул в кулак пару раз, а затем выпустил несколько смешков. Она подняла на него недоверчивый взгляд.

— Последнее замечание было уместным настолько, что даже как-то неловко, — не глядя на неё, отозвался он, поправляя воротник своего кожаного плаща, а затем проводя рукой по короткой бороде. — Был не прав. А вот ты — да.

Мирослава вскинула бровь, а потом догадалась — в частности, из-за выпученных глаз стоя́щих рядом Линнеля и Раймо, что это было извинение.

— Так и есть, — с достоинством кивнула она, не желая показывать, как довольна этим признанием. — У нас ведь мало времени, верно? Мы куда-то шли.

— Да-да-да, — подтвердил Мстислав, а затем жестом попросил их следовать за ним.

Он остановился в тени четырёх раскидистых дубов, где между ними, словно соединительный мостик, находились деревянные лавочки. Мирослава с удовольствием присела. Она не смогла воздержаться от раскачивания ног, за что удостоилась насмешливого взгляда Эрно. Она показала ему язык. В тени Мирослава поняла, что даже если жара её не сильно тревожила, то слабость от простуды никуда не делась, да и следовало ей не забывать про головной убор.

— Раймо и Ииро после ночного дежурства отправляются спать, а остальные идут с нами на озеро. Пора бы уже мне поговорить кое с кем начистоту.

— Шеф, — с сомнением и немного невнятно протянул Ииро, подавляя зевок. — Вы пойдёте вчетвером?

— Это неразумно, — покачал головой Эрно.

— Я тоже как-то не уверен, — извиняющим тоном высказался Раймо, поглядывая на Мирославу.

— Уж если даже наш идеальный Раймо! — беззлобно фыркнул Ииро, за что получил его предупреждающий взгляд.

— Что на это скажет община? — последним выразил сомнения Линнель.

Вяземский улыбнулся их наперебой звучащим словам, затем поднял глаза на чистое, без единого пушистого облачка небо, по которому, громко и задорно махая крыльями, летали птицы. Сердце Мирославы билось в такт их ударам, и когда Мстислав вернул своё внимание парням, уже она запрокинула голову, радуясь тому, что солнце не ослепляет, поразилась нежно-голубому цвету неба, которое казалось бесконечным и постоянным, в отличие от тех, кто ходил под ним. Оно напоминало гладь чистейшей реки, через которое, если приглядеться, можно было бы увидеть его дно и обитателей. Эта мысль успокаивала. Диалог замер совсем ненадолго, но мгновения тишины Мирославе всегда казались более долгими, чем другим, потому что она почти осязала их. Пусть вокруг и было совсем не тихо, ведь жизнь людей не останавливалась по её желанию, но она могла притвориться, что не только ей удаётся замереть, но и всему миру.

В этой выдуманной тишине, наполненной покоем, Мирослава отчётливо услышала, как один из желудей оторвался от дерева и приземлился на скамейке рядом с ней, неуверенно покружившись волчком вокруг своей оси. Её рука, не отрываясь от созерцания, потрогала шершавую шапочку ещё зелёного желудя, ей показалось, что она слышит биение его сердца. Он не умер, покинув родной дом, а наоборот начал жить — он осознал, что готов к самостоятельности, пусть и раньше остальных братьев, и рискнул. Мирослава улыбнулась и аккуратно отбросила его в траву, желая удачи на этом нелёгком пути самостоятельности.

Анат Данилович как-то дал ей задание — взять первое в её жизни интервью. Сказал это спокойно, коротко и буднично, поэтому Мирослава растерялась и постеснялась выразить сомнения. Интервью она взяла, не желая подвести шефа, но оно вышло ужасным, и тем не менее она принесла его ему. Тот внимательно прочёл заметки и невозмутимо заключил, что пусть это одно из худших интервью на его памяти, он гордится тем, что она справилась с этой задачей самостоятельно.

«Ошибки — это неизбежное зло в жизни. Научись встречать их с достоинством, но при этом не отказывай себе в желании их оплакать. Тут главное — не переборщить. Мера придёт с опытом, — сказал он ей тогда. — Но и не гнушайся просить помощи или совета. Ты могла избежать этой ошибки, если бы сразу подробнее расспросила меня».

Просить о помощи ей до сих пор бывало тяжело, но этот урок она запомнила.

— Мне казалось, что мы приняли решение быть более независимыми, — тем временем заговорил Мстислав, возвращая своё внимание тем, кто в нём нуждался. — Раз Мирослава решила нам помочь, то ей необходимо знать, кого мы подозреваем. Да и, как бы мне ни хотелось игнорировать советы вещуньи — этого делать всё же не стоит, а она настаивала на её участии. Сторонняя помощь будет не лишней.

— У нас есть подозреваемый? — встрепенулась Мирослава от восторга.

Лица ребят были кислыми, как любой несозревший плод или обычный вид Эрно.

— Мы не ищем лёгких путей, поэтому это целый хозяин озера, — спокойным голосом подтвердил Мстислав. — Ну и женщина, на фоне которой даже он как-то меркнет, но её пока оставим в покое.

— Кто-кто?

— Хозяин озера, — широко улыбнулся Ииро. — Тебе он понравится — добряк, каких поискать.

Мирослава почему-то ему не поверила и не зря.

Ей потребовалось время, чтобы осмыслить сказанное Мстиславом. Всю дорогу до дома Вяземского, где неподалёку и нашли тело, и во время прохождения по кромке леса, она молчала. Мирослава не могла поверить, что догадки столичной интеллигенции — финнов, которые всё это и начали, третьего участника палаты, репортёров — сплетни, которых хватало последние годы в стране, и на которые она и полагалась в своих поисках истины, оказались верны.

На окраинах не только существовали верования, здесь было даже нечто большее — уверенность в том, что это реальность, а не нечто эфемерное. Она никак не могла успокоиться, предчувствуя раскрытие скорой тайны, но вместе с этим ей было немного страшно от происходящего.

В какой-то момент она расслышала тихий диалог между Линнелем и Эрно, который навёл её на ещё большие подозрения.

— Он оставит нас в секрете, как ты думаешь? — шептал Линнель.

— Хотелось бы верить, но с шефом происходит что-то странное, ни в чём нельзя быть уверенным.

— Если община узнает…

— Я прекрасно это знаю. И он тоже. Замолчи и шагай.

На основе этого диалога было бы поспешным решением делать какие-то выводы, но Мирослава не могла удержать воображение от потока предположений. Она вдруг поняла, что ей необходимо сегодня же увидеть вещунью, тогда она сможет задать конкретные вопросы и получить на них точные ответы. После встречи с хозяином озера — это даже в мыслях звучало ошеломляюще — она обязательно попросит Мстислава или Эрно проводить её до дома вещуньи. Лучше Эрно — тот вряд ли станет задавать неудобные вопросы.

В прошлый раз в лесу Мирослава была слишком занята желанием остаться незамеченной и внимательным изучением убитой, что не обратила внимание на то, какой другой воздух среди стольких деревьев. Он более густой, влажный, отрезвляющий и даже… живой. Ей вдруг показалось, что погода в селе скоро ухудшится — что-то такое витало в воздухе. Если принюхаться, то можно было ощутить сладковатый запах земли, масла цветов и древесной коры. Это были запахи предупреждающие о будущих осадках.

Мирослава вновь навострила слух и среди травы, крон деревьев, шелеста ветра сумела различить глухое шевеление в норах, перебирания маленьких лап и стрекотание крыльев насекомых. Она привыкла считать лесные просторы частью своей жизни и даже чувствовала расслабленность и негу в привычной обстановке. Среди диких животных, которые, несмотря на людское мнение, не нападали первыми, а были очень умными и осторожными существами, берегущими свою жизнь, ей было спокойнее, чем иной раз среди людей. От животных она знала, чего ожидать даже при худшем раскладе, а люди были непредсказуемы.

Тропинка, по которой Мирослава шла за её провожатыми, была достаточно широкой и протоптанной, пользующейся популярностью среди местных. Мошкара и комары обычно не особо беспокоили её, но в этот раз с удивительной прытью накинулись, и она каждый раз вздрагивала и морщилась, почувствовав укус даже сквозь одежду или когда отмахивалась от надоедливого писка возле уха. Вместо этого противного звука ей хотелось бы услышать ещё что-нибудь интересное из уст ребят, но они перестали даже переругиваться, что невольно вызывало тревогу.

Когда Мирослава почувствовала свежесть и прохладу, принесённую порывом ветра, которая могла исходить только от воды, то все трое развернулись, словно по команде и молча вперили серьёзные взгляды прямо в неё.

— Перед уходом Ииро поделился с вами этими глупыми советами о том, как общаться с женщинами, и вы не нашли лучшего времени опробовать это, кроме как сейчас? — пошутила она не иначе как из-за сильного волнения, которое весь путь накапливалось по маленькой капле, а от их странного поведения тут же достигло своего предела, перевалившись через край.

Эрно утратил всю деловитость и поморщился, испустив усталый выдох, словно он возился с безмозглым маленьким ребёнком.

— Помните, вы утверждали, что остроумие — не ваша сильная сторона? — поинтересовался он. — Вы были абсолютно правы.

— Эрно, — неодобрительно протянул Мстислав, который всё также внимательно изучал Мирославу.

— Извини, но это же правда, — пояснил Эрно. — Она странноватая даже для городской. Ты уверен в своём решении?

— Думай о том, как это взбесит общину, — посоветовал Линнель.

— Мысли об этом действительно ободряюще влияют на мои нервы, — с оттенком мечтательности согласился Эрно.

— И вас кто-то принимает всерьёз? — усомнилась Мирослава, немного задетая обсуждением своей персоны. — Правду говорят, что мужчины — большие дети. Мстислав, давай скорее высказывай свои сомнения, иначе комары меня доконают. Или твои подчинённые.

— Эй! — обиженно воскликнул Линнель.

— То есть вам можно меня оскорблять, а мне нет? — деланно удивилась она.

— Вообще-то…

— Ладно, хватит, — прервал их пререкания Мстислав.

Он задумчиво поглаживал бороду, а когда Мирослава вскинула бровь, поторапливая, пожал плечами.

— Даже не знаю, что сказать. Я слишком часто в последние дни подбираю слова, но толку от этого никакого в итоге. Давай сделаем проще. Если ты поделишься хоть с кем-то тем, что увидишь через несколько минут, то вряд ли кто-то тебе поверит, но мы можем об этом узнать, и это не приведёт ни к чему хорошему.

— Это угроза? — свистящим шёпотом уточнила Мирослава. — Вы здесь с ума посходили, что ли?

Линнель отвёл взгляд, а Эрно равнодушно пожал плечами. Вяземский почесал бровь, находясь при этом в безрадостном настроении, но всё же попытался продолжить настаивать.

— Я просто хочу, чтобы ты поняла всю важность того, чему станешь свидетельницей. И не стала описывать это ни вслух, ни на бумаге.

— Мы всё ещё делаем вид, что верим её словам о том, что она репортёрша? — осведомился Эрно, а затем недовольно охнул, получив под рёбра от Линнеля. — А что? Госпожа Вишневская должна знать, что мы бы не стали ей так доверять, если бы не заверения вещуньи, которая сказала, что ей необходимо быть с нами заодно. Она, вообще-то, нас обманула!

— Вы сами-то не особо откровенны, — проворчала она, слегка смутившись из-за высказанной претензии прямо.

— А мы другого не обещали, — парировал Эрно.

Вяземский прикрыл глаза и громко выдохнул через рот, привлекая этим к себе внимание. Мстислава мимоходом подумала, что ему стоило бы уже привыкнуть к такой обстановке вокруг.

— Мы договорились? — спокойно уточнил он.

— Конечно! — громче, чем следовало бы, произнесла она, обходя их и первой выходя на берег.

Глава 16. Откровения

Она остолбенела, позабыв о своём раздражении, зачарованная открывшимся перед ней видом.

Озеро, казалось, не имело границ и распространяло своё влияние повсюду в обозримом пространстве. Несмотря на свою обманчивую бескрайность, оно не подавляло и не выглядело опасным. Мирослава сделала шаг вперёд, не способная оторвать взгляд от сияющей на солнце поверхности, которая манила её. Она не могла, да и не хотела оглядеться, чтобы внимательнее присмотреться к раскидистым красивым ивам, захваченные её взглядом при беглом первичном осмотре, на крупные камни, отполированные до блеска любителями рассиживаться перед красотой блистательного озера. В нём ощущалась сила, которая уверенно завладевала сознанием.

— Мирослава? — сумела расслышать она.

Она рассеянно перевела взгляд на окликнувшего её Мстислава. Он обеспокоенно топтался рядом.

— Всё хорошо?

— Конечно.

Мирослава сделала ещё несколько шагов вперёд, прежде чем заметила, что Эрно и Линнель уже расположились возле кромки воды, что-то бормоча над её поверхностью. Она приложила усилие и разобрала:

— Хозяин озера, прими эти скромные дары и выгляни к нам, чтобы поболтать.

Потом они засунули руки в карманы, вытащили оттуда уже знакомые Мирославе платки, а затем кинули в воду несколько пирожков, которые вместо того, чтобы сразу пойти на дно, несколько долгих мгновений плавали над поверхностью и только потом стали медленно уходить вниз.

Заколдованность видом воды исчезло из сознания Мирославы, сменившись любопытством и лихорадочным волнением.

— Что теперь? — полюбопытствовала она, обернувшись к задумчивому Вяземскому.

— Ждать, когда он соизволит появиться, — отозвался он немного скучающим тоном.

— Шеф, не следует в таком тоне отзываться о хозяине озера, — укоризненно произнёс Линнель.

— А ему не следует забирать половину улова у рыбаков, когда он соизволит находиться не в духе, — ворчливо ответил он.

— Так вы им не поможете.

Мстислав поморщился, но кивнул. Потом молча уселся на песок в ожидании. С этой стороны солнце светило прямо в лицо, но если спрятаться под покровительством деревьев, то из тени можно было любоваться озером без того, чтобы покрыться загаром. Мирослава рисковать больше не собиралась, поэтому старательно отводила взгляд от водной глади, так её манившей, а потом и вовсе уселась рядом с Вяземским.

— С тобой что-то не так с тех пор, как ты узнала о хозяине озера, — спокойно, словно ничего странного в его словах нет, произнёс он после минутного молчания.

Она-то рассчитывала, подсаживаясь к нему, либо на его нелюбовь к разговорам, либо на то, что ему хватит такта промолчать! Чувствуя необъяснимую обиду из-за проявляемого ранее им недоверия, она ответила строгим голосом:

— Я не готова вести с тобой такие разговоры. Тем более здесь.

— Почему?

— Ты мне не нравишься.

— Я совсем не удивлён, но хранить секреты все же умею.

Мирослава почему-то в этом не сомневалась. Она, не мигая, уставилась на спины парней, а затем сдалась и едва слышно прошептала:

— Они могут услышать.

Вяземский ничего не ответил, лишь медленно повернул голову к ней и долго разглядывал.

Мирослава изначально не собиралась говорить ничего её компрометирующего или провоцирующего его, но раз уже не удержалась, то больше не могла молчать. Тем более, было бы вежливо ответить откровенностью на откровенность, даже несмотря на то, что на такой шаг их вынудила вещунья.

Она набрала в грудь побольше воздуха и негромким голосом начала рассказ:

— Пару лет назад я нашла в общественной библиотеке любопытную рукопись. Получила я её по знакомству, она не находится в общем доступе — заранее предупреждаю, чтобы ты не волновался. Там были заметки, сделанные от руки о детях-оборотнях, которые начали рождаться на окраинах государства лет сто-двести назад, но автор не утверждал, что их не бывало и раньше — это было тот период времени, который он смог отследить. Имя автора Николай Волконский — обладатель богатой фамилии и наследственности. Он писал о странных детях и их сложных судьбах. Это могло бы походить на печальную и жестокую сказку, но что-то мне не давало покоя в его записях. Слишком правдоподобными они были, объясняющими отчуждённость некоторых народностей, названия которых он не скрывал. Волконский потратил не один год на поиски ответов, потому что считал себя учёным, у которого есть долг и возможность раскрыть правду. На деле он был, скорее, скучающим бывшим дворянином, отучившимся и прожившим бо́льшую часть жизни за морем. Домой он вернулся уже в довольно зрелом возрасте, наверное, чтобы встретить скорую старость, а здесь, весьма кстати, возникли слухи среди интеллигенции, набирающие обороты уже не первый год, вот он и зациклился на этой теме после мистической романтики, которой славится Европа. Эта рукопись написана до того хорошо, что у меня, впервые в жизни, зачесались руки что-то написать и дополнить её новыми сведениями — такими сведениями, которые были бы по-настоящему правдивы! Чтобы они раскрывали суть оборотней, а не только ту видимость, которую наблюдали все эти годы люди… Сегодня этого автора уже нет в живых, а жаль. Я бы задала пару вопросов. Например, правда ли он бывал в этих краях, как писал. Его записи об этом месте довольно обрывочные, они полны таинственности, но при этом жирно подчёркнуты. — Мирослава вновь глубоко вдохнула немного солёный воздух и повторила. — Да, я бы хотела задать ему несколько вопросов. А первый был бы о том, что неужели он замечал здесь то же, что и я?

Мирослава замолчала, продолжая наблюдать за сидящими на корточках ребятами. Они не переругивались, лишь молча глядели на озеро, словно в преданном ожидании. Но она-то знала, что они прислушиваются, затаив дыхание, к каждому её слову. Их выдавала осанка — слишком прямая и напряжённая, а ещё неподвижность.

Набравшись смелости, она посмотрела на Мстислава, который всё так же глядел на неё, но без всякого выражения. Это почему-то её испугало, и она не сумела остановить вырвавшийся наружу судорожный вздох. Мстислав отвёл взгляд, переводя его на озеро и через мгновение над его поверхностью, появилась мужская голова с мокрыми чёрными волосами, большими глазами болотного цвета и узким ртом. Мужчина был бледен, худ и чем-то напоминал утопленника.

— Надо же! — причмокнул он губами, словно жуя что-то вкусное. — Вожак понабрался ума и пришёл не с пустыми руками.

Мстислав ответил не сразу. Сначала он поднялся на ноги, отряхнул свой плащ, подошёл ближе, кивком головы приказывая отступить ребятам, и только затем отозвался:

— Учусь потихоньку, а ты?

— Дерзкий и глупый сын леса, — вкрадчиво проговорил мужчина, расплываясь в неестественной широкой улыбке с безумным блеском в глазах.

Мирослава всем естеством предчувствовала неудачу. Поспешно поднявшись, с гулко колотящимся сердцем, она сделала несколько шагов вперёд.

— Добрый день, хозяин озера! — воскликнула она, поклонившись. — Извини за беспокойство, но мы к тебе с важными вопросами, на которые ответы можешь знать только ты.

Улыбка стекла с лица мужчина, сменившись озадаченным выражением. Он внимательно оглядел Мирославу, которая старалась улыбаться как можно более подобострастно и тягуче провозгласил:

— Красивая девушка обучена вежливости! Сын леса, кто она?

— Друг.

— Такие друзья тебе нужны, они могут помочь научить ваших детей не кидать вечерами камни в воду, нарушая мой покой. Если бы не моя хозяйка и дети, любящие кидаться в ответ, то я бы уже пересмотрел своё решение насчёт утопленников. — Глаза мужчины вновь засияли, он начал невесомо проводить руками по воде, и от его пальцев стали растекаться волны, образующие небольшие водовороты.

— У нас уговор… — зарычал Мстислав, но Мирослава схватила его за руку, прерывая.

— Вы бы, конечно, не стали нарушать уговор, ибо это недостойно вас, — попыталась она выкрутиться. — Простите Мстиславу его непозволительную грубость. Вы столь могущественны, что наверняка уже слышали об убийствах, которые происходят на этой земле. Они и ввели его в такое беспокойство.

Хозяин озера не прекратил своего занятия, но любезно ответил:

— Конечно.

— Поэтому мы и пришли к вам. Нам известно, что убийца для чего-то после смерти куряет убитых в воду. Это происходит обычно ночью. Не видели ли вы кого-то подозрительного?

— Ночами я сплю, — неохотно отозвался он, а затем начал кружиться вокруг своей оси, поднимая все более высокие волны, которые стремительно неслись до берега, окатывая его водой.

Несколько капель попало на обувь стоящих рядом Мстислава и Мирославу. Она улыбнулась ещё шире и благодарнее.

— Разумеется. Вы так добры, что позволяете нам задавать вопросы.

— Я знаю.

— А ваши дети, любящие кидаться, не замечали ничего особенного последние недели?

Хозяин озера замер. Вокруг него заклубилась пена, а сам он стал всё меньше походить на человека, а всё больше на водяного. Его мокрые волосы упали на лицо, голубоватое, как у мертвеца, тело со вздувшимися венами стало дрожать, и он начал кричать:

— Мои дети ни в чём не виноваты! Мои дети — невинные создания!

Мирослава заметила, как из глубины к ним начали тянуться зелёно-коричневые водоросли, и стала быстро удаляться от берега, потянув за собой покорного и молчаливого Мстислава.

— Вы абсолютно правы! Простите за беспокойство. Спасибо за ответы, — поклонившись, восклицала она, отступая всё стремительнее.

— Вон! Пошли вон! Чтоб я вас больше не видел здесь! — продолжал разоряться хозяин озера, всплёскивая руками, вслед за которыми поднимались мокрые, склизкие водоросли, желающие утащить провинившихся на самое дно.

Мирослава, как заведённая, не переставала благодарить, до жути испуганная и не желавшая вновь ощутить на своей груди тяжёлый пласт воды, не дающий выбраться наружу — со времен этого события прошло десять лет, а она до сих помнила тот ужас.

Линнель и Эрно двигались точно за ней, продолжающей тянуть под защиту леса себя и Вяземского.

Остановившись только тогда, когда они преодолели опушку леса, она упёрла руки в колени и попыталась отдышаться и избавиться от леденящего душу страха. Руки и ноги у неё дрожали. Мирослава заправила пряди, выбившиеся из косы, за уши, выпрямилась и нарочито весёлым тоном заметила:

— Вышло довольно неплохо.

— Что это вообще было? — экспрессивно спросил Линнель — единственный, кто мог смотреть на Мирославу. Остальные отводили взгляд, но она сделала вид, что не замечает возникшего напряжения.

— Я сделала то, за чем мы пришли, — пожала плечами она. — Теперь стало понятно, что хозяин озера что-то скрывает.

— И что нам это даёт? Он ведь толком ни на что не ответил.

— Почему ты смотришь на меня? — возмущённо вопросила Мирослава, у которой в висках забил колокольный звон. — Вы ведь здесь сыщики!

— Точно, — кивнул Линнель и с осторожностью взглянул на Вяземского. — Шеф?

— С его детьми мы точно не сможем поговорить. За ними пристально наблюдает хозяйка озера. Но даже если хозяин озера помогает топить трупы убийце — нам это не отвечает на вопрос зачем. Но без его помощи мы не сможем отследить ночные приходы убийцы, потому что рыбаки в это время уже спят.

— Зато мы сможем опросить кое-кого другого, — негромко произнёс Эрно, и в его серых глазах появилось озарение, придающую его лицу столь редкую живость. — Сейчас же сезон свиданий начался, а какое у парочек излюбленное место после полуночи?

— Ты гений, — восторженно протянул Линнель.

Эрно даже не преисполнился самодовольством от такого заявления, занятый рассуждениями.

— Только нужно действовать осторожно и спрашивать только у тех, кто точно ответит! — Он замер и медленно повернулся к Вяземскому с горящими глазами. — Шеф, а помнишь ту влюблённую в тебя девицу?

— Нет, — грубо отрезал Мстислав.

— Ты должен её помнить! — подхватил Линнель. — Она с самого утра несколько месяцев караулила тебя возле дома, чтобы напоить свежим молоком и собственноручно испечёнными калитками!

— Замолчи.

— Шеф, мы не можем обратиться к парням — они не станут раскрывать девиц, а вот её явно никто не зовёт гулять, потому что всем известно, что она по тебе сохнет! И если ты спросил бы у неё…

— Линнель, заткнись! — громко рявкнул Вяземский, и оба парня тут же осеклись.

Его окрик вынудил встрепенуться сидящих на деревьях птиц, которые тут же взволнованно вспорхнули с веток и забили крыльями, скрываясь в другом направлении. Заяц, прячущийся в высокой зелёной траве, за которым Мирослава наблюдала последние пару минут, навострил уши и замер, испугавшись.

Она же подняла взгляд на Мстислава и сказала:

— Это хорошая идея. Сходите к этой девушке и расспросите её о том, кто мог присутствовать возле озера на свиданиях в нужные нам ночи.

— Я не стану этого делать, — повторил он.

— У тебя ещё есть какие-то варианты? — уточнила Мирослава.

— Я думаю, что убийца как-то связан с кладбищем, но уже какой день не могу до него добраться.

— После того, как поговоришь с девушкой, можешь сходить и на кладбище. Прекращай быть таким упрямым и сделай свою работу, — устало попросила она, почувствовав, как простуда вновь захватывает власть над её телом.

Разум при этом старался работать в полную силу, поэтому Мирослава точно знала, что ей необходимо сделать. Пока Вяземский прожигал её взглядом, а Эрно с Линнелем молчаливо беседовали одними глазами, она уверенно обратилась к Эрно:

— Ты бы мог проводить меня до дома вещуньи? Мне очень нужно с ней поговорить.

— Почему я? — растерялся он.

— Потому что Линнель пойдёт с Мстиславом, а ты предпочёл бы держаться подальше от влюблённых девушек.

Тот задумался лишь на миг, а затем кивнул.

— Справедливо. Пойдёмте, госпожа Вишневская.

Он прошёл мимо неё, чтобы пойти первым. Она не знала, как уместно попрощаться в возникшей ситуации, а потом поняла, что момент упущен, и резко развернулась, чтобы быстрым шагом последовать за Эрно. Она до боли прикусила губу, когда поняла, что и со стороны Вяземского даже не последовало попытки что-то сказать.

***

Мстислав старательно не смотрел в сторону уходящей репортёрши, стараясь заглушить кусающееся чувство горячей обиды. Но Вяземский ничего не мог поделать с тем, что после её признания он почувствовал себя преданным. Неужто Мирослава все это время водила их за нос?

— Мстислав? — позвал его Линнель, отвлекая от мрачных мыслей.

Тот ответил не сразу.

— Я сам схожу к этой девице, — наконец, заговорил он, взглянув в ту сторону, где скрылась Мирослава. — Ты отправишься в гостиницу, поспрашиваешь работников кухни и вернёшься со списком тех, кто работал в те ночи, когда пропадали туристы. Если чьё-то имя повторится трижды, то приведёшь этого человека ко мне.

Линнель послушно кивнул.

Через два часа подрабатывающему ночами парню не повезло оказаться на допросе Мстислава, который после сделанного на озере признания и неловкого разговора с девицей пребывал в ярости. Тот, увидев главу в таком состоянии, почти сразу со слезами признался в том, что действительно подливал какие-то настойки туристам. Они вместе с запиской оказывались на пороге его дома. Кто их писал, он не знал. Ему нужны были лишь лёгкие деньги. И его даже не смущал тот факт, что он был повинен в убийстве трёх человек, а аргументировал он это тем, что ведь они были не своими.

Мстислав, которого обуревало желание во время рассказа придушить пацана, сдержался, услышав объяснение. Но от него, ко всему прочему, появилось чувство, как что-то в нем окончательно сломалось.

Он отдал пацана Горецкому. Тот отправил его вместе с телом убитой до города к градоначальнику. Хоть какой-то сдвиг в расследовании должен был сделать Мстислава более довольным, но тому было тошно как никогда.

Глава 17. Долгожданная встреча

Дом вещуньи неожиданно находился недалеко от церкви. Он был совсем небольшим, а пристройка была и того меньше. Территория была сплошь покрыта цветами, ещё молодыми деревьями, кустарниками и растениями. Все они неразборчиво покрывали землю, находясь в странном соседстве: рядом с палками, где начинали кудряво завиваться огурцы, росли жёлтые яркие одуванчики, а возле вишнёвого кустарника была посажена картошка, повсюду также высились сорняки. Мирослава догадывалась почему, помимо внешнего вида и характера, вещунья вызывала неудовольствие у местных.

Стремительно наступал вечер, ветер, который не ощущался под защитой деревьев, стал куда более разговорчивым и капризным, чем утром. Он трепал волосы Мирославы, которые она выпустила из уже неопрятный косы, и пытался затолкать как можно больше песка в глаза и рот. Воздух, вне леса и берега озера, всё ещё казался искрящимся, словно если поднести спичку, то тут же вспыхнет пламя — кто-то сказал бы, что это верный признак надвигающийся грозы.

Мирослава не питала особой симпатии к огню, в отличие, как ей было известно из всё той же рукописи Волконского, от местных, которые испокон веков жгли костры, считавшиеся священными. В них нельзя было плевать или затаптывать. Дабы избежать болезней, они по осени вечерами прыгали через них, танцевали, торжественно провожая лето и уважительно приветствуя осень, которую просили быть к ним благосклоннее. В сёлах не так давно также не редкостью были поминальные костры, которые помогали душам умерших отыскать плачущих по ним родственников и попрощаться. Поминальные костры не были лишены танцев и веселья, чтобы души умерших порадовались за близких и с миром покинули этот мир. Кое-что в их философии Мирославе очень нравилось.

Возле дома вещуньи она рассматривала несколько свежих — ветер унёс ещё не весь пепел, тот прятался среди потемневших поленьев — небольших костров, которые и всколыхнули в ней эти мысли.

— Что это, по-твоему? — спросила она впервые за всю дорогу у Эрно, указывая на сожжённые поленья.

Тот перевёл взгляд на них, молчаливо разглядывая, а затем пожал плечами.

— Не имею понятия. Вещунья у нас довольно странная особа, поэтому даже не возьмусь судить.

— Мне она не показалась странной, — возразила Мирослава.

— Рыбак рыбака видит издалека, — многозначительно протянул Эрно. — Я могу идти?

— Конечно. Но вот что я ещё хотела тебе сказать. — Мирослава подошла к нему поближе и с теплотой улыбнулась. — Эрно, ты мне искренне симпатичен, но если я услышу о том, что ты распространяешь обо мне какие-то сомнительные слухи, то я не ограничусь словесным возмущением, а прибегну к насилию — пусть мне это и чуждо. Я почти привыкла, что на меня здесь все таращатся, позабыв о воспитании, но если кто-то узнает, что я видела больше, чем мне позволено, то боюсь, взглядами дело не ограничится, а к этому я не готова.

Эрно был не так, чтобы намного выше Мирославы, но она знала, что рядом с ним выглядит как тростиночка, потому что у него у единственного — телосложение напоминало габариты Мстислава, а тот походил на огромный дуб, в то время как она скорее на тонкую берёзу. Раньше это вызывало досаду — её редко воспринимали всерьёз, но сейчас она почти смирилась. На первый взгляд, такую берёзу сломает первый же порыв ветра, но Мирославе была известна другая истина — такие деревья пусть и могут сильно гнуться, но они не ломаются.

— Из всех нас ты решила предупредить именно меня? — раздувая от гнева ноздри, негромко спросил он.

— Ты самый непредсказуемый, — с нарочитой легкомысленностью пожала она плечами.

— Как ты смеешь? — прорычал Эрно, яростно сжимая кулаки и поджимая губы. Очки почти упали с его лица, но Мирослава не рискнула поправить.

— Мы договорились? Соглашайся, а то рука у меня тяжёлая, — насмешливо продолжила она, игнорируя то, как вспотели ладони. Она не верила, что Эрно может позволить себе ударить женщину, так же, как и она сама не могла допустить поднять руку хоть на кого-то, но всё же было боязно.

— Остынь, волчонок! — послышался строгий возглас.

Мирослава перевела взгляд на вышедшую из дома вещунью в обычным бежевом платье, подвязанном на талии неожиданно тёмным поясом. Её растрёпанная коса была переброшена на грудь, которая слишком спешно вздымалась, как будто вещунья прибежала на крики, но они не кричали. Мирослава сочла, что ей подсказало чутьё.

Эрно сделал шаг назад, несколько раз сжал и разжал кулаки, а затем почти бегом покинул их. Мирослава смотрела ему вслед, ощущая укол сожаления. Но кто, кроме неё само́й, мог позаботиться о ней?

— Не дави на них слишком сильно. Эти мальчики более хрупкие, чем тебе кажется, — прозвучал рядом уже размеренный грудной голос Ингрид.

— А я, что ли, нет? — горько хмыкнула она в ответ.

— Нет, — невозмутимо ответила вещунья, а затем пошла обратно к дому. — Не наступи на грядки и пепелище. Иди за мной. Ты что-то долго, я ждала тебя ещё вчера.

— Незапланированные слабости здоровья, как и физического, так и морального, — с досадой отозвалась Мирослава.

Ей всё-таки с самого начала следовало думать о себе в первую очередь. Она не собиралась отказываться от своего слова, помочь разыскать убийцу Клары — имя девушки из поезда она выяснила, когда Вяземский позволил ей порыться в коробке с уликами, но теперь ей не особо хотелось вести дружбу с местными работниками участка. Второй день терпеть на себе непредсказуемое и странное отношение Мстислава ей было неприятно. То он запрещает ей участвовать в расследовании, то спокойно реагирует на то, что она курит, то готовит завтраки, то внезапно холодеет после того, как по своей же инициативе раскрывает их секреты.

Пусть это и не радовало, но Мирославе пора было уяснить, что у неё нет места, где она была бы своей.

— Ты полна сомнений. Оставайся сегодня у меня, — неожиданно предложила вещунья, переступая порог своего дома. — Попросим кого-нибудь принести твои вещи.

— А так можно? — с робкой надеждой спросила Мирослава, чем вызвала её громкий смех.

— Пусть я тут не самая популярная фигура, но гостить у меня всяко лучше, чем у неженатого мужчины! — сверкнула ослепительной улыбкой она. — Прогуляемся с тобой, поболтаем по-женски, а то мне не хватает компании с тех пор, как у меня открылся дар.

В голосе Ингрид прозвучала самая настоящая тоска, которая нашла ожидаемый отклик в душе Мирославы.

— Если я не потесню вас, — разглядывая кухонную сторону комнаты, перегороженную шкафом посередине, согласилась Мирослава, а потом чихнула.

Уныние ей добавляла так и не прошедшая простуда, которую в пылу азарта расследования ей удавалось игнорировать.

— На кровати хватит места, — уверенно провозгласила Ингрид, чуть ли не подпрыгивая от восторга. — Я бы тебя на печку уложила, но спать там в такую жару невмоготу, поэтому положу лучше рядом с собой. Это ничего?

— Ничего, — заверила она. — Если не причиню неудобств, ведь я же ещё болею.

— Сегодня будет баня, там выгоним из тебя простуду, а затем напою тебя своим фирменным чаем. Почисти пока картошку к ужину, а потом сходим погулять.

Мирослава улыбнулась и кивнула.

В углу кухни стояла старая, но чистая, недавно побелённая печь с расстеленной на ней шкурой, которая неожиданно зашевелилась. Мирослава почувствовала, как встают на голове волосы дыбом, но потом поняла, что там разлёгся кот, и выдохнула.

Одну-единственную комнату в доме на две небольшие стандартно разделял шкаф. По всему потолку сверху вниз свисали сушеные пучки с разнообразной травой, разносящие яркий, но не раздражающий аромат всюду, где бы не ступала нога. На кухонной территории возле печи стоял умывальник, занавешенный простыней, оттуда тянулась вдоль стены длинная лавка, где неожиданно находилось несколько икон. Под ними Мирослава и расположилась с ведром и картошкой. Сквозь небольшие окна пробивались уже более ласковые лучи закатного солнца, пригревая спину, и она постепенно расслабилась. Монотонная работа этому удачно способствовала. И возможность после неё без спешки покурить папиросы. Мирослава выдыхала дым, который уместно смотрелся среди сушеных трав вещуньи и неспешно размышляла о том, что здесь ей было спокойно, хоть и не так уютно, как на кухне у Вяземского.

Несмотря на подобные мысли, голос Ингрид, занятой тестом для сладкого пирога, который она планировала сделать на ужин вместе с тушеными овощами, был полон энергии и силы, и они как-то само собой передавались Мирославе. Она особо никогда не дружила с женщинами — не считая воспитанниц в приюте, но тёплые отношения в холодных стенах было тяжело поддерживать, да и вообще она до приезда сюда ни с кем особо не дружила, но впервые ощутила страстное желание это изменить. Ей казалось, что она придёт к вещунье за ответами, которые подарят ей успокоение, но и без них она сумела одарить её им сполна.

Когда с приготовлением ужина было покончено, и Ингрид закрыла печь, в которой томились куски мяса с овощами, она вытерла руки о полотенце и приказала:

— Вымой руки и пойдём прогуляемся.

Сама она тоже отправилась переодеваться за шкаф, где наверняка было её спальное место с личными вещами. Мирослава не рискнула совать туда свой нос даже тогда, когда Ингрид отлучалась на улицу.

Умывшись, она почувствовала себя ещё лучше и скрасила минуты ожидания вещуньи, поглаживанием кота, который расположился уже на лавочке. Тот выгибал спину, подставлял серые бока и урчал, словно трактор.

— Каков негодник! — воскликнула вернувшаяся и приодевшаяся в тканевую блузку со льняной юбкой, но не сменившая тёмного пояса, вещунья. — Обычно он только со мной так ласков.

— Извини, — хихикнула Мирослава, поднимаясь и отряхивая от шерсти пиджак.

Платье у неё было светлым, оттого кошачьи волоски были не так заметны в отличие от чёрного пиджака. Мирослава тут же пожалела, что позволила коту прогуляться по её коленям.

— К тебе уже начали тянуться местные животные, а это хорошо, — таинственно промолвила вещунья.

— Мне вниманию мошек с комарами тоже радоваться?

— Правда? — искренне удивилась Ингрид. — Как быстро. Но тебе бы и вправду стоило радоваться. Пойдём, пока ручей не заполнили стайки женщин.

Ещё издалека они поняли, что опоздали, но вещунья, хоть и выглядела взвинченной, не предложила сменить направления, а Мирослава постеснялась настаивать.

Ингрид успокоилась только тогда, когда поняла, что на них старательно не обращают внимание, а все больше шушукаются между собой и что-то вяжут. Мирославе показалась несмотря на их отношение к ней, такая обстановка приятной. Молодые девушки сидели на траве, спрятав ноги под юбками, смеялись и стреляли глазками в проходящих мимо парней. Их подруги постарше или матери сохраняли куда большее спокойствие духа, наблюдая за девицами, но при этом наслаждались погодой и беседами.

— Почему ты не там? — полюбопытствовала Мирослава.

Они уже пришли к более простому обращению, поэтому она сочла уместным спросить и об этом.

— Не потому, что не хочу, — неожиданно честно ответила Ингрид, выпрямляясь ещё сильнее. — Они считают меня недостойной их общества, ведь я заняла мужскую должность, чего до меня себе никто не позволял.

— Но это же не твой выбор, — нахмурилась Мирослава. — Это нечестно. Твой дар определил твою судьбу.

— Не совсем, — с горечью откликнулась вещунья. — Мою судьбу определила потеря ребёнка, которая и спровоцировала видения. Тогда ещё мне сочувствовали, но потом меня бросил муж и уехал в Петрозаводск. Он не справился, а у меня не оказалось выбора. Тогда мы жили с его семьёй, а когда он бросил меня, так продолжаться не могло. Родственников у меня к тому времени не осталось, но Вяземский позволил мне жить в моём нынешнем доме, который пустовал. Его парни довели дом до ума, и мне ничего не оставалось, кроме как поблагодарить и переехать. Но, если честно, жить мне тогда не хотелось, но этот дар не оставил мне выбора, и мне приходилось раз за разом вставать с постели, чтобы рассказать о том, что кому-то лучше не соваться в лес, а кто-то должен продать корову. Много маленьких поручений, которые держали меня на этом свете и не позволили мне пойти за сыном. — Её тон не срывался, он растекался плавным течением, но струившиеся из глаз крупные слёзы давали понять, что боль не утихла и вряд ли когда-нибудь покинет её. — Я сама не заметила, как начала вставать с кровати с желанием жить. Я говорю тебе об этом, чтобы ты знала, что в жизни происходит порой то, что вынуждает тебя чувствовать себя не то что даже ненужной, а всеми брошенной и почти мёртвой. Но если я смогла пережить это, то и ты должна. Я все равно когда-нибудь хотела бы стать матерью.

Мирослава осознала, что плачет только тогда, когда Ингрид замолчала. Она утёрла слёзы, облизнула солёные губы и кивнула. Потом внезапно для самой себя притянула к себе вещунью и крепко обняла. Она с силой прижала её к себе и не расслабилась до тех пор, пока не почувствовала её руки у себя на спине.

— Спасибо, — растроганным шёпотом сказала Ингрид прямо ей в ухо.

Мирослава не считала, что её есть за что благодарить, но точно знала, что голос её подведёт, поэтому промолчала.

После того как они обе успокоились, то прогулялись ещё немного, болтая о разном, но ни о чём конкретном. Мирослава чувствовала себя по-настоящему живой и почти счастливой, несмотря на то, что на языке остался привкус соли. Она не знала, как подбодрить Ингрид, поэтому дарила ей то, что имела сейчас — своё доброе расположение, улыбки и касание рук. Та истосковалась по человеческому теплу, поэтому с благодарностью принимала любую ласку.

Солнце уже окончательно опустилось за горизонт, но тонкая полоска яркого света продолжала окрашивать рыжими, красными, оранжевыми лучами деревянные дома, рисунки, которые при таком освещении превращались во что-то более весёлое и живое.

Тогда же Ингрид опомнилась и поспешила домой, чтобы достать из печи их немного подгоревший ужин, а затем засунуть туда пирог с лесными ягодами. Мирослава нечасто участвовала в готовке, поэтому приятно удивилась тому, как вкусно есть то, к чему ты приложила руку. После сытного ужина Мирослава осталась прибираться на кухне и следить за пирогом, а Ингрид отправилась вставать на очередь в общественную баню, которая стала пользоваться популярностью только после приезда туристов. Самой вещунье предлагали построить баню, но она отказалась, предпочитая лишний раз видеться с людьми не по делам, а в обычной обстановке, пусть и банной.

Когда она вернулась и сказала, что можно уже начинать собираться, Мирослава как раз закончила убираться и достала пирог. Они его лишь немножко надкусили, а потом накрыли полотенцем, чтобы он оставался подольше горячим, решив полакомиться им всласть после возвращения.

Мирослава несколько раз посещала баню, но это было в Петрограде, дабы укрепить иммунитет. Это мероприятие всегда проходило в неловкости и судорожно сжатых пальцев на полотенце. Ингрид пообещала ей сделать этот поход незабываемым и вооружалась каким-то маслом, полезным для кожи и густым веником. Мирослава предупредила, что она раньше не парилась, и у Ингрид загорелись глаза. Благодаря этому, Мирослава поняла, что этот поход действительно окажется незабываемым.

И она не ошиблась. Когда она переодевалась в чистые вещи, — брюки и последнюю имеющуюся у неё с собой блузку с пышными рукавами, которые Ингрид сама забрала у искренне опечаленной Марты, к которой Мирослава пообещала себе зайти завтра — то не чувствовала своей спины и всего того, что ниже, зато словно впервые задышала полной грудью. Печку пришлось растопить до максимальной температуры, чтобы она хорошенько пропотела. Повезло, что Ингрид была привычная и с ними больше никого не было.

— Я точно не смогу завтра встать, — жалобно высказалась Мирослава, когда они возвращались домой.

После бани ветерок казался даже прохладным, и она поёжилась.

— Ничего подобного! Ты почувствуешь себя живой, как никогда, — засмеялась Ингрид, которая и сама была вся красная.

— Сомневаюсь, — с протестом застонала она. — Я словно никогда не была такой обессиленной и уязвимой.

— После бани лучше всего раскрывать свою душу и отвечать на вопросы, — с тем же весельем произнесла Ингрид. — Я знаю, о чём переживает твоё сердце, и хочу помочь.

Мирослава притихла и перевела взгляд на небо, выкрашенное в тусклые, серые оттенки, сверху на них давили потемневшие облака, прогоняя их на ночь со своих владений. Скоро должен был выйти месяц, набирающий размер с каждым днём всё больше и заставляющий содрогаться Мирославу. Она редко глядела на небо после захода солнце — травить душу не хотела, предпочитая притворяться. Порыв ветра — совсем не летнего, а прибывшего откуда-то издалека, с далёких холодных краёв — растрепал её влажные волосы и прогнал даже саму возможность сделать вид, словно её ничего не тревожит.

— Спасибо, — не своим голосом — эхом гуляющего ветра — отозвалась Мирослава и подумала, что погода действительно портится, а это обычно не к добру.

Глава 18. Мирослава спорит с судьбой

Уже дома у вещуньи Мирослава почувствовала себя так, как было обещано — живой, но не в хорошем смысле. Она действительно перестала ощущать привычные симптомы: в груди не саднило, в носу ничего не щекотало, а чай на сушеных травах, пахнущий чабрецом и ромашкой, убрал першение в горле, но сделал кое-что похуже. Мирослава почувствовала, как после горячего варева, вкусного домашнего пирога и бани её разгорячённое тело и сердце больше не принадлежало ей. Взгляд затуманился — так бывает, когда слёзы застилают возможность видеть мир вокруг.

Вещунья переоделась в домашнее белое платье с ажурной вышивкой по подолу и воротнику, на этот раз не обвязав талию поясом, и стала походить на обычную красивую женщину. Светлый её волос был распущен и переливался серебром, благодаря пламени расставленных свеч. При свете дня Мирослава даже не замечала седины в волосах вещуньи, а она ведь была ненамного её старше, а вон оно как — горе оставляет не только душевные, но и внешние отметины, чтобы человек не забывал о нём — всё логично и как будто правильно, но от этого на душе становилось до боли тоскливо.

— А я думала, что нравы в столице помягче, — насмешливо произнесла Ингрид, намекая на то, что ночное одеяние Мирославы не особо отличалось от её.

У неё действительно было с собой лишь свободное ночное платье. Второе такое же осталось дома — она решила, что ей хватит и одного.

— Может, и столичные модницы носят что-нибудь поэлегантнее, — пожала она плечами, всё ещё держа в руке уже остывшую кружку с чаем. — Только вот я росла в приюте и не смогла избавиться от желания выглядеть прилично.

— Нелёгкая была у тебя судьба, — понимающе кивнула вещунья, схватившись за свой крест на верёвочке. — А где твой оберег?

Мирослава заглянула в кружку — ко дну прилипли мокрые листочки и сказала:

— Я больше в это не верю.

Вещунья тихо рассмеялась.

— Не говори глупостей, девочка. Пусть у тебя и больное сердце, но оно не разбито — оно любит и верит. Уж я-то знаю, о чём говорю.

Мирослава со всем возможным скепсисом хмыкнула, но всё же не стала больше отпираться и подцепила свой крестик, демонстрируя его Ингрид. Та самодовольно улыбнулась и кивнула.

— И что он даёт? — пряча его обратно, ворчливо спросила Мирослава, кладя ладонь на ткань, где его можно было ощутить, и прижимая крестик ещё теснее к груди.

— Надежду, я думаю, — протянула вещунья. — Мне он дал надежду. В церковь мне не могут запретить ходить, но косятся недобро, оттого я сама сократила посещение. Но этот символ всегда со мной, и я верю, что, несмотря на все тяготы, что-то хорошее ещё ждёт меня в жизни. Людям порой необходимо за что-то цепляться, чтобы жить. Так чем это хуже?

— Всяко лучше бутылки, — согласно кивнула Мирослава, наконец поднимая взгляд и слабо улыбаясь. — А что делать, если от тебя отказался даже Он?

— Ты этого не знаешь.

— Знаю.

— Ты не можешь этого знать, потому что…

— А я знаю! — воскликнула Мирослава, тяжело дыша. — Вся моя жизнь — это сплошная череда случайностей: повезёт или не повезёт. С пятнадцати лет я жду, когда не повезёт. Мне хочется всего лишь спокойствия и уверенности…

— А почему вместо ожидания неудачи, ты не празднуешь победу? — мягко спросила Ингрид, заставив её замереть. — Ты прибыла сюда за ответами — я это знаю, но беда в том, что я не могу тебе на них ответить.

— Но… — попыталась воспротивиться Мирослава, но вещунья подняла руку, снова вынуждая её замолчать.

— Я говорила, что отвечу на твои вопросы, но не обещала, что тебе понравятся мои ответы. Но выслушать тебе их придётся. Твоя жизнь — это испытание, мне это знакомо, но она продолжается. Знаешь, скольких людей я пыталась отшептать или вывести из леса, дабы они прожили ещё немного? Для такого маленького села слишком много, если честно. Их души готовы были уйти навсегда, а твоя нет, Мирослава. Я это точно знаю — ты отчаянно хочешь жить, но при этом сама себе этого не позволяешь.

За окном послышался редкий стук дождевых капель. Погруженная в глубокий голос вещуньи Мирослава встрепенулась и вспомнила, что за пределами этой кухни, с танцующими тенями на стене, есть ещё мир.

Ингрид перестала казаться расслабленной, она напрягла плечи и неодобрительно взглянула за окно, где с каждым новым вздохом капель становилось всё больше. Вдалеке загрохотало, а следом тёмное небо очертили яркие полосы, которые на мгновение осветили вечер.

— Значит, сегодня, — безрадостно вздохнула вещунья. — Сегодня произойдёт нечто, что мы не можем с тобой контролировать, в отличие от самих себя, — мрачно проговорила она, не отрывая тяжёлого и больного взора от окна.

Мирослава не хотела, чтобы её предположение оказалось верным, но всё же не могла не спросить:

— Неужели сегодня снова кого-то убьют?

— Да. Это знание пришло ко мне, когда я переодевалась — убийца убьёт кого-то вновь, а следом было видение дождливой ночи. Я не думала, что так скоро…

— Мы должны что-то сделать, — пробормотала Мирослава, вглядываясь в грустные черты лица вещуньи. — Предупредить Мстислава, отправиться в лес…

— Его парни и без того бродят по лесу. Если они в прошлый раз ничего не нашли, то с чего сегодня должно что-то измениться? А в лесу от меня проку мало — со мной хозяин леса редко говорит, а в остальном я такой же человек.

— Зато я нет! — неожиданно для самой себя выпалила Мирослава и вскочила на ноги.

Игнрид смерила её печальным взглядом.

Мирославе категорически не нравилась именно эта её покорность! Ей известно о том, что сегодня ночью произойдёт что-то ужасное, а она даже не пытается это изменить.

— Знаю, что ты нет, — ласково, как ребёнку, сказала она. — Но я видела, что будет четыре жертвы. Их должно быть четыре.

— Ты оставишь всё, как есть лишь потому, что так было в твоём видении? — недоверчиво переспросила Мирослава прищурившись. — Ингрид, этого ещё не произошло! Он убивает ночью. Ещё есть время до полуночи.

— Но это случится! — рявкнула она, а затем сгорбилась и закрыла лицо руками, невнятно бормоча. — Я пыталась это предотвратить — звала души, жгла костры для привлечения их внимания, чтобы спросить, кто их убил, даже несмотря на то, что видения чётко дали мне понять, что ничего не выйдет. Души умерших уже ушли, и они слишком покалечены, чтобы возвращаться. В видениях было сказано, что ничего не получится и у меня не получилось.

С каждым произнесённым словом её голос звучал всё глуше. Мирославе пришлось опуститься на колени перед ней, чтобы расслышать последнюю фразу.

— Но в твоих видениях была я, — напомнила она её же слова при их первой встрече, стремительно соображая и пытаясь найти решение.

Мирослава не верила в то, что кому-то сегодня предрешено умереть. Этого не произойдёт, потому что ни одно видение не способно вершить чью-то судьбу.

— Да, — негромко всхлипнув, призналась Ингрид, — Но ничего определённого. Лишь твой образ на фоне озера и чёткое ощущение того, что ты предотвратишь будущие смерти.

— Это до или после четвёртого убитого? — нахмурилась Мирослава.

— Откуда мне знать? Видения никогда не бывают однозначными. Их смысл иногда бывает понятен только после уже произошедшего события. И как же меня это выводит из себя! — гневно воскликнула Ингрид, раздражённо вытирая слёзы.

Мирослава закивала, затем поднялась снова на ноги, пытаясь осмыслить сказанное. Она была уже сегодня у озера — в этом ли смысл видения? Но ничего путного выяснить не удалось. Этим визитом она точно никого не могла спасти. Что же делать? Снова идти к озеру?

Мирослава вновь взглянула за окно, где дождь продолжал накрапывать, но не торопился, а словно намекал, что ещё можно всё изменить. Она глухо рассмеялась, позабавленная открывшейся перспективой — отправиться поздним вечером к озеру. Это было именно то, чего она избегала. Но выбор был невелик.

— Подожди здесь, — попросила она Ингрид, которая пристально за ней наблюдала, словно по выражению лица могла отследить ход мыслей.

Наверное, и вправду могла. Мирослава поэтому и остерегалась внимательных женщин.

Но на её планы это всё равно никак не могло повлиять, поэтому она зашла за шкаф, где стояла односпальная кровать вещуньи, тумба, на ней овальное зеркало, прижатое к стене, рядышком продавленное кресло, а по полу были расстелены ковры. Там находилась и сумка с вещами Мирославы. Она достала оттуда хоть сколько-то тёплую кофту, а под неё решила надеть ту же блузку с воздушными рукавами, которую она изначально взяла с собой, чтобы ходить в церковь. Следом она решительно схватила брюки, потому что вариантов особо не было, платье было немного влажным — Мирослава, когда вышла в предбанник, чтобы одеться, бросила на него мокрое полотенце. Да и удобнее было передвигаться всё же в брюках. Волосы она почему-то решила не закалывать, оставив их влажными, волнистыми линиями лежать на плечах и спине. Пиджак свой она пожалела, как и мундштук с портсигаром, проводила их тоскливым взглядом и подивилась странному совпадению: вот же она, собственной персоной, отправляется в ночь и не берёт с собой папиросы. А как была уверена в том, что такому не бывать.

В таком, готовом к непогоде виде, она и предстала перед вещуньей, которая гипнотизировала вид за окном.

— Я не могу тебя отпустить одну, — сказала она.

Мирослава знала, что Ингрид понимает всю необходимость её ухода, но из-за моральных терзаний не может просто закрыть глаза на возможную опасность.

— Не переживай. Ты ведь веришь своим видениям, а там ничего не сказано о том, что я умру, — попыталась она перевести всё в шутку, чтобы облегчить муки совести новоприобретённой подруги.

— Весь смысл этой затеи заключается в том, что мои видения могут ошибаться, а ты заверяешь меня в них, — устало улыбнулась Ингрид.

В её глазах сверкала грусть, которая крохотными осколками подбиралась к сердцу Мирославы.

— Я не умру, — твёрдо произнесла она. — Ты ведь не зря увещевала меня в том, что нужно выбирать жизнь. Сейчас я это и делаю.

Вещунья кивнула, но не утратила сомнений. И всё же она поднялась со скамьи, коротко обняла Мирославу и велела:

— Иди и поспорь с судьбой.

— Всю жизнь этим и занимаюсь, — сверкнула широкой улыбкой Мирослава.

Когда она уже открыла дверь, чтобы выйти в мягкую прохладу, Игнрид окликнула её и сказала:

— Если он придёт, то я не стану врать о том, где ты! Успей до его прихода, иначе он может всё испортить.

— В этом он мастак, — согласно буркнула Мирослава, без объяснений поняв, о ком говорит вещунья, а затем сделала шаг под дождь, закрывая за собой дверь.

***

Лес, как Мирослава предполагала, дождь ещё не должен был успеть потревожить, его защищали толстые ветви деревьев и пушистая листва. Когда она оказалась под его защитой, то утвердилась в этой мысли. Только по стволам стекали крохотные капельки воды, и это было пока его единственным вмешательством в жизнь леса.

Мирослава почти без труда добралась, так как запомнила тропу, которая вела к озеру — это было совсем несложно, она выделялась среди других. Она практически бежала до кромки леса, подгоняемая порывами ветра и игнорируя любопытные взгляды тех, кто сидел на крыльце, либо покуривая, либо наслаждаясь ночной тишиной, а как только преодолела его пределы, то и вовсе сорвалась на настоящий бег. Ей было страшно не успеть. Она не знала, что конкретно требуется от неё, тот ли это момент, показанный в видениях Ингрид, но она точно была уверена в том, что ей необходимо побывать на озере одной. Не зря она сегодня подняла глаза к небу и увидела там, набирающий округлость, месяц. Всё было не зря.

Мирослава в рекордные сроки добралась до озера и замерла, переводя дыхание. В боку кололо, сердце шумно стучало, отзвуками звуча в ушах — всё же она нечасто бегала на грани возможностей. Капли дождя тревожили гладь озера, распространяя маленькие круги по всей его поверхности и будоража его обитателей. Из кустов справа выпрыгнуло несколько небольших лягушек под предводительством крупной. Тонкие, колышущиеся ветви ивы наклонились ещё сильнее, почти касаясь воды. Отовсюду слышалось тревожное пение сверчков.

Мирослава подошла поближе, чувствуя, как по лицу побежали капли дождя, будто очищая её от усталости, и она не стала даже вытирать их.

Только вдруг осознала, что не принесла подношение и чуть не стукнула себя по лбу. О возвращении обратно и речи не шло, поэтому она глубоко вздохнула и зашептала:

— Приветствую тебя вновь, хозяин озера. Я без даров, прости, но мне очень нужно поговорить с тобой. — Поразмыслив, она добавила. — Это я, вежливый друг вожака.

Ничего не произошло. Она подождала ещё несколько мгновений, а потом сказала уже громче:

— Хозяин озера, прошу тебя откликнуться на мой зов!

Снова ничего не происходило.

— Пожалуйста!

Повсюду стояла тишина, даже дождь стал более тихо приземляться на воду. Ветер перестал трепать листву, сверчки умолкли, повсюду воцарился покой. Мирослава понимала намёки и разозлилась.

— И это твой ответ?

Вновь ничего.

— Я не уйду отсюда, пока ты не выйдешь, чтобы ответить на мой один-единственный вопрос, — пригрозила она. — И будет возле твоего прекрасного озера труп!

За её спиной громко ухнул филин, вынудив Мирославу подпрыгнуть. Она резко обернулась и увидела на камне сидящего темноволосого мужчину с ярко-красным поясом. Он привлекал внимание, но Мирославе некогда было любоваться, поэтому она перевела взгляд на красивого, хоть и изрядно заросшего мужчину и нахмурилась.

— Кто вы?

Мужчина склонил голову набок, как птица, наблюдающая за глупым человеком, который тянул к ней свои руки, чтобы схватить. Она дожидалась момента, когда человек верил, что у него получится, чтобы ускользнуть, глумливо хихикая.

— Он не выйдет, — махнул он рукой на озеро.

— Почему? — требовательно спросила Мирослава.

Неизвестный, на первый взгляд, не казался страшным, но в глубине души она знала, что ей стоит его бояться, поэтому решила действовать наперекор. Он проигнорировал её вопрос, вместо этого недоверчиво разглядывал пару мгновений, а затем втянул носом воздух и могущественно повелел:

— Подойди.

Мирослава не поняла, как оказалась стоящей перед ним. Мужчина вновь смерил её внимательным взглядом, а затем весело хохотнул.

— Он не выйдет, — повторил загадочный незнакомец. — Но ты можешь позвать её.

— Её? — не поняла Мирослава.

— Да, это будет занятно, — с удовольствием протянул он. — Но не сегодня. Сейчас ты должна быть не здесь, а на кладбище.

Мирослава догадывалась, кто предстал перед ней, но это знание отходило на второй план на фоне возможной скорой трагедии.

— Сегодня кого-то убьют. Хозяин озера знает, кто убийца. Я не могу уйти без ответов.

Взгляд мужчины потяжелел. Он обрёл весомость и силу. Мирослава почувствовала слабость в ногах и опустилась на песок, ошеломлённая. Мужчина улыбнулся и тут же утратил жуть.

— Ты сделаешь так, как я сказал, — просто бросил он, а затем нехотя добавил. — Я немного отвлёкся и пропустил творившееся на своей территории безобразие. Я почти уверен, что хозяин озера, — тут он добавил иронии в тон, а потом брезгливо скривился. — не знает ничего о вашем убийце. Он подбрасывал тела на мою территорию, чтобы досадить. Поэтому сегодня я должен отомстить.

Во взгляде мужчины появилось яркое, горящее пламя, а сам он словно стал медленно увеличиваться в размерах, собирая в себя все окружающие тени. Мирослава испуганно отодвинулась, но не сдалась.

— А как же тот, кого сегодня убьют?

Мужчина перевёл на неё неосмысленный взгляд, затем нахмурил брови и тут же стал прежним.

— Сколько тебе повторять, что никого сегодня убьют? Я ведь и остальным уже сказал! — затем повелительно махнул рукой. — Уходи.

Ей пришлось противостоять стремлению тут же исчезнуть с глаз мужчин.

— Но дождь… — преодолевая страх, упрямо возразила она.

— Какой дождь? — елейным голоском прервал её он.

Мирослава недоумённо оглянулась и поняла, что капель больше нет. Мир вокруг снова наполнился привычными звуками, к ним даже добавился далёкий вой волка.

Она всё ещё не могла поверить, что всё так просто, поэтому на всякий случай уточнила:

— Сегодня точно никого не убьют?

Мужчина поперхнулся воздухом.

— Ты не веришь мне? Мне? Дочь леса, лучше забери свои слова назад! — с искренней обидой в голосе потребовал он.

Мирослава в этот раз не испугалась, а поднялась на ноги, не став отряхиваться от песка, чтобы тут же поклониться и покаяться:

— Простите меня за недоверие, хозяин леса. — И тут же подняла взгляд, оценивая реакцию.

Мужчина важно кивнул.

— То-то же! А то взяли моду — не верить мне!

— Извините, — рискнула Мирослава снова обратиться к нему. — Можно вопрос?

— Что ещё? — устало прикрыл он глаза. — Ты такая же утомительная! Сколько можно? Разве я мало тебе помог?

— Очень помогли, спасибо, — искренне поблагодарила она. — Но меня сильно волнует то, как вы обратились ко мне.

— А как я это сделал? — вызывающе вздёрнул он подбородок.

— Дочь леса, — напомнила Мирослава с трепетом.

Хозяин леса прищурился, вглядываясь в неё, а затем нехотя признался:

— Не совсем, конечно. Ты дитя леса только наполовину. Но я не могу отказаться от тебя только потому, что мне не угодил твой вид.

Она сосредоточенно кивнула, затем лучезарно улыбнулась, снова поклонилась и в пылу радости бросилась ему на шею. Потом, конечно, быстро опомнилась и отпрянула извинившись. Хозяин леса выглядел сбитым с толку её порывом, но не рассерженным.

— Радуйся, что хозяйка леса сейчас отдыхает, а то нам обоим пришлось бы худо, — многозначительно сказал мужчина, улыбнулся, но сразу же рявкнул. — Иди уже!

И Мирослава понеслась как ошпаренная, не разбирая дороги. В этот раз волосы не цеплялись за ветки, и она сумела благополучно и быстро выбраться из леса. Её переполнили противоречивые чувства: оглушительная радость, робкая надежда, ещё не покинувшее её окончательно беспокойство.

Оглянувшись, она поняла, что оказалась возле дома Вяземского. Ей хотелось сообщить ему поскорее открывшуюся правду — она действительно оказалась на своём месте, среди них! Ему незачем было больше переживать за сохранение их секретов.

Тем более им нужно было быть на кладбище — если верить хозяину леса, а Мирослава понятие не имела, где оно находится. Поэтому она быстро прошлась по дорожке к дому, поднялась на крыльцо и постучала. Сначала она подумала, что никого нет, так как за дверью не слышалось ни единого шороха, но потом она вспомнила, что Марта рано ложится, и постучала ещё сильнее. Наконец, по ту сторону двери возникло шевеление.

Мирослава улыбнулась, подумав, что ещё утром она с хозяином этого дома запросто завтракала, а сейчас вежливо стучится, чтобы оказаться внутри.

Дверь ей открыла сонная Марта, которая при виде неё тут же широко распахнула глаза и без лишних слов втянула в дом, схватив за руку.

— Под дождём была? И это во время болезни? — грозно упёрла она руки в бока.

— Мне уже лучше, не переживайте, — тепло улыбнулась Мирослава. — Извините, что так внезапно покинула вас, но тогда так было лучше. Я потом всё объясню. Сейчас я хотела бы узнать, где Мстислав?

Марта закусила губу и стала выглядеть непривычно неуверенной.

— Мирочка, уж не знаю, что у вас приключилось, но тебе лучше с ним не видеться.

Мирослава недоумённо вскинула бровь.

— Почему?

— Когда он пришёл обедать, то был слишком на себя непохож — какой-то весь рассеянный и раздражённый, а когда узнал, что ты не возвращалась, так взбесился, что чуть пар из ушей не повалил, хлопнул дверью и ушёл.

Марта замялась, явно о чём-то умалчивая. У Мирославы возникло нехорошее предчувствие. Она взяла её за руку и подбадривающе улыбнулась.

— Что ещё, Марта?

— Ох, Мирочка! — запричитала она, сжимая её ладонь в ответ. — Мстислав приходил снова где-то час назад, разбудил меня, сказал, что сегодня ему хозяин лес пообещал, что никого не убьют, потому он… не придёт ночевать. А потом… потом он велел тебя больше на порог не пускать.

У Мирославы сердце пропустило удар.

— Почему?

— Он сказал что-то про предательство и столичных лгуний, — виновато ответила Марта. — Но чтобы он там не напридумывал — я уверена, что это ошибка! Мстислав иногда бывает таким капризным и обидчивым, что просто ужас! Надо дать ему остыть.

Мирослава рассеянно кивнула, пытаясь понять, почему её обман именно сейчас так сильно задел его. Ведь он сам почти сразу догадался о том, что Мирослава никакая не репортёрша, и воспринял это спокойно. Что же изменилось?

— Марта, где он сейчас? — требовательно вопросила она, желая узнать все из первых уст. — Мне очень нужно ему кое-что сказать.

Марта ласково положила вторую ладонь на её руку и покачала головой.

— Я не скажу тебе, где он, Мирочка. Я и сама толком не знаю, могу только догадываться.

— Но почему? — с отчаянием спросила Мирослава, шаря по её лицу взглядом в поисках ответа.

— Это зрелище не для девиц, — решительно ответила она, отступая на шаг. — Но ты можешь зайти и попить со мной чай. Неважно, что этот мальчишка там велел.

Если бы это был обычный мужчина, то Мирослава побежала бы его искать в гостиницу или к друзьям, у которых есть крепкая выпивка. Но это был Вяземский, и это было необычное село. Марта не успела даже дойти до кухни, а Мирославы уже и след простыл.

Сил на такой же стремительный бег по лесу у неё больше не нашлось, поэтому она не торопилась, стараясь собрать мысли в кучу, чтобы понять, где Мстислав может находиться. Вдали от людей — это точно. Там также наверняка должны быть ребята, если Марта права и он действительно в таком раздрае, как она описывает.

И, немного подумав, Мирослава решительно направилась в сторону участка, где неподалёку в чаще должен был вымещать свою злость оборотень.