Зов Чернобога

Глава 1. ТРЕТЬЯ ЖЕРТВА. Наши дни. Лето. Норвегия

Да, враг еще не разбит, война продолжается!

Георгий Брянцев. «Конец осиного гнезда»

Палочки в руках ударника слились в сплошные ясеневые полукружья, медью звенели тарелки, Крупнокалиберными очередями стрекотали альты, гулко, как беременный гиппопотам, ухала «бочка», на краю сцены, перед сверкающей ударной установкой, под зловещий скрежет гитар утробно выл вокалист — длинный веснушчатый парень с рыжим, развевающимся в такт музыке хайром. Пел не по-английски, по-древненорвежски, как было объявлено, а на самом-то деле один черт знает, что там и за песня была — слов-то не разобрать, один рык. Но чувствовалось — по всему чувствовалось, — вещь стоящая! Да и рыжий старался: было видно — то припадал губами к микрофону, будто пытался его сожрать, то с остервенением отшвыривал прочь стойку, да так, что та улетала со сцены, и техники, справедливо не надеясь отнять ее у распаленных зрителей, срочно тащили из-за кулис другую. Вырывающийся из колонок форсированный звук был настолько громким, что и музыки-то, по большому счету, не было слышно — один лязг, уханье, скрежет… И рык! Ну, молодец рыжий, а с виду и не подумаешь.

Ханс ткнул приятеля локтем в бок и показал большой палец. Во! И в самом деле, группа — называлась она «Дети Вотана» — отыграла… нет, скорее, отгрохотала на славу. Ханс аж головой качал от восторга, заорал даже:

— Нильс, вот бы этого рыжего к нам, а?! Мы ведь не хуже играем, вот с вокалистом только…

— Да. — Оглянувшись на худощавого светлорусого Ханса, Нильс согласно тряхнул длинной темной гривой, незадолго до концерта тщательно вымытой и расчесанной. Классная была прическа у Нильса! Ханс всю свою сознательную жизнь завидовал в этом приятелю. И в самом деле — роскошный хайр, не то что у некоторых… Ханс вздохнул. У него-то самого волосы были так себе. Светлые, какие-то редковатые, ломкие. Ничего, говорят, в переходном возрасте многое в организме меняется — может, и волосы другие вырастут — густые, тяжелые, косматые, какие и положено иметь всякому уважающему себя рокеру. Да, может, и вырастут, Возраст-то — тринадцать лет — самый что ни на есть переходный. Вот и Стигне то же самое говорит, жаль, нет ее сегодня, уехала в Тронхейм, к родичам.

Шестнадцатилетний Нильс словно подслушал мысли приятеля, улыбнулся мечтательно.

— Да, если б не Стигне, мы б тоже сегодня сыграли!

— Уж дали бы жару, — поддержал Ханс. — Не хуже, чем все эти. Магн бы попросили — она б с нами спела.

Магн — это была местная сумасшедшая, девушка ниоткуда, обладавшая удивительным по красоте голосом, то угрожающе-тихим, как шипение змеи, то грохочущим, как рев водопада, а иногда и нежным, как утренняя трель жаворонка. Никто не знал, что на самом-то деле Магн родилась и выросла в Ирландии более тысячи лет тому назад, а сюда, в Норвегию, попала потому, что преследовала Черного друида Форгайла Коэла, ныне спящего мертвым сном возле древнего святилища Тары. Возмечтавший о власти над миром друид призвал на помощь кровавых кельтских богов и сумел принести много зла людям — и в своей эпохе, и здесь, в современной Норвегии, — пока не был остановлен молодым конунгом Хельги, князем Гардара, прозванным Вещим Олегом, и русским музыкантом Игорем Акимцевым, волею судьбы ставшим второй ипостасью Князя. Игорь теперь далеко — выйдя из комы (и тут не обошлось без Хельги и козней друида), он оправился и уехал на родину, в славный город Санкт-Петербург, в Россию, не такую уж и далекую, но загадочную страну, о ней Ханс с Нильсом слышали много всяких жутких историй, которым, конечно, не верили, но все же… В оборотней вот тоже никто не верил, а зимою поверили все… все знакомые ребята и даже полицейский инспектор Плеске, молодой стеснительный парень. Кто его знает, если б не отпугивающая оборотней виса, которую откуда-то знал Акимцев, что бы было с инспектором? А так — прочел и спасся! Так что ко всем небылицам да ужастикам относиться надо с опаской, кто их знает, может, и не все там вранье?

Ханс с тех пор жил с двоюродной бабусей Анной-Хансой Херредаг, приехавшей из Канады после странной смерти его родителей — их в ноябре ударило молнией, ну надо же! — и поначалу явно страдавшей каким-то жутким психическим расстройством. Теперь-то уж, слава богу, все нормально — бабка, как бабка, — ворчит, естественно, но ничего, терпеть можно, да и вольготно вполне. Жаль, конечно, родителей, да их уже не вернешь. А бабуся из Канады приехала не одна, с воспитанником, Вэлмором, а тот — ну, точно псих, да еще себе на уме — исчез зимой, сгинул неизвестно куда, поговаривают, он и был тем самым оборотнем, что едва не слопал полицейского инспектора Плеске. Вообще, жуткая история. И ведь не забывается, что характерно! Да, забудешь тут — Ханс вспомнил подружку Нильса Дагне — вот уж кому тоже досталось. Жаль, сегодня на концерт не пошла, много потеряла. Магн отчего-то не пела, видно, совсем загрустила после отъезда Акимцева, а тот ведь не один уехал, с Мариной, медсестрой из клиники доктора Норденшельда. На взгляд Ханса, Марина была очень красивой, настоящей секс-бомбой, такой бы в «Плейбое» сниматься или в журнальчиках покруче, тщательно запрятанных Хансом меж стенкой и кроватью. А Магн, видно, тоже Акимцев нравился. Ну, парень хоть куда — сильный, волосатый, при бороде, к тому ж еще и музыкант отличный, ударник не из последних, а другого бы продюсеры из России и не пригласили, жаль вот, поиграл мало, уехал. Ничего, к осени обещал вернуться.

— Смотри, и этот здесь. — Оглянувшись, Ханс вдруг увидел позади, совсем близко, через два ряда бледного сероглазого парня с темными, тщательно уложенными волосами. Парень был красив и, видно, знал это. Искоса, с этаким вальяжным пренебрежением поглядывал на сидевших вокруг девчонок. Кристиан. Так его звали, одноклассник Дагне. Ханс видел, как они пару раз прогуливались вместе, а ведь Дагне — девушка Нильса, могла бы и поскромней быть, а не смеяться неизвестно над чем в компании этого скользкого типа. Почему Ханс обозвал Кристиана скользким типом — он и сам не знал. Просто так, к слову пришлось, вернее — к мысли. Слишком уж тот был смазливым да причесанным. Лицо — аристократически бледное, томное, ресницы дрожат, словно у девчонки, на щеках румянец. И одет — белые шорты, серо-голубая спортивная куртка поверх белой майки, на ногах белые носочки с серо-голубыми — в цвет куртке — кроссовками. Фу ты, ну ты… Еще бы галстук с рубашкой нацепил, чучело. И чего сюда приперся? Не любит ведь такую музыку, терпеть не может. Однако пришел, да не один — с девчонками. Видно, они его сюда и завлекли. Ничего девчонки, симпатичные, и одеты — шортики, юбочки, топики… Ханс вздохнул. Вот у него почему-то девчонки не было. Ну, не считать же за таковую Стигне, ударницу в их с Нильсом группе, — во-первых, она на два года старше, а во-вторых… во-вторых, и ведет себя с Хансом соответственно, словно старшая сестра. Ну, может, еще и удастся познакомиться с клевой девчонкой… да, может, и Стигне начнет относиться иначе.

— Почему козел? — когда закончилась музыка, переспросил Нильс. — С Дагне вместе шли? Ну, это еще не повод… Мало ли кто с кем шел. Да он нормальный парень, этот Кристиан, — и что ты к нему привязался?

— Морду бы ему набить, вот что, — вставая с жесткого кресла, угрюмо буркнул Ханс. Ну не нравился ему этот томный красавчик — и все тут.

Концерт закончился, и публика — кто еще не успел набраться пивком или чем покрепче, повалила в бар, расположенный по фасаду клуба — приземистого, вытянутого в длину здания; нынешний июль выдался дождливым, и концерты проходили внутри, а не на открытой сцене в Черном лесу, как прошлым летом.

У бара, в числе других машин, стоял синий «Сааб» — такси. Водитель Аксель, старый знакомый ребят — длинноусый мужчина лет сорока, неуловимо похожий обликом на древнего викинга, — посигналив, улыбнулся, кивнул. Ханс с Нильсом дружно развели руками — нет, мол, денег — и направились к остановке муниципального транспорта. Ханс-то, в принципе, и пешком мог дойти, жил недалеко, в Снольди-Хольме. Впрочем, надо было сначала заехать к Нильсу, взять у него гитарную примочку, чтобы потом утром рано не вставать, а, проснувшись, сразу воткнуть гитару в усилитель и пилить, пилить, пилить… Бабуля как раз к этому времени на рынок свалит, так что никто мешать не будет.

Уже усаживаясь в автобус — длинный, красно-желтый, украшенный рекламой «Соки и воды Гронма», — Ханс успел заметить, как красавчик Кристиан под руку с какой-то девчонкой свернул на, лесную дорогу. Интере-е-есно… Завистливо хмыкнув, мальчик вдруг заметил, как Кристиан посмотрел прямо на него и тут же поспешно отвернулся. Ходят тут всякие, смотрят… А девчонка ничего — стройненькая темноглазая блондиночка в коротких джинсовых шортиках и клетчатой рубашечке навыпуск. Ханс мог бы поклясться, что под рубашечкой у нее ничего не было.

Таксист Аксель тоже проводил красивую пару ностальгическим вздохом. Эх, скинуть бы лет двадцать. Вот, помнится, в восьмидесятом, на концерте «Уайтснейк»… Нет, в восемьдесят третьем, на «Дэф Леппард»… Впрочем, что уж там говорить. В поисках клиентов Аксель перевел взгляд на бар. Вот тот рыжий парень в куртке с заклепками, похоже, собирается сваливать. А пьян! Ну надо же так набраться. Ха, идет к «тойоте-лендкруизер». И откуда у людей деньги на такие тачки? А ведь сверзится где-нибудь с кручи, не впишется в поворот… к тому же и номера шведские, а в Швеции левостороннее движение. Нет, ну куда только дорожная полиция смотрит? А друзья-подружки? Ах, нет, отговорили все же. Снова всей толпой в бар поперлись — мало выпили, добавить надо. Уж куда там добавить, и так еле на ногах… Аксель разочарованно отвернулся. А эти-то двое — парнишка в белых шортах и девчонка в клетчатой рубашке — все так и стоят за ивой, целуются. Может, надумают в город? Автобус-то уже ушел. Впрочем, не-ет, эти вряд ли поедут. Чего им домой-то, к мамам-папам переться? Ночь-то стоит какая! Да и не ночь, вечер еще — нет и одиннадцати. Сухо, тепло, светло, но светло не так, как днем, а как-то по-другому, лиричнее, что ли. В такую ночку девчонку прижать — милое дело! Аксель улыбнулся, вспоминая молодость. Да, бывали времена… И чего только эта парочка тут маячит, время теряя? Шли бы в лес, так ведь нет, целуются у всех на виду, у бара. А парень — симпатичный, темненький — все поглядывает по сторонам, словно бы поджидает кого-то. Может, и в самом деле ждет?

Промаявшись минут десять (парочка все целовалась), таксист наконец подхватил клиента — кого-то из техников — и, развернувшись, быстро поехал вдоль по лесной дороге. В зеркало было видно, как из бара, пошатываясь, выбрался давешний рыжеволосый парень. Воздухом подышать вышел? Или решился-таки ехать?

— Мне на улицу Юленсгате. — Пассажир отвлек Акселя от мыслей. — Рядом с кирхой, знаете?

Молча кивнув, таксист плавно прибавил скорость.

— Ну вот и последнее такси уехало, — отрываясь от губ Кристиана, прошептала девчонка. — Как теперь в приют доберусь? У нас с этим строго.

— Так ты говорила, тебе восемнадцать, — усмехнулся красавчик.

Девушка озорно улыбнулась.

— Почти.

Кристиан, краем глаза наблюдая, как пытается забраться в припаркованную рядом «тойоту» пьяный рыжий парень в кожаной, с заклепками, куртке, вдруг резко схватил девчонку за руку.

— Бежим?

— Куда, Крис?

— Туда. — Поцеловав девушку в щеку, он кивнул в сторону леса. — Там тропинка к шоссе. Поймаем тачку, как в том фильме — «Автостопом до Бруклина».

— Да он как-то не так назывался.

— Все равно. Ты красивая. Ты очень красивая, Анна.

Девчонка засмеялась.

— Зови меня лучше Энн.

— Так бежим же!

— Бежим!

Взявшись за руки, они побежали по лесной тропке; подул легкий ветерок, и растущие вдоль тропинки деревья — клены, ясени, липы — качали над их головами зелеными плотными кронами. Рыжий парень наконец-то забрался в машину. Рыкнув, завелся двигатель. Оставшиеся в баре друзья, видно, заподозрили неладное, кто-то из них выскочил на улицу, замахал руками… Поздно! Показав приятелям неприличный жест, рыжий выехал на дорогу и, резко увеличив скорость, погнал «тойоту» в сторону Гронма.

— Да, ты самая красивая, Анна, позволь называть тебя так, это так необычно, волнующе. — Целуя девушку в шею, Кристиан ловко расстегивал пуговицы на ее рубашке. Они стояли на высокой, поросшей редкими кривыми соснами круче, слева, в овраге, журчал ручей, справа тянулась дорога.

Завистливый Ханс оказался прав — под рубашкой у девчонки ничего не было. Быстро справившись с пуговицами, Кристиан провел ладонью по животу Анны, поднимаясь выше, потрогал грудь, немного погодя рука его скользнула в шорты…

— Стой. — Тяжело дыша, отодвинулась девушка, — Там, внизу, кажется, едет кто-то.

— Где? — Набрав в легкие воздуха, Кристиан глянул прямо в глаза Энн.

— Там. — Девушка повернулась к дороге, махнув рукой туда, где из-за поворота на скорости вывернул джип.

Что-то изменилось в глазах Кристиана. Из серых они вдруг превратились в черные, обжигающие, дикие. Не говоря ни слова, он быстро подошел к девчонке и что есть силы толкнул ее вниз, в пропасть.

Анна не успела даже вскрикнуть, как хрупкое тело ее было сметено бампером мощной японской машины. Кристиан усмехнулся — от такого удара не остаются в живых. Девчонка мертва — он знал это точно. Знал от того, кто в последнее время все чаще являлся к нему в снах. Эта смерть была нужна Великому демону Тьмы — и он, Кристиан Слайм, принес ему первую жертву. Неплохо получилось. Точный расчет — и больше ничего. Энн, глупая Анна, да кто тебе сказал, что ты так уж красива? Есть девчонки куда красивее, а тут… Круглое деревенское лицо, редкие, крашенные дешевой перекисью волосы, фигурка, правда, ничего, но грудь так себе — маленькая. В общем, обычная девка, каких тысячи даже в том же Гронме. Ничего не стоило заманить ее в Черный лес. Спускаясь вниз, к тропе, Кристиан горделиво повел плечами. Не много нашлось бы девчонок, коих он не сумел бы уговорить. И эта — тоже. Недолго и ломалась. Даже пуговицу на шортиках сама уже заранее расстегнула. Может, прежде чем… стоило б ее… Нет, все правильно. Больно уж момент был удачным. Конечно, можно было б и просто так столкнуть, вряд ли выжила бы, но машина — оно надежней, не зря Кристиан так надеялся на того рыжего пьяницу. И как все гладко прошло! Загляденье! Демон Тьмы может быть доволен. А теперь наступает другая часть плана. Та, что называется алиби. Насвистывая модную песенку, Кристиан вышел из лесу и направился к бару. Уселся у дальнего столика, посидел минут пять — было довольно людно. Потом, состроив наглую мину, подошел к стойке:

— Бренди со льдом и пару пива.

— А вы совершеннолетний, молодой человек? — Бармен подозрительно уставился на юного клиента.

— Почти. — Кристиан улыбнулся и продолжал, стараясь, чтобы голос звучал полупьяно: — Понимаешь, жду свою девчонку. Уже полчаса жду. Ей вдруг приспичило в город, забрать кое-что. Вот и поперлась к шоссе лесом, ловить тачку. Надо было бы ее проводить, да неохота стало. Ну его, через лес тащиться, комары, да и вообще… Так нальете пива?

Бармен оглянулся по сторонам. Вроде все свои, обычный, так сказать, контингент. Но парень-то явно несовершеннолетний. Хотя ему на вид не тринадцать лет, а побольше. Ладно… Еще раз оглянувшись, бармен потянулся к холодильнику…

И в это момент в бар ворвался уже протрезвевший рыжий.

— А, все-таки вернулся, Эд! — Собутыльники приветствовали его одобрительными выкриками. — А мы думали, ты уехал.

Не обращая на них внимания, Эд пробрался к бармену и громко крикнул:

— Врача!

— Да откуда у нас здесь врач, Эд!

— Так вызови! И побыстрее… Быстрее же, ну…

Вид рыжего был страшен: побледневшее осунувшееся лицо с горящими глазами, дикая, всклокоченная шевелюра, белые — абсолютно белые — дрожащие губы.

— Эй, Майк, а ну плесни-ка ему…

Эд выхлестал высокий стакан одним махом. Словно воды выпил.

— Я… — вытерев губы, твердо произнес он. — Я… Я сбил человека. Девчонку. Не понял даже, откуда она взялась. Всегда там ездил и…

— Сбил? Девчонку? Неужели насмерть? Да где же она?

— Там… в машине…

Вмиг протрезвевшие собутыльники музыканта бросились из бара наружу. Кристиан, естественно, с ними.

Девушку осторожно вытащили из машины, положили в баре на сдвинутые стулья. Кристиан даже похолодел: если смотреть справа, Анна лежала словно живая, а вот слева… слева лучше было не смотреть, особенно на голову. Тошненько!

— Пульса нет! — Кто-то из музыкантов потрогал запястье мертвой девчонки и тут же приложил ухо к груди. — И сердце не бьется! Может, сделать массаж?

— Какой, к черту, массаж? Вы на череп взгляните! Вон, мозги через глаз вытекли.

— А я ведь ее знаю! — подойдя поближе, громко воскликнул Кристиан. — Это Анна, девушка из приюта. Она была здесь, на концерте, вместе с нами. Потом припозднилась да пошла к шоссе. Я ее еще хотел проводить… Да вы помните, я ж рассказывал?!

Округлив глаза, Кристиан посмотрел на бармена. Тот кивнул.

— Да, и в самом деле, говорил парень. Вот те на… Съездила в город. Лучше б тут, с тобой в баре, сидела.

— Да, лучше… И зачем я не пошел с ней? — Кристиан медленно сел на пол и обхватил лицо руками.

— Ну, ну, не горюй, пацан. — Бармен погладил его по плечам. — Теперь уж чего уж… На-ка! — Он, взял со стола чей-то стакан с остатками виски. — Глотни, легче станет.

Инспектор Ньерд Плеске — молодой человек лет двадцати трех, ничем не примечательный, белобрысый и светлоглазый парень, каких полным полно в любой европейской стране, — растянулся на софе, подложив под голову руку и, чуть прищурив глаза, наблюдал, как из кухни, грациозно покачивая бедрами, показалась Фрида с подносом, на котором стояли бокалы с вином и лежали несколько долек лимона.

— Вино с лимоном? — расхохотался инспектор. — Однако оригинально.

— Будешь заедаться, сама все съем и выпью! — Озорно улыбнулась девушка. Высокая, с волнистыми темно-русыми волосами, она была старше Ньерда на два года и работала в фирме, занимающейся пассажирскими автоперевозками. Там, на автобусной станции, ее и подцепил инспектор, когда занимался одним запутанным делом. А потом набрался смелости и пригласил в ресторан «Христиания» — лучший ресторан города. А затем… А затем вот уже несколько месяцев они жили вместе, снимая небольшую квартирку на Юленсгате. Район был спокойный, тихий, лишь иногда по ночам проносились на ревущих мотоциклах беспокойные рокеры — дорога к Черному лесу проходила рядом.

— Ну, за то, чтобы… — Подняв бокал, Фрида задумалась, и Ньерд, улучив момент, погладил ее по спине, норовя скинуть повязанный вокруг бедер красный платок с кистями. Кроме означенного платка на девушке больше ничего не было. Молодой человек тоже был обнажен. Пока Фрида думала, Ньерд изловчился и развязал узел платка. Обеими руками обняв любимую за талию, он поцеловал пупок с вставленным в него стразом, постепенно опустился чуть ниже…

В этот момент зазвонил телефон. Не приятно мурлыкающий мелодию «АББЫ» мобильник, а обычный городской телефон, черный, противный, злобный и пронзительно-резкий, как и всегда, когда инспектору Плеске выпадала сомнительная честь дежурить.

— Ммм… — Ньерд хотел было выругаться, да махнул рукой и пошлепал босиком к аппарату. — Инспектор Плеске слу…

— Знаю, что Плеске, — донесся из трубки прокуренный голос комиссара. Ньерд даже вздрогнул, представив себе начальника — плотного, пожилого, с длинными седыми бакенбардами, чем-то похожего на сенбернара. Вот он сидит в кресле, набивает табаком трубку и готовится сообщить молодому коллеге какую-нибудь гадость. Ну а ради чего еще звонить по ночам дежурному инспектору? Поздравить с днем ангела?

— Что-что? — Ньерд прижал трубку к самому уху. — Авария в Черном лесу. В самом лесу?! Ах, на шоссе… Есть жертвы… Все понял, разберусь. Еду.

Смешно подпрыгивая на левой ноге, инспектор поспешно натянул брюки…

Выпив, Кристиан краем глаза наблюдал за трупом. Он вдруг осознал, что сделал что-то не так, вернее, не доделал все так, как надо, как просил демон Тьмы. Он, Кристиан, в глубине души восхищаясь собственной предприимчивостью, совсем забыл о крови. Но когда было ее набирать? Ведь пьяный водитель никуда не умчался, сразу же выскочил на дорогу, привез сбитую девчонку сюда, в бар. Значит — здесь. Только здесь и только сейчас, иначе… Можно, конечно, попытаться и после, в морге, и там наверняка даже будет безопасней, но вот беда — кровь к тому времени обязательно свернется. Поэтому нужно спешить. Вот сейчас улучить момент и…

Кристиан нащупал в кармане куртки шприц. Сперва-то он хотел пошариться в дальнем парке, подобрать что-нибудь, что осталось от наркоманов, говорят, они именно там ошиваются. Выбрал момент ранним утром, делая вид, что выбежал на пробежку, — спортсмен, блин, — надел красные спортивные трусы, желтую майку. Полгорода рядом с ним бежало точно в таких же трусах и майках — «Соки и воды Гронма». Ну, пусть не полгорода, пусть полквартала только — все равно многовато. Кристиан даже сделал вид, что устал, присел на скамеечку… тут же и увидел грязный использованный шприц, бурый, с кривой ржавой иглой. Аж всего передернуло, как только глянул. Брр! Еще не хватало набраться всякой гадости. Кристиан пнул ногой шприц и днем заскочил в аптеку, естественно, не в ту, что напротив дома, в дальнюю. Обаятельно улыбаясь аптекарю, купил целую упаковку шприцев, бинтов, каких-то мазей — типа для дома. У дома, оглянувшись, выкинул все в канаву, оставив один шприц. А нужно было по крайней мере три, Кристиан сперва так и решил: спрятать парочку дома. Потом, хорошенько поразмыслив, передумал. Ну его на фиг, у приемной мамочки бзик на чистоте, сунется в комнату с уборкой, найдет шприцы, потом крику да подозрений не оберешься. Нет уж, лучше потом снова купить, только теперь уже в другой аптеке.

Встав, Кристиан подошел к мертвой, та так и лежала полуголая, в одних коротких расстегнутых шортах, рубашка, видно, осталась там, на дороге.

— Надо бы хоть прикрыть чем-нибудь? — Он оглянулся на бармена, тот кивнул, нагнулся за стойкой. В баре уже было малолюдно — кто поспешно уехал, кто просто вышел на улицу. Бармен подал наконец кусок черного полиэтилена. Кристиан поблагодарил, накрыл труп с головою, незаметно достал шприц и быстро воткнул иглу в коченеющее тело, хорошо хоть вены у покойной были крупные, синие. Попал с первого раза, физически ощутил, как тюбик шприца наливается кровью. Вытащив, сунул в карман. Теперь можно уходить. Так… Постоять немного у трупа. Выдавить слезу. Попрощаться с барменом. Да, не забыть оставить собственный адрес, для полиции. Все равно ведь будут искать свидетелей, так вот им. Он что? Он, Кристиан Слайм, вполне добропорядочный юноша из хорошей семьи, это подтвердит всякий. В первый раз выехал на концерт в Черный лес, и — на тебе, такое… Больше ни в жизнь.

Выйдя из бара, Кристиан немного поговорил с музыкантами — «да черт ее знает, что за девчонка, я ее толком и не знал, здесь перед концертом познакомились, и вот, надо же!» — потом зашел за деревья и пошагал по тропинке, только не к шоссе, а в обратную сторону, в самую чащу. Знал, где-то там должен быть старый дуб. Знал — хотя никогда раньше в Черном лесу не был. И дуб отыскал быстро, несмотря на сгустившуюся темноту, несмотря на колючие разлапистые ели, угрюмо чернеющие во мраке ночи. Найдя дуб, остановился, погладил…

— О, Кром Кройх! — сами собой произнесли губы, и вытолкнутая из шприца кровь — жертвенная кровь! — оросила шершавую кору дуба.

Теперь демон будет доволен. Пока доволен. Ему ведь нужны три жертвы. Первая уже есть, осталось еще две, и тогда… Что тогда — Кристиан представлял плохо, просто знал — нужно искать жертвы. И начал искать…

Коммуна «детей цветов» — хиппи — располагалась за Черным лесом, в противоположной стороне от Снольди-Хольма. Приземистый бревенчатый дом, довольно просторный, стилизованный под «длинный дом» древних жителей Скандинавии, широкое крыльцо из тесаных бревен, забор, сарай, две вытащенные во двор колонки, мощные, ватт по двести. Из колонок играл «Дорз» вперемешку с Дженис Джоплин:

— О, мерседи-ис бе-е-енц…

В голубом небе весело сияло, припекало солнце. На крыльце, попыхивая папиросками, лениво развалились два парня в джинсах, по пояс голые. Один бородатый, лет тридцати, — Джон, другой, Дикки, совсем еще юноша, из вновь прибывших.

— «Перл» — хороший альбом, — слушая Джоплин, одобрительно отозвался Дик.

— Только «Мерседес Бенц» не из «Перла», — снисходительно бросил бородач Джон.

— То есть как это не из «Перла»? Из «Перла».

— Нет, не из «Перла».

На крыльцо вышла рыжеволосая девушка в желтом бикини.

— Чем спорить, сходили бы в лес, за черникой.

— Да ну ее, эту чернику, сама-то небось не идешь.

— Да одеваться лень, — присаживаясь меж парней, честно призналась девушка. — А в лесу комары.

— Комары, — усмехнувшись, поддакнул Джон. — Это уж точно. Эх, пивка бы! Ну, где там запропастились Магн с Линдой? Давно они ушли-то, а, Мерилин?

— С утра. Вы с Диком еще дрыхли. Сказали, к вечеру будут.

— Ох, к вечеру. — Джон страдальчески сдвинул брови. — Так и от жажды засохнуть недолго.

— Там, в доме, кажется, виски еще оставалось.

— А что, не все вчера выпили?

Несколько оживившийся бородач поднялся и исчез в доме.

— Хорошенько там поищи! — напутствовала его девушка. Загорелая, рыжеволосая, стройная, она не была писаной красавицей, ее фотографию никогда не поместили бы на обложку гламурного журнала, и все же смотрелась вполне недурно, пусть некоторые считали, что у нее лицо грубовато. Под «некоторыми» Мерилин имела в виду Джона, который вчера сначала предпочел ей Линду, а потом — виски. Вот теперь-то Мерилин пыталась наверстать упущенное, только уже не с Джоном. Пей и дальше, Борода, чай, тут и помоложе тебя люди найдутся. В конце концов, уж слишком робок этот новенький, Дик. Пора, пора приобщаться к коммуне. А вообще-то, он парень ничего, симпатичный — светловолосый, глаза серые, подбородок такой… э-э-э… выпяченный? Нет, мужественный. Да-да, именно то слово!

— Дикки. — Мерилин уселась позади молодого хиппи, положив руки ему на плечи. — Прогуляемся за черникой, а?

— Ты ж сказала — не пойдешь. — Дик попытался встать.

— С тобой — пойду! — Со смехом соскочив с крыльца, девушка подбежала к распахнутому окну, дождалась, когда динамики смолкнут. — Джон, брось, пожалуйста, рубашку и джинсы. Да, еще кеды и пластиковое ведро.

Все вышеперечисленное вылетело в окно одно за другим. Ловко поймав рубашку и джинсы, Мерилин уклонилась от ведра.

— Идем! Сейчас вот только переоденусь.

Без всякого стеснения она скинула купальник, крутнулась обнаженной перед растерявшимся Диком и принялась не спеша натягивать джинсы. Потом, погладив тугую грудь, накинула на загорелые плечи рубашку, завязав ее крупным узлом на животе:

— Ну что, Дикки, готов?

На крыльце появился Джон с початой бутылкой виски.

— Смотри-ка, и в самом деле осталось! Глотни, Дик.

Дик послушно протянул руку. Глотнул. Худой кадык заходил по тонкой шее. Бородач оглянулся на девушку.

— Что, Мерилин, собралась уже? Ну, иди, прогуляйся. А мы с Диком тут посидим, попьем. Верно, Дикки?

Дик, вот дурень, согласно кивнул. Ну надо же, идиот — предпочел девушке бутылку поганого виски! А может, он гей? Хм… может быть, может быть. Ладно, вечерком проверим с девчонками.

Приняв такое решение, Мерилин повеселела, показала обоим парням язык, подхватила ведро и бодро зашагала к лесу. Вслед ей неслись могучие аккорды первого альбома «Лед Зеппелин»

Вообще-то Мерилин обиделась. Ну ладно Джон, сиволапый, но этот молодой, Дик… Да ну их, козлов, к лешему, вот взять сейчас в лесу да повстречать настоящего парня, мускулистого и сексуального, как ковбой Мальборо. А потом смачно, с этакими подначками и смехом, рассказать об этом вечером, когда соберутся все. Можно себе представить, какой бледный вид будет у Дикки с Джоном!

Дойдя до лесной опушки, девушка остановилась. За кустами жимолости тропинка раздваивалась. Слева были болото и лес — там и росла черника, справа — ручей, озерцо, песочек, а неподалеку — шоссе. Черники там точно не было, зато вполне можно было с кем-нибудь познакомиться, а потому Мерилин, не долго думая, свернула направо, даже не заметив, что из дальних кустов внимательно наблюдают за ней чьи-то серые злые глаза… Впрочем, нет, не серые. На миг они стали черными. Кусты затрещали…

Немного задержавшись у малинника, Мерилин вышла к оврагу и остолбенела. Прямо перед ней, повернувшись спиной, стоял абсолютно голый парень и развешивал на гибких ветках ольхи мокрую одежду, вернее — пытался развесить. Вымокшая одежка — и где его угораздило в ясный день? — соскальзывала и падала под ноги парню. Девушка с усмешкой поставила ведро.

— Эй, помочь чем-нибудь?

— Ой! — Парень обернулся, смешной, растрепанный, тощий. Нет, даже не парень, юноша, подросток. Но красив, красив. Эх, был бы годков на пять постарше! Впрочем, и так хоть куда. Мерилин бесстыдно оглядела засмущавшегося парня, быстро обмотавшего вокруг пояса мокрую рубаху.

— И как же тебя угораздило-то?

— Да, понимаешь, ехал на велосипеде краем оврага и вдруг…

— Свалился в овраг? — Мерилин едва сдержала смех — Ну, не ты первый, не ты последний. Тут раззяв каждое лето хватает. Извини, что я так…

— Ничего. — Парнишка улыбнулся. А ведь и вправду красавчик. — Можно вас попросить кое о чем?

— Проси, за спрос денег не берут. Тебя как зовут-то?

— Крис.

— Красивое имя. Крис Кристоферсон, Крис Норман, Крис Ри, Крис Айзек, Крис де Бург… Много всяких Крисов. Я — Мерилин.

— Монро? — Юноша наконец улыбнулся.

— Можешь и так называть. — Мерилин потянулась, как кошка, втянула живот так, чтобы джинсы съехали вниз, насколько возможно, чтобы было ясно видно — никакого белья под ними нет. Парень, похоже, это отметил.

— Чернику вчера собирала, — призналась девушка. — Спина болит, думала, утром не разогнусь. Кто бы массаж сделал? — Она призывно облизала губы. Ну, уж если и этот сигнал непонятен, то что вообще сегодня случилось с мужским полом?

Нет, слава святому Патрику, сигнал поняли.

— Давай я сделаю, — тут же предложил Крис. — Ложись во-он сюда, на край оврага.

— Сюда? — Мерилин недоверчиво взглянула на глинистую почву. — Я думала, мы пойдем в лес, на лужайку, там такая мягкая травка…

— И полно комаров и мух. — Юноша усмехнулся. — Да ложись, тут чисто… Можешь подстелить свою же рубашку. Раздевайся, я отвернусь.

«Мог бы и не отворачиваться», — снимая рубашку, подумала Мерилин. Хотела скинуть и джинсы, да решила, что так будет уж слишком навязчиво. Ладно, пусть он сам помучается, порасстегивает застежки, глядишь, быстрей созреет.

— Ну, что же ты?

Ага… Мерилин наконец-то почувствовала, как руки Криса начали торопливо — слишком торопливо! — гладить ее спину, поясницу, шею… Ага, вот уже подобрались к животу, прошлись по груди… залезли в джинсы… Ну, что ж он медлит?

Мерилин застонала:

— Снимай, снимай же…

— Сейчас, сейчас… — тихо прошептал Кристиан. Поднявшись, он осмотрелся, проворно юркнул в кусты и вытащил оттуда увесистый булыжник. Вот прямо сюда, под эти рыжие волосы… А не смягчат ли они удар? Нет, не должны, удар будет силен. А потом тело в овраг — сама упала, случаи бывали. Не забыть только про кровь… А может, может, сначала ее… Нет, слишком опасно! Могут появиться люди. Ну, а пока, раз нет никого… Самое время. Кристиан поднял над головою камень.

— О великий Кром Кройх!

Вечер выдался такой же, как и день, светлый и тихий. Заходящее солнце золотило вершины гор, покрытые синим еловым лесом, отражалось в стеклах домов, яркими лучиками блестело на шпиле старинной кирхи. В парках, на улицах, во дворах играли дети, молниями проносились на велосипедах подростки, у пруда туристы кормили булками уток. И над всем этим нависали синие воды фьорда — Радужного залива, как его прозвали в глубокой древности. Хороший был вечер, спокойный. Только вот инспектор Ньерд Плеске не знал покоя, не было к тому оснований. Скорее наоборот. Хотя, казалось бы… Первый труп — а сейчас вот-вот и второй — он давно уже списал в дело, комиссар подтвердил, не глядя и не особо вникая. Да и чего там вникать-то? В первом случае — дорожная авария, во втором — типичный несчастный случай. Нечего по краю оврага прогуливаться, эвон, овражище-то, на дне хоть трехэтажный дом ставь — до краев не достанет. Давно уже говорили муниципалитету про ограждения, так ведь пока ленивый гном не свистнет… Только теперь обещали поставить. Это после третьего случая за четыре последних года. Сейчас вот подшить в дело заключение патологоанатома, и все — можно смело списывать. Правда, что-то невесело было инспектору, словно бы пропустил он что-то важное, что-то такое, без чего оба случая нельзя считать до конца расследованными. Возникало, возникало у инспектора такое чувство, как вот его только назвать. Интуиция, что ли? Одно не давало покоя: у первого (дорожного) трупа обнаружен след укола в вену. Странный, очень странный след. И похоже, сделан уже после смерти. Ньерд сразу после аварии опросил очевидцев… вернее, каких там очевидцев? Само-то ДТП никто и не видел, так, просто запомнили на концерте погибшую девчонку. Жаль ее, в приюте говорят, неплохая была, добрая и веселая. И на наркоманку совсем не похожа. Но ведь укол, укол… И — точно ли после смерти? Нелепость какая-то.

Попив кислый кофе — а может, он просто казался кислым? — в открытом кафе на Меллергате, рядом со зданием Королевского общества милосердия, Плеске расплатился с официантом и, сев в служебный «вольво», поехал к моргу. Словно предчувствовал что-то. И ведь в самом деле, накаркал! Патологоанатом прямо-таки ошарашил:

— Девочку-то сначала хорошенько приложили по голове тяжелым предметом — отчего и наступила смерть, — а уж потом сбросили вниз, в овражек.

Вот те раз! Хорошенькие дела. Прощай, уик-энд. А они-то с Фридой думали 29 июля — на день святого Олава — съездить в «Деревню викингов», поразвлечься, прикупить сувениров. Теперь уж поедешь, как же! Хорошо б еще своими силами с трупом разобраться, а то понаедут тут всякие из Тронхейма, да, не дай-то боже, из Осло, мешать ценными указаниями. Да, лучше б уж, конечно, без них…

— Да, лучше б уж, конечно, без них, — точно такими же словами и сказал обо всем комиссар, собравший всех инспекторов в здании комиссариата. — Пошуршите-ка, ребятки, по местным жителям там. Недалеко от оврага коммуна есть… этих… как их? Нудистов.

— Не нудистов, господин комиссар, а хиппи!

— Вечно ты все знаешь, Ньерд, — Комиссар желчно усмехнулся, тряхнул бакенбардами и оттого стал еще больше похожим на старого сенбернара. — Вот и съезди к этим, ну… хиппи, поговори.

На заваленном бумагами столе комиссара зазвонил телефон. Старинный, из черного эбонита, сработанный еще в пятидесятые, давно пора было его выкинуть или сдать в какой-нибудь музей, а вот комиссар берег, видно, как память.

— Остальные — в Черный лес, в клуб… — продолжал распоряжаться начальник. — Да и в Снольди-Хольм прокатитесь.

Телефон все звонил, не умолкая, и комиссар наконец поднял трубку.

— Что? Укол? Какой еще укол? Ну, вот. — Он недобро обвел взглядом притихших инспекторов. — Вдобавок ко всему у нашей овражницы еще и укол в вену. Почти тот же случай, что и с девочкой, попавшей в ДТП у Черного леса. Намотали на ус? Ну, тогда что сидите?

Вот же день! Ньерд Плеске не выдержал, сплюнул. А ведь как хорошо начинался — дело списал, о поездке договорился, красота… Что ж, человек, как говорится, лишь только предполагает.

Ханс увидел его издали, у аптеки. Красавчик — так он называл Кристиана — быстро шел по другой стороне улицы и то и дело оглядывался, словно опасался встретить знакомых. Ну да, точно оглядывался. Потом подошел к зеркальной витрине супермаркета — осмотрел всех, кто шел следом. Ханс такой прием знал — видел в каком-то шпионском фильме. Потому и не стал идти следом, хоть и любопытно было. Поступил проще — проехал остановку трамваем (тот как раз вовремя подошел) да и зашел в аптеку. Здание было модерновым, с прозрачными стенами, металлическими лестницами с блестящими никелированными поручнями и небольшим кафе на третьем этаже, под самой крышей. Там-то Ханс и затаился — видна была вся улица: трамваи, стайка девчонок на роликах, а вот и он, голубчик. Красавчик остановился у самой аптеки, снова осмотрелся и, наконец, зашел внутрь. Ханс ужом скользнул в зал, пристроился у игровых автоматов. Заметит, нет? Нет, не заметил. Видно, Красавчик опасался взрослых, на ребят внимания не обращал, в том числе и на Ханса. А тот и не выделялся особо. Ну, может, волосы чуть подлинней, а так — та же белая футболка да синие холщовые шорты, ничего особенного. Черные маечки с «Сатириконом» и «Чилдрен оф Бодом» бабуля недавно постирала, да и жарковато сейчас было бы в черных. Однако что же делает Красавчик в аптеке? Презервативы покупает? Так их и в других местах полно. Да и к чему тогда такие предосторожности? И главное, аптека-то далеко от его дома — где Красавчик жил, Ханс знал. Интересно… Скосив глаза, Ханс наблюдал, как Красавчик расплачивается у кассы. Ха, а купил-то! Матерь Божья, никак шприцы? И в самом деле, шприцы, вот оно как! Так, значит… значит, наркоман наш Красавчик? Однако… Надо будет тайком от Нильса предупредить Дагне, чтоб не водилась с этим Кристианом, чего доброго, еще и ее на иглу подсадит, наркоманы — они такие. Дождавшись, когда фигура Красавчика — в том же самом прикиде, что и на концерте, и как ему не жарко в куртке? — скроется за дверью, Ханс опрометью бросился следом.

Выйдя из аптеки, Красавчик, уже не оглядываясь, быстро пошел к автобусной остановке. Позвонил кому-то по мобильному, дождался автобуса, сел. Ханс юркнул в салон в последний момент. Проехали почти до Юленсгате, вышли. Сначала Красавчик, Ханс — следом. Пройдя парком мимо пруда с утками, преследуемый, не замечая слежки — а зачем ему замечать? все, что нужно, он уже купил, — преспокойно уселся на скамейку, положив ногу на ногу. Так и сидел, словно бы ждал кого-то. И ведь дождался! Притаившийся за беседкой Ханс едва не вскрикнул — прямо навстречу Красавчику шла — нет, даже бежала! — Дагне. Предательница! Мало ей было всяких злоключений. И стоило Нильсу уехать ненадолго в Тронхейм… Вот они, женщины, имя им — непостоянство! А ведь именно Дагне и нужно было предупредить о том, что красавчик Кристиан — наркоман. Наркоман, наркоман, иначе зачем же ему шприцы? Ханс твердо решил следить теперь за обоими и, если будет нужда, вмешаться. Все ж таки Дагне — девушка лучшего друга. И вот, уселась преспокойно на скамейку рядом с наркоманом Красавичком, болтает о чем-то, смеется. Красавчик махнул рукой куда-то в сторону Снольди-Хольма. Зовет за город? Хм… Знаем, что за всем этим следует, не маленькие.

— Ты все же молодец, Кристиан, что выцарапал меня из дому… Такой день! Не хочется думать ни о чем, верно?

— Конечно. — Красавчик кивнул. — Знаешь что, Даг? Давай поедем за город, в лес, на луга. Там сейчас так красиво. Возьмем фотоаппарат, если хочешь — камеру.

— Фотоаппарат? — улыбаясь, переспросила Дагне. Фотографироваться она обожала, особенно на природе. Вот, правда, лучше все же было бы поехать с Нильсом, ведь именно с ним она дружила, но Нильс, как назло, подался в Тронхейм на целых три дня, правда, звонил на мобильник по нескольку раз на дню. Еще двое суток его ждать, целая вечность.

— Да, фотоаппарат, — улыбнулся Кристиан. — Там, в Черном лесу, кстати, должны быть наши ребята — Эйнар, Фрайде, Бергман. Они давно собирались.

— Чего ж нам не сказали?

— Да они говорили, просто я тебя не видел.

— Так позвонил бы…

— Да неудобно было беспокоить.

«А он довольно мил», — решила девушка. Впрочем, она всегда это знала, и, чего греха таить, если бы не дружба с Нильсом… А в конце концов, что в этом такого, поехать с Кристианом за город? Не сидеть же дома в каникулы? Нет, надо все-таки съездить, тем более что и ребята уже где-то там ждут.

— Ладно. — Дагне махнула рукой. — Поехали!

Кристиан просиял, тщательно пряча злую усмешку.

— Только я бы зашла домой, переоделась, — задумчиво произнесла девушка.

— Переодеться? — удивленно вскинул глаза Крис. — Зачем? Тебе так идет эта блузка!

Польщенная Дагне улыбнулась. Еще бы — блузку она выбирала долго, перемерила черт знает сколько, а Нильс даже и не взглянул, пока не напомнила. И в самом деле, красивая блузка — ярко-желтая, полупрозрачная, с цветами, и желтый бюстгальтер — тоже не из простых, и черная короткая юбка. А Кристиан… он такой славный, красивый… Может, изменить Нильсу, чем черт не шутит? В конце концов, они ведь просто встречаются, и все. Ладно, там будет видно.

Они поймали такси — синий «сааб» — радостно смеясь, плюхнулись на заднее сиденье. Помчались с ветерком, так, что приятно заныло под ложечкой. Обнимая девушку, Кристиан улыбался. Сегодня он не хотел торопиться, Дагне ему давно нравилась. И вот теперь… Следовало выбрать место поглуше. Овраг в Черном лесу не подходил, может — луга за лесом? Вообще-то, там полно парочек… Но пусть, оттуда недалеко и до болота, а там и до дальних лесов, до пустошей, вот уж где точно никого нет. Кристиан уже улыбался во весь рот. Дагне… Дагне! Последняя, третья жертва. Что будет потом, Кристиан не знал, но догадывался, что обретет немалые выгоды. Не зря же он всю жизнь — да, теперь он верил, что всю жизнь, — искал демона. Еще в раннем детстве, обиженный приемными родителями, уже довольно пожилыми людьми, строгими пуританами, он, стоя в углу, про себя поклялся отомстить. Не только им — всем. За то, что живут открыто и весело, за то, что могут позволить себе иметь друзей. Он, вот, Кристиан, друзей не имел. Не хотел, да и не находились люди, готовые восхищаться им, единственным и неповторимым. Несмотря на всю свою пресловутую красоту, Кристиан был одинок и сознательно культивировал свое одиночество, отделяя себя от других. Он не все, он — иной, он — лучший. Самый лучший. И всем еще покажет… И вот тогда-то в сердце Кристиана поселился демон. Крис почувствовал это внезапно, когда ночью любовался собственным отражением в зеркале. Вдруг что-то словно кольнуло в мозгу, и Кристиан посмотрел на себя другим, злобным и жутко похотливым взглядом. И взгляд этот с тех пор не исчезал. Не взгляд — демон, полностью подчинивший себе Кристиана. Именно он, демон, научил скромного юношу обращению с женщинами. Кристиану понравилось изображать из себя господина, и он всем сердцем открылся посланнику Тьмы, обещая помочь ему. Хотя тому и не требовалось согласие. Он был внутри Кристиана, он был в его мозгу, в его сердце. Он был Кристианом и одновременно демоном. И не было понятно, где демон, а где Кристиан. Впрочем, Кристиан и не стремился понять, его все устраивало — ведь демон давал ощущение превосходства над всеми, власти… Нет, пока только над девушками. Но после третьей жертвы… Выйдя из такси, Дагне и Кристиан, взявшись за руки, зашагали прямо по лугу, прямо по густой зеленой траве, тут и там сверкающей яркими солнышками ромашек.

Обозленный Ханс плюнул на землю. На такси у него точно не было денег. Ехать на автобусе? Но куда? Наверное, в Черный лес. Ну да… А если они вовсе не туда поехали? А что если подождать, когда вернется таксист Аксель? Синий «сааб» — ведь это его машина. Хороший дядька, вот и спросить у него, где та парочка вылезла. Так он же еще и бесплатно подвезти может, если хорошо попросить. Только вот вернется ли сюда Аксель? Может, так и будет возить клиентов до вечера? Ханс снова сплюнул.

— Что расплевались, молодой человек?

Вздрогнув, Ханс обернулся и тут же заулыбался, шутливо приложив руку к голове.

— Мое почтеньице, господин инспектор!

— Если на то пошло — старший инспектор, — засмеялся Ньерд.

— О, как я за вас рад! Буду всегда гордиться… Кстати, чего это вы в аптеку направились? Заболели, не дай бог?

— Да нет, — отмахнулся инспектор. — Я-то здоров. Просто дела…

— Опять какие-то тайны, — заворчал Ханс. — Лучше бы наркоманов ловили, а то некоторые все шприцы в аптеках скупили.

— Что?! — Услыхав про шприцы, инспектор насторожился. — А ну-ка подробней.

— Ты зря прячешь свое тело, оно у тебя довольно красивое. — Настраивал фотоаппарат Кристиан, ловя в жидкокристаллический экран улыбающуюся Дагне. — Ну, расстегни блузку… так… Теперь подними руки над головой. Выгнись… Отлично! Посмотри, какой кадр! Вот только юбка… как-то она не смотрится… Снимешь?

— Легко! — Дагне со смехом сбросила и юбку, и блузку.

— Молодец! — одобрительно кивнул Крис. — А теперь — фото в стиле «Плейбой»! Ну? Ну же!

Дагне чувствовала, что у нее «сносит крышу», но ничего не могла с собою поделать. На нее нашло, навалилось вдруг состояние какой-то необъяснимой легкости, и казалось, за спиною вдруг выросли крылья. Ах, какой он славный, этот Кристиан. Жалко, он раньше не приглашал ее за город.

— Фото для «Плейбоя»? — Пожав плечами, улыбнулась девушка. — Пожалуйста!

Медленным движением она спустила с плеча тонкую бретельку бюстгальтера, затем, заведя руки за спину, расстегнула застежку…

— Здорово! — Щелкнул аппаратом Крис. — У тебя восхитительная грудь. А теперь повернись спиной к солнцу, вот так… вытянись…

Он подошел к ней вплотную.

— Я хочу тебя, Дагне, — прошептал Крис, обнимая девчонку за талию.

Дагне обернулась.

— Так пойдем же, ляжем на траву!

— Нет… лучше нагнись… Так…

Они могли бы и не успеть. Но успели. Девушка, к счастью, была еще жива. Кристиан с ножом в руке и страшным пылающим взглядом стоял над ней, намереваясь вспороть живот, прежде чем бросить в глубокое горное озеро. И бросил бы, если б не вовремя появившийся инспектор.

— Медленно положи нож, — Ньерд выдернул из внутренней кобуры пистолет, — и отойди от девчонки.

— Отойти? — Крис жутко расхохотался. — Пожалуйста. — Он пожал плечами. — Вы все равно не дали мне взять ее кровь… Ничего. Я знаю выход.

Стоявшие поодаль таксист Аксель и Ханс с удивлением прислушивались к странным словам. А красавчик Кристиан повернулся, подошел ближе к озеру и с криком «О великий Кром Кройх!» воткнул острое лезвие в свое сердце…

Магн, красавица Магн, сумасшедшая Магн, жрица Магн дуль Бресал проснулась в гостинице Тронхейма и долго сидела, глядя прямо перед собой округлившимися от ужаса глазами.

— Он вернулся, — прошептала она, вставая с постели, — Он был здесь и ушел, чтобы творить зло. И еще… Он убил Мерилин.

За окном, в черном ночном небе, с противным зловещим карканьем пронеслась воронья стая.

Он вернулся. Он пришел творить зло.

Глава 2. ЧЕРНОБОГ. Март 868 г. Земли радимичей (междуречье Днепра и Десны)

Мир полон таинственных сил, и мы — беспомощные существа, окруженные непостижимыми и неумолимыми силами.

Карлос Кастанеда. «Дверь в иные миры»

В овине на старой соломе, лежа лицом вниз и вытянув руки, плакала навзрыд юная красавица Радослава. Плечи девушки тряслись, распущенные, так и не заплетенные с утра в косу, волосы густого нежно-каштанового цвета растеклись по плечам, как у совсем уж бесстыдной девки. Солома намокла от слез, рубаха из тонкого холста с вышивкой задралась почти до самых бедер, обнажив стройные ноги. За овином, на улице, бушевал ветер, гнул к земле березы и тонкие ивы, шевелил лапы сумрачных елей, сбрасывавших накопившийся за зиму снег. Было тепло, как может быть тепло в начале марта, в начале нового года, сулящего новые радости и новые горести. Впрочем, Радославе теперь, похоже, не дождаться было ни того ни другого. Земная жизнь ее должна была закончиться сегодняшней ночью в священной дубраве, в святилище древних богов — покровителей рода. Каждый год приносили радимичи жертвы, а в последнее время — все чаще и чаще. И вроде нельзя было сказать, что жизнь их становилась трудней и невыносимей, нет, обычно жили — трудно, голодно, а иногда и радостно, не все же горе, бывает, и счастье нахлынет. Вот таким вот счастьем оказалась для Радославы нежданная встреча с Ардагастом, парнем из соседнего рода, что жил по реке Сож. Ардагаст увидел ее на лугу, когда сжинали жито да вязали снопы. Увидал и, как позднее признался сам, почувствовал, как захолонуло сердце. А уже осенью, на празднике урожая и милости богов, будучи гостем, закружил девушку в хороводе, а потом, схватив за руку, потащил в рощу и стал целовать — жарко-жарко! Радослава поначалу поупиралась — для виду только, чтоб не подумали про нее невесть что, — а потом и сама обняла Ардагаста — уж больно люб он ей стал. Высокий, красивый, кудри льняные до плеч, а глаза — синие-синие. У самой-то Радославы глаза светлые, голубые, на щеках ямочки, а каштановая коса — толстая, лентами алыми перевитая. В конце праздника Ардагаст подарил девчонке подвески да височные кольца, красивые, блестящие, с семью лепестками, обещал через год заслать сватов. Через год… Видно, не будет ничего через год, ничего не будет для Радославы на этом свете, только на том, ибо жрец Чернобог задумал отправить ее посланницей в царство мертвых, чтоб выпросила удачу для всего рода. Когда так решил волхв — а тому уж скоро месяц будет, — повадились в хижину Радославы бабки-волхвицы, похожие на черных галдящих ворон. Ходили да все приговаривали: «Великая честь тебе, Радослава, будешь невестою Рода».

Невестою Рода… Надо оно ей? Вот если б невестою Ардагаста. Хотя, конечно, почетно, спору нет, однако ж то и дело сжималось девичье сердце. Сам волхв Чернобог — коренастый, сильный, с руками, словно медвежьи лапы, и черной бородищей до пояса — несколько раз наведывался в хижину вдовы Хотобуды — приемной матери Радославы и младшего ее братца Твора, Творимира, если по-длинному. Зыркал вокруг темными, с жутью, глазами, чем-то похожими на глаза дикого лесного зверя, да рассказывал завлекательные байки про лучший и счастливый мир. Приносил с собой бражку, поил, поглаживал между делом девушку по спине. Нехорошо поглаживал, охально. Но сдерживался, видно, опасался тронуть самим же выбранную посланницу. А ведь тогда, зимою… Помнится, праздновали солнцеворот, катались с ледяной горки, так и Чернобог не удержался, подхватил Радославу — да вместе с нею в сугроб. Весело было, Радослава смеялась, и братец ее младшенький, Твор, хохотал так, что икать начал. Вот тогда и позвал ее Чернобог на свое дворище, пошли, мол, водицы дам, братца напоишь. Радослава и пошла, дура… Едва в дом вошли, навалился на нее волхв, стащил волчьего меха кожух, рубаху на груди разорвал… Кивнул в сторону широкой лавки — ложись, мол, возьму тебя пятой женою. Глаза — волчьи и страшные — так и пылали похотью. Испугалась тогда Радослава, а пуще того — противно стало, да к тому ж вспомнила Ардагаста, возьмет ли он ее порченую? Вспыхнули яростью глаза девичьи голубые, не долго думая, схватила со стола деревянный корец да ка-ак треснула по башке Чернобога — и бежать, пока не опомнился. Тут как раз и жены жреца подоспели. Чего уж там они делали, неизвестно, а только потом и не смотрел больше волхв на Радославу, отворачивался да плевался. А когда стали выбирать невесту богов, тут же и предложил на это место гордую девушку. Теперь вот при встречах улыбался. Да все улыбались, кланялись, а многие девчонки даже завидовали, еще бы — невеста Рода! Кто знает, может, оно и хорошо на том свете будет? Задумчивой стала Радослава, смурною. То смеялась без причины, то, вспоминая Ардагаста, плакала, как вот сейчас, в овине.

Вытерев наконец слезы, девушка уселась на старой соломе. Показалось, будто снаружи крадется кто-то. Неужто волхв? Или еще какой охальник? Радослава шмыгнула в угол, схватила попавшиеся под руку грабли да и пустила их в ход, как только появилась в дверях ловкая черная тень. Ручница у грабель — раз, и напополам. А незваный пришелец повалился наземь и возопил обиженно:

— Что ж ты дерешься-то, сестрица?

— Ой, — ахнула Радослава. — Это никак ты, Творе?

Девушка обняла брата, погладила по голове, утешила:

— Ну, да мыслю, не так и сильно попало!

— Ага, не сильно, — разнылся Твор. — Аж искры из глаз полетели. Теперь уж точно шишка будет.

Радослава сняла височное кольцо с семью лепестками.

— На, приложи. Холодное. Ты почто сюда приперся-то?

— Чернобог заявился. Зови, говорит, сестру. Пора.

— Чего — пора? — встрепенулась девчонка. — А что, уже утро?

— Утро, утро, — со вздохом кивнул юноша, нет, не юноша, отрок — двенадцать недавно исполнилось. — Вона, восход-то тучи багрянцем залил, а тебе тут, в овине, не видно.

— Значит, и вправду пора. — Радослава шмыгнула носом. — Может, оно и вправду хорошо — быть невестой Рода?

— Да как же не хорошо! — звонко воскликнул Твор. — Все говорят — почет великий. Умереть за счастье рода — есть ли что лучше? Ты уж, Радушка, не забывай про меня там, помогай, ежели что, ладно?

— Да уж не забуду. — Девушка погладила братца по волосам густым, каштановым, мягким. Попросила: — Ты тоже меня не забывай, шли молитвы. Да хорошенько все обсказывай: как в селении дела, да как друзья-подружки живут-поживают.

— Обскажу, не беспокойся, — прижавшись к сестре, важно заверил Творимир. Он и в самом деле был горд — надо же, родная сестрица станет сегодня невестой Рода. На всю жизнь заступа! Все ребята, узнав, обзавидовались. Только вот матушка Хотобуда смурная ходила. Интересно, чего ж не рада?

— Ну, ладно, хватит лежать, — улыбнулась Радослава. — Пошли, ждут ведь волхвы. — Выходя из овина, призналась: — И все равно страшно!

— Ничего, что страшно. — Твор сжал ей руку. — Зато почет. Ты и сама станешь как будто богиня. Уж не забывай нас.

— Да ну тебя, — рассердилась вдруг девушка. — «Не забывай», «не забывай» — тошно слушать. Уж не забуду, сказала!

— Передавай там поклон всем нашим, — неожиданно улыбнулся Твор. — Их там много. И все — за последнее время.

Радослава задумалась. И в самом деле, молодых девчонок и отроков из их рода на том свете много, за одну только осень невестами Рода стало десять девчонок, и еще шесть парней, совсем еще мальчиков, — женихами Рожаницы. Раньше такого не было, раз в год, ну, от силы два приносили волхвы человеческие жертвы, а сейчас… с осени… ну да, с осени… кровавые жертвы приносятся все чаще и чаще. И главный волхв Чернобог стал каким-то не таким — раньше был просто охальником, а теперь озлобился и все больше походил на дикого зверя. Один взгляд чего стоил — черный, пылающий, пронизывающий. Не было раньше у Чернобога такого взгляда. Раньше-то его хоть и на людях уважали, да пересмеивались за спиною, а теперь этого нет — боятся.

Волхвы ждали девушку у хижины Хотобуды: Чернобог с кривым посохом да два его помощничка-приблуды — похожий на старый пень Колимог и толстый, как расползшаяся квашня, Кувор. Оба, говорят, из самого Киева. Еще были три старухи-волхвицы — Чернозема, Хватида да Доможира, — правда, они у хижины не толклись, видно, ждали во дворе Чернобога.

Завидев Радославу, все трое жрецов разом поклонились, низко-низко, до самой земли. Густая и длинная борода главного волхва словно бы подметала слежавшийся ноздреватый снег, черный от вылетавших в волоковые оконца хижин копоти и дыма.

— Почет да здравие тебе, невестушка! — хором проговорили жрецы, а Чернобог глянул недобро, с ухмылкою.

— Пошли.

Радослава махнула рукой.

— Погодите, сейчас хоть приоденусь.

— Не надо, — покачал головой Чернобог. — Уже приготовлено все. Идем!

Девушка вдруг ощутила, как подкатывает к самому горлу горький противный комок, холодный-холодный, такой, как бывает от недавней обиды, горя или от нахлынувших вдруг нехороших предчувствий.

— Ну, коли пора, так идем, — справившись с собой, севшим голосом произнесла Радослава.

Жрецы еще раз поклонились. Первым, постукивая по снегу посохом с привязанными к нему колокольчиками, пошел Чернобог, за ним — Радослава, а уж следом и Колимог с Кувором.

Утро выдалось теплым, как, впрочем, и ночь. Ярко слепило глаза растопившее тучи солнышко, мокрый снег поскрипывал под ногами, на ветках старой березы, что росла у дворища волхва, весело чирикали воробьи. Полнеба было ярко-бирюзовым, светлым, а другая половина все еще клубилась разноцветными тучами — фиолетовыми, желтыми, палевыми. В воздухе пахло навозом, сыростью и неумолимым запахом близкой весны. Еще месяц — и появятся проталины на лугах да лесных опушках, растает снег и первые ростки ярко-зеленой травки потянутся к небу. Жаль, Радослава этого уже не увидит, не побежит уж больше с девками на луга, не совьет венки, не запоет песню, укрываясь в лощине от теплого, внезапно нахлынувшего дождика.

Дождь, дождь,

На бабину рожь,

На дедову пшеницу,

На девкин лен

Поливай ведром.

Погрустнела Радослава, задумалась о своем, однако ж видела — истово кланяются ей люди. Не Чернобогу, не волхвам, а именно ей, невесте. Что ж, может, оно так и надо?

У ворот во дворе Чернобога уже ждали старухи. Поклонились в пояс, взяли девушку под руки да с ласковым шепотом повели в избу. Творимира туда, ясное дело, не пустили.

— Эй, Твор-Творша, что, не знаешь, что с сестрицей делается? — Тут же подскочили ребята, откуда и взялись. Принялись дразнить, насмешничать, ну, уж это как водится — от зависти, с чего ж еще-то?

— Да знаю я все, — отбивался покрасневший отрок.

— Так расскажи, расскажи! Мы-то никогда не видали.

— И расскажу!

— Ага, расскажешь, как же. Видали мы, как тебя со двора погнали, ровно пса худого.

— Сами вы псы! — обиделся Твор. Нагнулся, подвязал покрепче на ногах лапоточки. Онучи знатные наверчены были — белые, льняные, с вышивкой красными нитками — сестрица вышивала, — тут вам и солнышко, и снопы, и коровы, и страшная богиня Мокошь с мертвыми головами, и Род с Рожаницами. Пока подвязывал Твор лыковые завязочки, кто-то из отроков забежал сзади, пнул — на, мол, тебе, чтоб не врал! Творимир ткнулся лицом в грязный снег, обиделся, что лжецом обозвали.

— А ну-ка, — сказал, поднимаясь, — я не я буду, коль не посмотрю, как там все происходит, как приготовляются да что пьют-едят. Ну, а уж что на капище будет, вы и сами знаете, да и в этот раз, чай, припретесь.

— Да уж придем, куда денемся. Сестрицу твою проводим с почетом. Ты нам поведай только, как там все происходит, перед капищем, а то кто что говорит.

— Ужо. — Твор стряхнул налипший к коленам снег. — Поведаю. Подмогните только чуток на дворище проникнуть.

Ребята помогли. Отвлекли слуг да рабов-челядь, двое стали к частоколу-ограде, по их спинам ловконько вскарабкался Твор, — глядь — а он уже и на дворище. Большой двор у волхва Чернобога, просторный. Две избы, соединенные клетью, амбары, конюшня, птичник, хлев с овином да с ригою. Еще и маленькие избенки — для слуг, да будки для цепных псов. Вона, унюхали чужого, аспиды, разбрехались, загремели цепями. Как бы мимо них пробежать? А вон, за челядью!

Четверо рабов заносили в дом тяжелые кадки с водою, Твор и проскочил за ними, никто и не спросил зачем да куда, — не рабское это дело спрашивать, на то у ворот страж имеется, мосластый парняга с дубиною, мимо которого да мимо псов вошь и та не проскочит, не говоря уж о каком-то там отроке. Ну, а раз здесь он, значит — пропущен, значит — зван, значит — так и должно быть. Неслышно скользнув вместе с рабами в полутьму дома, Твор притаился за кадками. Хорошее было место, удобное — и темно, и от очага тепло, и все, что вокруг делается, видно. А дела в волхвовской избе творились странные. Полностью лишенная одежды Радослава возлежала на широком ложе, составленном из трех скамеек, накрытых тяжелой ромейской тканью. Левой рукою девушка опиралась на подложенную под голову кошму, в правой держала серебряный кубок, из которого время от времени отпивала и как-то неестественно смеялась. Твор невольно залюбовался сестрой — какая она все-таки красивая! Длинные стройные ноги, узкая талия, живот — плоский, как точильный камень, грудь… не большая, но и не маленькая… Творимир неожиданно покраснел, почувствовав, как нахлынуло вожделение — это к собственной-то сестрице, невесте Рода! Отрок быстро перевел взгляд на жрецов — те сидели за столом, что-то пили и откровенно таращились на девчонку, свистящим шепотом отпуская скабрезные шутки. Радослава-то их не слышала — судя по пустым глазам и дурацкому смеху, она, похоже, уже парила в каком-то своем мире, — а вот Твору все было слышно прекрасно, и услышанное вовсе не прибавляло уважения к волхвам, а сестрицу почему-то становилось жалко.

— Ишь, красивая девка, — отхлебнув прямо из корца бражки, усмехнулся толстомясый Кувор. — Такую можно с хотеньем попользовать, а, брате Чернобог?

— Уймись покуда! — грозно прикрикнул на него Чернобог. — После меня отпробуете, как и с прочими было. А сейчас не время еще, вон, девка-то не доспела. — Повернувшись к девушке он умильно улыбнулся: — Пей, пей, дева!

— Пью, — засмеялась Радослава. — Питье у тебя, волхв, уж больно пьяное.

— Так ведь ничего не жаль для невестушки!

Волхвы противно загоготали, а возлежащая на ложе девушка томно смежила веки.

— Эвон, девка-то, — старый волхв Колимог ткнул в бок Кувора, — как бы не заснула!

— Заснет — разбудим, — захохотал тот. — Верно, брат Чернобог? А ведь такую красу можно было б и в наложницах оставить, а?

— Не стала б она наложницей, — скривился Чернобог. — Горда больно. Что ж, тогда пусть подыхает лютой смертию да думает, будто станет невестою Рода. Так он ее и ждет, дурищу!

Жрецы снова расхохотались.

«Что они говорят такое?! — с ужасом подумал Твор. — „Лютая смерть“, „дурища“, „горда больно“… Это ведь они про сестрицу! Опоили уже чем-то… А та-то и впрямь поверила… Ой, не зря хмурилась матушка Хотобуда, не радовалась, а мы-то, дурни… Спасать надо сестрицу, спасать!»

Решив так, отрок еще более затаился и, почти не дыша, слушал. Впрочем, волхвы уже больше не говорили — действовали. Первым начал Чернобог. Поднявшись из-за стола, он скинул портки, подбежал к ложу, погладил лежащую Радославу по животу и, издав звериное рыканье, навалился на нее, задергался, оглаживая заскорузлыми ладонями податливое девичье тело.

— Умм! — дергаясь, рычал Чернобог, потом отвалился в сторону, уступая место передравшимся между собой жрецам.

— Я сначала, я! — брызгая слюной, кричал Колимог. — Я ведь старше!

— Ах, ты так, старая колода? — Толстый Кувор с неожиданным проворством схватил лежащий на лавке посох и изо всех сил звезданул старика по хребту. Тот взвыл и выхватил из-за пояса нож.

— Уймитесь вы! — Чернобог наконец поднялся с ложа. — Чай, на всех хватит невестушки. — Он глухо захохотал, пошел в угол — Твор распластался по полу и прикинулся тенью, — помочился в кадушку и, довольный, возвратился к ложу. — А ну, подвиньтесь, братие! Да переверните-ка ее на живот. Во-от…

Радослава никак не реагировала на все, что с ней делали, лишь легонько стонала. А вот Твор… он стал серым от ужаса.

— Похотливые твари, — с ненавистью шептал он. — За что вы ее так? За что? — Из ярко-голубых глаз отрока катились крупные злые слезы. Творимир уже примерился схватить лежащий на столе нож да броситься на похотливцев… Однако сдержался. Так он сестре не поможет. Все равно убьют. Принесут в жертву… Тоже мне — «невестушка Рода». Что же, однако, делать? Что делать? Пожаловаться вождю, старому Житонегу? Так ведь Радослава объявлена невестою Рода — и все, что сейчас делали с ней жрецы, может, так и должно оно быть? И все равно — гнусно… Да и не станет Житонег ссориться с могущественным волхвом из-за какой-то там девки. Мало ли в роду дев?

— Ну, все, братие! — вдоволь натешившись, решительно заявил Чернобог. — Кликните бабок, пусть вымоют девку да готовят к ночи.

Кто-то — кажется, Колимог — проворно подскочил к двери.

— Эй, Чернозема, Доможира, Хватида!

Волхвицы уже толпились в сенях, словно давно дожидались зова. Быстро, без суеты, вошли в горницу, подхватили под руки спящую, глупо улыбающуюся Радославу и понесли через сени в другую избу.

— Ну, вот и славно. — Надев порты, Чернобог потер руки. — Теперь еще одно дело. Дожидается тут меня один охотничек от соседей, из рода куницы. Но вам его не доверю, сам позову — сие дело тайное.

Подмигнув соратникам, волхв вышел наружу. Отсутствовал он недолго, Твор так и не сумел незаметно покинуть свое убежище, только собирался, выбирал подходящий момент, вот уже привстал, приготовился выпрыгнуть — и тут же хлопнула дверь.

Вошел Чернобог в сопровождении неприметного человечка в овчинном полушубке и кожаных постолах, с охотничьим луком за плечами. Человечек уселся на лавку, поближе к очагу, протянул к горячим углям руки — видно, озяб.

— Испей-ка лучше медку, брат Ждажире. — Чернобог подвинул гостю кувшин. — То Ждажир, кудесник из славного рода куницы, — повернувшись к жрецам, пояснил волхв. — Дело у него к нам… Да и у нас к нему. Тут все свои, говори, Ждажире!

— Дело вот в чем, — с видимым удовольствием отведав стоялого меда, тоненьким голоском произнес гость, — По твоей, брат Чернобог, просьбе мы со всем усердием бросились приносить жертвы, и так случилось, что озлобили против себя почти весь род, особенно молодых воинов. Больше всех воду мутит Ардагаст, сын убитого старосты Витенега. Вот бы ваши воины его убили! Было бы просто прекрасно.

— Но наш род соболя не ведет войны с родом куницы, — озабоченно проговорил Кувор. — Иль я не прав?

— Прав. — Чернобог зло прищурился. — И это плохо, что не ведет. Народ отвык от крови. Скоро и у нас совсем не будет жертв, и древние боги разгневаются. Это плохо. Вот у брата Ждажира есть одно предложение… Выслушаем же его со вниманием.

Жрецы дружно закивали.

Польщенный всеобщим вниманием, гость откашлялся.

— Я вот что думаю, посоветовавшись с братом Чернобогом. Наши — в том числе и Ардагаст и еще некоторые, от которых стоило бы избавиться, — через три дня собираются в дальний лес на охоту. Пойдут малыми силами — полдюжины парней, правда ловких и сильных.

— Хорошо, — ощерился Чернобог. — Наши воины устроят им засаду и перебьют всех… или почти всех… Нельзя ли отправить с вашими воинами хотя бы парочку дев?

— Сделаем, — согласно кивнул Ждажир. — Есть у меня на примете насмешницы. Думаю, пусть они понасмешничают в вашем капище! — Гость рассмеялся, показав острые желтые зубы, потом внезапно замолк и с хитрецой взглянул на хозяев. — Думается, и нам бы неплохо поиметь для жертв врагов.

— Поимеете, — заверил Чернобог. — Когда подготовите засаду, шлите гонца-охотника. Отправлю наших отроков, из непокорных да дерзких. Немного, с полдюжины. Хватит?

— Можно и поменьше. — Ждажир ухмыльнулся. — У меня пока не так много верных людей.

— А зачем тебе верные в этом деле? — вдруг рассмеялся Чернобог. — Пусть вождь пошлет кого хочет. Скажешь, в лесу-де видели лазутчиков. А уж своим я тоже накажу должным образом, скажу — куницы хотят напасть, вот бы и посмотреть на их укрепления. Пошлю троих, там вы их и схватите. Смотрите не упустите… А и упустите, так невелика беда. Пусть льется кровь и разгорается пламя!

— Да будет так, — хмуро кивнул гость и, выпив меду, поднялся с лавки. — Пора, братие. Мыслю, заждался уже староста.

— Иди, Ждажир… Рады были свидеться. В верности нашей не сомневайся. И… вот еще что: нет ли у тебя знакомых волхвов из дальних селений? Скажем, из рода волка или аиста?

— Из рода аиста — есть. — Ждажир оглянулся на пороге. — Воегост-кудесник. Поговорить с ним при случае?

— А ты не глуп, Ждажир! — Чернобог рассмеялся. — Пошли-ка, будет у меня для тебя подарок…

Волхвы, пересмеиваясь, вышли на улицу.

— Смотри, во-он несут воду девки. — Чернобог с улыбкой кивнул на девушек с кадками. — Выбирай любую — пошлю с отроками за зайцами в дальний лес. Там любая твоей будет.

— Девки? Это хорошо, — ощерился гость. — Только как же я выберу, они одетые все, а лиц за дальностию не видно?

Волхвы засмеялись.

— А ведь и верно, одетые… Ладно, пришлю сам… Ты, брат Ждажир, каких больше любишь? Черненьких, светлооких, грудастых?

— Грудастых, — смешался Ждажир. — Но только чтоб покорной была, тихой.

— Сыщем тебе и такую, — ухмыльнулся жрец. — Пойдем, брате, выведу за частокол дальним ходом, чтоб не присматривались особо.

Таившийся в углу Твор наконец-то выбрался в сени, затем прошмыгнул во двор и попытался было проскочить в ворота, да попался на глаза стражу.

— Кто таков? — сурово вопросил тот.

— Рожановой невесты, Радославы, брат Твор. Матушка прислала спросить, не надо ли что?

— А, — протянул стражник, здоровенный рыжий парняга с куцей бородкой. — Так невеста Рода твоя сестрица и есть?

— Она самая, — подтвердил отрок.

— Красивая девка, жаль, не мне достанется, — пошутил страж и загоготал, словно некормленый гусь. — Ну, коли прислали, так жди. Хозяин скоро будет… А может, и не скоро, но ты все равно жди.

— Так холодно, уши мерзнут, — пожаловался Твор.

— А треух свой потерял, что ли?

— Потерял… — развел руками отрок.

— Вот раззява! — Страж обернулся и подозвал проходящего мимо челядина — крепкого звероватого старца. — Эй, Гоемысл, пригрей в избе отрока, покуда хозяин не возвернулся.

— Кого пригреть? — не понял поначалу старик. — Ах, этого… Ну, идем, отроче.

В хижине у челядина было темно и угарно — старик берег тепло, и волоковое отверстие было заткнуто пучком старой соломы. Твор закашлялся, присел на низкую лавку. Гоемысл с натугой переливал воду из кадки в стоявший у стены большой бочонок. Отрок подбежал, помог и поинтересовался:

— Дедушка, а бабки-волхвицы каждый день на дворище бывают?

— Волхвицы-то? — Челядин озадаченно посмотрел на навязанного стражником гостя. — Да, почитай что и всегда. Правда, вот сегодня уйдут к вечеру — требище к жертве готовить, у нас же новая дева Роду сосватана, слыхал, может?

— Так, краем уха, — соврал Твор. — Говорят, красивая?

— Да уж, краса, только не про нашу честь. Умертвят ее ночью в честь Рода да прочих богов, как не раз уж за эту зиму бывало. Да ты и сам про то ведаешь.

Отрок кивнул.

— Ведаю, дедушка. Видал дев и допрежь сего дня. Чего-то они смурные какие-то в капище входят, словно б уже и не от мира сего.

— Так волхвы их особым отваром поят, — засмеялся старик. — От того отвара голова кругом идет и ноги ватными делаются, знатный отвар — и коренья в нем, и сушеные мухоморы, и травы разные.

— Поня-атно, — грустно протянул Твор. Понятно ему было про отвар и странное поведение сестрицы, а вот как ее вызволить — это пока было совершенно не понятно. Хотя имелись кое-какие наметки…

— Дедушка, — немного помолчав, издалека начал отрок. — А что, в лес со дворища ездит кто-нибудь?

— А тебе зачем в лес-то?

— Да привезти малость дровишек. Я б расплатился.

— Дровишек, говоришь… — Челядин задумался. — А что с тебя взять-то?

— Птицу-глухаря подстрелил недавно, — снова соврал Твор — Не птица — чудо чудесное, ну до чего же вкусна!

— Так ты ее, почитай, всю и слопал? — заинтересовался дед.

— Не, не всю, закоптил большую часть… Вкусный глухарь, мясо нежное, жирное.

— Ладно, — Гоемысл согласно кивнул, — тащи своего глухаря.

— Да как же? — Твор хлопнул себя ладонями по коленкам. — Меня ж страж не выпустит, а если и выпустит, так обратно не впустит.

— Договоримся со стражем.

— Так ведь лучше б сначала дровишек… заодно и глухаря бы потом, забрали. Поедем, а?

— А вдруг хозяин вернется да я ему зачем-то занадоблюсь? — с опаскою произнес старик.

Твор пожал плечами.

— Ну, как хочешь. Глухаря я и сам съесть могу, а дровишек и без лошади приволоку, в первый раз, что ли.

— Постой. — Челядин придержал поднявшегося с лавки мальчика. — Подожди здесь, пойду узнаю, надолго ли отлучился хозяин.

Как выяснил старик, хозяин отлучился надолго — нужно было приготовить капище к очередной жертве. Туда же, в капище, расположенное в десятке перестрелов от селения, к священной дубраве намеревались пойти и старухи-волхвицы.

— Чего ж девицу-то не стерегут? Чай, сбежит? — выслушав старика челядина, высказал опасение Твор.

— Сбежит? — Дед рассмеялся. — Да ты что! Она, девица-то, чай, ног под собой не чует от радости — шутка ли, невеста Рода. Да и отваром напоена, вряд ли и идти сможет… Так-то! А ты — «сбежит». Ну, а вообще — повезло тебе.

— Это как? — насторожился отрок.

— Волхвицы велели лошадь в розвальни запрягать, отвезти их к капищу. Ты бегом пробегись и жди в лесочке, я уж их мигом домчу.

Твор кивнул, лихорадочно соображая, что делать. Волхвов нет, старухи тоже сейчас уедут, второго такого случая может и не представиться. Да и время уже поджимает, полдень скоро.

Старик и Твор вышли из хижины вместе. Запрягли в розвальни лошадь — крепкую каурую кобылу. Подкормили овсом из торбы. Усадив в сани старух, подвели к воротам. Толстомордый страж, не говоря ни слова, распахнул створки, и Гоемысл, залихватски свистнув, погнал розвальни к капищу узкой лесной дорогой. Зазвенели в конской упряжи колокольцы, такие же как и на посохе волхва Чернобога.

Твор посмотрел вслед удаляющимся саням и, притворно вздохнув, пожаловался стражнику:

— Видно, не дождемся мы сегодня твоего господина.

— Пожалуй, — согласился тот. — А ты что, не один здесь?

— Нет, не один, — отрок покачал головой. — Братец названый со мной, Русак. Слыхал, может?

— Слыхал, — отмахнулся страж. — Давай-ко забирай своего братца, да и проваливайте оба. Завтра придете.

— Сейчас, — сдерживая радость, воскликнул Твор. — Ты ворота-то не закрывай на засовец, я быстро сбегаю.

— Быстрей давай, — угрюмо буркнул рыжий. — Шляются тут всякие, ни сна, ни покоя нету.

Шустрый отрок промчался по двору и, дождавшись, когда поблизости не оказалось никого из слуг, юркнул в господские сени. Кто-то зашипел на него из угла, сверкнул зелеными глазами. Твор испуганно попятился, а потом облегченно плюнул. Кот!

— Чтоб ты сдох, — от души пожелал котяре отрок и решительно толкнул дверь, ведущую в пристроенную слева избу. Именно туда, как он помнил, старухи утащили Радославу. Глаза постепенно привыкали к полутьме — Твор различил очаг, сложенный из крупных камней, длинный стол, скамьи. На широкой, у самой стены, лавке, застланной медвежьей шкурой, лежала девушка. Отрок узнал сестрицу — да и кто еще это мог быть?

— Эй, Радушка, проснись. — Твор потряс спящую за плечо. Никакого эффекта. — Вставай, тебе говорю…

Радослава тихонько застонала и перевернулась на спину. Отрок быстро зачерпнул корцом холодной воды из бочонка, плеснул без всякой жалости на лицо и плечи.

— Что?! Что такое? — встрепенувшись, проснулась девчонка. — Кто тут водой поливается?

— Я, братец твой, Твор! — Отрок еще раз окатил проснувшуюся сестрицу.

— Да хватит тебе уже! — в сердцах воскликнула дева. — Чего приперся?

— Идем, — твердо позвал Твор.

— Что — уже? — Радослава хлопнула ресницами. — Ну, идем…

Она села на постели, нагая, попыталась встать и, шатаясь, опустилась обратно на лавку.

— О, боги, — пригорюнился Твор. — Как же ты пойдешь-то? Для начала б одежку надо… Что там в углу, сундук? Сундук… Ну-ка, пошарим…

В сундуке отрок пошарил удачно: правда, одежка — порты, рубаха, постолы — нашлась только мужская, да и размерами на двух Радослав. Ну, да другой-то не было.

— Надевай. — Твор кинул вещи сестре и, скользнув глазами по периметру горницы, с радостью обнаружил висевшие в углу полушубок и круглую, обшитую беличьим мехом шапку. Кое-как одев сестру, еще раз плеснул ей в лицо воды. Не обращая внимания на крики, нахлобучил на голову шапку, безжалостно обрезал косу подвернувшимся под руку ножом. Нож прихватил с собой.

— Это и есть твой дружок? — отворяя ворота, ехидно поддел отрока страж. — Ну и накушался же он бражки. Лесом идите, чтоб старики не видели, не то потом позору не оберетесь.

— Знамо дело, лесом, — согласно кивнул Твор и, стиснув зубы, потащил сестру следом за собой.

Свежий воздух, капель, по-весеннему яркое солнышко быстро привели Радославу в чувство. Она улыбнулась, скинула шапку и удивленно посмотрела на брата.

— Куда мы идем, Творе? Или мы уже в том, другом, мире? Но почему и ты тоже?

— Нет никакого того мира, — зло обернулся отрок и шмыгнул носом. — Вернее, есть, но только это не то, что с тобой хотят сделать волхвы. Чувствуешь что-нибудь?

— Болит. Ноет все тело, будто мешки таскала, — честно призналась девушка и пошатнулась. — Ой, как болит-то… А где же капище? Мы ведь туда идем?

Твор остановился.

— Ты что, в самом деле хочешь быть принесенной в жертву?

— Да не очень, — подумав, отозвалась Радослава. — Честно сказать, наши волхвы не очень-то внушают доверие, особенно Чернобог. — Она передернула плечами. — Хотя — может быть…

— Они надругались над тобой все вместе! — не выдержав, выкрикнул, словно хлестнул по лицу, Твор. — Ты что, сама не чувствуешь? И не помнишь?

— Чувствую… — Девушка остановилась, словно прислушиваясь к себе. — Но не помню… нет, кое-что, кажется, вспоминаю… — Она вдруг покраснела и, сев прямо в сугроб, заплакала навзрыд. — И косу еще отрезали, демоны…

— Ну ладно тебе. — Присев рядом, обнял сестру Твор, благоразумно не проясняя вопрос с отрезанной косой. — Наплачешься еще, успеешь. Сейчас некогда, бежать надо!

— Бежать? — Радослава подняла глаза, голубые, как высокое весеннее небо. — А куда, Творша?

— Куда? — Отрок смутился. Честно говоря, об атом он не подумал и просто махнул рукой: — Да куда-нибудь подальше отсюда. До ночи, думаю, нас вряд ли кто хватится. Да не хнычь, пешком не пойдем — найдутся и лошадь, и сани.

— И куда мы поедем на лошади да на санях? Снег-то не сегодня-завтра растает. Да и дорога тут одна — по реке. Захотят догнать — догонят.

Твор кивнул. В словах сестры явно был резон. Что же, пешком шастать по лесу?

— Думаю, это самое лучшее, — слабо улыбнулась девушка. — Там, за рекой, начинаются земли рода куницы. Там нас встретят с радостью.

— С чего бы это им встречать нас с радостью? — не поверив, усомнился Твор.

— Так… — задумчиво произнесла Радослава. — Помнишь, я рассказывала тебе про Ардагаста?

— А, видал я его осенью. Длинный такой парень, кудрявый.

— Он красивый… И кажется, меня любит… — Девушка вдруг ахнула: — Да как же я ему буду нужна такая?! — И она снова залилась слезами.

А Твор вдруг вспомнил странную беседу, подслушанную им в избе Чернобога. Отрок мало что из нее понял, тем более что собеседники часто переходили на шепот, а потом ржали, словно некормленые лошади. Но кое-что Твор все же усек, особенно что касалось засады, в которую должен был угодить охотничий отряд соседей. Вообще, от той беседы пахло большой подлостью, жаль, Твор всего не расслышал.

— Ну, идем тогда, что сидеть? — Он потянул сестру за руку.

— Идем, — согласилась та и вслед за братом зашагала к реке по натоптанной тропке. Перейдя реку, они пошли лесом, стараясь выискивать места со слежавшимся снегом. Можно было бы прихватить с собой лыжи из охотничьей заимки, что осталась на том берегу, — да только что толку весною от лыж? Людей только смешить, право слово.

— Как думаешь, встретим до ночи кого-нибудь? — на ходу обернулась Радослава. Теперь уже она шла впереди, сменив подуставшего брата.

— Может, и встретим, — пожал плечами тот. — А может, и нет. Но все же надо идти побыстрее. Вряд ли погонщики осмелятся сунуться далеко в чужие земли.

— У беглецов — тысячи дорог, — ответила девушка поговоркой, — а у погони — одна. Пускай-то попробуют сыщут нас в этом лесу! Эх, еще знать бы — далеко ль до рода куницы?

— Далеко, — махнул рукою Твор. — Охотники говорили — три дня пути, это если по тропкам.

— Ну, три дня — это немного, — усмехнулась Радослава. — Вот только что кушать все это время будем? У меня никакого оружия нет.

— А у меня — вот! — Твор выхватил из-за пояса нож. — Прихватил у волхвов.

— Молодец, — похвалила сестрица. — Теперь уж и лук соорудим, и стрелы. Рябчика попытаемся запромыслить, а если повезет, то и зайца.

— Знамо дело, запромыслим! — поддержал сестру Твор. — Ужо в лесу не помрем с голоду.

Так они и шли, лишь ненадолго останавливаясь для отдыха, до самого вечера, когда стемнело так, что уже вообще ничего не было видно. Развели небольшой костерок — на поясе Твора нашлись и трут и огниво, — согрелись, наложили лапника под раскидистой елью, лапником же и укрылись, да так и заснули, тесно прижавшись друг к другу, надеясь лишь на милость богов. С черного неба смотрели на спящих холодные звезды, одинокий лис ходил вокруг ели кругами, жадно принюхиваясь к непонятному запаху. Ходил-ходил, да так и не осмелился подойти ближе.

А вернувшиеся с капища волхвы были вне себя — птичка-то, оказывается, улетела!

— Сожрут ее волки в лесу, вот увидите, — мрачно произнес Колимог. — Правда, могут и словить охотники. Девка красивая — хазарские купцы по весне много бы серебра за нее дали.

— Вот уж это меня меньше всего беспокоит, что там с ней станется. — Чернобог с нехорошей ухмылкой оглядел притихших волхвов. — Дело в другом. Кого мы сегодня принесем в жертву? Ведь требище уже назначено.

— Найдем другую — мало ли девок?

— Нет, не стоит опрометью, братие!

— Так, может, отложить?

— Верно, сестрица Хватида. Пустите слух — дескать, сам Род спустился с небес и забрал к себе деву, сказал, что через месяц вернется за другой. Великому богу нужно много жен. — Чернобог натужно засмеялся, но глаза его пылали гневом. — Лучше бы тебе стать добычей волков, дева, — злобно прошептал он, когда все удалились. — Ибо я не прощаю насмешек и дерзости. Никогда.

К утру так радовавшая беглецов погода изменилась. Задул ветер, пригибая к заснеженной земле голые ветви кустарников, темные серые тучи затянули небо, пошел снег, быстро превратившийся в буран, такой, что не стало видно ни зги.

— Скорей под деревья. — Прикрывая глаза рукой, Твор потащил сестру в чащу. — Отсидимся, а уж потом — дальше.

— Да, пожалуй и правда стоит переждать ненастье. Экая пурга кругом! А ветер? Так и воет, словно стая злобных волков.

Ураган к вечеру кончился, и на темном небе вновь загорелись звезды. Только вот, похоже, беглецы сбились с пути, который и так-то представляли себе весьма приблизительно. Ну, где-то там, во-он, может, за теми холмами, за тем дальним лесом, и есть селенья куниц. А не там, так чуть дальше. Шли, шли, да оказалось — совсем не туда. Лес становился все гуще, елки сменились дубравами и кленовыми рощами, холмы стали выше, а овраги глубже, и все чаще попадались поваленные буреломом стволы. Солнце то ярко светило, то пряталось за облаками и тучами, иногда шел дождь, иногда снег, а чаще — и то и другое вместе. Хорошо хоть еды пока хватало — Твор смастерил лук и стрелы, хоть и неказистые, да удалось подстрелить тетерева, вот радости было! В один из таких дней, ближе к вечеру, когда Радослава разводила костер, а Твор подыскивал место для ночлега, где-то рядом вдруг послышался рык. Злобный, гулкий, страшный — он мог принадлежать какому-нибудь ужасному оборотню, да так и подумали беглецы, тут же принявшиеся молиться пращурам — чурам, чтоб помогли, отвели беду. Да не помогли молитвы! На полянку перед костром выскочил огромный медведь с мокрой, местами свалявшейся в комки шерстью. Видно, не долежал в берлоге до настоящей весны, согнали косолапого с постели ранние мартовские ручьи. Выбравшись наружу, осерчал бедолага, бродил теперь по лесу, невыспавшийся, голодный, злой. А тут вот как раз и пища обнаружилась. Двуногая.

Издав громкий рык, медведь встал на дыбы перед Радославой, разведя в стороны когтистые передние лапы. Маленькие глазки зверя искрились лютой злобой. Миг — и девушка будет разорвана на куски кровавого мяса. Твор с воплем бросился к сестре, понимая уже, что не успевает и что его ножичек ничто для такого матерого зверюги. Радослава не спускала с медведя глаз. Словно бы удерживала его взглядом, знала — от медведя не убежишь, поймает и растерзает. И все же не удержала. Зверь шагнул вперед, навис над девушкой мохнатой смердящей горою, отгоняя набросившегося на него Твора, лениво махнул лапой. Отброшенный со страшной силой, отрок отлетел далеко в кусты. Зверь раскрыл пасть… И вдруг, завопив, словно человек, повалился на землю. Дернулся пару раз и затих. Отошедшая от страха Радослава подошла ближе — зверь был мертв, а из левой глазницы его торчала длинная боевая стрела! А позади, у елей, кто-то смеялся. Девушка обернулась и увидела статного красивого парня, русоволосого, худощавого, но — видно было — жилистого, сильного, привычного к невзгодам. Парень стоял, широко расставив ноги и держа в опущенной левой руке тяжелый составной лук с накладками из лосиных рогов, смеялся. Хохотал даже, словно никогда еще не видал ничего смешней разъяренного медведя.

— Ну, хватит ржать-то, — краем глаза увидев, как из кустов выбирается Твор, хмуро прикрикнула на парня Радослава.

— Извини. — Незнакомец пожал плечами. — Больно уж смешно получилось.

— Куда уж смешнее…

— Как этот медведюга на тебя шел, лапы расставил — словно полюбовничек на свидание, жуть как похоже.

— Тебе б такого полюбовничка.

— Да не сердись ты… Издалека пробираетесь? — Парень бросил быстрый взгляд на охающего Твора.

— Тебе какое дело? — не сдавалась Радослава.

— Да никакого, — пожал плечами незнакомец. — Просто спросил. Интересно, куда это вы на ночь глядя идете?

— Куда надо, туда и идем.

Твор присел перед мертвым зверем.

— А медведь-то матерый! Эвон — шерстяга — то. А уж когти… Неужто такого зверюгу можно стрелой завалить?

— Можно, — усмехнулся парень. — Правда, не всякой. Это ромейская стрела, ее используют против катафрактариев.

— Против кого? — удивленно переспросил Твор.

— Катафрактарии — это закованные в тяжелую броню всадники, — терпеливо объяснил незнакомец и кивнул на зверя: — Свежевать будем?

Радослава фыркнула:

— Свежуй, если тебе надо…

— Да я б освежевал. — Парень присел на корточки. — Просто думал, что вы мне поможете.

— Конечно, поможем! — Твор незаметно погрозил кулаком сестре. — У меня и нож имеется. Острый.

— Ну, тогда за дело… Чего зря стоять?

— И то правда…

Твор с незнакомцем ловко сняли с убитого зверя шкуру и вырезали лучшие куски мяса — больше было не унести, хотя жаль — сожрут волки да лисы. Радослава не выдержала и тоже принялась помогать, ловко раскладывая на снегу только что отрезанное мясо.

— Куда понесем? — вытирая о снег окровавленные руки, осведомился Твор. — В твое селение?

— Нет здесь поблизости никакого селения, — усмехнулся парень.

— Как нет? — воскликнула Радослава. — А род куницы?

— Куницы? — Незнакомец присвистнул. — Эвон вас откуда занесло… Куницы в шести днях пути на восход отсюда.

— В шести днях? — одновременно ахнули беглецы. — Однако далеко ж мы забрались.

— Так вам к куницам надо?

— Да теперь и не знаю, — развел руками Твор.

— К куницам, к куницам, — перебила его Радослава. Так и не уходил из ее сердца кудрявый красавец Ардагаст.

— Жаль, что нельзя предупредить куниц… — тихо, себе под нос, произнес Твор.

Радослава не обратила на его слова внимания, чего нельзя было сказать о незнакомце.

— Почему нельзя? — Он пожал плечами. — Здесь бывают их охотники, правда, не часто. Но я знаю их заимку, так что сообщим все, что ты хочешь.

— Как же мы сообщим, — резонно усомнился Твор, — если, ты говоришь, они там нечасто бывают. Что, будем их дожидаться?

— Не будем мы никого дожидаться, — покачал головой парень. — Просто оставим записку.

— Что?! — это уже воскликнули брат с сестрою.

— Записку… Ну, буквицами на бересте.

— Так ты грамотей?! — Удивлению беглецов не было предела.

— Я — нет, — скромно потупился незнакомец. — Вот есть у меня дружок, Порубор, так тот грамотей, а я так, и говорить стыдно… Однако уже темнеет. Приглашаю вас к себе в гости, пойдете?

— Конечно, пойдем, — кивнул Твор, не дожидаясь согласия сестрицы. Та, впрочем, не перечила.

— Вот и славно, — обрадовался парень. — Поможете донести шкуру и мясо. А ты… — он подошел ближе к Твору, — расскажешь мне со всем прилежанием, что там произошло с куницами и о чем надобно их предупредить.

— А, расскажу, — махнул рукой отрок. — И не только про куниц… По всему видать, ты человек хороший.

— А вот твоя девушка, похоже, так не считает. — Незнакомец покосился на отошедшую в сторону Радославу.

— Девушка? — улыбнулся Твор. — Это не девушка, это моя сестрица.

Охотничья заимка Вятши — так звали незнакомца — оказалась весьма просторной и великолепно замаскированной старым, почерневшим от времени буреломом. Не знать — так и, находясь в нескольких шагах, ни за что не скажешь, что здесь, рядом, человеческое жилье.

— Располагайтесь. — Вятша кивнул на широкие лавки и чисто выметенный пол из толстых дубовых досок, — видно было, что заимка выстроена на совесть. Бревна ошкуренные, светлые, камни в очаге как на подбор — ровные, круглые.

— Ты, Радослава, пока разжигай очаг, — Вятша показал на аккуратно сложенные в углу дрова, — а мы с Твором развесим часть мяса на старом дубе, потом подкоптим, будет время. Отдохнете у меня малость, а уж потом — ступайте хоть к куницам, хоть в Киев-град.

— В Киев?! Так до него ж добираться — ноги стопчешь.

— А чего до него добираться? Там, за рощей, река. Спустил лодку — и через Любеч до самого Киева. — Вятша расхохотался. Вообще, как заметила Радослава, их спаситель оказался человеком странным. Вроде охотник, но по ночам что-то аккуратно записывает на толстый пергамент маленькими буквицами. Что? Недавно расспрашивал Твора о знакомых ему селениях — что там да как? Какие там реки да озера, да проходимы ли для ладей? А для маленьких лодок? Все сказанное зарисовал, изобразил на пергаменте, а Твор — вот простой-то! — все не унимался, рассказывал, хотелось ему выглядеть бывалым человеком. Вятша слушал, не перебивая, очень уж заинтересовал его Чернобог и другие волхвы.

— Значит, с осени Чернобог начинает требовать в жертву все больше людей? Так-так… А другие? Как говоришь, зовут их?

— Колимог и Кувор, — повторил отрок.

— Колимог стар, а Кувор — как квашня, толстый?

— Точно так! Да ты их знавал, что ли?

— Было дело, — уклонился Вятша от прямого ответа. А утром вместе с Твором ушел к заимке куниц.

Глава 3. ПОЛЮДЬЕ. Март 868 г. Земли радимичей

Самое мощное государство на поверку оказывается слабым, трухлявым. Его разъедают носители государственности… Чуть ослабнет власть — назначенный воевода начинает вести себя как независимый князь.

Егор Гайдар. «Государство и эволюция»

Твор с сестрой пробыли в заимке у Вятши около недели и, заскучав, засобирались обратно. Не в свой, конечно, род — там они теперь были изгоями, — к куницам. Там-то, как вслух размышляла Радослава, их примут с радостью. Да и как не принять? Всем нужны рабочие руки, тем более весна! пахота да сев скоро — а уж беглецы ко всякому труду привычны. Вон как ловко Радослава выскребла медвежью шкуру — любо-дорого смотреть.

— Так забирайте ее себе, — расщедрился Вятша.

Твор обрадовался, шкура — вещь в хозяйстве полезная — и спать тепло, и полушубок сшить можно. А Радослава только пожала равнодушно плечами, мол, хочешь, так подари, чего уж. Спросила только:

— Ты нам дорогу обратно покажешь?

Вятша загадочно улыбнулся.

— Дорога перед вами будет, и пойдете вы не одни.

— Как это — «не одни»? — вскинула брови девушка. — Это кто ж еще-то с нами в глухолесье попрется, ты, что ли?

— Возможно, и я, — снова улыбнулся Вятша. — А может, и кто другой.

Странный парень! Радославе ну никак не понятный. Твору-то что, ему и понимать ничего не надо, новый приятель — охотник отличный и, видно, неплохой воин, научил уже отрока разным воинским штукам. Как стрелять в закованного в железо катафрактария из тугого лука, как прятаться в лесах и в степи, как уходить от погони… О многом рассказывал Вятша Твору, когда они вместе уходили с утра на охоту. Радослава тем временем прибиралась в заимке: выскоблила скреблом пол, посуду — деревянные миски-плошки — всю заново перемыла, прокоптила еще раз медвежатину, водицы с реки принесла — зачерпнула кадкой из проруби, ох и широка река — речища! Вятша говорит, Днепр-батюшка у самого Киева куда как шире. Девушка не поверила — куда уж шире-то?

Радослава принесла воду, поставила кадки в углу. Любопытно ей стало — вот, сама ведь видела, как писал Вятша записку куницам, которую потом вместе с Твором и подложил в их заимку, — писал, а нигде в избе не было ни чернил, ни пергамента, ни писала. Такому-то грамотею — как без этого? Да и — помнила девушка — именно на пергаменте чертил что-то Вятша со слов ее и братца. И где тот чертеж? Радослава уж все-то углы обшарила, в сундук заглянула, под лавку, не поленилась даже, на цыпочки встав, пошарить руками по стрехам — нет ничего. Странно… Куда ж все это спрятано? И главное, зачем? От кого? Уж явно не от нее с Твором.

Махнув рукой, девушка вышла на улицу, уселась на поваленный буреломом ствол — хороший денек выдался, пусть и не очень солнечный, но безветренный, теплый, без снега и дождика. Небо над головой было затянуто плотными золотистыми облаками, лишь кое-где прерываемыми просинью. Немного посидев, Радослава осмотрелась — давно не давал ей покоя раскидистый старый дуб, росший неподалеку. Ну не может быть, чтоб там не было дупла — а в дупле-то что хочешь спрятать можно. Оглядевшись по сторонам, словно ушедшие на охоту Твор с Вятшей могли внезапно вернуться, девчонка быстро направилась к дубу, ловко пролезая под буреломом. И чего этот Вятша в такую неудобь забрался? Вон кругом сколько места — холмы, дубравы, ельники, березовая рощица. А тут… Одни мертвые стволы, черные, страшные, с поломанными мертвыми ветками. Правда, зато хоть рядом стой — ни за что не заметишь заимки. Может, так Вятше и надобно? И в самом-то деле, мало ли кто по лесам шлындает? Всякого народу хватает. Те же куницы… Хотя, конечно, не должны бы позариться на чужое. Тогда чего же таится Вятша?

Подойдя к дубу, Радослава подтянулась, схватившись руками за ветки. Нет, с этой стороны никакого дупла не было. Может с той? Девушка обошла дуб, подпрыгнула, ухватилась за сук, да соскользнули ладони по тонкой ледяной корочке — так и плюхнулась Радослава в снег, едва голову не расшибив. Вот стыдоба-то! Хорошо хоть никто не видел. Ногу зашибла, едва не вывихнула, но ничего, помогли добрые лесные духи. Девчонка отряхнула снег и, разочарованно сплюнув, собралась было уйти обратно в заимку, как вдруг заметила на снегу что-то непонятное. Во-он он, снег-то, везде лежит ровный, с чуть подтаявшим настом. А там, за дубом? Какой-то ноздреватый, волнистый, словно бы кто-то следы заметал, да ведь опытный глаз не обманешь. Радослава внимательно осмотрела ближайшие кусты — ага! Вот и метелка обнаружилась — сломанный еловый лапник. А там, дальше, в зарослях… Ну да, вроде как тропка звериная. Да никакая не звериная, чего зверю в тех колючих кустах делать-то? И чернеет там что-то. Пень! Огромный, старый, замшелый. Девушка подошла ближе, погладила кору… неровная какая-то была кора, отслаивалась местами… И вдруг вообще отвалилась, и перед Радославой открылся тайник. Да-да, именно тайник, как еще назвать эту захоронку, хитроумно устроенную внутри пня. Вся выстлана лапником, деревянными плашками выложена, а на них в тряпицу завернутые ножны. Не долго думая, девушка вытащила их наружу… Меч! С широким светлым лезвием и наборной рукоятью, с навершьем из зеленого камня. Видно сразу — не деревенский кузнец делал, мастер! И откуда у простого охотника такое оружие? Чай, не один десяток коров стоит, уж Радослава-то про это знала, Твор рассказывал. А в тайнике еще и шлем отыскался, да не простой, а с кольчужной сеткой — бармицей, и сама кольчуга — из светлых железных колец, ничуть даже не ржавая. Ну ничего себе захоронка! Целое состояние. И ведь это Вятша все спрятал, больше некому. Ну, парень… А прикидывается простым охотником. И что он в здешней глуши делает?

Осторожно положив все вещи обратно, Радослава тщательно прикрыла тайник корой, замела следы еловой веткой, вернулась в заимку. Тускло-желтый кружочек спрятанного за облаками солнца катился вниз, за реку, за дальние холмы, покрытые синим заснеженным лесом. Скоро должны были вернуться охотники, а ведь еще и обед не приготовлен. Пора бы уже. Бросив на лавку полушубок, девушка сноровисто наполнила водой котелок и, поставив его на решетку над очагом, принялась раздувать тлеющие угли. Угли, заразы, никак не хотели разгораться, сколько Радослава ни дула… Ничего, она девушка упорная. Взяла с полки нож, налущила лучины, побросала в угли, дунула… Ага, заполыхало! Теперь можно и…

Радослава вдруг вздрогнула, услыхав донесшийся снаружи непонятный звук, более всего напоминающий конское ржание. Да откуда здесь лошади? Девушка оглянулась на дверь, прислушалась… Нет, явно ржание! И чьи-то шаги… Хозяйские такие, ничуть не осторожные. Ну, это уж ясно, охотнички возвратились. Вон и голоса: звонкий — Твора, и поглуше — Вятши. Неслышно, без скрипа, распахнулась дверь, вошел Вятша во всегдашнем своем волчьем полушубке и отороченной белкой шапке. Вошел, подмигнул Радославе, видно было — рад чему-то. Девушка фыркнула… и вдруг увидела за спиной Вятши высокого красивого парня, нет, не парня даже, а молодого мужчину — светловолосого, с небольшой, аккуратно подстриженной бородой и синими пронзительными глазами. Мужчина был одет в крытую ромейским атласом шубу, на поясе его висел меч в дорогих сафьяновых ножнах, ноги обуты в короткие зеленые сапоги с золоченым узором, на шее тускло поблескивала массивная золотая гривна.

— Так ты и есть Радослава? — подойдя к девушке, улыбнулся незнакомец. Держался он тут хозяином, а не гостем.

— Да, — поднимаясь, кивнула девушка, несколько робея под этим властным, пронзительно-синим взглядом. Тем не менее она быстро совладала с собой: — А тебя как звать?

— Хельги, — тут же отозвался незнакомец. — Ваши называют меня Олегом. — Он вдруг обернулся к Вятше: — Ну, дари свой подарок, друг мой. Ведь не для себя же ты попросил из добычи зеркало?

Вятша — было видно — смутился и даже чуть покраснел, а может, и ничуть, да поди ж тут, в полутьме, разбери. Отвернулся, сдернул с плеча котомку, порылся в ней и протянул Радославе небольшое серебряное зеркальце в золотой, усыпанной самоцветами оправе.

— Бери, это тебе, — сказал он. — Подарок, в дополнение к шкуре.

— Что за шкура? — оживился Хельги. — Неубитого медведя?

— Нет, как раз убитого, княже.

Радослава вздрогнула. Как Вятша обозвал этого парня? Княже?! Так он что…

— Ну, как подарок, хорош? — Подойдя ближе, Хельги взял девушку за руку.

— Д-да… — тихо отозвалась та. Подарок и впрямь был знатный — такого чуда ни у кого в селении не было, даже у Чернобога.

Хельги вдруг пристально посмотрел на девушку и, переглянувшись с Вятшей, засмеялся. И с чего, спрашивается? Пошептались о чем-то, вышли.

Радослава подошла ближе к горящей лучине, поднесла к глазам зеркало… О боги! Что за чумазая замарашка? Ну да, раздувала угли, и вот… Ой, стыд-то какой. Что подумает про нее этот Хельги — что она неряха и замарашка? Да еще и с обрезанной косою… Вытерев лицо подолом рубахи, Радослава выглянула наружу. Неподалеку от заимки она увидела каких-то всадников в синих и красных плащах, с копьями и круглыми щитами, некоторые уже спешились и деловито разводили костер, другие расставляли меж деревьями шатры — один высокий, с золоченым шитьем и синим еловцем на верхушке, другие поменьше, поприземистей, но и повместительнее, пошире. Не холодно им будет, в шатрах-то?

— Эти шатры из плотной английский ткани, — пояснил подошедший Вятша. — Она не пропускает ни мороз, ни влагу, а если внутри на жаровню накидать побольше горячих углей, так и вообще можно ходить хоть голым.

Радослава промолчала, увидев, как пробирается через бурелом Твор.

— Я пойду к князю, а вы поговорите с братом, — повернулся к ней Вятша.

Девушка схватила его за плечо.

— Постой! Этот Хельги — Олег… Он и вправду князь?

— И еще какой! — расхохотался Вятша. — Неужто вы в вашей глуши никогда не слышали об Олеге Вещем?

— Что-то такое слышали, — припомнила Радослава. — Только мало ли о чем болтают люди? У нас ведь в каждом роду — свой князь. И все частенько воюют друг с другом.

— И платите дань хазарам, — усмехнулся Вятша.

— Да. Но ведь им все платят.

— Кроме Олега Вещего, киевского и новгородского князя!

Вечером князь пришел в заимку Вятши, уселся за стол, приветливо кивнул Радославе и Твору — отрок просиял, уселся в углу скромненько.

— Ну, не прячься, не прячься, Творе, — улыбнулся Хельги. — Садись сюда, поближе, за стол, и еще раз со всеми подробностями обскажи, что ты услыхал в хоромах волхва Чернобога.

— Так я уже рассказывал Вятше, — усаживаясь напротив князя, развел руками отрок. — Ну, если надо…

— Очень надо, Твор, — заверил князь. — И в большей степени — для блага твоего народа.

Твор собрался с мыслями и повторил то, что уже рассказывал Вятше и Радославе, изложил все подробненько, толково, только как и в первый раз, опустил мерзкую сцену изнасилования сестры волхвами.

— Хорошо хоть они за нами не погнались, — закончил свой рассказ отрок. — Иначе б точно догнали, эвон мы как заплутали!

— А зачем им за вами гнаться? — удивленно спросил князь. — Новые жертвы у них, чай, и без вас найдутся. А вообще-то, если судить по твоему рассказу, получается, что волхвы начинают мутить воду. — Он довернулся к Вятше: — Недаром доходили до Киева слухи о непорядке в радимичских землях. Часть их недавно покорена нами, а вот дальние земли, о которых говорил Твор, еще платят дань хазарам. Да еще и волхвы рвутся к власти.

— Они всегда к ней рвались, — хмуро заметил Вятша. — Мы выступим завтра, князь?

Хельги засмеялся.

— Вижу, тебе надоело прятаться в здешних лесах.

— Я ведь не соглядатай, князь. Я воин!

— Ничего, ты неплохо справился с поручением. Ничуть не хуже Ярила, да и Ирландец, уверен, на твоем месте действовал бы так же: не торопясь, обстоятельно, под видом охотника — бобыля или средней руки купца.

— Так хватит уже собирать сведения, князь! — воскликнул Вятша. — Пора брать радимичей под свою руку, не дожидаясь лета. Я думаю, воинов у нас для этого хватит.

— Воинов хватит, — задумчиво кивнул Вещий Олег. — Только вот, думается, действовать здесь нужно не силой… Твор, когда ваши должны были захватить охотников из рода куницы?

— Четыре дня назад. Нет, уже пять.

— Вот так-то! Похоже, мы явились вовремя. Твор, Радослава, расскажите мне о своем роде… Не бойтесь, я не желаю вашим родичам ничего плохого. А вот избавить их от хазарской дани готов.

— И тогда они станут платить тебе? — осмелев, усмехнулась девушка.

— Да, мне, — ничуть не обидевшись, пожал плечами князь. — Но на треть меньше. И вот еще что… Ваши больше никогда не будут воевать друг с другом, это я обещаю! Вражда на радость врагам лишь ослабляет Русскую землю.

— Чью землю? — переспросил Твор.

— Землю полян, древлян, дреговичей, кривичей, словен, радимичей. Всех вместе их называют Русь! Как сборище племен называют Хазарией, а королевства ютов, саксов и англов — Англией.

— Как же ты прекратишь людскую вражду? — тихо поинтересовалась Радослава. — Они ведь всегда воевали… Мелкие обиды, стычки, драки из-за межи или лесных угодий, да мало ли.

— На то будет закон! — твердо заявил Хельги, и синие глаза его вспыхнули гневом. — Единый для всех племен. Самые уважаемые люди будут разбирать тяжбы, и горе тому, кто ослушается!

— Но так ведь не получится, чтоб у нас и дальних-дальних племен, тех же словен, были одни законы! — Девушка недоверчиво покачала стриженой головой. — Земли-то ведь огромны.

— Верно, огромны, — согласился князь. — Но такое уже было и есть. Мой друг Никифор, ромей и поклонник распятого Бога, рассказывал о великой империи римлян, о царстве Александра Македонского, о персидской державе… А это все земли не менее огромные, чем у нас, а даже и более.

Радослава вскинула глаза.

— А вдруг кто-то захочет жить как раньше? Будешь с ними воевать?

— Если понадобится — да, — не отвел глаза Хельги. — Но лучше все так устроить, чтобы людям во всех племенах было удобно и хорошо жить вместе, с едиными законами, богами и прочим.

— Так не бывает, чтобы всем — и хорошо.

— Ну, хотя бы большинству. Чтобы каждый боялся лишь одного — закона, чтобы любой несправедливо обиженный мог найти защиту у судьи или князя.

— А жертвы? — неожиданно встрял в разговор Твор. — Волхвы так и будут приносить в жертву людей?

— Перебьются! — Хельги ответил с нехорошей усмешкой. — Крови требуют не боги, а волхвы, чтобы упрочить свое тайное могущество и власть. Да и не так уж много они приносят человеческих жертв. Это вот ваши волхвы что-то совсем распоясались. Пора их урезонить, а? Как скажешь, Твор?

— Конечно, — радостно воскликнул отрок. — Ты даже не знаешь, какие это ползучие гады, князь.

Хельги усмехнулся.

— Думаю, что знаю.

Они проговорили далеко за полночь, лишь ближе к утру князь отправился в свой шатер, и верный Вятша проводил его по тайной тропе вокруг бурелома.

— Какая умная и рассудительная девушка эта Радослава, — прощаясь, вслух подумал князь. — Из таких получаются отличные хозяйки и даже правительницы.

Хельги скрылся в шатре, а Вятша еще долго стоял, глядя на мигающие в небе звезды. Ему вдруг почему-то стало приятно от похвалы князя. И в самом деле — умная и рассудительная девушка. И красивая… Радослава… Рада… Нет-нет, больше никогда он не пустит никаких девушек в свое сердце! Иначе может получиться как с убитой волхвами Лобзей. Еще не зажила, не затянулась старая рана…

Утром, едва на бледно-голубое небо выкатился оранжевый шар солнца, дружина киевского князя выступила в поход по земле радимичей. Шли налегке — оружно, оставив коней и обоз на днепровском зимнике под присмотром бдительной стражи. Вокруг шумели леса — дикие и почти непроходимые, где средь разлапистых вязов, средь берез, елей и густого орешника вились лишь звериные тропы… хорошо известные Вятше. Шли долго, несколько дней, и все леса, леса, леса — и безлюдье. Только к исходу четвертого дня вышли наконец к знакомым Радославе и Твору местам.

— Вон там, за холмом, река, — показал рукой отрок. — В той стороне — куницы, а там — капище.

— Княже, взгляни-ка, что мы нашли! — подбежал к Хельги запыхавшийся молодой воин.

Не говоря ни слова, князь последовал за гридем. Находка оказалась страшненькой — занесенные снегом и уже подпорченные зверьем обезглавленные трупы. Трое погибших… Нет, за кустами — еще один, со стрелой в спине, видно, пытался убежать, да не повезло бедняге.

— А ведь и остальные поражены стрелами, князь, — осмотрев убитых, доложил Вятша. В блестящей кольчуге и синем, подбитом бобровым мехом плаще, с мечом у пояса, он вовсе не походил теперь на простого бродягу-охотника. Воин. Да не простой, а почти воевода!

— Думаю, стреляли из засады. — Хельги помрачнел. — Скорее всего, во-он из тех кустов, больно уж они удобны.

— Это все волхвы, волхвы, — зло прошептал Твор. — Обо всем договорились, гады…

— Твор, посмотри, это ваши или куницы?

Отрок нагнулся над трупами и передернул плечами. Непривычно было видеть людей обезглавленными, даже мертвых. Мальчик осмотрел одежду — обычные охотники, одежка хоть и добротна, да проста. Ничего особенного, никаких примет, украшений — если что и было, так сняли убийцы, да и кто ходит на охоту увешанный всякими цацками?

— Не знаю, что и сказать, — честно признался Твор. — Может, куницы, а может, и наши. Интересно только, головы-то, куда делись?

— И мне интересно, — задумчиво произнес Хельги. — Ты говорил, здесь поблизости какое-то капище?

— Не так уж и поблизости… Но к полудню дойти можно.

Капище располагалось на холме, за священной дубравой. Высокий частокол правильным кругом, ворота. В центре большой идол в виде деревянной статуи в три человеческих роста, видимо — Род, ведь именно этому богу в основном и приносились жертвы. Вокруг него — идолы поменьше, неглубокий ров в виде восьмилучевой звезды, во рву — остатки недавних кострищ, полуприсыпанные снегом.

— А вот и головы, — глухо вымолвил Вятша, показал рукой, да Хельги и без него уже увидел рядом с главным идолом воткнутые в землю копья, на которых торчали человеческие головы. Четыре. Как раз по числу убитых. Ветер трепал на мертвых головах окровавленные волосы, а сидевшие на частоколе вороны уже давно успели выклевать глаза.

— Ардагаст! — вдруг вскрикнула Радослава и, упав на колени перед головой со светлыми кудрями, ударилась в плач.

— Кто ее сюда пустил? — недовольно обернулся Хельги.

— Так она не спрашивала, князь. Взяла и подошла.

— Ардагаст, — рыдая, причитала девушка, — Ардагаст, любый… — Поднявшись на ноги и шатаясь, она поцеловала отрезанную голову в лоб.

— Уведите ее, — приказал князь, но тут же поднял руку: — Впрочем, нет, пусть выплачется. Твор, кто этот Ардагаст?

— Парень из куниц. Заводила.

Подбежавший к Хельги воин что-то прошептал ему на ухо. Изменившись в лице, князь быстро пошел за ним. За идолами, у дальней стены капища, небрежно присыпанный снегом, стоял большой глиняный кувшин с широким горлом, в котором обычно хранили муку. Но зачем мука идолам?

— Разбить! — подойдя ближе, негромко сказал Хельги. Вятша вытащил меч, взмахнул — и кувшин раскололся на части. А по слежавшемуся весеннему снегу, оставляя бурые пятна сукровицы, покатились две детские головы.

— А это уже наши, — сглотнул слюну подбежавший Твор. — Рысак с Ростиславом. Эх, Ростя, Ростя… — Отрок поежился, в голубых глазах его вспыхнула злоба.

— Вот так, — обернувшись к Вятше, тихо произнес князь. — Я предчувствовал, что здесь дело нечисто.

— Но мы ведь убили друида! — Вятша поднял глаза. — Я сам несколько раз всадил в него меч.

— Значит, кто-то другой приносит жертвы Крому… или иным древним богам иров, бриттов и галлов. Не удивлюсь, если мы обнаружим на губах идолов желтую пыльцу омелы… Хотя откуда ей здесь взяться? — Хельги задумчиво посмотрел на небо, затем перевел взгляд на притихшего отрока: — Так, говоришь, кто из жрецов главный? Чернобог?

— Он, гад премерзкий!

К Хельги вновь подскочил прибежавший из охранения воин.

— Князь, нас обнаружили местные люди.

— Вы их схватили?

— Пока нет, но преследуем.

— Дайте им уйти.

— Но…

— Пусть уходят. Пусть разнесут весть о нас, если она еще не разнеслась. Мы не воюем исподтишка!

Гридь умчался.

— И все же, и все же… — осматривая обломки жертвенного кувшина, прошептал Хельги. — Чувствую, здесь не обошлось без Форгайла! Но как?! Надо захватить и допросить волхвов, в первую очередь Чернобога.

Покинув капище, Вещий князь и его дружина, насчитывавшая две сотни преданных, хорошо вооруженных воинов, направились к селению Твора и Радославы. Шли открыто, Хельги вовсе не собирался брать селение приступом, его больше устроила бы просто беседа со старейшинами и вождем. Правда, такой беседе могли помешать волхвы, и вот тогда, возможно, придется применить силу.

Они уже прошли почти полпути, как вдруг впереди, на лесной опушке, увидели две группы людей числом с два десятка, явно настроенных агрессивно по отношению друг к другу. Первые убитые уже валялись на сером снегу.

Внезапное появление многочисленной и хорошо вооруженной дружины вызвало у обоих группировок шок! Еще бы — непонятно откуда из лесу вышли воины в блестящих кольчугах и шлемах, с мечами и круглыми красными щитами, обитыми железными полосами. А во главе их шел высокий синеглазый человек с небольшой бородкой, без шлема, в кольчуге и развевающемся красном плаще — корзне. Длинные светлые волосы синеглазого стягивала золотая диадема.

— Опустите копья, — подойдя к враждующим сторонам, спокойно сказал Вятша. — Князь Олег Вещий желает говорить с вами!

— Олег Вещий? — Обе группы изумленно перешептывались, с любопытством поглядывая на князя. Да, по их представлениям, именно так и должен был выглядеть настоящий князь — в сверкающей кольчуге и расшитом золотом алом плаще, с драгоценной диадемой на голове, с развевающимся позади знаменем-прапором, ярко-синим, с изображением распластавшего крылья ворона. Не то что какой-нибудь местный Доброгаст в звериных шкурах.

— Есть ли средь вас старшие? — Дойдя до середины опушки, Хельги скрестил на груди руки.

— Иди, иди, выходи, Доможир, — зашептали в левом отряде. Справа же вышел молодой кривозубый парень. Оба с опаской подошли к князю.

— Кто вы? — с улыбкой поинтересовался Хельги.

— Я Доможир, — тряхнул головою пучеглазый толстяк в волчьей дохе, — староста из рода куницы.

— Витогост, — представился кривозубый. — Сын Доброгаста, старейшины селенья за лесом.

Обернувшись к дружине, Хельги велел разбить шатер.

— Велите своим людям ждать, — властно сказал он. — А вас я приму с честию.

Волхв Чернобог сидел в наполненной горячей водой бочке, руки его, жилистые, мосластые, крепкие, напоминавшие медвежьи лапы, покоились на лыковом ободе, красное распаренное лицо лучилось довольством и похотью. Две молодые наложницы в узких набедренных повязках — Унемира с Малогой — старательно подливали в бочку горячую воду. Хорошие были девки, молодые, здоровые, крепкие, — Чернобог с удовольствием поглядывал на их большие колыхающиеся груди. Правда, вот лицами подкачали: Унемира — рябая да толстогубая, а Малога — с плоским перебитым носом. Ну да ведь с лица воду не пить, а девки они — в любви искусные и, что самое главное, верные. Спят и видят, как бы стать законными женами. Еще бы, Чернобог — мужик видный, да и богат и властен. Куда там старейшине Доброгасту.

— А ну-ка, милые, подмогните, — вылезая из бочки, оскалился волхв. Вылившаяся вода уходила в специально прорубленную щель в полу. Обе наложницы резво поспешили выполнить приказание. Унемира встала на колени рядом с бочкой — чтобы хозяину было куда ступить, вылезая, а Малога осторожно подхватила волхва под руку. Ступая на крепкую спину наложницы распаренной красной ногой с загнутыми, словно когти у хищной птицы, ногтями, Чернобог оперся рукой о плечо Малоги. Встав на пол, ущипнул за грудь, сдернул с бедер повязку. Наложница понятливо усмехнулась, чуть отойдя, наклонилась, упираясь руками в лавку. Ту же самую позу приняла и Унемира. Обе застыли, искоса поглядывая на хозяина, — с которой начнет сегодня?

Чернобог почесал под мокрой бородищей заросшую густым черным волосом грудь, похлопал по ягодицам Малогу. И тут вдруг кто-то забарабанил в дверь.

— Кого там принесло? — недовольно обернулся волхв.

— То я, Кувор, — заблажили в сенях, за дверью. — Поспешай, Чернобоже! Киевский князь Олег у стен селенья с дружиной!

— Какой еще Олег? — не понял жрец.

— Обыкновенный. Который князь, — туманно пояснили за дверью. — Да выйди хоть, глянь.

— Ладно, сейчас выйду, — с угрозой в голосе произнес волхв. — Посмотрим, какой такой князь.

Под стенами селенья, за рвом, блестела у леса броней дружина Вещего князя. Каждый воин при мече, со щитом, при секире, некоторые прихватили с собой короткие копья — сулицы, и не лень же было тащиться с ними по узким лесным тропинкам. Сам князь стоял средь дружины — молодой, светлобородый, в алом плаще поверх блестящей кольчуги. На голове поблескивала драгоценностями диадема.

Поднявшись на смотровую башню, Чернобог внимательно осматривал воинов. Не так уж их и много было — пара сотен, вряд ли больше, однако в селении вдвое меньше народу, а о воинах и говорить нечего. Конечно, можно было попробовать запереть ворота да отсидеться, вряд ли пришельцы сразу же отважатся на штурм. А если все же отважатся? Селение-то хоть и большое, а все ж не укрепленный град-город, стены — частокол, башен по углам, почитай, и вообще нет, ворота, правда, солидные, из толстого бука, однако ж, ежели нападающие вырубят в лесу подходящее бревно для тарана, и им долго не продержаться. Ворота, кстати, были открыты — похоже, старейшина Доброгаст со старцами градскими уже навострил лыжи к Вещему князю. А кривозубый сынок его, Витогост, одетый в лучшее свое платье, громко хвастал перед молодежью про то, с каким почетом принимал его киевский князь.

— Того больше, защиту от хазар обещал! — стуча себя в грудь, кричал Витогост. — А кто из молодых воев охоч будет — к себе в дружину звал, на Царьград обещал повести.

— На Царьград! — возбужденно повторяли окружившие Витогоста парни.

Старики недоверчиво перешептывались:

— Хазарина-то поди поймай. Не уплатим дани — налетит, пожжет все, уведет в полон девок да детушек малых.

— Батюшко волхв, — подбежав к башенке, поклонился быстроногий отрок. — Господине Доброгаст ждет, чтобы к князю ехать вместе. Лучших коней вывели из конюшни.

— Чего ж чужой князь-то пеш? — усмехнулся жрец.

— Видать, лесом шли, бездорожьем, — предположил отрок. — Так что передать, батюшко?

— Пусть подождут. — Волхв махнул рукою и еще раз, повнимательней взглянул на Вещего князя. Глаза жреца вдруг полыхнули черным огнем, а в груди возникло противное ощущение собственной слабости. Нет, еще рано… еще не время для встречи… Олег. Вещий Олег. Хельги-ярл…

— Что ты сказал, господине? — обернулся к Чернобогу трясущийся от страха Кувор.

— Так. — Чернобог быстро пошел к лестнице, крикнул мальчишке-посланнику, пусть, мол, староста да старцы градские, его, Чернобога, не дожидаясь, едут. А он, мол, потом подойдет, чуть позже, пока же и Колимога с Кувором вполне достаточно будет.

— Ой, нет, господине! — бухнулся на колени Кувор, да и Колимог затряс бородою, загромыхал ожерельем из змеиных голов. — Мы ж сами киевские, насилу от князя этого убежали. Нешто решил ты нас ему головами выдать?

— Ладно, можете не ходить, ваше дело, — угрюмо разрешил волхв. — Спрячьтесь где-нибудь, пересидите. Не век же тут чужаки будут.

Жрецы радостно переглянулись и, подобрав полы шуб, поспешили к усадьбе. Чернобог проводил их рассеянным взглядом и, немного подумав, решительно зашагал следом.

— Унемира, Малога! — первым делом подозвал он наложниц. — Собирайтесь, в дальние леса пойдем, да после к реке, к Лютонегу-волхву в гости. Припасов с собой возьмите да платья белые — мало ли, пригодятся для требищ. Да смотрите не болтайте, собирайтесь быстро.

— Вот славно! — выскочив в сени, радостно закричали девки. Чай, хозяин-то не жен в дальний путь берет и не воинов. А к Лютонегу-волхву хоть и долог путь, да ништо, хаживали по осени, да и в позапрошлогодье были. Снег бы только не растаял раньше времени — быстро дойти можно. Собравшись, девки накинули на плечи теплые, подбитые овчиной, плащи и заглянули к волхву: — Собрались, батюшко.

— Собрались, так идем. — Чернобог хмуро мотнул головой и, отправив девок на улицу, вытащил из-под лавки тонкий стальной прут с заостренным концом, недавно выкованный по его заказу кузнецом Межамиром.

— Ничего, — окидывая взглядом горницу, злобно прошептал волхв. — Мы еще встретимся с тобою, выскочка Хельги. Вот только чуть поднакопим силы…

В глазах жреца бушевало лютое черное пламя. Не своим умом думал сейчас он, а хитрым и гнусным умом Форгайла Коэла, черного друида Теней, убитого Хельги с товарищами возле далекого ирландского холма Тара. Друид был повержен, но черная душа его так и не успокоилась. Правда, прежней силы у друида уже не было. Пока не было…

Быстро нагнав девок, Чернобог завернул за угол усадьбы и, пройдя тайным ходом, вышел на тропу, ведущую к капищу. Девки молча шагали вслед за ним.

— Тетушка Хотобуда, ты что, не узнаешь меня? Это ж я, Радослава, дочка твоя приемная. — Со слезами на глазах, девчонка упала на колени перед старухой. Остриженные волосы ее смешно топорщились, да и вообще, одетая в мужское платье Радослава больше напоминала сейчас красивого отрока, нежели молодую деву.

— Чур меня, чур! — испуганно замахала руками старушка. — Ты ж на том свете! Невеста Рода!

— Не на том, а на этом, — засмеялась девушка.

Хотобуда ахнула:

— Неужто обратно выгнали? Аль не понравилась чем Роду, не угодила?

— Да я там и не была. — Радослава обняла приемную мать. — Сбежали мы от волхвов с Твором. Он-то близ князя Вещего ошивается, да вот и сюда зайти должен. Ага! Слышишь, шаги? Твор!

Вошедший в хижину Хотобуды отрок низехонько поклонился.

— Рад, что во здравии ты, матушка. Ну, да некогда мне тут с вами. Староста Доброгаст велел обежать всех, созвать к хоромам на площадь. Так я побегу.

— Беги, беги, брате, — кивнула Радослава и, снова вспомнив об Ардагасте, залилась слезами.

Твор того не видал, убежал, только пятки сверкнули. Не большое было селище, но и не маленькое — не скоро обежишь, а ведь побыстрей велено. Нескольких отроков Доброгаст по деревням послал — покуда те притопают, уж и стемнеет. Впрочем, пришлый князь никуда не торопился, ждал в хоромах у старосты. Сам-то Доброгаст словно бы стал моложе, выпрямился и, не видя нигде главного своего конкурента во власти — волхва Чернобога, самолично отдавал приказания селянам. Слушались его беспрекословно, не бежали за советом к волхвам, век бы их не видеть. Так ведь не только Чернобога, а и других волхвов не было! Верные люди донесли — в леса Чернобог подался, не иначе как к дружку своему, волхву Лютонегу. Вот бы и сгинул в лесищах, волку бы в зубы попался иль проснувшемуся медведю в объятия. Может, и сгинет? Но и так киевский князь, самому ромейскому императору и хазарскому кагану ровня, разговаривал с Доброгастом уважительно, только с ним и советовался о будущем рода, словно и не было никаких волхвов. Нравилось такое старосте и сыну его, Витогосту, тоже.

Народ постепенно собирался перед хоромами. Молодые парни, закаленные в боях и охотах мужи, убеленные сединами старцы. Пришли охотничьи ватаги с ближнего леса, на санях-волокушах приехали из лесных деревень смерды, даже посланцы из рода куницы и те явились, вражины! Собрались все, переговаривались меж собою, ждали.

— Ну, вот теперь пора, княже, — посмотрев в затянутое бычьим пузырем оконце, кивнул Доброгаст. — Собрался народец, вот и потолкуем.

— Потолкуем, — поднимаясь с лавки, улыбнулся князь. Вышел на крыльцо вслед за старостой — молодой, синеглазый, веселый, — поклонился уважительно на три стороны, воскликнул:

— Здравы будьте, люди!

— Здрав будь и ты, князь, — откликнулись в толпе. — Почто пожаловал?

Хельги приосанился.

— Слыхал я, дань хазарам платите?

— Платим, господине, куда деваться?

— А не платите. Ужо я им хвосты прищемлю.

— Скажешь, теперь тебе платить придется?

— Угадал, друже. Только не так, как хазарам, а на треть меньше. И дружина моя вас, при нужде, всегда защищать будет. Потому говорю — идите все под мою руку.

— А куниц тоже звать будешь?

— И куниц, и медведей, и вас, бобров, не забуду, и весь народ радимичский, и дреговичей, и полочан, и вятичей. Единые у нас законы будут, и сильные слабых обижать не посмеют.

— Гладко стелешь, князь!

— Гладко? — Вещий князь повысил голос: — А вы спросите у полян, у древлян, северян, словен ильмерьских, что проживают у озера Илмерь — многие его Ильменем неправильно зовут, спросите, плохо ли им живется всем вместе, с едиными законами, с единым разумным правленьем, с защитою? Думаю, ни один не скажет, что плохо. Вот и вам надо бы так же!

— А если не пойдем?

Хельги усмехнулся:

— Скажу прямо — вы мою дружину видели. И это только малая часть, крупица.

— Значит, у нас выбор — тебе платить дань аль хазарам. А вдруг хазары посильнее окажутся?

— Не окажутся. — Князь надменно оперся на меч. — Клянусь Родом, Перуном, Даждьбогом. Отпета песня хазар, теперь мой голос слышен. Обещаю вам подмогу, защиту и правду.

— А дань? Говоришь, и впрямь меньше платить придется?

— Дань установлю разумную, как и сказал, на треть меньше. И строгую — повышать ее не буду. Будете знать, сколько должны, остальное все ваше. И ежели в Киеве, или в Ладоге, или в ином каком городе торговать вздумаете — найдете и там мою защиту и правду!

— И — куницы найдут?

— А вот об этом скажу. — Хельги вытер выступивший на лбу пот. — Знайте, между собой вы теперь воевать не будете, за тем мои люди будут строго следить, и если проведаю что, уж не взыщите.

— А как же нам с куницами споры решать? — все не унимался кто-то.

— По закону, по правде, что для всех одна, — откликнулся князь. — А за убитых заплатите друг другу виру. Ну, решайтесь же! Или со мной, чтобы жить без злобы, междоусобиц и зависти, или под хазарами, которые, если захотят, живо дань увеличат. Думайте, решайте, это ваше право.

Еще раз поклонившись собравшимся, Хельги повернулся и ушел обратно в хоромы старосты Доброгаста. Слышал, как шумел на площади народ, как стучали мечами о щиты, кричали, даже, похоже, дрались. Нервно поглаживая бородку, князь плеснул в кубок браги и единым махом выпил. Подумалось вдруг — может, и в самом деле зря явился сюда с малой дружиной? Подождал бы до лета, собрал флот, а уж потом…

В горницу вдруг ворвался Доброгаст, радостный, возбужденный, с растрепанной седой бородой.

— Решились, князь, — с порога сообщил он. — Большинство сказало «ну их, хазар», идем под твою руку!

Хельги облегченно расправил плечи, чисто физически ощущая, как свалился с них большой, почти неподъемный груз. Снова вышел к народу, поклонился, не скрывая радости. Собравшиеся грянули клич, четверо выбегавших из толпы воинов, средь которых сын старосты Витогост, посадили князя на щит, подняли на перекрещенных копьях и понесли так, громко выражая свое одобрение.

«Ну, наконец-то, — расслабленно улыбаясь, думал Хельги. — Вот и кончилось все, вот и славно».

В кричащей толпе, правда, вполне мог оказаться и меткий охотник с луком и стрелами, не очень-то довольный решением веча, ну, да на такой случай шныряли между собравшимися зоркоглазые дружинники князя. Обошлось, никто не послал стрелу, ничья рука кинжал не метнула …

Вечером в хоромах старосты Доброгаста накрыли столы да закатили пир, такой, чтоб до утра. Доброгаст не скрывал радости — его пошатнувшийся из-за всевластия волхвов авторитет невиданно укрепился авторитетом и силой киевского Вещего князя. Радостен был и Витогост, ну, тот понятно…

Хельги оглядел собравшихся, поднял наполненный кубок, выпил и вдруг нахмурился — не увидел среди пирующих верного Вятшу. Впрочем, глаза князя тут же прояснились и легкая улыбка тронула его губы: что ж, видно, Вятша решил приударить за понравившейся ему разумницей девой. И правильно, не все же горевать о давно погибшей Лобзе, ведь жизнь продолжается и надо жить, надо любить, надо быть для кого-то очень-очень нужным.

Хельги оказался в своих предположениях прав. Мало склонный к пирам и обжорству Дятша просто гулял по селению в сопровождении верного Твора. Отрок все расспрашивал его про дружину, да про Царьград, да про то, правда ли, что у ромейского царя трон из чистого золота.

— Базилевса не видел, врать не буду, — усмехнулся юноша. — И какой у него трон — не знаю. А армия сильная, особенно флот. Есть такие длинные корабли — дромоны, вооружены греческим огнем. Страшная штука этот огонь — и на воде горит не потушишь.

— Неужто и на воде? — усомнился Твор. — Быть такого не может! Слушай, а чего мы тут по сыростям ходим? Давай зайдем к нам в избу, к матушке Хотобуде, чай, и Радослава там, подружек уже всех обежала.

— К вам? — Вятша вдруг смутился. — А не помешаем? Ну, сестрице твоей и этой… матушке Хотобуде.

— Не помешаем, — заверил старшего друга Твор и, схватив его за руку, потащил к неприметной, вросшей в землю, вернее в снег, избенке, похожей на большой сугроб.

Матушка Хотобуда уже укладывалась спать на широком сундуке, придвинутом к круглой глинобитной печке. Рядом, на лавке, было постелено Радославе, а у самого входа — Твору. Пожелав спокойствия старушке, отрок удивленно спросил:

— А где сестрица?

— Еще посветлу отправилась в капище, — прошамкала беззубым ртом Хотобуда. — Голову там какую-то захоронить хочет, да вместе с телом. Не дело сказала, телу без головы. И в самом деле — не дело.

По всему видно было, что неожиданное возвращение ребят было старухе явно не в радость. Есть, такие люди, самое главное для которых — покой, а все остальное — да лучше б и не было.

— Что ж она меня-то не дождалась? — обиделся Твор. — Чай, помог бы!

— А ты б больше шлялся неведомо где, — резонно заметила бабка. — Поди-ка тебя сыщи попробуй.

— Чего-то долгонько нет сестрицы, — встревожился отрок. — Тела-то безголовые ведь в селение принесли, отдать куницам. Там, наверное, и Рада… Пошли-ка, Вятша, посмотрим.

Вятша кивнул.

— Да, подходила девушка. — Куницы как раз накрывали погруженные в сани трупы рогожей. — Смешная такая, стриженая. Все головы в мешке принесла, молодец. Правда, плакала долго, будто прощалась. Ну, это она об Ардагасте, тот уж был парень знатный, жаль вот, убили. По-хорошему — отомстить бы за него, да князь осерчает.

— Ага, — кивнул Вятша. — А потом те, кому вы отомстили, начнут мстить вашим. И так до бесконечности.

— Так наши пращуры делали.

— Тогда законов не было.

— И теперь нет.

— Так будут. Не видали, куда ушла девица?

— Подружек встретила, те сначала испугались, потом обнялись да и пошли все вместе к волхвам. О чем-то договориться с ними хотели.

— К волхвам? — не поверил Твор. — А, наверное, Рада хочет снова вернуться в род, мы ведь с ней сейчас изгои. Ровно бы и нет нас. Ну, мне-то плевать, я тут оставаться не собираюсь и Раду отговорю. Тетка Хотобуда нам не родня, да и вообще мы тут приблуды, чужие и никогда своими не станем. Вот, может, пойдем с вами в Киев.

— Хорошая мысль! — радостно кивнул Вятша. — Город большой, народу много, и кто там свой, кто чужой, на это давно никто не смотрит. У меня там верные друзья есть, пристроим вас куда-нибудь всяко. Только решайтесь.

— Решился уже, — улыбнулся Твор. — Теперь вот уговорить бы сестрицу. Она у меня своенравная.

— А вот это я уж заметил, — хохотнул юноша и, поправив висевший на поясе меч — предмет тайной зависти Твора, — предложил: — Ну что? Пойдем к волхвам.

— Пошли, — согласился отрок. — Все равно делать нечего. Может, там и Радославу встретим.

Хоромы волхва Чернобога маячили за распахнутыми воротами усадьбы угрюмым темным квадратом. Ни одно окно не светилось. Впрочем, нет, из избы, той, что слева от сеней, явственно тянуло дымом.

— Там они, — уверенно кивнул Твор. Загремев цепью, в темноте зарычал пес.

— Кого там несет на ночь глядя? — послышался недовольный старческий голос.

— Да я это, дедушка, — звонко отозвался Твор. — С дружком, к волхвам идем.

— А они вас ждут, волхвы-то? — недоверчиво осведомился старый челядинец.

— Ждут, как не ждать! — заверил отрок. — Дева стриженая там уже, ну, а мы припозднились, все на чужих смотрели.

— Да, пробегала такая девица, — прошамкал дед и придержал пса за ошейник. — Ну, проходите, коль ждут… Постой-ка! Чего ж ты тогда за дровами-то не пришел?

— Да некогда было, — проходя мимо, отмахнулся Твор.

Старик еще бурчал ему в спину что-то, парни его не слушали, дошли до самых сеней, остановились. Снова пахнуло дымом, каким-то необычным, сладким.

— Волхвуют, наверное. — Вятша потянул носом воздух и подергал закрытую дверь.

— Знаю я, как они волхвуют, — неожиданно зло отозвался отрок. — Дверь вышибить сможешь?

— Смогу, — поднимаясь на крыльцо, сказал Вятша. — А лучше — засов мечом поддену… Во-от так! Прошу, входи, что ж ты стал на пороге?

— Здорово у тебя получилось, — восхитился Твор. — А меня так научишь?

— Посмотрим, — не стал обещать юноша. — Ну, пошли, пожалуй, в гости? Хоть нас тут и не ждали…

Их и в самом деле не ждали. Мало того, появление незваных гостей напрочь перечеркнуло все планы приблудных волхвов, которые…

Которые стояли вокруг лежащей на полу жрицы, одетой в просторную хламиду, через которую как раз и проползала сейчас голая Радослава. Обряд этот, производимый волхвами честно, по всем канонам домашней магии, символизировал новое рождение девушки. Она ведь считалась взятой на тот свет, и вот через второе рождение возвращалась на этот.

Радослава выползла из-под хламиды, поднялась на ноги и поклонилась.

— Нарекаем тебя именем Любонега, — загнусавили волхвы. — Добро пожаловать в объятия матери твоей, Черноземы, дщерь!

Радослава улыбнулась волхвам. На этот раз, похоже, все было без обмана, по-честному. Обряд этот девушка хорошо знала, ее саму вместе с братом именно так принимали в род лет десять назад. Правда, с той поры она мало что помнила, зато потом видала, как принимали других.

Ярко горели светильники на высоких ножках, обнаженная Радослава стояла посреди горницы и улыбалась. Волхвы — Колимог и Кувор — облизывали девушку взглядами. Улучив момент, Колимог незаметно кивнул Кувору. Тот отошел в сторону и, взяв со стола заранее приготовленную чашу, с поклоном протянул девушке.

— Испей, новоявленная дщерь.

— Испей сам, пес! — выхватив из ножен меч, выскочил на середину горницы Вятша. Увидев его, оба волхва побелели, как снег. В руках Кувора затряслась чаша.

— Вижу, узнали, — нехорошо прищурился Вятша, и пламя светильников отразилось на его клинке.

Волхвы попятились. Колимог бросился на колени и, вытянув руки вперед, возопил:

— Не убивай!

Вятша усмехнулся:

— Наверное, о том же просила вас несчастная Лобзя?

— Не знаем мы никакой Лобзи! — наперебой завизжали жрецы. — Это все Вельвед с Велимором!

— Хорошо валить все на мертвых… Впрочем, вам недолго оставаться в живых.

— Пощади!

— И в самом деле… — Голая Радослава недоуменно взглянула на Вятшу. — Не понимаю, что тут вообще происходит.

— Сейчас поймешь. — Вятша показал клинком на чашу и приказал волхвам: — Пейте!

К его недоумению, Кувор тут же с великой охотою выхлебал полчаши, остальное допил Колимог.

— Странно, — разочарованно пожал плечами Вятша. — А я думал, в ней яд.

— Да какой яд? — неожиданно расхохоталась девушка. — Взгляните только на этих волхвов.

Оба жреца, повалившись на пол, храпели, смешно вытянув губы.

— Ага, — сообразил Твор. — Похоже, мы и в самом деле явились вовремя. Выпила бы ты, Радка, чашу и…

Радослава вдруг покраснела и закрылась руками.

— Ну, что пялитесь? Стоят и смотрят… Хоть бы отвернулись для приличия, что ли…

Утром Хельги проснулся с больной головой. Это была приятная боль — боль от хорошо исполненного дела. Без стука в горницу вошел Вятша, осунувшийся и смурной, принес с собою мешок.

— Снова нехорошие новости, князь, — вздохнув, произнес он.

— Говори, — приказал Хельги.

— Исчез Чернобог…

— Ничего, мы с ним еще свидимся. Что еще?

Вятша развязал мешок.

— Вот что сегодня нашли в капище!

Из мешка выпали и покатились по полу отрезанные девичьи головы — одна рыжая, рябая, с толстыми синими губами, вторая узкая, с плоским перебитым носом.

— Тела? — быстро спросил князь.

— Там же, рядом, в капище. Убиты ударом острого прута в сердце.

— Друид… — шепотом произнес Хельги. — Он все-таки смог вернуться.