Зов

Глава 1.Прошлое

Вагон замер. Я стояла у самых дверей, и всё внутри трепетало от предвкушения: мысли путались, а сердце отбивало чечетку. Старый друг, с которым последние месяцы нас связывали лишь бесконечные строчки в мессенджерах, был где-то совсем рядом.

Я нервно разблокировала телефон, собираясь набрать сообщение, как вдруг по стеклу раздался звонкий, уверенный стук. Стоящая впереди толпа синхронно вздрогнула, а я — я лишь расплылась в глупой, счастливой улыбке.

Там, на платформе, стоял он.

Непослушные черные локоны закрывали часть лица, но он тут же небрежно смахнул их за ухо. Теперь я могла рассмотреть его во всех деталях. Передо мной стоял худощавый молодой человек с удивительно приятными чертами. На нем была нежно-розовая рубашка с длинным рукавом и строгие черные брюки с идеально выглаженными стрелками — образ, в котором классика смешивалась с какой-то особенной легкостью.

На его узком, вытянутом лице сияла белоснежная улыбка, выделяющаяся на фоне тонких губ-ниточек. Маленький, слегка курносый нос придавал ему задорный вид, но всё внимание забирали глаза. Огромные, ярко-голубые под густыми, черными как смоль бровями, они смотрели на меня в упор, не отрываясь.

Как только двери поддались, я пулей вылетела на перрон и порывисто обняла его, пытаясь спрятать за этим жестом дрожь в руках. Но его первая же фраза выдала мою конспирацию: — Ты чего такая взъерошенная? — Да-а-а так... — протянула я, нехотя отстраняясь и поправляя волосы. — Просто как-то всё не по себе в последнее время...

— Боишься чего-то? — он, словно мудрый ворон из сказки, прищурил левый глаз, изучая меня. — Та-а... — я осеклась.

Заметив краем глаза полицейского на платформе, я порывисто потянула друга за рукав и зашипела: — Идем отсюда, быстрее! Тут явно что-то нечисто!

Мы юркнули в подземный переход, ведущий к метро. Проталкиваясь сквозь плотную толпу, я услышала странную возню, едва различимую в общем гуле. Кто-то гортанно вскрикнул на непонятном языке, а следом грохнул выстрел. Мир вокруг внезапно перевернулся: я почувствовала, что лечу, а в глаза ударила ослепительная вспышка. Она не просто слепила — она выжигала кожу до самого мяса. Последнее, что запечатлела память — кровавое месиво. Людские силуэты, которые еще минуту назад беззаботно спешили по делам, превратились в неразличимые пятна. Всё это стало неважно в одну секунду. Я зажмурилась, надеясь, что для меня всё кончится так же быстро.

Резкий, рваный вдох — и я подскочила, как ужаленная, с холодного пола. — Ох... — только и смогла выдавить я, пытаясь унять дрожь.

Место, где мне довелось забыться тяжелым сном, оказалось старым заброшенным моргом. Краска на стенах до половины высоты отходила уродливой «шубой» неопределенного цвета, выше тянулась плитка, кое-где безжалостно обколотая вандалами. Пол, как ни странно, сохранился лучше всего: советские геометрические узоры мирно хранили свои тайны, пережив прежних хозяев. Помещение было крошечным, несмотря на свое зловещее предназначение — здесь едва ли поместилось бы пять каталок.

Потерев глаза и привыкая к темноте, разбавленной лишь тусклым лунным светом из разбитого, трухлявого окна, я посмотрела на противоположную стену.

На стене сиротливо поблескивал осколок овального зеркала, под которым когда-то висел умывальник. Я сделала шаг, и под подошвой берца с противным хрустом лопнуло стекло. По спине тут же пробежали непрошеные мурашки.

— Черт... — нервно процедила я сквозь зубы. — Только бы не обнаружить в подошве дыру размером с кратер.

В зеркальной крошке на мгновение мелькнул мой силуэт и тут же рассыпался. Подойдя вплотную к уцелевшему куску зеркала, я прищурилась, пытаясь рассмотреть свое отражение.

Лицо круглое, с карими миндалевидными глазами. Редкие ресницы едва обрамляли веки, под которыми тяжелым грузом залегли синие мешки. Неудивительно: спать удавалось редко, а если и получалось — это превращалось в персональный ад с бесконечными кошмарами. Через левую, густую «совиную» бровь тянулся длинный белесый шрам. Он был моим личным напоминанием: бегать нужно быстро. Нос же казался почти искусством — ровный, изящно вздернутый кверху. И пухлые алые губы, которые я до сих пор считала главным украшением своего лица.

Мои каштановые вихрастые волосы в темноте казались черными, как смоль. Стрижка чуть ниже плеч давала то самое чувство свободы, которого лишают длинные локоны.

Телосложение мое было далеко от идеала: широкие, почти мужские плечи, узкие бедра и пара лишних складок на животе. Раньше я прятала это за мешковатой одеждой, но сейчас выбирать не приходилось. Черная футболка туго обтягивала грудь и неопрятно висела на талии. Ткань уже пошла потертостями и мелкими дырами — в нынешнем хаосе я надевала первое, что попадалось под руку. Потрепанные черные джинсы тоже повидали виды: чуть ниже икры не хватало приличного клока ткани. Утрата эта случилась не при самых благородных обстоятельствах, но судить кого-то в наше безнравственное время глупо. Каждый выживает как может.

Ведь если ты встретил рассвет живым в разгар войны — это уже удача, верно?

Поправив волосы, я вернулась к своему «ложу». Мое спальное место было далеко от тех шикарных декораций, что показывают в кино о войне. Там герои достают чуть ли не уютные спальные мешки, я же довольствовалась собственной косухой вместо подушки. В начале августа отсутствие одеяла не казалось бедой, но я понимала: скоро придется искать что-то посерьезнее.

Накинув куртку на плечи, я понуро подошла к окну. Снаружи стояла такая гулкая тишина, что от этого гнетущего чувства непредсказуемости становилось не по себе.

Внезапно ночное небо прорезал свист. В темноте расцвел желто-оранжевый всполох, который через мгновение рассыпался на десятки мелких искр.

Не успев даже толком испугаться, я бросилась прочь от окна. Рванула старую деревянную дверь — та немощно скрипнула и с грохотом ударилась о стену, пустив глухое эхо по всему зданию. Я вылетела в темный коридор и рванула в самую глубь, подальше от стекол. Здание уже ощутимо вибрировало, отовсюду доносился звон разбитых окон.

Добежав до несущей стены, я сползла на пол, поджала ноги и, накрыв голову курткой, сжалась в комок. Вдалеке один за другим грохнули еще несколько хлопков.

«Почему без сирены? Где сирена?!» — панически кричали мысли.

В этот момент земля под моргам содрогнулась. Здание зашаталось, сверху посыпалась трухлявая штукатурка и обломки кирпичей. — Твою мать! Твою мать! Твою мать! — орала я что есть мочи, но мой голос бесследно тонул в оглушительном грохоте рушащегося мира.

Я словно онемела, но внутри кричала громче всех. Тело парализовало, а чувства разом обострились до предела. Мурашки и холодный пот прошибали насквозь. Я чувствовала, как мокрая футболка липнет к спине и как обломки, летящие сверху, нещадно оставляют на коже отметины — будущие синяки.

В моменты бомбёжек я никогда не плакала. Слёзы казались мне самым бесполезным делом на свете. Когда началась эта захватническая война, все понимали: просто так это не закончится. И вот — не закончилось... Как только всё обернулось вспять, «особые патриоты» бросились врассыпную, а остальные, вроде меня, превратились в скитальцев.

Армию — точнее, то, что от неё осталось, — разгромили в первый же день. Звучит как злая шутка, но основной человеческий ресурс был брошен на уничтожение мнимого врага в другой стране. Наши «величественные» правители гордились этим, подстрекали народ, и многие шли за ними... Но судьба распорядилась иначе. После нескольких мелких побед был необдуманно открыт второй фронт. В течение суток соседние страны стянули войска к северной границе. Остатки наших сил попытались дать отпор, но тщетно — исход был предрешён.

С того момента прошло три месяца. От и без того невзрачной жизни в Ревиуре не осталось ровным счётом ничего. Люди превратились в фантомов, блуждающих по руинам. Встретить кого-то на улице считалось большой удачей, хотя на деле — скорее наоборот. Местное население промышляло грабежом и вандализмом, а военные не проявляли симпатии ни к кому, кроме своих. Встретив патруль, нужно было бежать, сверкая пятками. Толчок, еще толчок. Ударные волны одна за другой бились о мое укрытие. Я обхватила голову так сильно, что на глазах невольно выступили слезы. Это было не впервой, но каждый раз где-то глубоко внутри начинало скрести и ныть. Сейчас это чувство росло с удвоенной силой. Оно поглощало каждую клеточку моего тела, питаясь страхом, который горячей волной обдавал меня всё сильнее.

Раздался гул очередного снаряда. Внезапно я поняла: он летит сюда.

Вскочив на ноги, я рванула прочь из здания. В один миг всё строение дрогнуло и сложилось, словно карточный домик, превратившись в бесформенное нагромождение бетона. Единственным укрытием теперь оставались лишь старый парк и густые кустарники — по воле бывшего губернатора морг располагался за городом. Я надеялась, что здесь меня не достанут, но, видимо, сегодня вояки решили развлечься на славу.

Где-то позади затрещали выстрелы. Я бросилась в парк, не чувствуя собственного тела. Адреналин в крови и страх стать кормом для местной фауны придавали скорости. Из-за отсутствия ухода парк превратился в непролазные джунгли: трава доходила мне до пояса, скрывая ловушки под ногами.

Внезапно правая нога за что-то зацепилась. Я рухнула всей тяжестью на землю, выбивая воздух из легких. «Ну, вот и конец», — вспыхнула в голове единственная мысль.

Я замерла, вслушиваясь в тишину. Кажется, в последний раз. Но погони не было — меня не заметили. Может, приняли за дикого зверя? Вполне возможно. Главное, чтобы в них не проснулся охотничий азарт.

Давящая боль в груди и жар страха постепенно отступили, и тут же во всём теле разлилось тягучее нытье. Кожу повсюду покалывало, а правая ступня отозвалась резкой, пульсирующей болью. Дико хотелось обхватить ногу руками и прорычать что-нибудь матерное, но инстинкт самосохранения наложил на это строгий запрет.

Так я пролежала несколько минут, которые показались вечностью. Высоко над головой мирно шумели деревья, напевая успокаивающую колыбельную, будто и не было этого кошмара всего пару мгновений назад. Мне отчаянно хотелось верить, что всё это — лишь дурной сон, но далекие выстрелы грубо вернули меня в реальность. Теперь они звучали приглушенно, отделенные большим расстоянием, и это приносило слабое облегчение.

Веки отяжелели. Я почувствовала, как меня затягивает в вязкий, теплый сон — тот самый, которого мне так не хватало последние дни. Мозг просто выключился, как электричество во время бури, и я не стала пытаться сделать «рестарт». Сейчас я была в безопасности: от ракетных обстрелов вся живность разбежалась кто куда, а люди наверняка забились поглубже в свои ветхие укрытия, боясь попасться на глаза солдатам.

Вот бы сейчас в мягкую теплую постель... Или хотя бы в стог ароматного сена, чтобы оно приятно покалывало кожу, даря ощущение защитного кокона. Но всё это стало неважным, когда послышался шепот.

Шепот?

По спине мгновенно прошиб холодный пот. Сон как рукой сняло. Я сжалась в комок, сдерживая дрожь. Сначала звук был тихим, едва уловимым — невозможно было разобрать, мужчина это говорит или женщина. Но вскоре голосов стало несколько. Они звучали протяжно, гулко, эхом отражаясь от невидимых стен.

Я подняла голову и замерла: над землей плыла мятная дымка, в которой пульсировали крошечные огоньки. Они то гасли, то вспыхивали вновь, словно упавшие в траву звезды. Шепот усилился, нарастая плотной стеной звука, но слова по-прежнему ускользали от понимания. Где-то на другом конце парка хрустнула ветка. Дымка начала стремительно отступать, но голоса, напротив, зазвучали громче.

— Твою мать, что это такое?! — процедила я сквозь зубы и тут же поняла, какую совершила ошибку.

На секунду всё затихло. Тишина оказалась страшнее шума: страх в груди начал расползаться тяжелой, ноющей болью по всему телу. Меня трясло, бросало то в жар, то в ледяной холод.

— Что за чертовщина?! — вскрикнула я, не выдержав, и вскочила на ноги.

Вокруг не было ни души. Лишь таинственное свечение дымки приоткрыло истину о месте, где я оказалась. Когда туман осел до уровня груди, из него проступили острые верхушки черных безымянных крестов.

«Что? Откуда?! Здесь никогда не было кладбища!» — мысли метались в голове, как испуганные птицы..

Но болото под ногами было лишь половиной беды — я начала вязнуть, словно в живой трясине.

— Болото?! Нужно выбираться, срочно! — я попыталась медленно переставлять ноги в сторону векового дуба, который казался единственным спасением.

Сделав несколько шагов, я поняла, что увязла еще сильнее. Ступни полностью погрузились в жадную жижу. Охваченная паникой, я сбросила сапоги и бросилась к дереву босиком. Позади раздался резкий крик, сменившийся мужскими стонами и всхлипами. От этих звуков мороз продирал по коже, но я упрямо бежала вперед. Через минуту пришло жуткое озарение: сколько бы шагов я ни делала, дуб оставался на том же расстоянии.

— Что происходит? — я медленно отступила на два шага и огляделась.

Мятная дымка сгустилась, окончательно затопив кладбище.

— Хелен? — послышался знакомый мужской голос за спиной.

Сердце пропустило удар. Этого не могло быть. Спустя столько времени... я ведь сама видела его мертвым. Там, в метро, выжили единицы, и он точно не был в их числе.

— Почему ты не хочешь посмотреть на меня, Хелен? — взмолился голос, неестественно ломаясь, перескакивая с ровного баритона на фальцет, а затем проваливаясь в хриплый бас.

Я застыла, не отвечая и глядя в самую глубь непроницаемого тумана. Внезапно слева забрезжил огонек. Он отличался от тех призрачных искр в дымке: в нем чувствовалась жизнь, тепло, которое непреодолимо манило к себе. Ноги сами сделали шаг навстречу свету, и я тут же ощутила под стопами твердый островок земли.

С каждым шагом свечение становилось ярче, пока туман окончательно не расступился. Я оказалась в безжизненном краю. Босые ноги больше не тонули в грязи, а звонко шлепали по иссохшей, пустой почве. Пройдя чуть дальше, я увидела лесной массив, нависший надо мной. Деревья изгибались под немыслимыми углами, напоминая клубок змей, тянущих головы в сторону. А из самой чащи пробивался тот самый лучик жизни.

Бросив изможденный взгляд на этот лесной морок, я тяжело вздохнула. Останавливаться нельзя — нужно идти. В противном случае меня настигнет то, чье имя я боялась произнести. Но как пройти? Прорубаться? Но чем? Что ж... придется проявлять чудеса гибкости.

Я перемахнула через поваленное бревно и двинулась вглубь чащи, на свет. Ветки то и дело норовили хлестнуть по лицу, уколоть в глаз, разодрать и без того ветхие лохмотья или расцарапать руки в кровь. Чем дальше я пробивалась, тем плотнее смыкалось сплетение шиповника и терновника. Ветки переплелись настолько туго, что их приходилось с треском ломать голыми руками или продавливать всем телом, прикрываясь курткой как щитом.

Наконец я вышла к огню. Посреди поляны полыхал огромный костер, вокруг которого в неистовом танце кружились обнаженные люди. Чуть поодаль стоял котел: в нем что-то бурлило, переливаясь через край и густыми каплями стекая по стенкам. Танцующие казались охваченными экстазом, который поглотил их без остатка, не давая ни секунды на передышку.

Я наблюдала за ними минут десять, но они показались мне вечностью. За это время тело онемело, и я знала: стоит шевельнуться хоть на миллиметр, и я рухну со своего «постамента» замерзшей статуей.

Это был настоящий шабаш. Тот самый, на который слетаются ведьмы и нечисть. Они танцуют всю ночь, а потом... Я обвела взглядом поляну, ища «хозяина бала». У Булгакова он звался Воландом, у других — Сатаной или Дьяволом.

Внезапно пляска оборвалась. Все участники как один замерли и склонились в низком, смиренном поклоне перед мужчиной зрелых лет. Его вытянутое лицо прорезали глубокие морщины, а лоб венчала густая черная шевелюра. Зеленые глаза лихорадочно блестели, точно две искры. Крючковатый нос и тонкие, мертвенно-бледные губы придавали ему зловещий вид. Одет он был в безупречный черный фрак и кристально белую рубашку с пышным жабо. Но вместо туфель я с ужасом заметила копыта.

Дыхание перехватило. Неужели это сам Сатана? Что теперь будет со мной? Если он заметит меня — решит ли он, что я должна понести кару за то, что потревожила покой местной нечисти? В этот момент он будто услышал мои мысли. Ухмыльнувшись, Хозяин бала медленно повернул голову в мою сторону.

— Дамы и господа, неужели вы не видите, что у нас гости? — обратился он к своей свите.

Я зажмурилась так сильно, что перед глазами поплыли пятна, — глупая попытка спрятаться от неизбежного. Нечисть вокруг костра замерла, а затем начала шумно принюхиваться и вслушиваться, ловя каждый мой вздох.

— Ну что вы, сударыня, не нужно бояться! Мы вам явно не враги, коль скоро вы оказались здесь, — продолжал он всё так же вальяжно.

Я открыла глаза. Ведьмы и бесы, недобро зыркнув в мою сторону, выпрямились после поклона. Теперь они пристально следили за каждым моим движением, выжидая приказа или момента, чтобы полакомиться незваной гостьей.

— Ну что же вы, Хелен! Мы вовсе не так кровожадные, — добавил он, не сводя с меня лукавого взгляда. — Подойдите, не бойтесь!

«Главное — не злить его, иначе живой мне отсюда не выбраться», — пронеслось в голове. Осторожно озираясь, я поплелась к нему, чувствуя себя ягненком, идущим в волчье логово.

Князь Тьмы осклабился, обнажив ряды острых акульих зубов, и по-хозяйски положил руку мне на плечо. От этого прикосновения меня пробила крупная дрожь; я чувствовала, как тело бьется в лихорадке страха.

— Ну что же вы?! Здесь вам не желают зла — вы среди своих, — он широким жестом обвел круг ведьм и прочей мелкой нечисти.

— Среди своих?.. — выдавила я, и мой охрипший голос, кажется, неимоверно его развеселил.

Хозяин бала зашелся звонким, раскатистым хохотом. Остальные тут же подхватили его инициативу, наполняя поляну безумным многоголосьем. Отсмеявшись, он снова склонился ко мне:

— Как же вы представляете себе тот факт, что в тот день… — дальше голос Хозяина бала превратился в неясный гул. Меня неудержимо потянуло назад, в тот самый день, когда я выжила.

Перед глазами снова возник русоволосый парень. Его застывший взгляд был прикован ко мне, а по губам струилась кровь; он шептал что-то неразличимое, из последних сил борясь за вдох. Вокруг царил хаос: люди беззвучно кричали, падали, поднимались и снова бежали, а я могла лишь беспомощно вращать глазами, наблюдая за агонией мира. Силы покидали меня, утекая сквозь пальцы. Внезапно тело парня забилось в конвульсиях, но никто не обернулся, чтобы помочь.

— Ты… — выдохнула я, как мне казалось. — Я…

В этот момент я поняла: мой лимит исчерпан. Собрав остатки воли в кулак, я рванулась вперед и схватила его за руку. Движение вышло резким и неуклюжим, но моя ладонь будто приросла к его коже — я не могла ни отдернуть её, ни разжать пальцы. Дрожь в теле парня начала стихать, а его глаза — затуманиваться. Слух возвращался рывками, и сквозь звон в ушах я услышала чей-то истошный вопль: «Они мертвы! Они все мертвы!»

Когда искра жизни в глазах парня окончательно погасла, я смогла отдернуть руку. Рядом лежали еще несколько раненых, не успевших уйти. В ту секунду всё моё существо, ведомое первобытным инстинктом, решило: я должна выжить любой ценой. Я ползала по холодному полу, хватая людей за руки, за ноги, впиваясь в них пальцами и забирая себе их последние искорки тепла. Я возвращала себя к жизни, буквально выкрадывая её у других.

— …ты забрала жизни у живых людей, — голос Сатаны вернул меня из транса. Я услышала лишь окончание фразы, но этого было достаточно. — Что? — озадаченно переспросила я, на миг забыв, где нахожусь. — Нет, этого не может быть! Я... я убила их?

— Человеком больше, человеком меньше. Люди — всего лишь расходный материал, дорогуша! — Он небрежно щелкнул пальцами.

Из толпы нечисти вынырнули два двухметровых беса, покрытых густой черной шерстью. Они вальяжно помахивали хвостами, зыркая по сторонам желтыми глазами. Князь Тьмы подошел к котлу и, хитро прищурившись, посмотрел на меня.

— Не думаю, что у таких, как ты, есть выбор, — почти прошипел он. — Почему? — выдохнула я.

— Твой мир тебя больше не примет. А наш — не захочет принимать без инициации, — он сложил пальцы «домиком», повернулся в профиль и снова ожёг меня лукавым взглядом.

Мой мир... Что от него осталось? Пепел? Угли? Тлеющие руины? К чему мне возвращаться? К голой, пропитанной кровью земле?

Я подняла на него глаза и едва слышно пролепетала: — Я согласна.

— Отлично! А то я уже думал, придется тащить силком, — он снова щелкнул пальцами, и бесы мгновенно испарились.

В следующую секунду он мертвой хваткой вцепился в мою руку и окунул её в кипящее варево. Я закричала. Мой крик звонкой молнией прорезал ночной лес, отразился от деревьев и... я проснулась.

Глава 2.Мертвое и живое

Жадно втянув воздух, я проснулась и испуганно огляделась. Я была в большой потрепанной армейской палатке; сквозь дыры в брезенте пробивались пыльные лучи света. В два ряда стояли койки с телами, накрытыми белой тканью. Тишину нарушало лишь нервное жужжание мух, пировавших в свое удовольствие.

Внезапно что-то выпало из-под ближайшего покрывала. Я подошла ближе: на полу копошился живой комок личинок, облепивший кусок мяса. Поморщившись, я выпрямилась и осмотрела себя. Одежда превратилась в лохмотья, но куда делись сапоги и правый рукав куртки? Рука выглядела целой. Я несколько раз согнула и разогнула локоть — боли не было.

Тогда почему я здесь? Неужели меня сочли мертвой? И что вообще произошло? Снаружи послышался гул мужских голосов.

— Мой шанс что-то узнать, — прошептала я и шагнула к выходу.

Снаружи меня встретил ослепительный свет и внезапная, мертвая тишина. Солдаты замерли. В их глазах заплясал первобытный ужас. Я слышала, как бешено колотятся их сердца, как дрожит каждая клеточка их тел, видела, как в их головах замелькали обрывки молитв.

Вокруг стояло еще несколько палаток, куда более крепких, чем та, в которой я очнулась. Мое появление застало всех врасплох: кто-то так и застыл с ветошью для чистки оружия, кто-то выронил письмо от близких.

— Czarownica!* — выкрикнул один из солдат, указывая на меня пальцем.

Его голос, точно острый клинок, полоснул по моим барабанным перепонкам. Я поморщилась от боли. Раз это поляки, они должны понять русский или, на крайний случай, украинский. Главное — убедить их, что я не враг.

Я выставила руки ладонями вперед, стараясь, чтобы движения были медленными и плавными. — Пожалуйста, успокойтесь! Я не причиню вам вреда, — голос звучал хрипло, но я старалась придать ему мягкости. — Мне нужна помощь. Я не знаю, где нахожусь.

Czarownica (польск.) — ведьма.!

Некоторые начали истово креститься. Черт, да что происходит? Неужели они совсем меня не понимают?

— Zmarli powstają... zły omen... — прошелестело в толпе. Из всей фразы я разобрала лишь два слова: «восстали» и «злой».

Солдатами владел первобытный ужас, но я искренне не понимала его причины. Почему они шепчут о восставшем зле? По спине пробежал озноб. Страх, точно снежный ком, летящий с горы, рос внутри меня, заполняя всё пространство. От бессилия я опустилась на корточки и закрыла лицо руками. Горячие слезы одна за другой покатились по щекам, оставляя влажные дорожки на грязной коже.

Внезапно за спиной раздались тяжелые, шаркающие шаги. Я не шевелилась, продолжая всхлипывать, пока сквозь пальцы не пробилось странное бирюзовое свечение.

Я в ужасе вскочила и обернулась.

Из палатки, в которой я только что была, выходили пять разлагающихся тел в лохмотьях. У кого-то не хватало руки, у кого-то была размозжена голова, но они упрямо двигались вперед, ведомые неведомой силой. Солдат и след простыл — все разбежались. Я начала медленно отступать, боясь дышать, чтобы не привлечь внимание мертвецов. Они двигались медленно, точно улитки, но один был на удивление резвым, несмотря на то что волочил за собой правую ногу. По остаткам погон я поняла: когда-то он был капитаном. У мертвеца не было левой руки, а голый череп блестел в лучах солнца. Из одежды — лишь штаны и лохмотья мундира. В левом боку зияла огромная дыра, обнажая побледневшее мясо, на котором копошились личинки. Его зрачки закатились, а рот застыл в гримасе адской агонии. Пока я с каким-то болезненным любопытством разглядывала его, он не терял времени. Труп ускорился, и теперь нас разделял жалкий метр.

Оцепенение спало. Я развернулась и бросилась прочь, позабыв обо всём на свете.

— Стой! — донеслось откуда-то слева.

Но я лишь прибавила ходу, игнорируя приказы. Хлестнул выстрел, пуля свистнула мимо, но я не остановилась. Через пару секунд за спиной раздались истошные крики и мольбы о помощи. Оборачиваться, а тем более возвращаться, не было никакого желания.

Впереди замаячил перелесок. Я юркнула под сень деревьев и, пробежав еще немного, рухнула на поляну. Рот жадно ловил воздух, легкие горели от каждого вдоха. Пересохший язык казался в горле комом наждачной бумаги. Я скрестила руки на груди и зажмурилась. Мысли роем впились в мозг, выкрикивая один-единственный вопрос: «Что это, черт возьми, было?!»

Отдышавшись, я открыла глаза. Пейзаж вокруг казался смутно знакомым — я видела его во сне, только без колючего терновника.

— Неужели это правда? — едва выдавила я. Сухие губы треснули, на подбородок упала капля крови. — Эй! Есть здесь кто-нибудь?!

Собрав последние силы, я поднялась на ноги и закричала в пустоту леса: — Неужели ты, Князь Тьмы, был так щедр, чтобы дать мне темный дар, но так слаб, чтобы не научить им пользоваться?!

Совсем рядом зашуршали ветки, и на землю с гулким хлопком рухнуло что-то тяжелое. Я бросилась на звук. В траве сидел маленький старичок в русской вышиванке с причудливым синим узором. Рубаха была ему почти до колен, подпоясанная толстым шнуром. Из-под неё виднелись серые штаны, заправленные в ярко-красные сапоги.

Лицо старика было испещрено глубокими морщинами, а когда-то алые губы побледнели от времени. Нос-пуговка придавал ему обманчиво ребяческий вид. Седая борода, как у древних бояр, доходила до середины груди, а длинные волосы были аккуратно собраны в пучок.

— Эй! — я помахала рукой перед его лицом. — Вы в порядке?

Старичок медленно открыл огромные зеленые глаза. Заметив меня, он кряхтя поднялся, отряхнул рубаху и наградил меня тяжелым, недобрым взглядом.

— Еще никогда меня об этом люди не спрашивали, — буркнул он.

— Но вы… — начала я.

— Леший я! — зло отрезал старик. — Если бы не один мордофиля, спал бы сейчас спокойно в своем дупле!

— Извините, это моя вина. Просто я искала одного человека... точнее, не совсем человека, — начала я оправдываться.

— Дьявола, — резко перебил он.

— Да. Но как вы узнали? — я ошарашенно вытаращила глаза.

— Смешно не знать того, что видел сам, — усмехнулся старик. — Но здесь тебе Дьявол уже не помощник. Его дело — только дать, а учиться должна сама. Или с наставником. Знавал я тут одного лекаря, который промышлял воскрешением...

— Я была бы вам очень признательна, если бы вы помогли его найти! — выпалила я на одном дыхании.

— Хм... Ну, чем меньше людей, тем лучше для леса. Да только вы, черти, и зверье на свои ритуалы изводите.

— Но если мы не остановим людей, настанет конец для всей планеты, — я старалась звучать убедительно. — Мы все просто перестанем существовать. Вы же чувствуете, как армии уничтожают ваш лес и животных? Это куда страшнее, чем один олень для ритуала. Сделка будет честной: вы укажете путь к лекарю, а я обещаю очистить этот лес от людей.

— Что ж, твоя правда, — Леший сложил руки на груди, вгляделся в чащу, а затем снова посмотрел на меня. — Пойдем.

Где-то в глубине души я взвизгнула от восторга, как ребенок, получивший долгожданную игрушку, но внешне осталась спокойной и послушно поплелась за проводником. Пока мы шли, деревья будто расступались перед нами, и я не могла скрыть неподдельного изумления.

— А ты что думала? Только некроманты колдовать умеют? — усмехнулся Леший.

— Да нет... просто магия для меня в новинку, если честно, — рассеянно проронила я.

— Всё бывает впервые. Даже для меня в новинку сегодня общаться... — он окинул меня коротким взглядом, — с «почти» человеком.

— Что ж, спасибо и на этом. А что вы знаете о некроманте, который здесь живет?

— Немного. Мы встречались лишь однажды, и не сказать чтобы удачно.

— Расскажите, пожалуйста. Я хочу знать, к чему готовиться.

На пути возникло поваленное исполинское дерево. Я взобралась на ствол по старым, на диво крепким сучьям и протянула руку своему спутнику, помогая взобраться следом.

— Он не из многословных, — начал Леший, когда мы продолжили путь. — Мы встретились на старом погосте, еще когда церковь не отстроили. Уже тогда он мало походил на человека. Кости, обтянутые мертвенно-бледной кожей — это я по рукам приметил. В старой черной мантии он просто стоял и смотрел на руины — всё, что осталось от дел человеческих. Лица я не разглядел, да и, признаться, не горел желанием. Хотел было подойти поближе, познакомиться, но меня обдало холодом. Да не простым, а самым что ни на есть могильным. После такого я предпочел держаться от него подальше.

Он стоял ко мне спиной, но вдруг заговорил первым: «Для местной нечисти я экспонат?» — неожиданно для меня пробасил он.

Старичок поежился, вспоминая тот момент: — А я в ответ только и смог выдохнуть: «Да... нет... я...». Искренне тогда перепугался, хоть он и не грозил мне ничем, но гусиной кожей я покрылся изрядно. А он лишь протянул задумчиво: «Хммм...». И прозвучало это так, будто он остался чем-то очень доволен.

Леший остановился и посмотрел на свои руки, будто сравнивая их с теми, из прошлого. — В ту секунду я хотел спросить, откуда он взялся и зачем пришел, но его сущность будто прочитала мои мысли насквозь. «Оттуда», — отрезал он и указал рукой на руины церкви. Только тогда я заметил, что на пальцах у него черные, длинные когти.

Меня осенило. Той ночью, когда начали бомбить соседнее село, ракета попала прямиком в храм. С тех пор люди и скот стали чахнуть и мереть как мухи. Домовые шептались о странном тумане с огнями, который не боялся их чар. Сам Велес в ужасе приказал всем духам убираться из села.

— Заметил он тогда моё смятение, опустил руку и говорит: «Не враг я вам», — продолжал Леший. — А потом просто растворился черной дымкой.

С тех пор церковь отстроили, и мор прекратился. Но священники там не задерживаются. Старик отогнул ветку осины, пропуская меня вперед.

— Почему? — шепнула я.

— Говорят, по ночам у стен всё тот же туман бродит. А утром из дверей юнцы выходят дряхлыми стариками, а тех, кто постарше был, и вовсе выносят... Правда это или нет — не знаю.

— С чего бы ему тогда людям помогать? — озадачилась я.

— А с того, что как храм заново освятили, силы его угасать начали. Теперь те, кто к нему за помощью идет, платят самую высокую цену. Жизнью своей его мощь подпитывают.

. Наконец перед нами предстала покосившаяся избушка. Её крыша была укрыта чем-то серым — сперва мне показалось, что это солома. Дом окружал частокол, а вместо двери зиял пустой проем, уходящий в непроглядную тьму. Несмотря на распахнутые ставни, свет будто обходил это место стороной, не решаясь заглянуть внутрь. Перед самым крыльцом расстилалась лишь мертвая, выжженная земля.

Я сделала несколько шагов вперед, надеясь хоть в чем-то разобраться. Мой взгляд снова невольно скользнул по крыше, и по спине пробежал холод: я наконец разглядела, что она целиком состоит из костей. Я испуганно прижала руку к груди и хотела было обернуться к Лешему, но что-то меня остановило.

Тьма внутри дома пришла в движение. Несколько черных потоков начали сливаться воедино, обретая очертания того самого силуэта, который описывал старик. Фигура в глубоком капюшоне сжимала длинный деревянный посох, украшенный костяными оберегами, глухо постукивающими друг о друга. Ростом сущность была не меньше двух метров.

По телу прошла крупная дрожь. Я замерла, остолбенев от ужаса. Когда тень окончательно обрела плоть, я на секунду отвела взгляд и заметила, что от моего нового знакомого и след простыл.

Уловив мои мысленные проклятия, летящие в спину сбежавшему Лешему, некромант произнес: — Местная нечисть слегка труслива, не так ли?

Его голос звучал глубоко и насмешливо, будто он искренне наслаждался моим смятением.

Собрав остатки улетучивающейся смелости в жалкий комок, я наконец выдавила: — Да. В этом вы правы.

— Что же привело тебя ко мне, неразумное дитя? — свободная когтистая рука коснулась невидимого под капюшоном подбородка. — Уж не желание ли постичь темное искусство?

Он произнес это так, будто выудил мысль прямо из моей головы и выпустил её на волю. Несмотря на то что он был прав, я почему-то испуганно затрясла головой.

— Нет? — задумчиво протянул он. — Странно. Обладая такими способностями, ты пришла не за этим?

— Ох... — я запнулась, чувствуя себя глупо. — Я имела в виду «да». Я пришла именно за этим. В округе все только и говорят о вашей силе.

— Что ж, я весьма польщен возлагаемыми на меня надеждами, — на мгновение мне почудилось, что в тени капюшона мелькнула довольная усмешка. — Местная нечисть ведь рассказала тебе о моем «врачевании», верно?

Я вопросительно уставилась на него.

— Везде нужен баланс, — некромант повел когтистой рукой вверх, и на землю тут же замертво упал крошечный воробей. — Чтобы дать жизнь, нужно сначала забрать её.

Мужчина щелкнул пальцами, и на его ладони вспыхнул бледно-зеленый огонек. Опираясь на посох, он наклонился к птице и медленно провел над ней рукой. Воробей тут же встрепенулся, подскочил и улетел, заставив меня вздрогнуть от неожиданности.

В голове вихрем закрутились воспоминания. Я пыталась вытянуть из этого омута подробности о тумане, про который говорил Леший, надеясь узнать о нем побольше, но некромант вновь меня опередил. — Я ведь уже говорил тебе о балансе сил, — его голос стал сухим, наставническим. — Когда некромант пропускает дух сквозь свое тело, он истощает себя. Каждый восстанавливается по-своему. Я, к примеру, собираю энергию павших душ... ну и... — он многозначительно окинул меня взглядом.

— Отбираете половину жизни у местных священников? — неожиданно для самой себя выпалила я, окончательно осмелев.

— Считай это своим первым уроком, — отрезал он, переходя на серьезный тон.

— Значит, я всё-таки буду учиться у вас? — я подалась вперед, ловя каждое слово. — Тогда позвольте хотя бы узнать ваше имя.

— Ты вряд ли сумеешь его выговорить, но не представиться было бы грубостью. Мое имя — Деусдедит. А ты можешь не представляться, Хелен.

Он произнес мое имя так, будто это было нечто хрупкое и бесконечно нежное. По телу мгновенно пробежали мурашки; меня передернуло, словно окатило ледяной колодезной водой. Откуда он узнал, как меня зовут?

— Можешь зайти в дом, — некромант кивнул в сторону темного дверного проема, — а можешь прогуляться по лесу, но не смей выходить за его пределы. Местные и военные не слишком приветливы к чужакам, так что будь осторожнее. Жду тебя здесь к закату. Начнем с азов — поиска остаточной энергии душ. Если опоздаешь, на этом наше общение закончится.

С этими словами он вновь растворился в густой тьме дома. Я еще раз окинула всё взглядом. Оказалось, не так уж тут и страшно, да и мой наставник не выглядит воплощением зла — даже «вольную» дал на пару часов.

Стоило мне выйти за ограду, как тут же объявился Леший. Он засуетился, описывая вокруг меня круги.

— Живая! Живая! — запричитал он, всплескивая руками.

Я закатила глаза и направилась к вытоптанной тропе, но лесной дух тут же вцепился мне в руку.

— По этой дороге только деревенские ходят! Она же мимо церкви ведет!

— Мы просто не будем выходить из леса, посмотрим издалека, — я решительно отдернула руку и пошла по извилистой тропинке, петляющей вдоль опушки. Видимо, местные боялись заходить вглубь чащи, и теперь я понимала их вдвойне.

Несмотря на жуткие тайны, при дневном свете это место казалось почти миролюбивым. Ветер плавно качал деревья, нежно перебирая их густые зеленые кудри. На мгновение я остановилась, вдыхая густой аромат трав. От него в голове появилось приятное помутнение, а тело окутало блаженное расслабление.

Леший семенил впереди, поминутно оборачиваясь, чтобы убедиться, что я не исчезла. Я шла неспешно, стараясь запомнить окрестности. Пейзаж состоял из бесконечных холмов, оврагов и золотистых полей. Урожай на них уже поспел, но фермеры не спешили его собирать из-за грохочущей в округе войны. Кое-где в траве виднелись едва заметные полосы — следы минеров, позаботившихся о том, чтобы враг дорого заплатил за невнимательность.

В остальном мир казался приветливым: в траве стрекотали кузнечики, на ромашках суетились шмели, а в кронах деревьев заливались птицы. Эту идиллию дополняло кристально чистое небо — ни облачка, ни инверсионного следа от ракеты. И волей-неволей в голову пришла мысль... : «Вот оно мирное небо !». Слушая шелест листвы и бурчание вечно недовольного Лешего, я незаметно вышла к самой границе леса. Дальше начиналась кованая ограда с позолоченными цветами и тяжелыми прутьями, изгибы которых напоминали стебли плюща. Оглядевшись, я поняла, что мой спутник снова куда-то исчез. Любопытство пересилило страх, и я решила рассмотреть поближе место, скрытое за этой причудливой изгородью.

Я подошла к забору и обхватила ладонями холодное железо. За ним возвышалось здание из красного кирпича с массивной двойной дверью, украшенной искусной резьбой на библейские сюжеты. Над входом замерло распятие, а выше тянулась башенка с круговым остеклением и сияющим золотым куполом. Справа от церкви притаился небольшой домик того же цвета с окнами-глазами и бордовой черепицей.

— Ну, хорошо хоть не с золотой... — хмыкнула я про себя.

К порогу вела аккуратная кирпичная дорожка, обрамленная кустами белых роз. Идеально изумрудный газон поливали маленькие разбрызгиватели, рассыпая вокруг водяную пыль. — Ничего не скажешь — богато устроились, — пробормотала я под нос.

Внезапно тяжелая дверь приоткрылась, и на ступени вышел мужчина. Это был настоящий богатырь — под два метра ростом, широкоплечий, в строгой черной рясе с золотым крестом на груди. На вид ему было не больше двадцати пяти. Его иссиня-черные волосы, собранные в тугой хвост, блестели на солнце, как смоль. Совиные брови вразлет подчеркивали пронзительную зелень миндалевидных глаз.

Прямой нос, густая борода-эспаньолка и широкие скулы придавали ему мужественный, даже грозный вид. И лишь маленькие, аккуратные ушки, будто нарочно приклеенные к голове, немного смягчали этот устрашающий образ. Его губы были такими пышными и алыми, что мне на мгновение — безумно и неуместно — захотелось к ним припасть.

Широкие скулы придавали ему мужественности и какой-то первобытной грозности. И только маленькие аккуратные ушки, словно нарочно приклеенные к голове, немного смягчали этот суровый облик.

Где-то в глубине души вспыхнуло жгучее, почти болезненное желание покорить этого человека, забрать его себе. От этой мысли я, сама того не замечая, слишком сильно прикусила нижнюю губу и громко ойкнула. Тут же прижала пальцы к лицу, а когда отняла их — на коже остался ярко-алый след.

«Как можно быть такой неуклюжей? Да еще и заорать на весь лес! Наверное, всю дичь распугала и...» — я не успела закончить мысль. Подняв глаза, я поняла, что он меня заметил.

Он уже стоял у самого забора и пристально наблюдал за мной. — Вы в порядке? — прогремел его густой бас.

Я замешкалась и снова прижала ладонь к губе, пытаясь скрыть кровь. Но мужчина сделал еще несколько шагов. Теперь нас разделяла лишь железная изгородь. Я замерла, следя за каждым его движением, словно завороженная. Он просунул свою огромную ладонь между прутьями и осторожно, но властно отвел мою руку от лица.

Не встретив сопротивления, он перевернул мою ладонь внутренней стороной к себе, а затем заглянул мне в глаза. От этого взгляда по телу разлилось приятное тепло, отозвавшееся в груди нежным, нарастающим трепетом.

— Всё — У вас кровь на губе. Думаю, я смогу помочь, если вы не против зайти в дом, — с этими словами он отпустил мою руку. Только сейчас я осознала, что он всё это время смотрел мне прямо в глаза, не отрываясь.

— Да я... я... — я затравленно огляделась по сторонам, опасаясь, что за нами кто-то следит. Не заметив никого подозрительного, я немного успокоилась и вновь посмотрела на него — теперь уже со всей нежностью и лаской, на которую была способна. На мгновение в его глазах промелькнула растерянность, но он тут же взял себя в руки.

— Вы пришли на утреннюю службу? — спросил он, и в его голосе проскользнули едва уловимые нотки тревоги.

— Нет, — я принялась растирать левое запястье, словно с него только что сняли тугие веревки. — Я просто заблудилась. От испуга и волнения прикусила губу... Вокруг столько военных и... — я снова бросила на него трепетный взгляд и тут же стыдливо отвела глаза.

— Вы надеялись найти здесь убежище? — озадаченно уточнил священник.

— Да, хотя бы на время, чтобы дождаться вечера и дойти до деревни, — слукавила я. — Была бы бесконечно счастлива, если бы вы позволили мне немного передохнуть здесь и подсказали дорогу.

— Думаю, для начала стоит разобраться с вашей раной, — он расплылся в улыбке, но тут же бросил быстрый, почти вороватый взгляд в сторону своего дома. — И в помещении это будет куда удобнее, чем здесь, у забора.

. В душе я ликовала, но мозг лихорадочно сигнализировал: я зашла слишком далеко. Тело подрагивало в предвкушении того, как он снова коснется моего лица, как по венам разольется обжигающее тепло. Тщательно скрывая восторг, я направилась к приоткрытым кованым воротам. Прошмыгнув внутрь, я неспешно пошла к маленькому домику, у дверей которого он меня ждал.

Едва мы вошли, я наткнулась взглядом на очередное распятие над дверью, и мне стало не по себе. Помещение было небольшим: у дальней стены стояла длинная дубовая лавка, укрытая домотканым полотном, а над ней — полка с утварью. Солнечный свет из окна слева резал глаза. Справа и впереди зияли две закрытые двери.

Тишину нарушил шлепок моих босых ног по деревянному полу. Я тут же вспомнила, как началось моё утро. Боясь отпугнуть мужчину, я нервно буркнула, что подожду на лавке. Заметив причину моего беспокойства, он помрачнел. Я опустила взгляд: мои ступни кровоточили так, будто по ним прошлись дюжиной бритв. Но я не чувствовала боли. Совсем.

— Присядь, — коротко бросил он, указывая на лавку, и скрылся за дверью.

Я рухнула на дубовые доски, точно грузный мешок, сброшенный с плеч. Черт, как бы я хотела просто растянуться здесь, забыть всё: кем я была и кем мне предстоит стать. Исчезнуть. Впасть в небытие. В худшем случае — влиять на мир в глобальном масштабе, что сейчас казалось невозможным. Бред! Всего лишь мечты о том, чего никогда не будет... А может?

В этот момент я поймала себя на более земной мысли: просто быть с тем, кто нравится. Но нужно ли это теперь, когда я сама становлюсь угрозой? Скоро я буду смотреть на него совсем не так, как несколько минут назад. Я сидела на лавке, сжимая виски руками. В голове пульсировала одна и та же мысль: все мои планы ведут к одному — к смерти. Дверь отворилась, и я судорожно попыталась собрать воедино осколки здравого смысла.

Священник вернулся с охапкой бинтов и ворохом пузырьков. — Это для обеззараживания, — он протянул мне склянку с прозрачной жидкостью и снова быстро взглянул на мои ступни, обезображенные утренним побегом. В этот раз я сделала вид, что ничего не заметила.

Подтянув правую ногу к себе, я принялась обрабатывать раны, из которых всё еще густо сочилась кровь. Мужчина смочил кусок марли в перекиси и подал мне. Стараясь не встречаться с ним взглядом, я принялась за дело. Раствор нещадно жег — боль всё-таки вернулась, пробиваясь сквозь оцепенение. Я невольно зашипела, корчась от резких уколов «химии».

В какой-то момент он властно перехватил мою руку, забрал грязный бинт и опустился на корточки у моих ног. Его пальцы двигались мягко и нежно, едва касаясь воспаленной кожи. От этих прикосновений по телу вновь побежали мурашки; я почувствовала, как против воли начинаю таять и расслабляться.

Откинувшись на спину и прижавшись затылком к холодной стене, я впервые в жизни испытывала подобное удовольствие. Мне хотелось, чтобы это длилось вечно, и каждый раз, когда его рука отрывалась от моей кожи, внутри всё болезненно сжималось. Я закрыла глаза, стараясь запомнить каждое мгновение, и сама не заметила, как сон начал затягивать меня в свои душные объятия. Я открыла глаза, когда солнце уже клонилось к закату. Комната была обшита тем же светлым деревом, что и прихожая, но выглядела уютнее. У дальней стены стоял комод, на котором поблескивал серебряный канделябр с огарками свечей. В «красном углу» перед иконой теплилась лампада. Радужный половик на полу казался слишком ярким и даже немного раздражал, в отличие от мягких лучей солнца, заглядывающих в окно.

Откинув одеяло, я заметила, что так и уснула в одежде. Ступни были аккуратно забинтованы; в паре мест проступили алые пятна крови. На лице невольно расплылась улыбка, а в груди заплясали огоньки счастья. Обо мне так не заботились со времен университета. Моя внутренняя «девочка», истосковавшаяся по нежности, наконец-то получила то, о чем всегда мечтала.

Я бесшумно проскользнула в соседнюю комнату. Там возвышалась огромная печь, за которой стоял обеденный стол. Единственным источником света оставались два окна, что я видела снаружи.

Заметив движение на лежанке печи, я, словно кошка, скользнула ближе. Священник мирно спал. Сейчас он не выглядел грозным богатырем. Несколько черных прядей упали ему на лицо, и я бережно убрала их. Мужчина внезапно застонал во сне и беспокойно завертел головой.

— Кошмары снятся, — прошептала я и нежно погладила его по щеке.

Солнце уже цеплялось за горизонт, тьма вступала в свои права, и мне нужно было спешить, но уходить не хотелось. Я приподнялась и мимолетно коснулась его губ своими. Он перестал метаться и засопел, точно ребенок.

— Эй, ты! — раздалось яростное шипение снизу. — Не смей!..

Я вздрогнула и обернулась. На полу стоял молодой карлик с густой русой шевелюрой и длинной бородой. Одет он был так же, как и Леший, но узор на его рубахе в точности повторял резьбу на дверях храма.

Я вопросительно взглянула на него и выгнула бровь. Карлик набрал в грудь воздуха, готовясь закричать, но я соскочила с печи и, зажав ему рот, потащила к выходу. Он отчаянно брыкался, хаотично махая руками и цепляя меня за волосы, но через мгновение понял: я не отпущу. Только у самых ворот я дала ему свободу.

Почувствовав под ногами твердую землю, человечек кувыркнулся через голову и обернулся крупным черным котом. — Вот оно как... Значит, ты домовой, — хмыкнула я вслед убегающему зверю.

У подножия холма я заметила тот самый туман. Он медленно расползался по округе, точно молоко, пролитое нерадивой хозяйкой. «Предсказуемо... Он знает, где я», — пронеслось в голове. Я заковыляла по извилистой тропе вниз.

Стоило белесой дымке коснуться моих ног, как страх перед встречей с темным магом отступил. Я отважно шагнула навстречу новой жизни. Я была готова окунуться в марево с головой, но туман начал расступаться, обнажая черную землю. Вскоре свечение внутри него стало ярче, и я наконец разглядела дорогу.

Это было болото. Ноги то утопали в вязкой болотной жиже, то скользили по склизкой траве; каждое движение вызывало брезгливую дрожь. Наконец, когда туман поредел, я увидела бесчисленное множество огоньков, полыхающих над этой гиблой местностью. От пестроты цветов рябило в глазах: голубые, красные, оранжевые, бирюзовые... Они дрожали над топью, словно живые. Я опустилась на корточки и протянула руку к ярко-бирюзовому огоньку. Он послушно прыгнул мне на ладонь и начал медленно растворяться, будто впитываясь под кожу. По венам побежало несколько струек света, но уже через мгновение они исчезли.

— Уже практикуешь поглощение заблудших душ? — раздался знакомый голос справа.

Я резко выпрямилась и принялась инстинктивно отряхивать одежду. Некромант подошел ближе, встав со мной плечом к плечу.

— Не волнуйся, это нормально. Мы питаемся энергией людских душ. Живые они или мертвые — неважно, если у тебя достаточно власти над ними.

— Власти? — едва выдавила я.

— Силы, Хелен, — поправил он. — Каждый из нас на своем пути набирает силу. Людей это тоже касается. Поэтому, как видишь, оттенки огней такие разные. У сильных они яркие, насыщенные, у слабых — тусклые.

— А почему они разного цвета? — я с любопытством огляделась.

— Всё зависит от поступков. У добрых людей цвета всегда чистые, светлые. Недаром говорят «светлый человек». Но есть исключение — белый цвет. Он олицетворяет исключительно подлую, гнилую душу. У злобных же огоньки всегда темные.

— Это безумно интересно, но зачем ты привел меня именно сюда? — я осмелилась взглянуть на него, надеясь увидеть под капюшоном хоть что-то необычное, но тень оставалась непроницаемой. Некромант по-прежнему смотрел куда-то вглубь болота.

— Чтобы ты напиталась. Из живых тебе сейчас душу не вытянуть, а вот поглотить несколько мертвых — вполне. Развлекайся.

С этими словами он обратился в темную дымку и растворился в ночи.

Стоило некроманту исчезнуть, как огни переменились. Они будто ожили, закружились в только им известном танце, но внезапно замерли, когда в воздухе вспыхнуло несколько крупных оранжевых сфер. Те начали выстраиваться извилистыми рядами по обе стороны тропинки, которой я раньше не замечала.

Странное поведение душ заставило меня отступить. В груди заныло, что-то завибрировало прямо под сердцем, заставляя прижать ладонь к груди. Против воли я сделала шаг на дорожку. Один из нежно-голубых огоньков подлетел к самому моему лицу; я услышала едва различимый писк, который он издавал. Я протянула руку, и он тут же доверчиво опустился на ладонь.

— Не понимаю я языка твоего, — тихо прошептала я, коснувшись пальцем его сияющей макушки.

Он сорвался с места и устремился во тьму. Я несмело шагнула за ним, потом еще и еще, пока не сорвалась на бег, боясь отстать. Благодаря оранжевым стражам по краям тропы, мне не приходилось смотреть под ноги. Через пару минут я очутилась на поляне, где сотни огней столпились вокруг чего-то массивного. Мой проводник подлетел совсем близко и принялся метаться над этим объектом.

Внезапно «нечто» издало глухой человеческий стон. Сердце ушло в пятки. Я бросилась вперед, упала на колени и попыталась разглядеть в сумерках того, кто здесь умирал.

Как только я наклонилась, голубой огонек замер и подлетел ближе. В его призрачном свете я разглядела солдатскую форму. — Поляк... Видимо, из того лагеря, — в памяти мгновенно всплыли утренние события.

Я принялась ощупывать его тело, пытаясь понять причину обморока. Мужчина тяжко, на грани хрипа, застонал, и я тут же отдернула руки. — Так, мне нужна помощь. Огни, выше! Светите сверху! — скомандовала я.

Маленькие языки пламени послушно начали собираться над моей головой, разгоняя тьму. Когда блуждающие всполохи слились в одно яркое облако, я увидела перед собой крупного, статного мужчину с короткими русыми волосами. Он лежал на боку, спиной ко мне. Приложив немало усилий, я перевернула его. На груди тускло блеснула нашивка: «Михник А.М.». — Михник А.М., — тихо прочла я, бережно коснувшись букв. — Посмотрим, кто ты такой.

Я осторожно повернула его голову влево, вглядываясь в погоны. — Неужели капитан? — вырвалось у меня, когда пальцы нащупали четыре небольшие звезды. — Он не ранен... Похоже, просто истощен. Потерял слишком много сил. — Верно мыслишь, Хелен. Не думал, что из тебя так быстро выйдет толк, — раздался за спиной вкрадчивый голос. — Он сейчас слаб, его энергия жизни едва держится в теле. Лучшей жертвы для первого раза не придумаешь.

Огни брызнули в рассыпную, оставив нас втроем в зыбком полумраке. — Что же ты медлишь? Выпей его! — начал подначивать учитель. — Нет, — твердо отрезала я. — Он будет моим первым пациентом.

Некромант мгновенно оказался рядом. Он заглянул мне в глаза, пытаясь подавить своей волей, но ни один мускул на моем лице не дрогнул. — А знаешь ли ты, девчонка, что от этого теперь зависит твоя жизнь?! — почти прорычал он. — Твой солдатик может и не пережить «лечения», а ты лишишься искры на долгое время. Станешь беззащитной, и я помогать не стану — скормлю гноллам при первой же возможности! — Уж лучше погибнуть от клыков гноллов, чем от собственного бездействия! — резко бросила я, бесстрашно заглядывая в пустоту его капюшона. — Гррр... — взревел темный маг. — Значит, и губи себя сама! Некромант обратился в угольно-черную дымку и растворился в ночи.

Тишина болота сомкнулась над поляной. Ко мне медленно начало приходить осознание: я одна, и мои пальцы судорожно вцепились в грубую ткань офицерской формы. — Что же мне с тобой делать... — прошептала я. — Ты слишком тяжелый, мне тебя и на дюйм не сдвинуть.

Глава 3 Призраки прошлого

Несколько блуждающих огоньков вдруг начали сливаться воедино. Сначала сгусток был не больше моей ладони, но быстро разросся до размеров футбольного мяча. Огромный шар подлетел ко мне вплотную. На первый взгляд он казался однородно-красным, но внутри него, точно в бездне, поблескивали разноцветные искорки.

Огонь двинулся на меня, заставив инстинктивно вскочить и отпрянуть. «Что он хочет сделать?» — промелькнула испуганная мысль.

— Помочь! Помочь! Помочь! — внезапно раздался многоголосый шепот со всех сторон. — Пусти нас в свою душу... Нам уже не помочь, но мы дадим тебе силы для магии.

— Но я еще не умею... — едва слышно проронила я, глядя на сияющую сферу.

— Поможем! Поможем! Поможем! — завторили голоса, сливаясь в единый гул. — Протяни к нам руки!

От волнения тело снова пробила крупная дрожь. Я протянула руку к блуждающему огню, полностью вверяя ему свою и чужую судьбы. Стоило сфере коснуться ладони, как она начала впитываться в самую кожу, точно в губку.

В груди мгновенно вспыхнул «пожар». Тепло стремительно растеклось по венам, выжигая тьму, что просачивалась в мою душу извне. На мгновение стало так легко и покойно, что я невольно прижала руку к сердцу, пытаясь удержать это мягкое, нежное чувство. Но оно тут же рассеялось. Я снова осталась наедине с гнетущей пустотой, которая медленно съедала меня изнутри.

Огни закружились вокруг, храня молчание. Один из них подлетел почти вплотную, описал пару кругов над моей правой рукой и метнулся к солдату. Я вновь опустилась на колени рядом с телом.

— Куда мне приложить руку? — шепотом спросила я, обращаясь к маленькому проводнику.

Огонек издал едва слышный писк и принялся кружить над грудью мужчины. Я торопливо прижала ладонь к тому месту, где под слоем сукна билось чужое сердце, но ничего не произошло. Тишина.

— Почему не выходит? Нужно заклинание? Или артефакт? — затараторила я, вскакивая на ноги. — Что я делаю не так?!

Я вскочила на ноги, готовая бежать куда угодно, лишь бы не видеть этого неподвижного тела. Но стоило мне сделать шаг, как из тьмы выступила знакомая фигура. Это был Леший. Он не приближался, стоя на самой границе света, но его зеленые глаза светились мудростью веков.

— Глупая... — проскрипел он, и этот звук был похож на треск старого дерева. — Магия не в словах. Она в том, что ты готова отдать. Помнишь руки того, кто тебя врачевал? Вспомни не тепло, а то, как он тянул твою боль на себя.

Слова старика пронзили меня. Я снова упала на колени перед капитаном. Вспомнила священника. Его ладони не просто касались кожи — они словно высасывали холод из моих порезов.

— Помогите мне, — взмолилась я, обращаясь к искрам внутри своей груди.

Я снова приложила руку к груди Михника. На этот раз я не ждала чуда — я представила, что моя ладонь — это раскаленный уголь, который плавит лед в его легких. Я закрыла глаза и силой воли начала проталкивать поглощенный свет через свои кончики пальцев.

Сначала ничего не происходило, но вдруг воздух вокруг нас загустел. Голубой огонек-проводник нырнул прямо в мою ладонь, становясь связующим звеном. Мои вены на руке ярко вспыхнули бирюзой. Боль, о которой предупреждал Деусдедит, пришла мгновенно: казалось, кости ломаются под напором огромной реки.

— Живи... — прохрипела я, отдавая всю себя этой вспышке.

Раздался судорожный, рваный вдох. Тело под моими руками содрогнулось.

Михник резко вздрогнул и зашелся в судорожном кашле, жадно хватая ртом воздух. Его глаза распахнулись, но взгляд был мутным, блуждающим. — Тихо, всё позади... — прошептала я, чувствуя, как внутри звенит пустота. Вся накопленная энергия ушла без остатка.

Капитан смотрел на меня, но видел лишь тени. Для него всё происходящее: и туман, и я, склонившаяся над ним, — было лишь продолжением дурного сна. Он попытался что-то сказать, но из горла вырвался лишь невнятный хрип.

— Нужно идти, — я помогла ему подняться. Капитан навалился на меня всей своей тяжестью, едва переставляя непослушные ноги.

Когда мы добрались до дома священника, там было темно и тихо. Я изо всех сил забарабанила в дверь. Прошло несколько долгих секунд, прежде чем внутри послышались тяжелые шаги и заспанный голос богатыря. Дверь распахнулась. Священник замер, глядя на нас в изумлении, а из-за его спины тут же выскочил черный кот. — Опять она! — зашипел Домовой, выгибая спину. — Мало ей было днем, теперь еще и этого притащила! Гони её, хозяин, гони!

Священник, не слыша кошачьих ругательств, быстро подхватил капитана под мышки. Я передала ему свою ношу и, не проронив ни слова, побрела прочь — назад к избушке из костей.

Деусдедит ждал меня на выжженной земле. Его силуэт казался еще более зловещим в ночной тишине. Стоило мне приблизиться, как воздух задрожал от его крика. — Ты посмела! Ты нарушила уговор! — его голос перешел в нечеловеческий рев. — Ты отдала вторую жизнь скоту в мундире! Ты хоть знаешь, чего мне стоило вернуть тебя с того света?! Ты знаешь, через что я прошел, чтобы не сдохнуть в той канаве, где меня оставили подыхать такие же «герои», как твой поляк?!

Некромант сорвал капюшон, и я впервые увидела его лицо. На меня смотрел человек, чья кожа напоминала старый пергамент, а глаза горели лихорадочным, мертвенным светом. Это было лицо того, кто пережил собственную смерть и теперь не знал пощады.

— Ты думаешь, я злюсь из-за того, что ты ослушалась? Нет... — он горько усмехнулся. — Я смотрю на тебя и вижу Аурелию. У неё были такие же упрямые глаза и тот же свет в душе, который она раздавала каждому встречному нищему. Она была моей женой, Хелен. Дочерью сенатора, которая полюбила простого легата.

Туман над выжженной землей вновь пришел в движение. Я увидела молодую женщину в белой тоге, чьи черты лица пугающе напоминали мои собственные. Она смеялась, протягивая руки к солнечному свету.

— Когда те, кого я спасал, пришли убивать меня, они не остановились на мне одном. Они знали, что убить легата мало — нужно вырвать его сердце. Они ворвались в наш дом, пока я был в лагере. Те самые люди, которым она раздавала хлеб из наших запасов... Те, кто целовал край её платья за её доброту... Они задушили её этими же руками, прежде чем поджечь наш сад.

Деусдедит исчез в глубине дома, оставив после себя лишь запах озона и старой пыли. Я вошла следом, стараясь не смотреть на потолок, где девичьи ребра заменяли стропила. Внутри избушка казалась больше, чем снаружи. Пространство искривлялось: углы тонули в густой, почти осязаемой тени, а стены шептали на тысячи ладов.

Он указал мне на узкую лежанку в углу, застеленную жесткой шкурой какого-то зверя, и больше не проронил ни слова. Сам же сел за массивный стол, заваленный свитками, которые выглядели так, будто их достали из-под пепла Помпей.

Сон пришел не сразу. Я долго лежала, глядя, как дрожит пламя единственной свечи на столе некроманта. Закрывая глаза, я видела не свою жизнь, а Аурелию. Её смех звенел в моих ушах, перекрывая вой ветра снаружи.

Мне привиделся сад. Мраморные колонны, увитые виноградом, и запах разогретой солнцем хвои. Я чувствовала на своих плечах тяжесть дорогого шелка и видела свои руки — на них не было грязи болота, только золотые браслеты в виде змей. Я была ею. Я ждала его с войны, и сердце полнилось такой невыносимой, чистой любовью, что становилось трудно дышать.

Но вдруг небо над Римом почернело. Запах роз сменился едкой гарью. Я услышала крики у ворот и топот грубых сандалий по мозаичному полу. В панике я бросилась к выходу, выкликая его имя, но вместо объятий мужа меня встретили холодные, полные ненависти глаза тех, кого я еще утром кормила у своего порога.

— Золотая госпожа... — прошипел кто-то, и чьи-то сильные, мозолистые пальцы сомкнулись на моем горле.

Я проснулась в холодном поту, едва не закричав. В избушке было тихо. Свеча догорела. В предрассветных сумерках я заметила Деусдедита — он всё так же сидел за столом, не шевелясь, и смотрел прямо на меня. Его капюшон был откинут, и в полумраке его лицо казалось не мертвым, а бесконечно усталым.

— Ты видела это, — не спросил, а утвердительно произнес он. — Ты коснулась её памяти. Теперь ты понимаешь, почему я не верю в твое «милосердие»?

Глава 4 Ты её тень

— Ты видела это, — не спросил, а утвердительно произнес Деусдедит. — Ты коснулась её памяти. Теперь ты понимаешь, почему я не верю в твое «милосердие»?

Я медленно села на лежанке, пытаясь унять дрожь. Призрак Аурелии всё еще стоял перед глазами, а на шее, казалось, до сих пор горели следы невидимых пальцев.

— Я видела не только их жестокость, — тихо ответила я, глядя ему прямо в глаза. — Я видела, как она любила тебя. И как ты любил её. Это было... по-настоящему.

Деусдедит резко вскочил. Его стул с грохотом повалился на костяной пол. Он хотел что-то возразить, привычно съязвить или припугнуть меня, но слова застряли у него в горле. Я заметила, как дрогнули его пальцы, когда он мимолетно посмотрел на мои губы. В его глазах, обычно холодных, как могильный лед, на мгновение вспыхнуло смятение. Он быстро отвернулся, скрывая лицо.

«Что со мной?» — эта мысль почти физически повисла в воздухе. Некромант, переживший империи, вдруг испугался простой девчонки, которая напомнила ему, что у него всё еще есть сердце, пусть и обросшее терновником.

— Хватит болтовни! — грубо отрезал он, восстанавливая контроль. — Сегодня ты будешь учиться удерживать энергию дольше минуты. Иди. После заката проверим, чему ты научилась.

Тренировка была изнурительной. Я училась чувствовать потоки силы, проходящие сквозь пальцы, пока ладони не начало жечь, как от углей. Но стоило Деусдедиту скрыться в лесу, как я, не раздумывая, направилась к церкви.

— Ты выглядишь уставшей, — мягко заметил священник, пододвигая мне чашку с ароматным травяным чаем. — Оставайся на ужин. Здесь ты в безопасности.

Я посмотрела на его огромные, узловатые ладони и вдруг поймала себя на мысли, что до сих пор не знаю, как к нему обращаться. Весь день я звала его «священником» или «богатырем» в своих мыслях, но сейчас, в полумраке его кухни, этого было мало.

— Простите... — я запнулась, согревая пальцы о горячий бок чашки. — Мы так странно встретились вчера. Я даже не спросила вашего имени.

Мужчина на мгновение замер, а затем его лицо осветила та самая открытая, почти детская улыбка, которая так контрастировала с его грозным видом.

— Моя вина, — он слегка склонил голову. — В суматохе совсем забыл о приличиях. Зови меня Радомир. Друзья зовут просто Радо.

Имя прозвучало весомо и надежно, как удар колокола. Оно удивительно подходило ему — человеку, который приносил «радость и мир» даже в это проклятое войной место.

— А меня Хелен, — ответила я, хотя Деусдедит уже произносил моё имя. Но из уст Радомира оно прозвучало иначе — чисто, без могильного холода.

С печки раздалось выразительное «Пффф!». Черный кот-Домовой спрыгнул на пол и, задрав хвост, прошествовал мимо моих ног, намеренно задев их своей жесткой шерстью. «Радомир, Радомир... — казалось, ворчал он. — Пригрел змею на груди. Хелен она... Смертушка она ходячая, а не Хелен!»

Я невольно вздрогнула от его «слов», и Радомир тут же накрыл мою ладонь своей. — Не бойся его, это всего лишь кот. Просто характер у него скверный, — он чуть сжал мои пальцы.

— Хелен... — повторил священник, будто пробуя имя на вкус. — Знаешь, Хелен, Господь сегодня на нашей стороне. Наш гость, тот офицер... он пришел в себя. Настоящее чудо

Мы прошли вглубь дома. Капитан полулежал на кровати. Даже в болезненной бледности угадывалась порода: резкие черты лица, прямой нос и упрямый подбородок, подернутый светлой щетиной. Его глаза — цвета штормового серого неба — сразу зацепились за меня. На нем была простая чистая рубаха Радомира, которая висела на его широких плечах, подчеркивая суровую мужскую красоту, которую не смогла стереть даже близость смерти.

— Так это вы... — его голос был хриплым. — Радомир сказал, что это вы вытащили меня. Я помню только холод... и ваши руки. Они светились? Или это был предсмертный бред?

Я замялась, чувствуя на себе взгляд Домового-кота. — Вам показалось, — я подошла ближе, поправляя одеяло. — Был сильный туман и блики от ракет, господин Михник.

Он вскинул брови, явно удивленный тем, что я знаю его фамилию. — Вы читали нашивку на моей форме, — он слабо улыбнулся и медленно протянул руку, перехватив мою ладонь. Его пальцы были горячими и мозолистыми. — Что ж, раз мы обошлись без официальных рапортов... Позвольте представиться. Адам. Для моей спасительницы — просто Адам.

Он сжал мою руку, словно проверяя, не исчезну ли я. Он смотрел на меня с такой болезненной благодарностью, что мне стало физически трудно дышать от собственной лжи. — Приятно познакомиться, Адам, — тихо ответила я.

— Я ваш должник, Хелен. Я не забуду этого. Обещаю.

Я мягко высвободила пальцы. Пора было уходить. Солнце уже коснулось горизонта.

Я почти бежала через лес, чувствуя, как ночной холод лижет щиколотки. Избушка встретила меня пугающим безмолвием. Деусдедит сидел за столом, откинув капюшон. В его руках тускло поблескивал золотой венец Аурелии. Он медленно поглаживал тонкие металлические листья, и в этом жесте было столько затаенного отчаяния, что я замерла у порога.

— Она тоже любила задерживаться до темноты, — не оборачиваясь, произнес он. Голос звучал глухо, надтреснуто. — Верила, что звезды хранят тайны живых.

Он медленно повернул голову. Его взгляд, тяжелый и лихорадочный, прошил меня насквозь.

— От тебя пахнет ладаном, Хелен. И... чужим мужчиной. Ты была там. Снова.

Он поднялся, не выпуская венец. Шаг, еще один — он оказался так близко, что я почувствовала исходящий от него могильный холод.

— Я должен был выпить твою искру еще на болоте. За то, что тратишь мои силы на этот человеческий мусор. За то, что смотришь на него так, как смотрела она на меня в нашем саду...

Его свободная рука дрогнула, занесясь над моей щекой. Деусдедит смотрел на меня с ненавистью, смешанной с невыносимым обожанием.

— Я сидел здесь и ждал твоего возвращения, как последний раб. Что ты со мной делаешь, ведьма? Почему я вижу в твоих глазах её, а чувствую — только запах того, кто касался твоих рук в этой проклятой церкви?

Золотой венец в его руке жалобно звякнул, когда пальцы некроманта сжались до белизны. Древний легат, переживший империи, стоял передо мной, дрожа от ревности, которую сам считал своим величайшим позором.

Я молчала. Слова застревали в горле, горькие и тяжелые, как могильная земля. Я чувствовала, как внутри меня колышется та самая бездна, из которой он меня вытащил. Света почти не осталось — лишь крохотный, дрожащий огонек в самом центре груди, окруженный наступающим холодом проклятия. Я балансировала на тонком канате над небытием, и каждое мое движение могло стать последним.

Мое безмолвие взорвало его.

— Молчишь?! — взревел Деусдедит. От его крика пламя свечи на столе мгновенно погасло, и избушку затопил багровый полумрак его ярости. — Снова эта покорная тишина, за которой ты прячешь свое предательство?!

Он резко отшвырнул золотой венец Аурелии. Тонкий металл с жалобным звоном ударился о стену из костей и упал в дорожную пыль. Некромант в один шаг преодолел разделявшее нас расстояние и мертвой хваткой вцепился в мои плечи. Его пальцы, холодные, как лед Стикса, впились в мою кожу, но я почти не чувствовала боли — проклятие уже начало выжигать мои нервы.

— Ты не понимаешь, во что ввязалась, глупая девчонка! — он тряхнул меня так, что голова мотнулась из стороны в сторону. — Ты играешь в спасительницу, пока в тебе самой едва теплится жизнь! — Ты — проклята, Хелен! — его голос сорвался на хрип, вибрируя отчаянием. — Твоя душа осыпается пеплом с каждым вздохом, а ты идешь в ту церковь и разбазариваешь последние капли жизни на кусок мяса в мундире!

Он тряхнул меня, почти вжимая в костяную стену избушки. Я чувствовала, как проклятие внутри меня довольно заурчало, почуяв его близость — тьма тянулась к тьме. Света во мне оставалось на донышке, крохотное золотое пятнышко, тонущее в наступающем холоде. Я едва дышала, балансируя на грани обморока и небытия.

— Я не дам тебе погаснуть! — выдохнул он, и в этом обещании было больше угрозы, чем нежности. — Слышишь? Я вырвал тебя из когтей смерти не для того, чтобы смотреть, как ты добровольно шагаешь обратно!

В порыве этой безумной, собственнической ярости он резко подался вперед. Его лицо, застывшее в гримасе боли и вожделения, оказалось так близко, что я почувствовала на своей коже его ледяное дыхание. На долю секунды время замерло. Его губы, сухие и мертвенно-бледные, замерли в миллиметре от моих.

Я видела, как расширились его зрачки, поглощая остатки света в моих глазах. Он жаждал этого поцелуя, жаждал запечатать меня в своей тьме, присвоить окончательно. Но в то же мгновение он замер, скованный первобытным ужасом. Деусдедит понял: один его вдох — и он выпьет то немногое, что еще держит меня на этом свете. Его любовь была для меня ядом, и он это знал.

Его губы дрогнули, почти коснувшись моих, но он в последний момент отпрянул, словно от удара бичом.

— Иди на лежанку, — прорычал он, отворачиваясь и судорожно натягивая капюшон обратно. Его руки заметно дрожали. — Если я еще раз почувствую, что твоя искра слабеет из-за этого отребья в рясе... я лично сожгу ту церковь. Со всеми, кто внутри.

Я стояла, прислонившись к стене, и чувствовала, как по щеке катится одинокая холодная слеза. Я была на грани смерти, но в этот миг я боялась не конца, а того, что Деусдедит прав: его тьма — единственное, что не дает мне рассыпаться в прах.

Глава 5 Первые вестники хаоса

Проснувшись на следующее утро, я не услышала привычного пения лесных птиц. Тишина была густой и липкой, как запекшаяся кровь. Воздух дрожал от далекого, утробного гула — война между людьми переросла в нечто запредельное. Где-то за горизонтом работала тяжелая артиллерия, но в её грохоте слышались не только взрывы, а яростный, нечеловеческий хохот.

Я с трудом поднялась с лежанки. Мое тело казалось чужим: кожа стала пугающе бледной, почти прозрачной, а порезы на ступнях затянулись странными, тускло-серебристыми шрамами. Проклятие внутри меня довольно пульсировало.

— Они идут, — Деусдедит стоял у окна, глядя на восток.

Над лесом небо окрасилось в гнилостный, багрово-черный цвет. Оттуда веяло холодом, который был страшнее могильного холода некроманта. Это было дыхание Мортума.

— Правитель пал, — не оборачиваясь, прошептал Деусдедит. — Старое ничтожество, жаждавшее власти, впустило в себя Тьму. Теперь он — лишь пустая оболочка, сосуд для Мортума. Это древнее зло не знает сытости, Хелен. Оно выпивает страну до капли: жизни солдат, надежды матерей, саму плоть земли. Но чтобы окончательно воплотиться в нашем мире, чтобы стать неуязвимым и вечным, ему нужен мост.

Он резко обернулся, и я увидела, что его лицо осунулось еще сильнее. — Ему нужна твоя искра. Та самая, что балансирует на грани жизни и смерти. Она — уникальная точка равновесия. Если Мортум поглотит её, он перестанет быть тенью и станет реальностью. Ты для него — последний рубеж.

В этот момент земля под избушкой вздрогнула. Со стороны церкви Радомира взвился столб густого едкого дыма. Я вскрикнула, прижав дрожащие руки к груди.

— Мортум не ждет, — Деусдедит сжал свой костяной посох так сильно, что тот зловеще хрустнул. — Твой священник и твой капитан теперь не просто люди. Они — наживка. Мортум знает, куда ударить, чтобы выманить тебя. И если ты сделаешь хоть шаг в их сторону, ты приведешь это Зло прямо к их порогу.

На стекле окна проступила ледяная корка, складываясь в причудливые, пугающие руны. Война перестала быть борьбой за территории. Она стала охотой на одну-единственную душу. На мою.

— Они здесь, — выдохнул Деусдедит, и его посох вспыхнул мертвенно-зеленым пламенем.

Я прильнула к окну. Из лесной чащи, прямо через выжженную землю, к нам двигались тени. Но это были не просто сгустки мрака. Я разглядела в них очертания солдат — тех самых, что утром кричали «Ведьма!». Теперь их форма висела на них лохмотьями, лица стерлись, превратившись в безглазые провалы, а вместо оружия из их рук росли длинные костяные клинки, покрытые черной слизью.

— Гончие Мортума, — проскрежетал некромант. — Искаженные души, выпитые Тенью. Они не чувствуют боли, у них нет воли. Только голод. Его голод.

Первая гончая прыгнула на ограду из костей. Раздался оглушительный треск — защитные чары Деусдедита встретили врага вспышкой бирюзового огня. Существо взвыло, и этот звук, лишенный всего человеческого, заставил мою искру внутри груди болезненно сжаться. Проклятие во мне забилось в экстазе, узнавая «своих».

— Хелен, назад! — крикнул Деусдедит, вставая в дверном проеме. — Они ищут твой свет!

Вторая тень, более быстрая и крупная, проскочила под защитным куполом и ударилась в дверь. Избушка задрожала. Сквозь щели в полу пополз едкий черный туман, от которого дерево костей начало темнеть и рассыпаться в прах.

— Он пробует меня на прочность... — Деусдедит обернулся ко мне, и на его лице я увидела не ярость, а решимость смертника. — Эти твари — лишь разведка. Если они прорвутся, Мортум узнает, насколько ты слаба.

Одна из гончих просунула когтистую лапу в окно, разбивая стекло. Я вскрикнула, отшатнувшись, и почувствовала, как по руке полоснуло холодом. Но вместо крови из царапины вырвался тонкий луч того самого золотистого света, за которым они пришли. Гончие снаружи зашлись в неистовом лае, почуяв добычу.

Гончая Мортума просунула когтистую лапу в окно, разбивая стекло. Острый, как бритва, коготь полоснул меня по предплечью. Я вскрикнула, но вместо крови из раны вырвался тонкий золотистый луч — моя искра засияла ярче, почуяв близость бездны. Гончие снаружи зашлись в неистовом, утробном лае, предвкушая пир.

— Назад, твари! — взревел Деусдедит, и его посох ударил в пол, пуская по земле волну бирюзового пламени.

Но теней было слишком много. Они облепили избушку, точно черная саранча, подминая под себя защитные чары. Костяные стены стонали под их натиском. И когда казалось, что дверь вот-вот сорвется с петель, лес вокруг избушки внезапно... ожил.

Раздался оглушительный, утробный треск, словно сама земля раскололась надвое. Корни столетних дубов, толщиной в человеческое туловище, с бешеной силой вырвались из-под земли, обвивая гончих Мортума. Тени взвыли, когда ожившие ветви начали буквально втаптывать их в грязь.

— Пошел вон из моего леса, трупный выкормыш! — раздался яростный, многоголосый крик, в котором слышался шелест листвы и гул бурелома.

Я увидела Лешего. Он больше не был тем маленьким ворчливым старичком в вышиванке. Теперь перед нами высился исполин из переплетенной коры и мха, его глаза горели изумрудным пламенем гнева. Одним взмахом своей древесной руки он разметал группу теней, превращая их в черную пыль.

— Деусдедит! — крикнул Леший, и его голос заставил избушку дрожать. — Мои деревья долго их не удержат! Мортум травит корни, земля под ними чернеет! Уводи девчонку к церкви! Только святая земля прикроет её искру от его взора!

— К Радомиру? — некромант обернулся ко мне, и в его взгляде смешались ярость и горькое осознание поражения. — Бежать под защиту того, кого я презираю...

— Выбирай: его защита или вечная тьма в пасти Мортума! — прохрипел Леший, чье древесное тело уже покрывалось липкой черной корью от прикосновений теней.

Деусдедит выругался на латыни и, схватив меня за руку, выдернул из избушки. На улице бушевал ад. Тени Мортума наводнили поляну, просачиваясь сквозь корни Лешего, точно чернильные пятна. Но стоило нам сделать шаг к тропе, как воздух вокруг взорвался сотнями разноцветных вспышек.

Те самые огни — бирюзовые, алые, золотистые — плотным роем сорвались с болот и устремились к нам. Они не просто светили; они звенели, и этот звук резал уши теней, заставляя их пятиться.

— Поможем! Поможем! Поможем! — вновь раздался тот самый многоголосый шепот, но теперь в нем не было мольбы, только яростная решимость.

Один из крупных оранжевых огней на лету врезался в гончую Мортума, и ту разорвало изнутри чистым светом. Потерянные души, лишенные тел, обратились в живые снаряды. Они выстраивали вокруг нас мерцающий купол, выжигая каждого, кто пытался приблизиться.

— Смотри, Хелен! — крикнул Деусдедит, и в его голосе прозвучало нечто похожее на триумф. — Они не просто защищают тебя. Они признали тебя своей! Твое милосердие... оно дало им оружие, которого нет у меня!

Мы неслись через лес. Огни душ расчищали путь, ослепляя врагов, Леший обрушивал вековые деревья на преследователей, а Деусдедит, охваченный холодным пламенем, разил тех, кто умудрялся прорваться сквозь заслон.

Я бежала, чувствуя, как искра в моей груди отзывается на каждую вспышку огней. Мы были единым целым. Но впереди, сквозь пелену дыма, уже показался золотой купол церкви. И там, у врат, я увидела Радомира с тяжелым кованым крестом в руках и Адама, который, несмотря на слабость, сжимал в руках отобранную у кого-то винтовку.

Мортум шел по нашим пятам, и сама земля за нашей спиной превращалась в пепел.

— Отойди, поп, если жизнь дорога! — прохрипел Деусдедит, буквально вталкивая меня за церковную ограду. Его капюшон был низко надвинут, но могильный холод, исходящий от мантии, прошивал даже плотный ночной воздух.

Радомир, стоявший у врат с массивным крестом, преградил путь. Он окинул незнакомца внимательным, спокойным взглядом. — В моем доме всегда рады путникам, — басом отозвался священник, — но не тем, кто врывается с угрозами. Кто ты такой, странник? И почему от тебя веет таким лютым морозом в разгар лета?

— Друг он мой! — вскрикнула я, хватая ртом воздух. — Он помог мне спастись от... от тех тварей в лесу!

В этот момент из-за сапога Радомира выскочил черный кот. Он выгнул спину дугой, шерсть на загривке встала дыбом, а хвост превратился в колючий ершик. Для Радомира он просто яростно шипел и рычал, но я... я отчетливо слышала каждое его слово.

— Друг?! Радомир, ты кого слушаешь?! — вопил Домовой-кот, метаясь между нами. — Да у него за пазухой целое кладбище припрятано! Посмотри на него: кожа — пергамент, глаза — угли! Это ж некромант, хозяин! Ходячий склеп! Он нам всё кадило осквернит своим присутствием!

Радомир лишь вздохнул и попытался отодвинуть кота носком сапога. — Ну-ну, угомонись, шельма! — ласково укорил он зверя. — Видишь, как кот взбеленился, Хелен? Чует войну, бедолага, совсем рассудок потерял от страха. Проходите, старче, не обращайте внимания на животное. В святом месте всякая тревога отступит.

Деусдедит издал звук, похожий на сухой смешок. — Старче? — он бросил на Радомира взгляд, полный такой древней насмешки, что Адам, стоявший поодаль с винтовкой, невольно поежился. — Что ж, святой отец, веди. Посмотрим, насколько хватит твоего гостеприимства, когда «тревога» постучит в твои двери.

— Мяу-у-у-р-р-р-х! — зашелся в истошном крике кот, пытаясь преградить дорогу Деусдедиту. «Он сейчас как зайдет, так иконы со стен попадают! — перевела я для себя его вопль. — Радомир, ну хоть святой водой его облей для профилактики, олух ты святой!»

— Уймись, Барсик, — отрезал священник, открывая тяжелые двери храма. — Адам, Хелен — заходите. Внутри стены крепкие, Мортум не пройдёт.

Глава 6 И имя им "Слепые судьи" ...

Кот, продолжая утробно рычать и бубнить про «неправильное соседство» и «нечистых гостей», последним юркнул в дверь, напоследок зашипев прямо в подол мантии Деусдедита.

За стенами храма разверзся ад. Грохот далеких орудий сливался с надрывным гулом бомбардировщиков, пролетавших где-то высоко в ночном небе. Стекла в узких окнах церкви дребезжали, а золотые огоньки свечей испуганно метались от каждого взрыва. Но страшнее всего был скрежет когтей гончих Мортума, которые уже обступили освященный периметр, не смея переступить черту.

Деусдедит замер у самой двери. Я видела, как он побледнел еще сильнее — если это вообще было возможно. Запах ладана и святость этого места били по нему, точно наотмашь. Он прижал руку к груди, и я заметила, как мелко дрожат его пальцы, сжимающие костяной посох. Ему было дурно, его магия вступала в конфликт с молитвенной тишиной храма, но он лишь выше поднял голову, не позволяя себе даже опереться о стену.

— Старче, тебе нехорошо? — заботливо спросил Радомир, отставляя тяжелый засов. — Присядь к печи, там дух полегче.

— Всего лишь пыль веков, святой отец, — прохрипел некромант, и в его голосе послышался скрежет стали.

Пока Радомир возился у печи, Адам подошел ко мне. Он всё еще прихрамывал, но в его движениях уже чувствовалась былая офицерская выправка. Он отвел меня в сторону, в густую тень за колонной.

— Хелен, — тихо позвал он, и его глаза цвета шторма внимательно изучили мое лицо. — Кто этот старик? Откуда он взялся именно тогда, когда всё превратилось в кошмар?

— Он спас меня, Адам. Без него я бы не дошла до болота, — я старалась не смотреть ему в глаза, чувствуя, как искра внутри меня болезненно пульсирует.

— У него взгляд человека, который видел смерть не один раз, — Адам сжал мою ладонь. — И пахнет от него... не старостью. Так пахнет заброшенная траншея после боя. Будь осторожна, я не верю, что он здесь просто так.

В этот момент из-под лавки выскочил черный кот. Он смерил Деусдедита взглядом, полным чистой ненависти.

«Ах ты, кость гнилая! — зашипел Домовой, и я единственная услышала этот ядовитый шепот. — Думаешь, спрятался в домике? Сейчас я тебе устрою «святое омовение»!»

Кот вальяжно подошел к подолу мантии некроманта и, задрав хвост, уже приготовился справить нужду прямо на древнюю ткань.

— Только попробуй, блохастая тварь, — не оборачиваясь, ледяным шепотом произнес Деусдедит. — И я превращу твой хвост в вечно горящий факел. Изнутри.

Кот испуганно икнул, поджал хвост и с возмущенным «Мяу!» пулей улетел за алтарь.

— Что это с ним сегодня? — удивился Радомир, оборачиваясь на шум. — Обычно Барсик вежлив с гостями.

— Животные чувствуют бурю, — сухо ответил Деусдедит, и в этот момент над церковью разорвался первый снаряд, заставив землю содрогнуться.

Снаряд разорвался совсем рядом. Свод храма содрогнулся, и по вековым фрескам побежали трещины. В одну из них, вместе с запахом гари и пороха, начал всасываться черный дым — Тень Мортума просочилась внутрь. Гончие, почуяв брешь в защите, заскрежетали когтями по битому кирпичу.

— Хелен, ко мне! — крикнул Адам, пытаясь перекрыть грохот канонады и загораживая меня собой.

Деусдедит, чье лицо стало серым от боли и близости икон, рванулся к нам, но споткнулся — святая земля храма тянула из него силы, как раскаленный свинец.

В этот миг я поняла: их защиты не хватит. Проклятие внутри меня взвилось, требуя выхода. Искра, балансировавшая на грани, вспыхнула холодным, черным пламенем. Я оттолкнула Адама, шагнула прямо в облако едкого дыма и вскинула руки к разбитому куполу.

— Вентос! — вырвалось из моей груди не моим, а чужим, многотысячелетним голосом.

В ту же секунду пространство храма разорвалось. Из-под алтарных плит, из трещин в стенах, из самой гущи теней Мортума начали соткаться Слепые Судьи Бездны.

Это были исполинские фигуры, облаченные в тяжелые, пропитанные кровью и тленом лохмотья, которые никогда не знали ветра. Вместо лиц у них были гладкие маски из сырой кости, на которых не было ни глаз, ни ртов — лишь выжженные клейма древних грехов. Из их спин, разрывая ткань, росли дополнительные костяные конечности, сжимавшие огромные зазубренные крюки.

В церкви воцарился такой холод, что пламя свечей не просто погасло — оно замерзло, превратившись в хрупкие черные кристаллы. Кот-Домовой, взвыв, превратился в бесформенный комок шерсти и забился под иконостас, объятый первобытным ужасом.

— Хелен, нет! — в голосе Деусдедита впервые прозвучал неподдельный страх. — Ты призвала Судей?! Ты открыла врата для тех, кто не знает пощады!

Один из Судей медленно повернул свою костяную маску в сторону ворвавшихся гончих Мортума. Безмолвный, вибрирующий крик пронесся по залу, заставляя уши кровоточить. Существо взмахнуло крюком, и гончая, искаженная магией Зла, была не просто убита — её суть буквально выдрали из реальности, оставив на полу лишь кучку серого пепла.

Я стояла в центре этого безумия, мои глаза стали абсолютно черными, лишенными белков, а по венам на шее начал струиться черный иней. Я чувствовала их голод. Я чувствовала их безразличие. В этот миг я была для них не хозяйкой, а единственным якорем в этом мире.

Адам, бледный как полотно, вскинул винтовку, но Радомир перехватил его руку, глядя на меня с ужасом, в котором медленно умирала последняя надежда на то, что я — та самая добрая девушка из леса.

— Это не Бог... — прошептал священник, роняя крест. — Это сама Смерть пришла за нами.

Судьи замерли. Их костяные маски медленно повернулись к Адаму и Радомиру. Тяжелые зазубренные крюки опустились, высекая искры из каменного пола. Я чувствовала их холодную, беспристрастную волю — для них священник и капитан были лишь очередными душами, подлежащими жатве.

— Нет! — мой голос прозвучал как треск ломающегося льда.

Я сделала шаг вперед, закрывая собой мужчин. Черный иней на моих венах пульсировал в такт биению сердца Мортума, которое я теперь ощущала как своё собственное. Судьи склонили головы набок, изучая меня, как насекомое под линзой.

— Вам нужна искра, — прошептала я, и каждое слово давалось мне с физической болью, будто я глотала битое стекло. — Моя жизнь… на грани. Она — всё, что вам нужно, чтобы задержаться в этом мире.

— Хелен, замолчи! Ты не знаешь, что предлагаешь! — вскрикнул Деусдедит, бросаясь ко мне, но невидимая стена холода отбросила его назад.

Я не обернулась. Мой взгляд был прикован к пустоте в глазницах Судей. — Я отдаю вам себя. По капле. По вздоху. Пейте мою жизнь, но взамен… — я на мгновение зажмурилась. — Дайте нам силу победить Мортума. Помогите стереть его из этого мира, когда придет время. Станьте моим мечом.

Один из Судей медленно протянул костяную лапу и коснулся моей груди, там, где под кожей еще теплилось золото. Боль была такой острой, что я на секунду перестала видеть. Слышалось, как зашипело моё платье, как иней на коже стал превращаться в лед.

— Принято… — прошелестел многоголосый стон Бездны.

В этот миг всё вокруг вспыхнуло ослепительным черным светом. Я почувствовала, как остатки моей человечности, мои воспоминания о солнце, о вкусе чая Радомира, о тепле руки Адама начали вытекать из меня, заполняя пустоту Судей.

Я рухнула на колени. Мои волосы в одно мгновение стали белыми, как снег, а кожа — прозрачной, словно фарфор. Судьи не исчезли — они превратились в тени, вросшие в мою собственную тень, став моими вечными конвоирами.

Тишина, воцарившаяся в храме, была страшнее взрывов. Адам смотрел на меня с ужасом, Радомир прижимал к груди перевернутый крест, а Деусдедит… он просто стоял, опустив голову. Он понял: я больше не его ученица. Я стала живым алтарем Мортума, подписавшим себе смертный приговор.

Глава 7 Начало пути

Утро наступило внезапно, принеся с собой холодный серый туман, в котором задыхались остатки солнечного света. Я открыла глаза и не узнала собственного отражения в начищенном медном тазу, который Радомир поставил у кровати. Белые, как иней, волосы рассыпались по плечам, а кожа казалась прозрачным шелком.

За дверью слышался яростный шепот и странный грохот.

— Это невозможно! Слышишь ты, бородатый фанатик? — голос Деусдедита звенел от ярости. — Она отдала себя Судьям! Это не просто обет, это контракт, написанный на её крови!

Я вышла в основную залу. Некромант метался по комнате, лихорадочно листая свои древние свитки, которые он притащил из избушки. Радомир стоял у окна, сжимая в руках четки, а Адам сидел в углу, чистя винтовку, но его взгляд был прикован к Деусдедиту.

— Должен быть способ, — глухо отозвался священник. — Бог не допускает...

— Твой Бог здесь не властен! — отрезал некромант. — Тут нужна старая магия крови. Мне нужно найти лазейку, точку разрыва, иначе Судьи выпьют её до заката!

В этот момент из-под стола, где Деусдедит разложил свои драгоценные пергаменты, вылетела черная молния. Кот-Домовой, решивший, что некромант слишком увлекся, вцепился когтями в край самого ветхого свитка и с победным «Мяу!» потащил его за печку.

— А ну верни, блохастый выродок! — взревел Деусдедит, бросаясь вдогонку. — Это карта Срединных Земель! На ней схема разлома!

— Мяу-х-х-х! — Домовой ловко увернулся от костлявой руки мага и, запрыгнув на шкаф, начал методично жевать угол бесценного документа, глядя на некроманта с явным вызовом. — «Будешь знать, как хозяйские полы осквернять своими костями! Ишь, расселся, антиквариат ходячий!» — перевела я для себя его утробное урчание.

Деусдедит замер, тяжело дыша. Его глаза сверкнули гневом, но он вдруг поймал мой взгляд. Гнев мгновенно улетучился, сменившись той самой пугающей нежностью.

— Проснулась... — выдохнул он, игнорируя кота, который уже вовсю примерялся справить нужду в его пустой сапог. — Хелен, я найду способ. Чего бы мне это ни стоило. Даже если мне придется спуститься в Бездну вслед за ними и вырезать твоё имя из их книг.

Деусдедит замер, игнорируя кота, который уже вовсю примерялся справить нужду в его пустой сапог. Некромант медленно перевел взгляд на свои дрожащие руки, а затем — на меня.

— История — это змея, кусающая себя за хвост, — глухо произнес он. — Ты думаешь, те центурионы, что вонзили мне сталь в спину, были просто жадными до власти псами? Нет. Я видел это в их глазах перед тем, как они нанесли удар. Тот же гнилостный туман, тот же запах пустоты. Они уже тогда были заражены Мортумом.

Он подошел к столу и смахнул в сторону объедки, оставленные Домовым. — Мортум не приходит извне. Он прорастает в тех, кто гниет изнутри от зависти и злобы. Тогда, в Риме, он уничтожил мой мир их руками. А теперь... теперь он нашел этого вашего правителя. Всё повторяется, Хелен. Та же тактика, те же пешки, тот же голод.

Деусдедит резко обернулся к Радомиру, который всё еще сжимал четки. — Твой Бог призывает к прощению, но Мортума нельзя простить. Его можно только выжечь. В моих свитках сказано, что существует «Слеза Изначального» — артефакт, способный заморозить даже сделку с Бездной. Но он сокрыт в месте, куда мне, некроманту, путь заказан. Под алтарем твоего храма, священник.

Радомир вскинул голову, его глаза расширились. — Святая святых... Древняя крипта. Но там не может быть темной магии! — Там магия Света, которая для меня — чистая смерть! — прорычал Деусдедит. — Мне нужно, чтобы ты провел меня туда. Чтобы ты наложил свою молитву поверх моего заклятия.

В этот момент Домовой-кот, почувствовав серьезность момента, перестал жевать пергамент. Он спрыгнул со шкафа и сел между некромантом и священником, переводя взгляд с одного на другого. «Ну и парочка... — послышалось в моей голове его ворчание. — Один пахнет ладаном, другой — тленом. Если вы сейчас же не перестанете меряться богами и не спасете девку, я сам вас обоих прокляну!»

— Мы сделаем это, — твердо сказал Адам, поднимаясь и перехватывая винтовку. — Если этот артефакт поможет Хелен, я лично проломлю пол в этом храме, если понадобится.

— Веди, священник, — прохрипел Деусдедит, запахивая мантию плотнее, будто пытаясь защититься от невидимого холода икон. — Времени у девчонки — до первого луча луны. Если не успеем «заморозить» сделку, Судьи выпьют её досуха.

Радомир тяжело вздохнул, отодвинул тяжелый ковер за алтарем и вставил массивный ключ в неприметную скважину в полу. С гулким скрежетом плита отъехала в сторону, открывая зев черного колодца, от которого веяло древней сыростью и… ладаном двухтысячелетней давности.

— Барсик, вперед! — скомандовал Адам, кивнув коту. Домовой, недовольно мяукнув, первым прыгнул в темноту. Его зеленые глаза вспыхнули внизу, как два магических фонаря. «Идите уже, герои липовые... — проворчал он в голове Хелен. — Один костями гремит, другой кадилом машет. Без кота и шагу ступить не можете!»

Мужчины начали спуск, и вскоре их голоса затихли в глубине. Я осталась одна в пустом, гулком храме.

Внезапно реальность вокруг меня начала дрожать. Мои глаза, ставшие черными, как деготь, видели теперь не стены церкви, а саму структуру мира. Стены стали прозрачными, а лес… лес превратился в переплетение серых нитей жизни и черных пятен Мортума.

Я подошла к окну и вздрогнула. В лесу, на самой границе освященной земли, я увидела их. Это были не гончие. Это были Легаты Мортума — призрачные всадники в доспехах, которые подозрительно напоминали тех самых римлян из видений Деусдедита. Они не шли, они плыли над землей, оставляя за собой полосу гнили.

— История повторяется... — прошептала я своими побелевшими губами.

Я видела, как они замирают, глядя прямо на церковь. Один из всадников поднял руку, и я почувствовала, как по всему телу пробежал разряд ледяного тока. Он не видел меня — он видел искру. Для него я была маяком в океане серости.

Мортум не просто послал армию. Он послал тех, кто лично ненавидел Деусдедита две тысячи лет назад. И теперь они пришли завершить то, что не успели в придорожной канаве Рима.

Я прижалась лбом к холодному стеклу. Всадники замерли у самой черты, где освященная земля встречалась с мертвым лесом. Тот, что ехал впереди, медленно откинул забрало призрачного шлема.

Его лицо не было искажено гримасой ярости, как у гончих. Оно было застывшим, величественным и бесконечно печальным. Глубокие складки у рта, высокий лоб патриция и глаза — два колодца, наполненных жидкой тьмой. По его богатому панцирю, украшенному золотыми насечками, змеились те же черные руны, что я видела на окнах избушки.

— Луций... — прошептала я, и это имя само всплыло из глубин памяти Аурелии, обжигая язык.

Всадник поднял руку, и в моей голове раздался голос, похожий на шелест сухого пергамента: — Моя маленькая золотая девочка... Твой муж всегда был слишком слаб для этого мира. Он не смог спасти тебя тогда в Риме, не спасет и теперь.

Я зажала уши руками, но голос Луция звучал прямо внутри моего сознания, вытесняя остатки здравого смысла. — Выйди к нам, Аурелия. Твой отец пришел забрать тебя домой. Здесь, за чертой, нет боли, нет проклятия... только покой Бездны. Отдай Мортуму то, что он просит, и мы снова будем гулять в наших садах.

Всадник направил своего костлявого коня к самой ограде. Копыта твари выжигали на траве черные следы. — Деусдедит прячет тебя в этом склепе, потому что он эгоист. Он хочет владеть твоей искрой, как владел тобой. Но посмотри на него — он сам уже почти пепел. Выйди, дочь моя.

Я чувствовала, как ноги сами несут меня к дверям. Искра в груди рванулась навстречу отцу, признавая в нем родную кровь, пусть и отравленную Мортумом.

В это время в крипте под моими ногами раздался грохот. — Держись, Хелен! — донесся приглушенный крик Радомира. — Не слушай голоса!

В это время в крипте под моими ногами раздался грохот, заставивший пол содрогнуться. — Держись, Хелен! — донесся приглушенный, полный отчаяния крик Радомира. — Не слушай голоса! Не впускай его!

Но я уже почти не слышала священника. Зов крови был сильнее. Я смотрела на призрачную сталь перчатки Луция за стеклом и видела в нем не врага, а единственную связь с тем миром, где не было боли и войн. Луций лишь печально, понимающе улыбнулся. Его пальцы, окутанные черным туманом, медленно прошли сквозь дерево двери, нащупывая засов с внутренней стороны.

— Одна секунда, дочь моя... и мы снова будем вместе... — прошелестел он.

В тот момент, когда мои руки невольно потянулись помочь ему отодвинуть задвижку, воздух в храме взорвался сотнями вспышек.

Огни — те самые заблудшие души, что следовали за мной с болота — плотным роем окружили меня, создавая живой, гудящий барьер. Они не просто светили; они заставили меня отступить. Один из огней, ярко-бирюзовый, с силой толкнул мою руку прочь от засова, обжигая холодом и возвращая ясность мыслей.

— Не верь! Не верь! Не верь! — зашептали они мне прямо в душу, перекрывая сладкий морок Мортума. — Это маска! Это ловушка! Твой отец мертв, Хелен!

Я вздрогнула, словно от пощечины. Взглянула на Луция за окном и увидела, как под воздействием света Огней его благородное лицо патриция на мгновение исказилось, обнажив пустые глазницы и гниющий оскал нежити. Он не спасал меня — он пришел за моей искрой.

В этот момент плита за алтарем с грохотом отлетела в сторону. Из провала крипты вырвался Деусдедит. Его мантия была изорвана, на щеке зияла свежая рана, а пальцы до белизны сжимали Слезу Изначального — кристалл, излучающий холодный, ослепительный свет.

— Луций! — взревел некромант, увидев тестя за стеклом. — Ты всё-таки пришел за ней, старый стервятник! Но ты опоздал!

Деусдедит поднял кристалл над собой. Его свет встретился со светом Огней, и по храму разошлась волна такой мощи, что Легаты Мортума снаружи попятились, прикрывая щитами свои призрачные лики. Сам Луций был вынужден отшатнуться от двери, яростно хлестнув коня поводьями.

Следом из крипты выскочил Барсик. Домовой-кот, взъерошенный и перепачканный в вековой пыли, тут же занял боевую позицию у порога, утробно рыча на дверь. А за ним — Радомир и Адам, застывшие в немом шоке при виде того, как их «немощный старик» управляет стихией, а церковь наполнилась роем светящихся душ.

— Живо в круг! — прохрипел Деусдедит, и его голос сорвался на кашель. — Радомир, Адам — ко мне! Если не закрепим искру сейчас, Судьи выпьют её за считаные минуты!

Снаружи Легаты Мортума, оправившись от первой вспышки, начали методично бить призрачными копьями в стены храма. Каждый удар отзывался в моей груди глухой, режущей болью. Огни душ продолжали кружить над нами, но их сияние становилось всё тусклее — они отдавали свои силы Слезе Изначального.

Радомир, отбросив сомнения, встал справа от меня. Его огромная ладонь легла мне на плечо, и я почувствовала, как через его прикосновение в меня вливается спокойная, непоколебимая сила. Адам встал слева, его пальцы крепко сжали мою руку. В его взгляде не было страха — только решимость солдата, идущего в последний бой.

Деусдедит встал напротив. Он держал Слезу Изначального прямо перед моим лицом. Я видела, как свет кристалла обжигает его ладони: кожа на его пальцах чернела и дымилась, но он даже не поморщился.

— Радомир, читай! — приказал некромант. — Ищи в своей памяти самые древние слова защиты! Адам, держи её крепко, не дай Бездне утянуть её, когда начнется холод!

Священник начал глубоким, звучным басом читать молитву на латыни. Эти звуки, сплетаясь с шипением магии Деусдедита, создали вокруг нас вихрь.

— Mors sistit... Vita manet... — шептал некромант, и его глаза вспыхнули неземным светом.

В этот момент Барсик-Домовой, внезапно став серьезным, запрыгнул мне на колени. Он коснулся своим мокрым носом моей ладони, и я почувствовала, как тепло самого дома, самой земли, на которой стоял храм, вливается в общий круг.

Слеза Изначального вспыхнула так ярко, что мир исчез. Я почувствовала, как проклятие внутри меня закричало от ярости. Ледяные цепи Судей Бездны начали покрываться тонким слоем золотого инея. Боль была невыносимой — казалось, меня одновременно сжигают в пламени и топят в ледяном океане.

Снаружи Луций издал яростный вопль, осознав, что добыча ускользает.

Вспышка Слезы Изначального поглотила реальность. Грохот войны и крики Легатов стихли, сменившись абсолютной, звенящей тишиной. Я больше не чувствовала тяжести рук Радомира и Адама — я была нигде.

В этой ослепительной белизне она проявилась сама.

Аурелия. Она стояла передо мной живая, сияющая. Её глаза — мои глаза — смотрели с бесконечной нежностью. Она коснулась моего лба, и я почувствовала, как ледяной иней Судей на моих венах начал превращаться в чистое серебро.

— Твой дар и твоя искра — теперь одно целое, — прошептала она. — Помнишь что было тогда в метро? Грохот, запах гари и холод смерти... Деусдедит нашел тебя среди обломков и вплел свою некромантию в твое угасающее тело. А тогда, на болоте, Сатана намеренно усилил его дар. Хозяин Бала узнал во мне тебя, Хелен. Он наложил на твою искру вуаль тьмы, чтобы Мортум не смог разглядеть тебя раньше времени. Ты была еще не готова. Но теперь ты — это ты.

Она вложила золотой венец в мои ладони. — Скажи ему... что я прощаю его за ту месть. И что я позволяю ему... любить тебя.

Я открыла глаза. Я лежала на полу церкви, а надо мной склонились трое: Радомир, Адам и изможденный Деусдедит. Его ладони, сжимавшие Слезу Изначального, были покрыты черными ожогами.

— Жива... — выдохнул Адам. Его серые глаза расширились, когда он увидел мои белые волосы и серебряное сияние вен на шее.

— Она стала тем, кем должна была, — прохрипел Деусдедит, с трудом поднимаясь. Он посмотрел на меня, и в его взгляде я впервые увидела не только боль, но и глубокое, пугающее его самого чувство.

В этот момент южная стена храма взорвалась внутрь. Сквозь пролом, верхом на костлявом скакуне, въехал Луций. Его призрачные Легаты бесшумными тенями начали окружать нас.

— Отдай мне её! — взревел Луций. — Некромант, её искра принадлежит Мортуму!

Барсик-кот, выгнув спину, зашипел так, что шерсть встала дыбом. Адам вскинул винтовку, а Радомир заслонил меня своим телом. Я медленно поднялась, сжимая в руках венец. Пора было сказать правду.

Пыль от рухнувшей стены еще не осела, когда копыта призрачного коня Луция ударили в освященный пол. Камень под ним мгновенно почернел, а Легаты Мортума хлынули в пролом бесшумной лавиной.

— Жатва началась! — проревел Луций. Его призрачный меч вспыхнул багровым пламенем, и он обрушил удар на Радомира, который стоял ближе всех к пролому.

Священник едва успел вскинуть руки. Раздался страшный хруст — сталь Мортума выжигала саму жизнь. Радомир рухнул на колено, его плечо превратилось в кровавое месиво. Алая, живая кровь хлынула на пол, заливая древние камни.

— Нет! — я сорвалась с места, бросаясь к Радомиру, но путь мне преградил один из Легатов.

Адам вскинул винтовку, всаживая обойму в шлем призрака, отвлекая его на себя. В это время Деусдедит, чьи руки всё еще дымились от ожогов Слезы, сделал шаг вперед. Его лицо превратилось в маску чистой ненависти.

— Луций! — его голос перекрыл грохот боя. — Ты хотел увидеть мою мощь? Смотри!

Некромант ударил костяным посохом в пол. Раздался гул, и из-под плит вырвались десятки черных костяных шипов, испещренных пульсирующими венами. Это не была обычная кость — эти шипы были живыми, они извивались, словно щупальца, и жадно впитывали пролитую кровь Радомира. Напитавшись жизнью, они стали стальными и начали буквально ввинчиваться в доспехи Легатов, разрывая призрачную плоть и высасывая из них остатки энергии Мортума. Шипы стонали, издавая звуки, похожие на плач сотен душ.

Я упала на колени рядом с Радомиром, пытаясь зажать его рану. Мои пальцы мгновенно стали красными.

— Хелен... беги... — прохрипел священник, его глаза начали тускнеть, но он всё еще пытался заслонить меня собой.

В этот миг серебро в моих венах закипело. Вид крови Радомира и ярость Деусдедита пробудили во мне нечто первобытное. Сила Сатаны, некромантия и искра Аурелии слились в один смертоносный поток.

— Деусдедит! — закричала я, прижимая окровавленные руки к груди. — Она просила передать! Она прощает тебя! Она позволяет тебе... любить!

Некромант замер на долю секунды. Шипы вокруг него задрожали, наливаясь ослепительным серебряным светом. Его взгляд встретился с моим, и в этот миг древний легат наконец обрел мир. Он улыбнулся — жутко, кроваво — и направил всю ярость своих живых шипов прямо в сердце Луция.

Я надела венец. Свет, ударивший из моих глаз, был не золотым — он был мертвенно-белым, как лик самой Смерти.

Радомир хрипел, его веки дрожали, а под коленями на освященных плитах росло багровое озеро. Жизнь вытекала из него толчками.

— Нет... не смей уходить! — мой голос сорвался на рык, в котором не осталось ничего человеческого.

Я прижала окровавленные ладони к его разорванному плечу. Серебро в моих венах вспыхнуло с такой силой, что кости просвечивали сквозь кожу. Я не просто отдавала энергию — я приказала его плоти срастись. Магия Сатаны, свет Слезы и некромантия Деусдедита сплелись в моих руках в ослепительную нить.

На глазах у изумленного Адама и замершего в трансе некроманта кровь Радомира начала менять цвет. Багровая жидкость загустела, превращаясь в жидкое, сияющее золото. Рана затягивалась с тихим шипением, выталкивая призрачную отраву Мортума наружу. Священник глубоко вздохнул, его глаза распахнулись, наполненные не земным светом, а небесным золотом. Я вернула его с самого порога, запечатав его жизнь своей собственной силой.

Но цена была велика. Я чувствовала, как внутри меня что-то окончательно треснуло. Повернув голову, я увидела Луция. Он, пригвожденный к стене живыми, пульсирующими шипами Деусдедита, всё еще скалился, пытаясь дотянуться до меня обрубком меча.

— Аурелия... — прохрипел он, захлебываясь черной желчью. — Ты принадлежишь нам...

— Меня зовут Хелен! — выкрикнула я, поднимаясь с колен.

Я вскинула руку в сторону всадника. Венец на моей голове раскалился добела. Слепые Судьи, вросшие в мою тень, вскинули свои костяные крюки. Из моих пальцев ударил поток серебряного пламени, который мгновенно охватил Луция. Это не был обычный огонь — он не грел, он стирал.

Луций закричал, и этот крик разорвал остатки витражей в храме. Его призрачные доспехи плавились, обнажая гнилую суть, которая тут же рассыпалась в серый, безжизненный пепел. Живые шипы Деусдедита с хрустом сомкнулись на том, что осталось от легата Мортума, окончательно втаптывая его в небытие.

Через секунду всё было кончено. Последний Легат растворился в воздухе, оставив после себя лишь запах озона и гари. В церкви воцарилась мертвая тишина, нарушаемая лишь тяжелым дыханием Деусдедита.

Я медленно обернулась. Мои белые волосы светились в полумраке, а по лицу текли слезы, оставляя на коже серебристые дорожки. Я посмотрела на свои руки: они больше не были человеческими.

Тишина, воцарившаяся в храме после гибели Луция, была тяжелее любого взрыва. Золотое сияние в жилах Радомира медленно гасло, оставляя его живым, но навсегда отмеченным. Адам стоял у стены, сжимая винтовку, и смотрел на меня так, словно видел перед собой само божество — прекрасное и пугающее.

Я повернулась к Деусдедиту. Он тяжело опирался на алтарь, его обгоревшие руки дрожали, а в глазах застыло отражение тех слов Аурелии, что я выкрикнула в разгар боя. Прощение. Разрешение любить.

— Хелен... — начал он, и его голос, обычно полный сарказма, теперь звучал надломленно. — Твое состояние... ты отдала слишком много. Нам нужно вернуться в избушку. Я найду способ восстановить твой баланс.

— Нет, — отрезала я. Мой голос прозвучал холодно, с серебряным звоном, который теперь всегда сопровождал мою речь. — Больше никакого баланса нет. Мортум не остановится, пока я здесь. Вы видели, что он сделал с Луцием. Если я останусь, он превратит этот лес, эту церковь и вас в пепелище.

— Ты не пойдешь одна! — Адам сделал шаг вперед, его лицо исказилось от боли и решимости. — Я солдат, Хелен. Мое место рядом с тобой, на передовой.

— Ваше место здесь, Адам. Вы оба — ты и Радомир — теперь живые мишени. Мортум чувствует мой свет, и чем ближе я к вам, тем громче он кричит в его голове.

Я перевела взгляд на некроманта. Он смотрел на меня с той самой невыносимой тоской, которую я видела в его снах.

— А ты... ты уже спас меня один раз. В метро, на болоте, здесь. Хватит, Деусдедит. Ты хотел, чтобы я выучила урок? Я выучила. Чтобы победить Мортума, я должна стать тем, чего он боится больше всего. А он боится того, что не может контролировать.

— Ты идешь на смерть, — прохрипел некромант. Его пальцы скребли по камню алтаря. — Он выпьет тебя прежде, чем ты переступишь порог столицы.

— Значит, я стану последним, чем он подавится, — я горько улыбнулась и надела венец Аурелии, который теперь сидел на моей голове как влитой. — Не ищите меня. Если я справлюсь — вы поймете это по небу. Если нет...

Я не договорила. Резко развернувшись, я направилась к пролому в стене. В спину мне летело молчание Адама и тихая молитва Радомира, но самым болезненным был взгляд Деусдедита — взгляд человека, который второй раз в жизни отпускает свою любовь во тьму, зная, что на этот раз возврата не будет.

Глава 8 Тяжелая дорога

Я уже стояла у самого разлома в стене, вдыхая запах гари и ночного леса, когда почувствовала, как что-то тяжелое и когтистое вцепилось в мой подол.

— Куда?! — раздался в моей голове возмущенный вопль, от которого, казалось, завибрировали зубы. — Куда попёрлась, неблагодарная?! Одна?! В столицу?! Там же камня на камне не осталось, одни сквозняки и нечисть немытая!

Я опустила взгляд. Барсик, в облике огромного черного кота, мертвой хваткой держался зубами за край моего плаща, упираясь всеми четырьмя лапами в обломки кирпича.

— Отпусти, Барсик, — устало выдохнула я. — Мне нужно идти. Одной.

— «Мяу-у-у-х!» — кот разжал челюсти и тут же выдал тираду, от которой побледнел бы даже бывалый матрос. — Одной она пойдет! И кто тебе там будет спину прикрывать? Эти двое? — он махнул хвостом в сторону застывших Радомира и Адама. — Один только крестом махать умеет, другой — железкой пулять. А некромант твой вообще... старый башмак с амбициями Цезаря! Только и знает, что венец полировать!

Деусдедит, услышав это (видимо, его некромантское чутье позволяло улавливать даже кошачьи оскорбления), дернул щекой и недобро прищурился.

— Барсик, уймись, — прикрикнул Радомир, пытаясь подхватить кота под мышки.

— Не трогай меня, святой человек! — кот ловко вывернулся, сделал кувырок в воздухе и внезапно превратился в маленького карлика. Он подскочил к моему сапогу и начал деловито завязывать на нем шнурки морским узлом, ворча под нос: — Совсем девка с катушек съехала... Думает, если волосы побелели, так сразу и ум прибавился? Щас! Мортум её увидит и сразу слюной изойдет. А кто будет его отвлекать? Кто ему в тапки нагадит в планетарном масштабе?!

Он выпрямился, подбоченился и посмотрел на меня снизу вверх своим единственным (как мне показалось в темноте) глазом.

— Пойдешь со мной! — отрезал Домовой. — Я этот лес наизусть знаю, и столицу твою — еще когда она деревней была. И не спорь! Без домового в приличное место не ходят, это дурной тон. Я хоть и при церкви числюсь, а в душе — истинный анархист!

С этими словами он запрыгнул мне на плечо, больно впившись когтями в серебряные вены на шее, и демонстративно зажмурился.

— Ну, чего встала? — донеслось из его ушей. — Шагай давай, Великая Жертва. Пока я не передумал и не ушел обратно к печке.

Я уже шагнула в пролом стены, чувствуя на плече тяжесть когтистых лап, когда кот внезапно прижался ухом к моему виску и выдал гневную тираду:

— И запомни, девка! — прошипел он, и в его голосе прорезались нотки старой меди. — Никакой я тебе не Барсик! Это Радомир, святая душа, по скудоумию своему меня так кличет, а я терплю из милосердия христианского. Имя моё — Пантелеймон! Поняла? Пан-те-лей-мон!

Я невольно хмыкнула, поправляя венец. — Пантелеймон? Звучит... внушительно.

— А то! — кот гордо задрал подбородок, едва не свалившись с моего плеча. — Я — Домовой в седьмом колене! А в кота ряжусь, чтоб людишки со страху иконы не роняли, когда я по ночам инвентаризацию провожу. Им же, неразумным, обязательно надо кого-то за ухом чесать, иначе у них гармония в мироздании рушится. Вот я и подставляю загривок... исключительно ради стабильности в приходе!

Он обернулся к застывшему в дверях Радомиру и выдал напоследок громкое, презрительное: — Мяу-у-у-х!

«Сам ты Барсик, олух в рясе!» — донеслось в моей голове эхо его истинных мыслей.

— Ну что, Пантелеймон, — я покрепче перехватила подол плаща, — готова твоя кошачья шкура к прогулке в логово Мортума?

— Готова, не готова... — проворчал он, впиваясь когтями поудобнее. — Куда я денусь? Без меня ты в первой же канаве в свои белые косы запутаешься. Иди уже, «Белая Дева», пока я не начал требовать аванс сметаной!

Мы вышли за ограду. Лес, окутанный серым маревом Мортума, расступался перед нами, но не из почтения, а из страха. Пантелеймон на моем плече внезапно затих, его тело напряглось, как натянутая струна.

— Слышишь? — шепнул он. — Это не ветер. Это Мортум пробует вкус твоей поступи. Он уже накрыл столицу колпаком из теней. Там теперь ни живых, ни мертвых... одни Искаженные.

Я посмотрела вперед. На горизонте, там, где должна была быть столица, небо пульсировало мертвенным фиолетовым светом.

Мы шли уже вторую ночь. Время в лесах, отравленных Мортумом, тянулось как липкая смола. Небо над нами окончательно превратилось в сплошное багровое полотно, лишенное звезд.

— Гляди в оба, Хелен, — прошипел Пантелеймон, вжимаясь в мое плечо. Его шерсть стояла дыбом, а хвост нервно дергался. — Здесь земля больше не помнит корней. Здесь она помнит только голод.

И он был прав. Мы наткнулись на остатки деревни, которая раньше была полна жизни. Теперь же дома стояли черными остовами, а вместо заборов торчали искривленные, обугленные конечности — не то деревья, не то застывшие в агонии люди. Под ногами хрустел не снег и не сухие листья, а густой серый налет, похожий на костную муку.

— Искаженные, — выдохнул Пантелеймон, когда из тумана впереди донесся звук, похожий на скрежет металла по стеклу.

Из тени разрушенной кузницы вышло существо. Раньше оно, вероятно, было кузнецом, но теперь Мортум вывернул его суть наизнанку. Его руки срослись с тяжелым молотом, а из груди, разрывая плоть, торчали раскаленные железные прутья, пульсирующие темной энергией. Вместо лица была лишь вертикальная щель, сочащаяся черным дымом.

Я вскинула руку. Серебро в моих венах отозвалось мгновенно, обжигая холодом. — Назад! — мой голос хлестнул по тишине, как плеть.

Искаженный зарычал, и этот звук заставил землю под ногами задрожать. Он бросился на меня с неестественной скоростью, занося свой молот-руку. Я была готова ударить, но внезапно из тени ближайшего дома вылетела бирюзовая молния.

Костяной шип, испещренный пульсирующими венами, пробил грудь существа насквозь, пригвождая его к обугленной стене. Искаженный забился, пытаясь вырваться, но шип начал быстро высасывать из него черную энергию. Через секунду на месте кузнеца осталась лишь кучка праха.

Я обернулась. В тридцати шагах позади, в тени развалин, я увидела знакомый высокий силуэт. Капюшон был накинут, но я знала этот взгляд — тяжелый, полный боли и негласного обещания. Деусдедит не приближался, он следовал за мной тенью, оставаясь на самой грани моего восприятия.

— Опять этот «башмак антикварный» плетется, — буркнул Пантелеймон, хотя в его голосе я услышала скрытое облегчение. — Думает, мы его не видим. Нашел себе развлечение — в телохранители заделался!

Я ничего не ответила, лишь крепче сжала венец Аурелии в сумке. Я чувствовала, как с каждым километром Мортум давит на мою искру всё сильнее, пытаясь пробить серебряную защиту. До столицы оставалось еще два дня пути через «Мертвые Поля» — место, где Мортум собрал свою самую страшную жатву.

Мы остановились на ночлег в руинах старой часовни на краю Мертвых Полей. Пантелеймон, свернувшись клубом у моих ног, чутко прислушивался к вою ветра, а я смотрела на затухающий костер. Серебро в моих венах пульсировало ровно, но усталость наваливалась свинцовым грузом.

Глава 9 Тяжелая ноша прошлого

— Идет... — шепнул Домовой, даже не открывая глаз. — Пахнет уже не склепом, а... живым дождем и сталью. Ишь, как преобразился, павлин античный.

Из густой тени у входа медленно вышел Деусдедит. Но это был не тот «ходячий скелет», которого я встретила в избушке. Капюшон был откинут, и в колеблющемся свете пламени я замерла, пораженная переменой.

Его кожа больше не напоминала пергамент — она обрела оттенок благородного бронзового загара, какой бывает у воинов, проводящих жизнь под жарким солнцем походов. Лицо, застывшее прежде в маске скорби, теперь казалось воплощением античного идеала. Резкие, безупречные скулы, прямой «римский» нос и волевой подбородок, который больше не казался обтянутым кожей черепом. Его глаза — всё еще глубокие и мудрые — потеряли мертвенный блеск, сменив его на живой, пронзительный взор полководца.

На нем больше не было лохмотьев. Под темным плащом угадывались очертания кожаного панциря, плотно облегавшего его мощную грудь и широкие плечи. Теперь передо мной стоял не некромант, а золотой легат Рима в зените своей славы — мужчина, ради которого тысячи воинов пошли бы на смерть, а сотни женщин отдали бы сердца.

— Хелен... — его голос больше не скрежетал, он зазвучал глубоким, бархатистым басом, от которого внутри меня всё невольно дрогнуло.

Он присел у огня напротив, и я заметила, что его руки — те самые, что были сожжены артефактом Света — теперь были чистыми, с сильными, длинными пальцами.

— Ты ведь знал, что я замечу, — тихо произнесла я, не в силах отвести взгляд от его преобразившегося лица.

— Смерть отступает, когда впереди маячит цель, — он слегка улыбнулся, и эта улыбка, полная горького обаяния, заставила моё сердце пропустить удар. — Мортум крадет жизнь, но ты... ты вернула мне то, что я считал навсегда утраченным. Твоё серебро и её слова... они заставили мою кровь снова течь по жилам.

— Красиво заливает, — проворчал Пантелеймон, демонстративно вылизывая лапу. — Ты на него сильно-то не заглядывайся, Хелен. Внешность — это маска, а внутри он всё тот же зануда, который заставляет по струнке ходить.

Деусдедит бросил на кота мимолетный взгляд, в котором промелькнула искра живого веселья. — Пантелеймон прав. Я всё тот же. Но теперь у меня есть плоть, которую можно ранить, и сердце, которое может чувствовать твою боль. Ты не пройдешь Мертвые Поля одна. Мортум выставил там заслон из твоих собственных страхов.

Деусдедит подбросил ветку в костер, и искры взметнулись к обломкам свода, напоминая крохотные души, улетающие в бездну. Пантелеймон затих, прижав уши, чувствуя, что воздух вокруг наэлектризовался от тяжести слов, которые собирался произнести римлянин.

— Ты спрашиваешь, откуда пришел Мортум? — Деусдедит поднял на меня взгляд, и в его серо-стальных глазах отразилось пламя. — Все верят, что это внешнее зло, демон из преисподней или проклятие богов. Но правда куда омерзительнее, Хелен. Мортум — это мы сами. Точнее то, что остается, когда от человека отнимают всё, кроме его эго.

Он медленно провел ладонью по воздуху, и дым костра начал сплетаться в причудливые картины прошлого.

— В начале времен, задолго до Рима, существовал Первый. Человек, обладавший такой искрой, что само солнце казалось тусклым рядом с ним. Но он не пожелал делить этот свет. Он хотел владеть миром вечно, не отдавая ничего взамен. И тогда он совершил первый в истории ритуал «выворачивания». Он начал высасывать жизнь из всего, что его окружало: из трав, зверей, друзей... и, наконец, из собственной души.

Деусдедит замолчал на мгновение, и я увидела в дыму силуэт, который буквально схлопывался внутрь себя, превращаясь в черную дыру.

— Он выпил себя досуха, превратившись в абсолютную Пустоту. Мортум — это не существо, это Голод. Это энтропия, обретшая волю. Когда империи гниют изнутри, когда брат предает брата ради горсти золота, Мортум получает лазейку. Он просачивается в наш мир через трещины в человеческих сердцах.

Некромант подался вперед, и его лицо, теперь совершенное в своей античной красоте, нахмурилось.

— В Риме он пришел через Сенат. Он нашептывал моим центурионам, что я заберу их славу. Он обещал им величие, а дал лишь вечное рабство в своих рядах. Твой нынешний правитель... он сделал ту же ошибку. Он открыл дверь Мортуму, надеясь стать богом, а стал лишь перчаткой на руке Изначального Ничто.

— Но почему ему нужна моя искра? — прошептала я, чувствуя, как серебро в венах холодеет.

— Потому что твоя искра — это обратный процесс, — Деусдедит коснулся моей руки, и его пальцы были живыми и теплыми. — Ты находишься в точке идеального равновесия между жизнью и смертью. Ты — «живой мертвец», сохранивший милосердие. Для Мортума ты — как глоток ключевой воды для умирающего в пустыне. Поглотив тебя, он сможет обрести плоть. Он перестанет быть просто тенью и станет Вечным Императором Пепла. Его Голод обретет форму, которую уже нельзя будет изгнать.

— А ты? — я посмотрела в его глаза. — Ты ведь тоже был его рабом?

— Я был его инструментом, — горько усмехнулся легат. — Я выбрал месть, и Мортум дал мне её. Но он просчитался. Он думал, что я окончательно превратился в камень, но он не учел тебя. Твоё прощение и твоя искра... они вырвали меня из его глотки. Поэтому он так яростно охотится за нами. Для него моё исцеление — это бунт. Самый страшный бунт в истории Бездны

Глава 10 Падение зла

Мы вступили на Поля на рассвете, но солнца не было — лишь серая мгла, в которой тонули очертания горизонта. Пантелеймон больше не ворчал; он забился мне под плащ, превратившись в дрожащий комок меха. Даже Деусдедит шел с обнаженным мечом, и его преобразившееся лицо застыло в суровом напряжении.

— Призраки — это эхо прошлого, Хелен, — тихо произнес он, переступая через корягу, которая внезапно дернулась, издав звук, похожий на человеческий вздох. — Но здесь Мортум создал Плоть Забвения.

И тогда я увидела их. Из серой пыли начали подниматься существа, у которых не было лиц, костей или имен. Это были огромные нагромождения сырого, пульсирующего мяса, сшитые из сотен тел, которые всё еще пытались дышать. У этих тварей не было конечностей — они перемещались, перекатывая свои многотонные туши, оставляя за собой борозды из гноя и черной слизи.

Но самым страшным были не их размеры. Из складок этой живой горы плоти то и дело высовывались сотни рук — детские ладошки, мозолистые руки крестьян, тонкие пальцы пианистов. Все они хаотично хватались за воздух, пытаясь нащупать хоть что-то твердое, за что можно удержаться в этом мире.

— Это Слиянные, — прохрипел Пантелеймон из-под плаща. — Те, кто добровольно сдался Мортуму, надеясь на спасение. Он поглотил их тела, но оставил искры сознания гореть внутри этой тюрьмы. Они вечно голодны и вечно страдают.

Одна из туш, размером с добрый деревенский дом, медленно повернулась в нашу сторону. Из её недр донесся не крик, а хор из тысяч шепотов, сливающихся в единую невыносимую мольбу:

— Присоединись... дай нам свой свет... согрей нас...

Из мясного монолита выстрелили десятки длинных, липких отростков-языков, усеянных зубами. Они не пытались убить — они хотели втянуть нас внутрь, сделать частью этого кошмарного единства.

Деусдедит мгновенно оказался впереди. Его меч вспыхнул серебром, рассекая склизкую плоть, но раны тут же затягивались, поглощая металл.

— Не смотри на них, Хелен! — закричал он, отбивая очередной выпад мясного щупальца. — Если ты почувствуешь к ним жалость, твоя искра сама потянется в это болото! Они питаются состраданием!

Но я не могла отвести взгляд. Я видела в этой горе мяса лица тех, кого я не спасла в метро. Они смотрели на меня из-под кожи чудовища, и их безмолвный крик разрывал мою душу. Проклятие внутри меня запульсировало, откликаясь на их боль. Я чувствовала, как мои ноги начинают врастать в серую пыль Мертвых Полей, становясь частью этого вечного, гниющего Слияния.

Мои ноги увязали в серой пыли, превращаясь в часть пульсирующей массы Слиянных. Сотни рук тянулись ко мне из мясного монолита, их безмолвный мольба парализовала мою волю. Серебро в моих венах гасло, пожираемое их бесконечным горем. Я уже чувствовала, как холод Мортума проникает в кости, сращивая мою плоть с этим кошмаром.

— Хелен! Нет! Смотри на меня! — крик Деусдедита доносился словно из-под толщи воды.

Он отбросил меч. Ему было плевать на костяные клинки и липкие отростки, хлеставшие его по доспехам. Он прорвался сквозь заслон Слиянных, сминая их податливую, гнилую плоть, и рухнул на колени передо мной, обхватив мое лицо своими горячими, человеческими ладонями.

— Не смей отдавать им себя! — прорычал он. — Ты слышишь? Я не для того возвращался из ада, чтобы снова стоять над пеплом!

Я посмотрела в его глаза — серые, полные шторма и невыносимой, жгучей любви. В этот миг он больше не был легатом или некромантом. Он был мужчиной, который ставил на кон всё. Свою новую плоть, свою искупившуюся душу, свою вечность.

— Возьми мою жизнь, если твоя гаснет, — прошептал он, и его лицо оказалось в миллиметре от моего. — Я — твой якорь. Держись за меня.

И он поцеловал меня.

Это не было похоже на человеческую нежность. Это было столкновение двух стихий, взрыв сверхновой посреди ледяной пустыни. Его губы, горячие и властные, впились в мои, выжигая холод Мортума. В это мгновение я почувствовала, как его жизненная сила — та самая, античная, солнечная мощь Рима — хлынула в меня мощным потоком.

Серебро в моих венах вспыхнуло ослепительным белым пламенем. Слиянные вокруг нас взвыли от невыносимого света, их липкие щупальца обугливались и рассыпались в прах. Мои ноги освободились, и я почувствовала, как земля под нами снова становится твердой.

Мы были единым целым: его кровь и моя искра, его прошлое и моё проклятие. Поцелуй длился вечность, пока последняя тень не отступила от границ нашей маленькой крепости из света.

Когда он отстранился, я едва стояла на ногах, судорожно хватая ртом воздух. Деусдедит тяжело дышал, его лицо осунулось, а бронзовый загар побледнел — он отдал мне слишком много.

— Мяу-у-у-х... — Пантелеймон высунул голову из-под моего плаща, щурясь от остаточного сияния. — Ну, теперь точно хана. Теперь вы оба повязаны так, что никакая Бездна не распутает. Идите уже... пока я со стыда не облез на это смотреть.

Я всё еще чувствовала вкус его губ — горьковатый привкус полыни и раскаленного металла. Серебро в моих жилах больше не мерцало, оно горело ровным, беспощадным светом. Деусдедит тяжело опирался на меч, его грудь вздымалась, а на бледном лбу выступили капли пота. Он отдал мне часть своей вечности, и теперь мы были скованы одной цепью — золотой и черной.

Внезапно Пантелеймон на моем плече истошно взвыл и впился когтями в плащ.

— Хозяин... Хозяин Пустоты здесь! — прохрипел домовой, съеживаясь до размеров котенка.

Воздух перед нами начал густеть, превращаясь в маслянистую черную стену. Из неё, не спеша, вышел Правитель.

Раньше это был старик в мундире, чьи портреты висели в каждой школе, но теперь от человека не осталось ничего. Его тело было неестественно вытянуто, пальцы превратились в длинные иглы, а лицо... лица не было. Вместо него сияла вертикальная бездна, внутри которой вращались тысячи крошечных, страдающих искр — душ тех, кого он уже успел выпить. Вокруг него клубился туман, в котором угадывались очертания виселиц и разрушенных городов.

— Легат... — голос Правителя-Мортума зазвучал сразу из-под земли и с небес. — Ты снова выбрал плоть вместо бесконечности. Снова променял империю на поцелуй смертной. Ты ничему не научился за две тысячи лет.

Деусдедит выпрямился. Его лицо, вновь обретшее античное величие, застыло в презрительной усмешке.

— Я научился главному, Мортум, — голос некроманта зазвенел, как клинок о щит. — Ты можешь сожрать мир, но ты никогда не сможешь его почувствовать. Ты — всего лишь дыра в ткани бытия.

— Чувства — это топливо для моего костра, — Мортум медленно повернул свою безликую голову в мою сторону. — Хелен... Твое серебро пахнет так сладко. Отдай его мне, и я сделаю тебя своей королевой в мире, где больше нет боли, нет времени и нет смерти.

Я сделала шаг вперед, сжимая венец Аурелии. Холод, исходящий от него, пытался заморозить моё сердце, но жар поцелуя Деусдедита стоял на страже.

— Ты предлагаешь мне покой могилы, — мой голос обрел ту самую мощь, от которой содрогались Судьи Бездны. — Но я выбираю жизнь. Со всей её болью и концом.

Мортум издал звук, похожий на скрежет ломающихся костей. Земля вокруг нас начала осыпаться в Ничто. Первое столкновение было неизбежно.

Воздух вокруг Мортума закипел, превращаясь в густой черный деготь. Он не шевельнулся, но из-под его ног по земле ударили ветвистые трещины Пустоты, мгновенно превращая серую пыль Мертвых Полей в абсолютное Ничто.

— Смирись, искра... — прогрохотало в моей голове, и этот голос едва не заставил мои колени подогнуться. — Твое серебро — лишь пыль под моими ногами!

Из безликой бездны Правителя вырвался сноп ослепительно-черных молний. Они не светили, они пожирали свет. Деусдедит среагировал быстрее мысли. Его римский меч, омытый нашей общей силой, описал в воздухе дугу, воздвигая перед нами щит из бирюзового пламени и золотых искр.

Удар был такой силы, что землю под нами выбило на добрый метр. Пантелеймон, вцепившись мне в плечо, зашипел, и его глаза вспыхнули ядовитым изумрудным светом. Домовой выставил вперед когтистую лапку, создавая вокруг нас крохотный кокон домашнего уюта, который в этом аду казался безумием, но именно он не давал реальности окончательно рассыпаться.

— Сейчас, Хелен! — выкрикнул Деусдедит. Его лицо исказилось от напряжения, мышцы на руках вздулись, удерживая натиск Мортума. — Бей в центр! В его пустоту!

Я вскинула руки. Венец Аурелии на моей голове раскалился, впиваясь в кожу обручем из белого огня. Я не просто целилась — я выплеснула всё то серебро, что накопилось во мне, всю ту жизнь, что подарил мне Деусдедит своим поцелуем.

Из моих ладоней ударил поток жидкого, кипящего серебра. Он врезался в черную бездну Мортума с оглушительным звуком, похожим на стон тысяч разбивающихся зеркал. Тьма и Серебро сцепились в яростном клубе.

В этот миг я увидела это. Там, в самой глубине черного вихря Мортума, за рядами акульих зубов и мириадами выпитых душ, пульсировало крохотное, сморщенное человеческое сердце. Оно билось в лихорадочном, испуганном ритме — остаток того самого Правителя, который променял свою страну на вечность.

— У него есть сердце! — закричала я, чувствуя, как мои пальцы начинают обугливаться от собственной мощи.

Мортум взревел. Мой удар пробил его внешнюю оболочку, и на его «лице»-бездне появилась первая трещина, из которой брызнул не свет, а серый пепел. Первый удар был нанесен. Мир пошатнулся, и на мгновение Тень отступила, обнажая свою уязвимость.

Первый удар серебряным пламенем оставил на безликой пустоте Мортума глубокий шрам, из которого валил серый пепел. Но расплата пришла мгновенно. Мортум взревел, и тысячи невидимых нитей потянулись из его бездны к Деусдедиту, высасывая из него ту самую жизнь, что вернула ему Хелен.

На моих глазах античный идеал начал осыпаться. Бронзовый загар Деусдедита побледнел, на его лице, секунду назад идеальном, начали проступать глубокие морщины, а сильные руки стали покрываться сетью старческих вен. Он отдавал всё, чтобы удержать щит, закрывая меня собой.

— Гляди, девка! Гляди, что делается! — Пантелеймон сорвался с моего плеча и принял облик карлика, лихорадочно вычерчивая на земле защитные знаки. — Башмак-то наш... он же в прах рассыпается! Останови его!

Я видела, как Деусдедит слабеет, как его меч дрожит в руках, но его взгляд, устремленный на меня, оставался прежним — полным той самой немой, вечной любви легата.

— Бей, Хелен... — прохрипел он, и его голос снова стал похож на скрежет сухих листьев. — В самое... сердце. Не жалей старика... я уже умирал однажды.

Мортум захохотал, и этот звук обрушил ближайшие здания. Его пальцы-иглы потянулись к моей шее. — Отдай его мне... и я верну ему вечную молодость в моем Ничто! — искушал он.

Я посмотрела на крохотное, пульсирующее сердце внутри бездны. Оно билось всё быстрее, в нем была вся трусость и вся жажда власти этого мира. Если я ударю — Деусдедит может не пережить отдачи. Если не ударю — Мортум поглотит нас всех.

— Прости меня, — прошептала я, обращаясь не к врагу, а к мужчине, который спас меня дважды.

Я сорвала венец Аурелии с головы и сжала его в руках. Золото под моим давлением начало плавиться, смешиваясь с серебром моих вен. Я превратилась в живой снаряд. Шагнув за пределы щита Деусдедита, я ударила всей мощью своего проклятия и своей любви прямо в центр Мортума.

Взрыв был беззвучным. Белое серебро Хелен и золотая память Аурелии прошили тьму насквозь. Я почувствовала, как мои пальцы коснулись того самого испуганного сердца и... раздавили его.

Мир вокруг нас лопнул, как мыльный пузырь. Мортум рассыпался на миллиарды черных хлопьев, которые тут же подхватил налетевший чистый ветер. Правитель, лишенный опоры Тени, просто исчез, оставив после себя лишь пустую одежду на мостовой.

Я упала на колени, ослепшая и опустошенная. Тишина была абсолютной.

— Эй... ты как там, святая мученица? — голос Пантелеймона дрожал. — Живая?

Я открыла глаза. Небо над столицей медленно очищалось, пропуская первые за много месяцев настоящие солнечные лучи. Я обернулась. Деусдедит лежал в нескольких шагах от меня. Он снова был стариком — сухим, бледным, с лицом-пергаментом. Но когда он открыл глаза, я увидела в них не холод некроманта, а тепло человека, который наконец-то дождался рассвета.

— Ты... сделала это... — прошептал он, протягивая ко мне свою слабую руку.

Прошло несколько месяцев. Лес, когда-то отравленный дыханием Мортума, жадно возвращал своё: на пепелищах пробивалась густая трава, а по утрам над болотами теперь пели птицы, а не стонали тени.

Наша избушка изменилась до неузнаваемости. Стены из черных костей рассыпались в прах в ту самую секунду, когда Мортум исчез, и на их месте Деусдедит — уже не магией, а собственными руками — сложил новый дом из светлого кедра. Теперь его обвивал не колючий терновник, а дикий виноград, напоминающий тот, что когда-то рос в римских садах.

Я сидела на крыльце, подставив лицо мягкому солнцу. Мои волосы всё так же отливали серебром, напоминая о цене победы, но проклятие внутри окончательно затихло, превратившись в спокойный дар созидания.

Дверь скрипнула, и на пороге появился Деусдедит. Он со временем вернул молодой облик, в его походке больше не было тяжести веков, а в глазах — могильного холода. Он подошел и сел рядом, накрыв мою ладонь своей — теплой, живой и надежной.

— О чем думаешь? — тихо спросил он, и его голос, теперь просто глубокий и спокойный, заставил меня улыбнуться.

— О том, что Пантелеймон снова украл твои записи, чтобы разжечь самовар, — я кивнула в сторону кухни, откуда доносилось победное мурлыканье и ворчание про «бесполезную макулатуру».

Деусдедит негромко рассмеялся — звук, который я полюбила больше любой музыки. Он притянул меня к себе, и я прислонилась головой к его плечу. В этот миг не было ни легатов, ни некромантов, ни древних теней. Были только мы.

Внизу холма, у самой опушки, показался всадник. Это был Адам. Он часто заезжал к нам, привозя новости из столицы и гостинцы от Радомира. Капитан остановил коня, поднял руку в приветственном жесте и, увидев нас вместе, понимающе улыбнулся. Он знал, что его спасительница наконец-то нашла свой дом.

— Знаешь, — прошептал Деусдедит, касаясь губами моих серебряных волос, — Аурелия была права. Я слишком долго был в зиме. Спасибо, что научила меня снова ждать весну.

Я закрыла глаза, чувствуя биение его сердца — ровное, сильное и принадлежащее только мне. История, начавшаяся в крови и пепле, закончилась здесь, под мирным небом, в руках человека, который ради любви бросил вызов самой Бездне.