Золушка без лица

Пролог

Для некоторых детей место в жизни определяется практически с рождения. Их путь предсказуем, как выверенная формула в учебнике. Так было и у Саши.

Чета Рудневых была представителями интеллигенции в четвёртом колене. Отец — профессор, кандидат медицинских наук, мать — историк с безупречной репутацией. Они дали сыну всё: блестящий ум, престижное образование, квартиру в профессорском доме. Всё, кроме любви.

С ранних лет Саша усвоил главный закон их семьи: любовь была эквивалентна достижению. Медали, грамоты, конференции — вот что заставляло родителей ненадолго вспомнить о существовании сына.

Со временем он понял: внимание отца и матери отнимала вовсе не наука, а их личная жизнь, которую они строили порознь. Сначала винил себя, потом — их. Именно тогда, в пылу детской ярости, он дал себе обещание: его семья будет другой. Клятва, которую он похоронил в тот день, когда впервые ощутил сладкий вкус власти.

Сорок лет спустя Александр Руднев — не просто профессор. Он — царь и бог на кафедре лингвистики. Его слово превращало бездаря в перспективного учёного, а неосторожного оппонента — в академическую пыль. А ещё... были приятные бонусы. Студентки с дрожащими губами, приходящие «за советом», и замолкающие коллеги, едва он входил в преподавательскую.

Он был счастливо женат — если не спрашивать мнения жены, давно запившей антидепрессантами своё разочарование. Обеспечивал дочь, учившуюся за границей, и никогда не обижал аспиранток, если они первыми не обижали его.

Руднев мог бы поклясться, что не имел врагов. Ну, если не считать зависти окружающих, пары щекотливых ситуаций со студентками и коллегу, чью гениальную, но сырую диссертацию довел до ума и опубликовал под своим именем.

Но это были не враги. Это были ступени, по которым он поднимался.

Когда на его университетскую почту пришло письмо с предложением обсудить «деликатный вопрос», он не смутился. Такие беседы случались регулярно — кто-то всегда пытался выбить себе поблажки.

В тот майский вечер воздух был пропитан ароматом цветущих каштанов, ему вдруг вспомнилось то детское обещание. "Какая наивная чушь", — мелькнуло у него в голове.

Тени сгущались над парком, когда он вышел к условленному месту.

— Ну, я пришёл, — сказал он, глядя на часы. — У нас пять минут.

Тишина.

Из-за старой липы шагнула фигура. Руднев не испугался — лишь поморщился. Он узнал этого человека, и это раздражало.

Последнее, что он подумал: как буднично выглядит пистолет с глушителем. Совсем не как в кино. Никакого грохота. Просто глухой хлопок, как от лопнувшего шарика.

Сознание выключилось. Щелчок — и темнота. Его тело обмякло и тяжело рухнуло на землю, будто мешок с картошкой соскользнул с кузова грузовика. Немигающий взгляд академика уставился в темнеющее небо, по которому плыли белые лепестки.

Кажется, в его идеальной формуле нашлась ошибка.

Глава 1. Знакомство

Старший лейтенант Алексей Лебедев проснулся не от треска будильника и не от шума улицы. Его вырвало из сна ощущение, будто кто-то провёл влажной тряпкой по спине. Холодная полоса под левой лопаткой пульсировала — тело, изъеденное десятилетием в третьем следственном, давно стало ходячим барометром беды. Никакой мистики — чистая физиология. Обычная соматика, как ломота старых переломов перед грозой.

Рука в поисках телефона наткнулась на прикроватную тумбочку. Пальцы скользнули по холодному металлу служебного жетона и затёртому корешку «Преступления и наказания» — чтиво не для души, скорее учебник по анатомии человеческой гнили.

Всё, что нужно знать о мотивах, Достоевский описал задолго до появления Уголовного кодекса.

— Сегодня будет дерьмовый день, — подумал полицейский.

"Чуйка" — так он называл этот сплав опыта и инстинктов, жила в нём глубоко и прочно, как кость под мясом. Не подводила. Она останавливала за шаг до удара, шептала когда ждать предательство. Иногда накрывала лавиной, как тогда, на трассе, когда фура вынесла на обочину щебень и могла бы снести его вместе с машиной. Он повернул руль ещё до того, как понял, почему.

Никакого геройства в нем не было. Три шрама от пуль и два от ножа напоминали: удача — ресурс конечный. Он просто делал свою работу и старался ничего не упускать.

Но против Лены "чуйка" оказалась бессильна.

Она вломилась в его жизнь как ураган - с духами "Шанель", истериками по поводу немытой кружки возле компьютера и неустанными упрёками о "загубленном потенциале". После театра трагедий с битьем посуды и пафосными ночными монологами — Алексей решил, что с него хватит.

Теперь его сердце напоминало территорию ЧАЭС после эвакуации — формально безопасно, но лучше не рисковать.

Вот и свидание, назначенное на вечер, было скорее прагматичным экспериментом, чем порывом души.

Познакомились они на сайте знакомств, куда Алексей заглянул в перерыве между ночными дежурствами. Его анкета была выдержана в духе служебной характеристики: три факта, два требования, ни одного лишнего слова. Никаких "мечтаю о семье" — только сухой перечень того, что терпеть не может.

Профиль девушки, на фоне других, выделялся странной небрежностью, будто ей было все равно, заметит ее кто-то или нет. Единственное фото выглядело как случайный кадр — она сидела за офисным столом, лицо частично скрыто монитором, на котором виднелись цифры какого-то отчета.

Сообщения от нее приходили невпопад. В три ночи. Среди допроса. Между сменами. Короткие, но с подвохом — будто проверяют, насколько он внимателен.

"Твое любимое место в городе?" — спросил он как-то, решив взять инициативу и задать простой, конкретный вопрос.

Ответ пришел через восемь часов:

"Перекресток у старой аптеки. Там светофор глючит — зависает на желтом. Стоишь и гадаешь: то ли идти, то ли ждать."

Лебедев стиснул челюсть. Лена тоже любила эти загадки и недомолвки. Ее послания всегда требовали немедленного отчета. Не ответишь сразу — получишь истерику и поджатые губы. Вера же будто не прочь играть в одни ворота. Пишет — когда хочет. Молчит — сколько вздумается. И самое досадное: он ловил себя на том, что проверяет телефон чаще обычного.

Одолеваемый профессиональным зудом, Алексей открыл базу поверх вкладки с перепиской. Дешёвая шоколадка «Алёнка» горчила на языке, пока он изучал её паспортные данные. Найденное фото показало другую Веру: без полуулыбки, без игры света в глазах. Но в уголке левого глаза — едва заметная точка, будто след от слезы, которую не успели стереть перед съемкой.

— Ну что, герой, в разведку собрался? — раздался за спиной голос Егора. Его офисное кресло со скрипом въехало в бок Лебедева. — О, а я думал ты только мрачные сводки читаешь.

Егор Демидов был тем редким человеком, для которого жизнь раскрывалась как дорогой коньяк — легко, с приятным послевкусием и без ненужных последствий.

В отделе, где воздух пропитался перегаром и человеческими драмами, он передвигался на офисном кресле с грацией уличного кота, прекрасно знающего все тёплые подвалы города.

Он считал себя хорошим следователем, потому что умел не столько слушать, сколько создавать впечатление, что слушает. Коллег по отделу это раздражало, но признавали — работает он чётко, людей читает без бумажек, говорит в нужный момент, а когда молчит — тоже с расчётом.

При этом Егор был не дурак: за лёгкостью и клоунадой пряталась острота ума. Он умел быть обаятельным до приторности, но всегда знал, где вовремя свернуть в иронию. Не лез в чужие дела, если только они не становились интересными. А сейчас интересное начиналось — и знал он это по тому, как Алексей впервые за долгое время начал дергаться при слове "женщина".

Его рубашка пахла французским парфюмом — не той дешёвой туалетной водой, что стояла на полке у начальника, а настоящим Bois d'Argent от Dior. Галстук болтался наперекосяк.

— Я проверяю, — сквозь зубы процедил Алексей.

— Ага, конечно. Ты не первый день в отделе. Если б хотел просто проверить — отправил бы один запрос и закрыл тему. А ты... — он ткнул пальцем в экран, — ...ты копаешь. Роешься, как школьник, перед первым свиданием. И что это за сокровище? — он заглянул в монитор и замер. — Серьезно? Егор скрипнул креслом, подаваясь ближе. — Вообще не в твоём стиле.

Лебедев резко развернулся:

— Тебе больше заняться нечем?

Егор расплылся в довольной улыбке. Удар пришелся точно в цель.

— Угу. Всё с тобой ясно. Год штиля, и вот паруса подняты. Подкатил, так сказать, к новому берегу.

Парень снова окинул фотографию критичным взглядом и хмыкнул:

— Но какая-то она… обычная. Даже слишком. Не такая, как… ну, ты понял.

По лицу Алексея пробежала тень. Холодная и резкая. Егор быстро смекнул, что лучше заткнуться.

— Молчу-молчу! — отъехал он, подняв руки в знак капитуляции.

При всей своей легкомысленности Егор был неплохим психологом в делах сердечных. Он видел, как Алексей тяжело переживал разрыв, тихо, без жалоб, пережёвывая внутри каждый эпизод, каждое недосказанное слово, заливал эту боль дешёвым пойлом. Поэтому сейчас, увидев, что его друг вновь заинтересовался кем-то, он, даже без своей обычной иронии, понимал: это шаг. Маленький, но шаг.

Алексей проверил её по всем базам, до которых мог дотянуться. Должность позволяла. Чисто. Пусто. Ни долгов, ни обращений, ни бытовых конфликтов. Всё правильное, но какое-то… стерильное. Он закрыл досье, откусил шоколадку, лениво прожёвывая. Вроде бы всё нормально.

Но почему тогда эта женщина вызывает у него такую странную реакцию? Почему, вглядываясь в её глаза, у него на затылке волосы встают дыбом?

Алексей лишь стиснул зубы. В голове всплыла одна из ее фраз: "Люди — как раскрытые книги. Но самые интересные главы часто вырывают". Тогда он счёл это поэтичной вычурностью, лишенной практического смысла. Теперь же, глядя на пустой, «вычищенный» профиль, эта фраза звучала как ключ.

«Чуйка» упорно шептала: «Там что-то не так».

Выяснить это он отважился сам.

Дверь за ним захлопнулась. Алексей вздохнул, посмотрел на последнее сообщение:

"Кафе на Чайковского, 19:20. Я буду в бежевом плаще".

Его пальцы быстро напечатали ответ:

"Буду."

###

Вера устало взглянула на часы — не столько чтобы узнать время, сколько свериться с внутренним ощущением: не опаздывает ли. Стрелки показывали семь вечера. Трамвай был полупуст, непривычно просторный для вечернего часа, когда город обычно сжимается в людской давке. В открытое окно врывались лязг колёс и крики стрижей. За окном мелькали кусты, их молодая листва, ещё липкая от весенних соков, хлопала по стеклу, словно торопилась куда-то.

Пожилая женщина, сидящая рядом, листала бульварный роман, заботливо завёрнутый в вязаную обложку — видимо, чтобы не смущать окружающих. Её глаза быстро бегали по строчкам, губы подрагивали в предвкушении: читательница, похоже, добралась до самого интригующего момента.

Вере вдруг захотелось заглянуть через плечо, выхватить пару пикантных строк и пересказать их Морвенне в четверг — просто для смеха. Но металлический голос уже объявил её остановку: "Кирова". Подавив лёгкий вздох, она поднялась и приготовилась к короткому забегу — нужно было успеть в кафе, где было назначено свидание.

Весенний ветер смешивал тонкий аромат сирени с приторным запахом беляшей из ларька у остановки. Вере стало слегка дурно: уже пятнадцать лет она оставалась убеждённой вегетарианкой, и с этим приходилось мириться всем вокруг.

Она прекрасно осознавала, насколько утомительным должно казаться её вечное: «Надеюсь, в этом блюде нет животного белка?» А следом — добивающее: «И орехов? У меня на них страшная аллергия!» Официанты реагировали по-разному: кто-то мямлил, кто-то убегал уточнять, а кто-то просто терялся. Спутники тоже нередко застывали в ступоре. Одни откровенно подтрунивали — дескать, мода нынче, ПП, ЗОЖ и вся эта белиберда. Другие деликатно отмалчивались, кривя губы. А кто-то просто пожимал плечами.

Конечно, случались и неприятности: то ореховый сироп нечаянно оказывался в десерте, то «соевая отбивная» отдавала душком. Но Вера привыкла: её образ жизни отличался от общепринятого. Это был её якорь, её способ оставаться независимой от чужого мнения идентичностью, пока на то есть силы. Она научилась держать удар.

Так и эти свидания были для неё скорее исследованием, попыткой понять, как правильно играть в отношения, быть человеком, который ищет любовь.

Вера, как ей казалось, хотела семьи и уюта. «А я? Я этого хочу?» — вопрос повис в воздухе, растворяясь, как густые облака, в блеске закатного солнца. Чужая тоска пульсировала в ней фантомной болью, словно воспоминание об ампутированной конечности, которая никогда не принадлежала её истинному "я". Она изучала чужие жизненные сценарии как слепой читает по Брайлю — осторожно, на ощупь, никогда не имея возможности спросить у главного автора: "Как правильно?".

Прокрутив в голове примерный сценарий вечера, она потянула дверь кофейни. Тёплый аромат свежеобжаренных зёрен окутал её, и на мгновение стало легче. Можно было наконец выдохнуть. Но ненадолго.

Мужчина в дальнем углу уже махал ей рукой. Вера ответила улыбкой, стараясь не показать разочарования: ей так хотелось прийти первой, спокойно вытянуть ноги после целого дня на каблуках, перекусить, чтобы потом не смущаться урчанием в животе.

Она умела контролировать всё — улыбку, блеск в глазах, даже мимические морщинки. Только с голодом справиться было трудно. "Даже в этом тело требовало своего", — подумала она с лёгкой досадой. Что ж, макарун подойдёт — сытно и кокетливо.

Приглашающее похлопывание по дивану вызвало у неё лёгкое замешательство.

Вера сдержанно улыбнулась, поприветствовав его, и села напротив. Значит, игра началась.

Сделав короткий заказ, Вера заинтересованно оглядела своего нового визави. Широкоплечий, темноволосый, с пронзительным взглядом карих глаз — он, похоже, тоже спешил на свидание после работы: был всё ещё в форме. Посчитав звёздочки на погонах, Вера усмехнулась про себя: «старший лейтенант». Да и типаж, в целом, ей нравился: мужественное лицо, тяжёлый подбородок, шрам на скуле придавал некоторую брутальность. Вот только сидел он развалившись, слишком небрежно, и это слегка портило впечатление.

— Ты не упоминал, что работаешь в органах, — её голос звучал ровно, без тени удивления.

— В Следственном комитете, — уточнил Алексей, ничуть не смутившись тому, что она предпочла сесть напротив. — Не хочу пугать девушек раньше времени тем, что могу узнать о них всё ещё до знакомства.

Это прозвучало не как извинение, а скорее как вызов.

— Часто помогают тебе служебные полномочия в личной жизни? — спросила Вера, слегка наклонив голову.

— Пожалуй, — он пожал плечами. — Ты сама давно на сайте? Профиль выглядит новым.

— Недели две, — она слегка слукавила.

На самом деле, свидания через сайт знакомств уже почти два года были для неё сродни подработке. Эта маленькая ложь, впрочем, была так же отточена, как и всё в её поведении.

Мужчина прищурился, будто что-то заподозрил, но продолжил:

— Я давно ищу хорошую девушку вроде тебя, но на сайте недавно. Попадались одна за другой — либо обманщицы, либо мошенницы. Столько времени потрачено впустую.

Он смотрел ей прямо в глаза, ожидая реакции. Вера прикусила губу, стараясь не выдать лишнего раздражения. Это было чувство хозяйки тела, которое Вера должна была изобразить.

— Прямо-таки все? Звучит как довольно безнадёжный опыт. Может, проблема не в них?

— Так выходит, — тяжело вздохнул он, игнорируя её язвительную реплику. — Пишет: одинокая, без детей, ищет чистую любовь. А потом оказывается, и муж есть, и дети, и ипотека на хрущёвку в придачу.

— А ты, значит, против детей? Или против хрущёвок? — неожиданно сменила курс Вера, мысленно ставя очередной крестик в своём внутреннем списке.

— Я против вранья, — резко отрезал он. Его тон мгновенно стал жёстким, не допускающим возражений, словно это было последнее слово в допросе.

За столиком повисла тишина. Бариста аккуратно поставила заказ, смущённо улыбнулась и удалилась.

Вера элегантно надкусила пирожное, запивая глотком ароматного напитка с плотной пенкой, зажмурилась от удовольствия. Пусть не разговор, но хоть сладкое принесёт немного радости в конец изматывающего дня. Она старалась выглядеть расслабленной, хоть и давалось это не просто.

Девушка на мгновение посмотрела на пирожное так, будто видела его в первый раз. Интересно, Вера любила эти пирожные — или это её собственное желание? Мысли немного путались, но она продолжала отыгрывать роль, наслаждаясь каждым плавным движением.

— Раз ты проверяешь всех своих кандидаток, полагаю, и меня не обошла та же участь? Или я ошибаюсь? — её голос был спокойным, но в нём сквозила холодная сталь, выдающая внутреннюю гордость за свою неуловимость.

Она знала: её личное дело чистое, как утренний снег в зимнем парке. Но неприятное ощущение всё равно возникло, словно кто-то без разрешения копался в её корзине с бельем.

— Как видишь, я здесь, — самодовольно хмыкнул полицейский и посмотрел на неё пристально. — Даже несмотря на то, что тебе не тридцать два, а все тридцать пять.

Прямая провокация, чтобы выбить её из колеи. На мгновение Вера почувствовала, как маска сползает. Как бы отреагировала Вера? Её лицо на секунду стало совершенно пустым, глаза — отрешёнными. Затем она словно что-то вспомнила, и прежнее спокойствие вернулось, отшлифованное до совершенства.

— Тридцать четыре, — спокойно поправила его Вера, не повышая голоса. — День рождения только в следующем месяце. Ваши базы данных, видимо, не вполне актуальны.

В её голосе не было обиды, лишь факт, прозвучавший как лёгкий упрёк в его неточности. Она начинала медленно, но уверенно выходить из себя, сделала ещё один аккуратный глоток, как будто смывая с языка раздражение вместе со сладкой пенкой.

Мужчина поднял брови, изображая удивление.

— Да ладно тебе, не обижайся. Мне просто кажется, что честность — лучший фундамент для отношений.

— А ты уверен, что это честность, а не вторжение в личную жизнь? — Её голос стал заметно холоднее, словно температура в помещении упала на десять градусов. — Когда люди знакомятся, они обычно хотят узнать друг друга в общении, а не через зачитанное по пунктам служебное досье. Как это называется ? Ах да – доверие.

Мужчина усмехнулся, с лёгким вызовом откинувшись на спинку диванчика и раскинув руки. Ее реакция только подогревала его интерес, словно острый соус к пресному блюду.

— Ну, извини, профессиональная деформация, — произнёс он, совсем не раскаиваясь. — Я же не со зла, поверь, наоборот — чтобы твоё драгоценное время зря не тратить.

— Как… предусмотрительно, — Вера поставила чашку на блюдце, каждое движение выверяя до миллиметра, будто специально выводя его из себя демонстрацией абсолютного спокойствия. Она чуть склонила голову, словно разглядывая его под совершенно другим углом. — То есть, ты заранее всё узнал, решил, стою ли я того чтобы со мной встретиться, и только потом пригласил, исключительно из заботы о сохранении моего времени? Значит, я прошла твой личный «фейсконтроль»? И мне стоит гордиться?

— А что? По-моему, очень даже удобно, — пожал он плечами, ничуть не смущаясь. — Ты же тоже хочешь серьёзных отношений, нет? Не тратить же время на бессмысленные разговоры и пустые надежды.

Вера тихо усмехнулась, и в этой усмешке была не только ирония, но и какая-то странная, чужая тоска. Та, что рождалась из осознания бесконечной подмены.

— Я хочу, чтобы меня увидели как человека, а не как анкету в базе данных, в которую можно просто ткнуть пальцем и получить всю подноготную. — В этот момент ей вдруг с особой ясностью пришло осознание, что она и сама уже давно забыла, что значит быть просто человеком, а не тщательно отрепетированной ролью.

На какое-то время собеседник задумался, почесал подбородок.

— Может, ты и права. Просто... — он чуть запнулся, слова давались с трудом, и на мгновение его обычная самоуверенность дала трещину, обнажая непривычную неловкость. — Я ужасно устал от неопределённости. Хочется ясности, понимаешь? Слишком много было в жизни моментов, когда недосказанность и моя доверчивость приводили к серьёзным потерям. Одна из моих бывших, например, скрывала, что у неё ребёнок от первого брака. Узнал я об этом спустя полгода. Было... мерзко, мягко говоря. Расстались мы с ней, к слову, не из-за детей.

— Я понимаю, — голос Веры остался мягким, но в нём не было ни сочувствия, ни снисхождения, только горькая, почти звенящая печаль, что резонировала с ее собственной болью. — Но знаешь, Лёша (она позволила себе эту фамильярность с едва заметной, грустной улыбкой), контроль над другими — это всегда лишь иллюзия. Она никогда не защищает от главного. У всех есть слабости, и большинство из них куда глубже, чем кажется. Только вот не все они видны в анкетах и протоколах. Например... — она сделала долгую, почти болезненную паузу, словно собираясь с силами — как ты справляешься с тем, что самый близкий человек, которому ты доверяешь, может исчезнуть из жизни навсегда? Неважно, физически или эмоционально. Без объяснений, просто раствориться, не оставив следа, оставит тебя одного, даже не предупредив. Такого в досье не найдёшь. И это больнее любой лжи, поверь мне, куда больнее.

Полицейский на мгновение замер. Его обычно непроницаемое лицо стало задумчивым, даже немного растерянным, словно она затронула что-то очень личное, глубоко спрятанное. Он внимательно посмотрел на неё, пытаясь уловить хоть какую-то эмоцию, хоть один намёк на боль, но Вера оставалась безупречно спокойной, хотя её глаза, казалось, стали чуть темнее, как небо перед грозой.

— Ты… ты пережила что-то подобное? — спросил он, и в голосе прозвучала неподдельная искренность, лишенная обычной самоуверенности.

— Увы, не раз, — тихо, с ноткой вселенской усталости, ответила Вера, делая ещё один глоток напитка. Её взгляд стал чуть более отстранённым, словно она смотрела сквозь него, вдаль, где затухали очертания прошлого. — Есть вещи, которые не узнаешь по справкам. Они либо есть между людьми, либо их нет. И ни один твой рапорт не поможет тебе это понять.

Некоторое время они молчали. Вера спокойно доедала макарун, ловко стряхивая крошки с пальцев, кажется, ни единой не упало на скатерть. Она была безупречна даже в этом простом действии, и эта безупречность, её обволакивающее спокойствие, лишь сильнее тянуло Алексея разгадать, что же творится в голове у этой женщины.

Он впервые в жизни не знал, что сказать. Её слова, казалось, выбили почву у него из-под ног, обнажив его собственную, куда более глубокую, уязвимость.

— Слушай, — наконец, подал голос он, его тон стал непривычно мягким, словно он отступил от своей обычной тактики. — Может быть, начнём сначала? Просто... забудем про все эти проверки? Мне кажется, я действительно хочу услышать твою историю. По-настоящему.

Она посмотрела на него оценивающе, как врач, решающий, стоит ли продолжать реанимацию или констатировать смерть пациента.

— Может быть, — её голос прозвучал тихо, с оттенком глубокой усталости. — А может быть, не стоит притворяться, что этого не было. Лучше честно признать: мы разные. И я не уверена, что ищу того, кто по долгу службы привык не доверять миру, а значит, и людям. Но... — она чуть замешкалась, и в её глазах мелькнуло что-то, похожее не на вызов, а на хрупкую, едва мерцающую надежду. — Если ты действительно хочешь узнать мою историю, тебе придётся заслужить моё доверие. И это, поверь, сложнее любого допроса, любого расследования, что ты проводил.

Он отвёл взгляд, его плечи чуть опустились.

— Ну, зато ты теперь точно знаешь, кто перед тобой, — пробормотал он, слова прозвучали почти как вынужденное признание. — Без прикрас.

— Ага, — Вера встала, накидывая сумочку на плечо. — Теперь знаю.

Она оставила на столике купюру, немного больше нужной суммы — дань не столько вежливости, сколько своему внутреннему кодексу — и шагнула к выходу.

Весенний ветер встретил её тем же знакомым смешанным запахом сирени и уличной еды. На душе, вопреки всему, было легче. Будто она закрыла ещё один сложный проект — и даже без переработки.

«Прости, дорогая, но меньшего мы не заслуживаем», — подумала Вера, шагая к остановке. По пути она негромко возмущалась вслух, как будто делилась с воображаемым собеседником: почему мужчины такие придурки? Зачем всё нужно так усложнять? Почему адекватность — это теперь роскошь?

Потом замолчала, нахмурилась, задумалась. «А может, я и правда стала слишком привередливой за все эти годы?» — почти шёпотом произнесла она, не ожидая ответа. И в этом вопросе звучала её собственная, затерянная, тоска.

На остановке Вера простояла около десяти минут. Трамвая всё не было. Погода, однако, радовала: тёплый воздух, лёгкий ветер, ни намёка на спешку. «Почему бы не прогуляться вдоль паркового ручья?» — вдруг подумалось.

И раздражение выветрится, и будет пара часов тихого, простого уединения с природой, которого ей постоянно не хватало. Крутанувшись на каблуках и не смутившись неподходящей обувью, Вера решительно направилась в сторону парка. Небольшие неудобства — ничто по сравнению с шансом вернуть себе хоть каплю внутреннего покоя.

Её пошатнувшееся равновесие в последнее время страдало от всего: и от начальника, скинувшего на неё работу двух декретчиц, и от фиаско на личном фронте, и от приближающегося дня рождения, который, как всегда, обещал не подарки, а сплошные проблемы.

Но на чистом энтузиазме Вера прошагала всего час, и уже начала сожалеть. Каблуки безжалостно проваливались в мягкую почву. С какой тихой завистью она смотрела на подростков в кедах! И, как назло, — половина пути. Уже не вернуться, только вперёд.

Следующие двадцать минут она шла настороженно. Вокруг не было ни души. Парк густел, тени сгущались. Над горизонтом стремительно собирались тучи, и всё вокруг будто потускнело. «Ну вот, шикарно. Осталось дождаться ливня — и будет полный комплект неудачницы».

В этот момент откуда-то из зарослей донёсся шорох. Такой, что человеческое ухо, возможно, и пропустило бы, но Вера, замершая статуей, ощутила его всем своим существом, каждой клеточкой, каждым нервом, натянувшимся, словно струна. Звук был слишком отчётливым, чтобы быть игрой воображения, слишком... живым. И правда — среди кустов мелькнула чья-то сгорбленная тень, неуклюжая, но быстрая, словно хищник.

Она инстинктивно попятилась, чувствуя, как холод растекается по венам, словно яд. И в тот же миг в нос ударил едкий, тошнотворный запах железа. Запах крови. Свежей. Чужой. Тот самый, от которого к горлу подкатывает тошнотворный ком, а в голове, словно набат, начинает стучать единственная, оглушительная мысль:

«Беги! Немедленно! Беги!»

И Вера побежала. Не просто побежала — рванула, словно выпущенная стрела. Нечеловеческая скорость для женщины на каблуках.

Нет, она никогда не была спортсменкой. Вряд ли поднимала что-то тяжелее бутылей с водой в офисе, или папок с документами. И уж точно не бегала — разве что за уходящим автобусом.

Но умирать ей было категорически рано.

И она сделала то, чего раньше не делала никогда.

Сбросила туфли — одним резким, почти животным движением, метнула одну целясь туда, откуда доносился всё тот же нарастающий, навязчивый хруст и шорох. Вторую оставила как единственное, что могло помочь при самозащите.

Разум отключился, оставив место чистому инстинкту выживания, который подсказывал: надо выиграть секунды. Любой ценой.

Рванула вперёд, не разбирая дороги, вперёд.

Она бежала так, как будто впереди её ждала последняя, единственная надежда, а сзади — сама смерть, воплощенная в этом преследователе.

Воздух резал горло огненным клинком. Ноги будто охватило пламя — мышцы горели от вырабатывающейся молочной кислоты. Сердце било в груди с глухим, тревожным гулом, который, казалось, заглушал мир. Глаза заслезились, то ли от ветра, то ли от предельного усилия — или того самого, всепоглощающего, липкого страха.

Так боятся только те, кто знает, что им ещё рано. Что их жизнь не должна обрываться. Не сейчас. Не здесь. И уж точно не так бессмысленно.

Ей не просто казалось — она была уверена: она слышала леденящий душу шорох за спиной, нарастающий, неотвратимый, приближающийся.

И в этот момент Вера резко свернула. Это было не обдуманное, рациональное решение, а чистый, животный инстинкт, внезапный, спасительный импульс. Крутанулась всем телом и, не обращая внимания на хлещущие по лицу ветки, острые, как плети, прорвалась сквозь кустарник — она почти не чувствовала боли, лишь горячую, невыносимую потребность жить.

Её выбросило на проезжую часть. Прямо под колеса машины.

Резкий визг тормозов. Мужчина выскочил из салона — сначала с руганью, но замер, как только увидел её лицо. Бледное, осунувшееся, с глубокими царапинами и глазами, в которых стоял ужас — настоящий, первобытный.

Она влетела внутрь, не спрашивая разрешения, он лишь молча отступил в сторону, впуская в салон.

— Чёрт... — выдохнул он и сел за руль.

Вера пыталась отдышаться. Сердце бешено колотилось, щеки пылали. Мужчина молча завёл мотор.

И только спустя несколько секунд, когда она чуть пришла в себя, Вера прищурилась и узнала его.

Глава 2. Утренний кофе

После не слишком удачного свидания с Верой, Алексей ещё долго ёрзал на диванчике, бессознательно гоняя чайную ложку по дну пустой кружки. Он методично прокручивал их разговор, пытаясь понять, что конкретно имела в виду девушка, когда сказала, что её доверие нужно заслужить. Был ли это намёк на продолжение или вежливый отказ?

В другое время лейтенант и глазом бы не моргнул, столкнувшись с таким поведением. Он привык, что подстраиваются под него, что всё происходит предсказуемо и управляемо. А тут какая-то девица посмела заставить его ломать голову, выводя из рабочей колеи.

Он не мог выпустить из головы ощущение, что девушка была с ним словно на иголках. Или, точнее, она выглядела, будто тратила колоссальные усилия, чтобы поддерживать свой образ. Да, она идеально «играла» свою роль, каждое движение выверено, каждая интонация контролировалась, но присутствовало чёткое несоответствие – словно школьница, надевшая мамины туфли не по размеру, пытающаяся казаться взрослой. Это было не просто волнение, а тонкая, почти незаметная трещина в тщательно выстроенном образе, которая не поддавалась стандартным объяснениям. Его цепкий, привыкший к фактам ум зафиксировал это отклонение. Конечно, это можно было списать на нервозность перед свиданием или на неожиданность того, что её кавалер оказался сотрудником правоохранительных органов. Последнее — лишь если ей было что скрывать. А что могла скрывать она? Что конкретно могло быть настолько необычным, что не поддавалось анализу в его проверенные годами схемы?

«Чёрт возьми, что-то здесь не сходится, — Алексей, наконец, отставил кружку в сторону. Он покрутил на пальце ключи от автомобиля и, скрипнув дверью кофейни, направился к машине. Неприятный осадок от вечера никак не хотел растворяться, навязчиво цепляясь за сознание, обещая головную боль.

Но кто бы мог предположить, что его очаровательная знакомая окажется у него практически под колёсами в тот же вечер? Мир, казалось, намеренно подбрасывал новую переменную, едва он расслабился после покупок полуфабрифатов, предвкушая вечер с холодным пивом и пельменями, перечитывая нудный, но успокаивающий уголовный кодекс.

Она выскочила на проезжую часть, как дикое животное, будто измученный олень, гонимый волками, с такими же дикими глазами, устремлёнными на свет фар. Её бежевый плащ был мокрым от вечерней росы, в волосах запутались листья, а лицо испещряли несколько царапин, словно она продиралась сквозь кусты на ощупь. На оценку ситуации ушло от силы пара секунд. Алексей, не сомневаясь, заглушил мотор, пропустил её в салон и, не задавая лишних вопросов, тронулся.

Джентльмен в нём боролся со следователем, и пока джентльмен побеждал, но ненадолго.

Уже внутри девушка слегка успокоилась. Ей потребовалось несколько минут, чтобы унять дрожь в руках и успокоить дыхание.

— Где туфли? — спросил Алексей, покорившись на ее босые ноги, стараясь придать голосу максимально нейтральное звучание. Он решил пока не поднимать тему случившегося.

Вопрос был прост, но Вера, казалось, отреагировала на него как на допрос с пристрастием, её плечи чуть напряглись, а взгляд стал жёстче.

— Потеряла, — сухо ответила Вера, словно отчитываясь перед начальством.

— Жаль, красивые были, — попытался разрядить обстановку мужчина. Он едва не добавил: «в последний раз, когда я их видел».

— Новые куплю, — отрезала Вера, без тени эмоций.

Её ответ был предельно краток, безэмоционален и лишён каких-либо деталей. Просто сухая констатация факта. В этой леденящей отстранённости проглядывало что-то чужое, что-то, что выбивалось из всех известных ему человеческих реакций. Его цепкий ум, привыкший классифицировать каждое проявление, сбойнул. Он чётко фиксировал аномалию, но определить её суть не мог.

Эта девушка не просила сочувствия, не искала поддержки, не проронила ни слезинки. Она просто... констатировала факт. И это не просто бесило, это вызывало глухое, иррациональное раздражение. Алексей скрипнул зубами. Разговор явно не клеился.

— Тебе не нужно в больницу? — спросил он, бросив на неё короткий взгляд. Царапины выглядели не так уж и безобидно.

— Это всего лишь царапины, спасибо, но… не мог бы ты отвезти меня домой?

— Уверена? — Алексей не верил своим ушам. После такого? Он ожидал от неё хотя бы короткого объяснения о том, что случилось.

— Меня ждёт Борис. Если я не вернусь, он устроит погром.

В Алексее вскипел не просто гнев, а настоящая праведная злоба. И вообще, что за Борис такой, и почему она ему так спокойно о нём говорит?

Неужели списала его, Алексея, со счетов, как неудачного кавалера, и теперь не видит смысла скрывать свои тайны? Он недовольно покосился на девушку, но пожалел, решив не устраивать ещё один допрос в машине. Хотя очень хотелось. Даже слишком.

Несмотря на то, что она не сказала ему адрес, Алексей вспомнил его из материалов её дела. Пригодился-таки! Удобно, когда работаешь в полиции. «И теперь вот попробуй не узнавай о людях по досье, — мелькнула мысль. — Никогда не знаешь, когда пригодятся данные на потенциальную... кого?"

Они ехали по городу, окутанному сумерками. Тишина в салоне давила, была густой, осязаемой. Но радио он не решился включить, как привык, заглушая одиночество.

Боковым зрением следователь наблюдал, насколько девушка выглядит несчастной. На свидании от неё разило холодком лёгкого высокомерия, неприступности, а сейчас она напоминала промокшего до нитки, жалкого уличного котёнка, который чудом избежал смерти под колёсами. Её бежевый плащ, ещё недавно безупречный, теперь был мокрым и помятым, волосы растрепались, а лицо, с этими царапинами, выглядело по-настоящему измученным. Этот контраст с поведением был настолько разителен, что Алексей невольно напрягся. Ему вдруг стало неловко от собственной, ранее неуместной, мысли о "несоответствии". Что-то явно произошло, и это было серьезнее, чем просто неудачное свидание.

Вера, словно почувствовав его взгляд, чуть отвернулась к окну, обхватив себя руками. Она пыталась быть незаметной, раствориться в темноте, но каждое её движение выдавало скрытое напряжение.

Алексей медленно выдохнул. «Борис», — пронеслось у него в голове. И почему это имя вызвало такую волну раздражения, он понять не мог. Ревность? Что за нелепость. Какое право он имел ревновать, если между ними ничего не было, кроме одного, к тому же, неудачного свидания? Просто… не любил, когда что-то шло не по плану. А эта девушка явно не вписывалась ни в один из его сценариев. Что ж, у неё могли быть свои тайны, и он не собирался вторгаться в них без приглашения.

Он свернул на знакомую улицу. «Что, если она и правда сейчас в беде? — мелькнула мысль. — И что, если я сейчас просто высажу её, а потом что-то случится?» Не то чтобы он чувствовал себя обязанным, но… что-то внутри, какая-то смутная тревога, не давала покоя.

Подъезд был старый, с облупившейся краской, как у большинства в этом спальном районе. Моросил мелкий противный дождь, разводящий слякоть. Едва притормозив, девушка выпрыгнула из автомобиля, бросив едва слышное «спасибо», и скрылась в промозглой темноте. Но Алексей вышел следом.

— Не нужно, — пискнула Вера, обернувшись. В свете фонаря её глаза на миг слишком ярко блеснули, будто отражая свет как у кошки.

— Я настаиваю, — безапелляционно заявил полицейский, зачем-то поддерживая девушку за локоть. Неужели боялся, что упадёт, или что она соврала о том, что не ранена? Вера действительно немного прихрамывала и отпираться не стала. Видимо, сил уже не было. А вот у Алексея, напротив, вдруг откуда-то взялись.

Лифт, как всегда, не работал, за что Алексей покрыл его таким мягким и трёхэтажным, что даже штукатурка на стенах, казалось, посыпалась от стыда, вызывая беззвучный смешок у Веры.

На пятом этаже, недолго покопавшись в сумочке, девушка выудила огромную связку ключей с каким-то несуразным розовым брелоком. В этой связке она безошибочно отыскала нужный ключ и двумя оборотами открыла дверь в квартиру.

Алексей стоял в этот момент за спиной, напряжённый до предела, его челюсть была плотно сжата. Он готовился к очередному разочарованию. Что вот, из темноты выйдет потный сожитель, приобнимет хрупкую девушку огромными ручищами и, возможно, спустит с лестницы его самого или ещё что-нибудь похуже. Он уже почти видел его, такого типичного Бориса, в растянутой майке и с пивным пузом.

Но, к разочарованию ожиданий, навстречу девушке из темноты вышел огромный, ленивый, толстый котище с таким видом, будто Вера ему помешала спать. Он смерил Алексея уничижительным взглядом, от которого захотелось извиниться за своё существование, потёрся о ноги Веры, распушив хвост, словно павлин, и с видом триумфатора удалился обратно в темноту квартиры.

До ушей Алексея донёсся усталый вздох, когда девушка перешагнула порог.

— Я вернулась, Боренька, — сюсюкаясь с котом, улыбалась девушка.

— Будешь пить?… — начала уж было она, но мужчина быстро замахал руками. Давай, дескать, в следующий раз. Он уже достаточно хлебнул впечатлений на сегодня. Такого бы хватило на месяц вперёд, не меньше. Пожелал приятного отдыха и практически молниеносно сбежал вниз по лестнице.

Ну его, этого Бореньку. И эту Веру. И эти непонятные переживания.

Пожалуй, он передумал соваться в это дело. Нечего искать приключений, которые тебя не ждут.

###

Рассвет только-только разливал по небу акварельные разводы серого и сизого, когда Алексей прильнул к окну, зажигая сигарету. Тишина. Редкая, драгоценная. Но едва пламя коснулось табака, дверь квартиры вздрогнула под ударом — "Тум-тум-ТУМ!" — звук, знакомый до зубной боли. Спрашивать из-за двери было бессмысленно. Так стучал только Егор, причем с таким апломбом, будто объявлял о прибытии королевской особы всей лестничной площадке.

— Ни свет ни заря, а ты уже на страже города, темный рыцарь? — Егор ввалился в прихожую, словно ураган в джинсах и потертой косухе, сбивая по пути кроссовком пустую пивную банку — та с грохотом покатилась по ламинату. При его-то субтильности он умудрялся производить такой шум, что стены дрожали. В руках — два стакана кофе. Один украшала кривая надпись маркером: "Мрачняку. От самого обаятельного и привлекательного" — фирменный почерк Егора, который он вырабатывал годами, подписывая рапорты так, чтобы начальство не могло разобрать его витиеватые закорючки.

Лейбл их местной столовки — элитный нектар для шести утра.

Алексей поймал летящий стакан, не оборачиваясь — рефлекс, доведенный до автоматизма годами службы. Но надпись дернула его за нерв, будто он глотнул не кофе, а чистый сок лимона. Вкус, впрочем, был немногим лучше неразбавленной невти.

— Хоть бы «спасибо» сказал, — Егор рухнул на стул, который взвыл под ним, как под прессом. — Я ж мог и не нести! Мог, скажем, "случайно" уронить. Или "нечаянно" выпить. А мог, в порыве истинной брутальности, уронить — и вылакать с пола. По-спартански. С чувством долга и песка на зубах.

— Ты не спартанец, — Алексей процедил выпуская струйку дыма в открытое настижь окно. — Ты ходячая катастрофа с удостоверением МВД и фетишем на ранние визиты.

Егор был единственным существом на планете, кто мог ворваться к нему на рассвете и уйти без фингала. Более того, он умудрялся получить в ответ если не подобие улыбки, то хотя бы хмыканье, что для Алексея было равносильно дружескому объятию и редкостным проявлением расположения.

Их сотрудничество началось не с дружбы — скорее, с настороженности.

Они долго присматривались друг к другу, и когда на первом деле оказались в одной группе, всё встало на свои места.

Алексей не мешал Егорy быть собой. А Егор — не мешал Алексею делать то, что он умеет лучше всего.

Они не называли это партнёрством. Просто с того момента работали вместе — и всегда закрывали друг другу спину.

С годами их альянс оброс негласными правилами.

Алексей, будучи старшим лейтенантом, не позволял себе самовольно покидать планёрки. Даже если те превращались в многочасовое жевание воздуха, он сидел до конца — из принципа, из упрямства, или просто потому, что порядок есть порядок. Он мог переносить всё, кроме пустословия.

Именно тогда на сцену вступал Демидов.

Лейтенант с вечной искрой в глазах и даром мгновенной импровизации, врывался в кабинет с видом «мировая угроза — у нас, прямо сейчас!» и объявлял, что требуется срочный выезд — не иначе как международный. Руководство моргало, Алексей молча поднимался. Все знали, что допрос окажется местным, а угроза — очередной мелкий свидетель. Но Егор был убедителен. Алексей — благодарен, хоть и молча.

У самого Егора была хроническая слабость к отчётности — а точнее, её отсутствию. Его рапорты напоминали поток сознания после бессонной ночи: россыпь метафор, обтекаемые формулировки, факты, будто утонувшие в болоте вежливого тумана. Шеф, пролистав пару абзацев, обычно хватался за виски. И в этот момент из воздуха материализовался Алексей, забирал кипу бумаг и через час возвращал уже документ: по пунктам, по делу, без сантиментов и цитат из стенгазет. Как ни странно, после этого отчёты принимались с первого раза.

Так и работали: один спасал от бюрократической каторги, другой — от административного разгрома.

У всех свои слабости, и у каждого — свой человек, умеющий с ними справляться.

Перекуры стали ритуалом. За годы они пережгли весь табачный спектр: от «Примы» до заграничного барахла. Всё на вкус — как мокрый картон, но по-настоящему разговаривать друг с другом они могли только в клубах дыма. Там, где не нужно было выбирать слова, только взгляд, кивок и иногда — мат, но исключительно в конструктивных целях.

Однако в вопросах личной жизни каждый оставался при своём.

Егор вел её как оперативную игру: стратегия, манёвры, отвлекающие цели. Его «операции» сопровождались анекдотами, смс с тремя адресатами и привычным заверением, что «на этот раз всё серьёзно». Алексей молчаливо наблюдал, будто за постановкой с непредсказуемым финалом. Иногда он искренне удивлялся, как этому вихрю слов и улыбок всё же удаётся кому-то казаться надёжным.

— Ну что, Лёш, колись про свою загадочную незнакомку, — Егор развалился на стуле, закинув ноги на стол с таким размахом, что кофе едва не отправился в свободный полет. — Ту самую, которую ты вчера так долго рассматривал? Кстати, снимок, — он скривился, — прямо скажем, винтаж. У моей бабушки в паспорте — и то веселее. Где гламур? Где сексапильность? Где эти самые... — он сложил губы преувеличенным бантиком, — "хищные пчелки"? Где хоть намёк на попытку понравиться?

Алексей потянулся к папке, зажатой подмышкой у Егора. Тот ловко выдернул её, прижал к груди, наплевав на хруст бумаг.

— Сначала — важное! Потом — бумажки! — Егор прищурился, — ты же не просто так вчера сбежал с дежурства по-тихому. И теперь сидишь, как партизан на допросе.

— Не о чем рассказывать, — Алексей сделал глоток кофе, разглядывая пожеванный край стакана.

На лице Егора расцвела довольная улыбка. Глаза заблестели, как у сороки, приметившей монетку.

— То-есть есть о чём! — Он щёлкнул языком. — Иначе уже минут десять жаловался бы, что она смеётся как гиена и неправильно вилку держит. Так какая она, твоя пассия? Выкладывай: чем она ухитрилась пробить твою титановую броню?

Алексей тяжело выдохнул. Кофеин прогонял туман усталости, а вместе с ним и сопротивление. Тесная кухня превратилась в дознавательную камеру, где Егор восседал на стуле, как на троне, излучая непреклонность инквизитора, которому позарез нужны все пикантные подробности.

Рассказывать Егору о личном было всё равно что пустить сплетню по ведомственной радио-точке: к обеду появятся подробности, о которых он и сам не догадывался. А промолчишь — Демидов обидится, как ребёнок, лишённый любимой игрушки.

Алексей вздохнул, потянулся к верхней тумбе над раковиной, где лежало его секретное оружие — пачка дешёвых вафель "Сказка", которые Егор ненавидел лютой ненавистью. Эти сухие, крошащиеся прямоугольники с приторным вкусом были для него хуже, чем ночной вызов к начальнику или месячный отчёт.

— О, нет, только не это! — коллега отпрянул, будто Алексей достал не вафли, а боевую гранату с выдернутой чекой. Он картинно схватился за сердце. — Всё, сдаюсь! Видишь? — демонстративно провел пальцем по губам, изображая застежку-молнию, и при этом лукаво прищурился. — Абсолютная тишина! Ни звука, ни слова. Обещаю!

Молчание продлилось ровно три секунды. Предсказуемо. Как и его следующая реплика.

— Ладно, признайся, ты вообще помнишь, как с женщинами разговаривать? Или после истории с Леной все навыки остались на уровне «следственный эксперимент в постели»? — Егор наклонился вперёд, упершись локтями в стол. — Напомни, это же она тебе сердце разбила, а ты — её любимую кружку?

— Я её не разбивал, — огрызнулся Алексей, намеренно кроша вафлю над столом, — Она сама швырнула её в меня, но промахнулась. Чуть глаз не выбила.

— Ого, какие страсти! — Егор свистнул. — А что, если твоя новая пассия окажется метательницей не только кружек, но и, скажем, вилок? Или, не дай бог, сковородок? — Он сделал паузу для драматического эффекта, глядя Алексею прямо в глаза, чтобы оценить его реакцию.

— Но не переживай, если она окажется маньячкой — звони, примчусь с наручниками и видеокамерой. Заснимем для криминальной хроники, потом продадим на стриминги, с пометкой "реальные события". А если нет — сам разбирайся. Я в роли свахи не числюсь.

Алексей хмыкнул, но в уголках его глаз дрогнули едва заметные морщинки — улыбки. Егор был как назойливый будильник, который невозможно выключить, но к которому привыкаешь. Без его утренних набегов жизнь казалась бы слишком... предсказуемой. И без кофе, который, несмотря на явное столовское происхождение, бодрил лучше любого энергетика и не оставлял химического привкуса на языке.

Он протянул пачку вафель Егору. Тот вздрогнул и отшатнулся, будто от ядовитой змеи.

— Я же просил не соблазнять меня этой промышленной отравой!— Егор закрыл нос, глазами сканируя кухню в поисках съедобного.

— Она совсем не похожа на Лену, — неожиданно выдавил из себя Алексей, отодвигая ненавистные Егору вафли на край стола. — Спокойнее. Или просто гордая. Но... сложная. Слишком. Не уверен, стоит ли в это лезть.

Егор тем временем уже раздобыл из ящика галетное печенье и с аппетитом хрустел, запивая кофе, позволяя Алексею выговориться, пока тот не придет к логическому выводу самостоятельно.

— Плохо прошло? — спросил он, размахивая половинкой печенья, как дирижёрской палочкой.

— Вроде того, — Алексей поморщился. — Вёл себя как идиот.

— Самокритично, это прогресс, — Егор одобрительно кивнул. — Раньше ты себе льстил. Что, сбежала? Сказала, что нужно хомяка спасать?

— Сказала, что я должен заслужить её доверие, — буркнул Алексей. — Не стоило упоминать, что видел её досье.

Егор поперхнулся кофе. Закашлялся, выплюнув часть напитка обратно в стакан. Капли тёмной жидкости разлетелись по столу. Его глаза расширились от шока.

— Ты... ты ей сказал? — он откашлялся, потирая горло. — Что копался в её личном деле?! Боже, ну ты и динозавр! Мог бы сразу поинтересоваться размером бюстгальтера или зачем в 2014-м она брала кредит на холодильник — эффект был бы тот же!!

Алексей замер с сигаретой на полпути к губам. Пепел осыпался на пол.

— Мы теряем лучшего следака района, — трагически прошептал Егор, прикрыв лицо руками.

— Но знаешь, она странная, — вдруг продолжил Алексей, выпуская струйку дыма, словно пытаясь выпустить накопившееся напряжение. — То уходит, без намека на новую встречу, то бросается под машину. Ещё и этот Борис...

— Так, стоп, — Егор поднял руки. — Она бросилась под машину? Это же классика травматического бондинга — Создание травматической связи, общий шок, потом эмоциональный крючок... бах!

Он сделал выразительный жест руками, изображая взрыв:

— Типичная манипуляция, где ты — герой, а она — вечная жертва. Уверен, через неделю она "случайно" окажется под твоим окном в слезах.

Алексей скривился.

— Не похоже. Паника была настоящая. От кого-то убегала. Может, от эксгибициониста или психа. Весна, сам знаешь.

Егор размеренно жевал печенье, потом задумчиво спросил : — А кто этот твой Борис? Любовник? Муж? Бывший зэк?

Алексей оживился:

— Кот. Она назвала кота Борисом. Ну скажи, это нормально?

Егор поперхнулся крошками.

— Кот?! Лёха, ты серьёзно? У моего соседа кот — Геннадий Валерьевич. У Маринки из наркоконтроля — Коксик. У тебя уже паранойя. Видишь подозрительное даже в кличке. Хотя у кошатников действительно иногда чердак подтекает давать любимцам странные имена.

Он допил кофе и прицельно бросил стакан в мусорку. — Твоя "кошатница" либо жертва, либо шизофреничка. В любом случае — дистанция, Леха. Иначе кончится это... — он сделал многозначительную паузу, — как всегда.

Повисло тяжёлое молчание. Вдруг Егор хлопнул по столу:

— Ладно, Шерлок, хватит о твоих любовных злоключениях. Есть работа.

Он бросил на стол папку, которую успел помять пока мотылял ею. Алексей машинально её развернул.

— Ночью поступил вызов. Дежурная бригада зафиксировала труп в парке Кирова у ручья, нашёл местный адвокат — выгуливал своего лабрадора, тот труп и вытащил.

Алексей поднял бровь: — Академик? В нашем районе?

— Вот именно, — Егор постучал пальцем по листку. — Особенно с пулей во лбу.

— Очаровательно, — сухо сказал Алексей. — Личность установили?

— Александр Руднев. Завкафедрой лингвистики. Опергруппа сейчас на месте.

— Кстати, — Егор прищурился, ловя реакцию, как хищник перед прыжком, — твоя таинственная незнакомка не филолог ли случайно?

Алексей резко поднял голову.

— Нет. Ты к чему? — голос стал ниже, жёстче. Сжатая пружина. Предупреждение.

— Так, мысли вслух, — Егор развёл руками, но взгляд остался цепким. — Просто совпадение: академик застрелен, твоя пассия бросается под машину, убегая от кого-то… А на месте — женский туфель. Тридцать шестой размер.

Он не успел закончить. Алексей уже поднялся, на ходу застёгивая пиджак.

— Координаты?

Голос — сталь. Вопрос — не вопрос, а приказ.

Егор довольно ухмыльнулся:

— Ну вот, уже бодрее. А то я думал, совсем скис. Поехали, мрачный рыцарь, покажу тебе настоящую загадку.

Он швырнул Алексею ключи от служебной машины, которые тот поймал одной рукой.

— И, Леха...— В дверях Егор обернулся: — Если твоя дама действительно замешана - это будет мой допрос. Понимаешь, да? Чтобы не было... конфликта интересов.

Алексей не ответил. Просто закрыл за собой дверь. Взгляд — прямой, челюсть — сжата. Он уже был в деле.

А за окнами начинался новый день, в котором кто-то шёл на работу, кто-то выгуливал собак… а кто-то — прятал пистолет с глушителем.

###

Глава 3. Богомолиха

Для Веры день наступил предательски быстро.

Девушка застонала, зарываясь лицом в подушку, но даже её плотная баррикада пуховых одеял не могла защитить от неумолимого утра. Сегодня гравитация, казалось, удвоила свои усилия, пригвождая её к кровати с особой, почти личной жестокостью. Каждое движение давалось с невыносимым трудом — будто кто-то невидимый, но ощутимо тяжёлый, уселся ей на спину и теперь насмешливо наблюдал, как она, словно загнанная лошадь, пытается вырваться из плена простыней.

Мысли, обычно шустрые, как испуганные мыши, сегодня еле тащились сквозь мозговую паутину. Они путались, цеплялись за края сознания, словно мокрые нитки, вытянутые из старого, растянутого свитера. В такие моменты единственным спасением была Морвенна. Нужно позвонить и попросить встретиться сегодня. До четверга Вера просто не выдержит.

На краю кровати, свернувшись в рыжий клубок безмятежности, возлежал Борис — пушистый тиран, уже совершивший свой утренний ритуал топтания по простыням с характерным «тыгыдыком». Его лапы, ещё минуту назад методично давившие ей на мочевой пузырь, теперь свисали с края кровати, подрагивая во сне.

— Предатель, — бросила Вера, глядя, как его бока равномерно вздымаются в такт дыханию.

Она завидовала. Завидовала его способности спать двадцать часов в сутки без малейших угрызений совести, а потом будить её в пять утра требовательным мяуканьем — мол, хозяйка, вставай, мне скучно. И неплохо, если ты насыпешь свежий корм, ведь тот, что в миске, уже не такой вкусный.

Она зашла в ванную, где её встретила ледяная струя из душа - водонагреватель снова вышел из строя. "Ну конечно, именно сегодня", - скрипя зубами, она прыгала под холодными брызгами, пытаясь мыть голову, не намочив свежие раны. Каждый всплеск холодной воды был как пощечина, возвращающая к реальности, от которой хотелось сбежать.

В зеркале отразилось бледное, с синяками под глазами лицо, которое она лицезрела вот уже 15 лет — и свежие царапины на нём.

Они уже затягивались, но всё ещё были заметны — четыре тонкие красные полоски от скулы до подбородка. И одна опасно близко к глазу. Вчера выглядело куда хуже. Регенерация работала исправно, ткани заживали быстрее, чем у обычных людей.

Если нанести тоналку и слегка припудрить, сойдёт за царапины от неосторожной игры с котом.

Она сжала зубы. Как же бесит.

Последние месяцы тело вело себя идеально — форма держалась устойчиво, без сбоев. Но стоило эмоциям выбить её из равновесия, как всё начинало плыть.

«Зачем её вообще потянуло на это свидание? Дура». Вера сокрушалась, натягивая джинсы, словно это могло стереть произошедшее, стереть из памяти взгляд мужчины, который просто хотел свидания, но оказался не в то время и не в том месте, и теперь наверняка думал о ней невесть что.

Может, стоило просто остаться дома и смотреть сериалы?

Вера провела пальцами по лицу. А ещё та... ситуация. Опасная. Смертельная.

Она заставила себя резко отвернуться от зеркала. Не думай. Не сейчас. Но страх уже засел под ложечкой — холодный, липкий, норовящий перерасти в панику.

Не пойду на работу.

Если то, что меня вчера чуть не убили, — не весомый повод, тогда что?

Вера презирала вранье, однако, как и все люди, частенько прибегала к его помощи.

Сегодня это было оправдано, ей был буквально жизненно необходим отгул. Для этого она набрала знакомый номер из списка контактов с пометкой «Работа. Не брать» и приготовившись, нажала кнопку вызова.

Два гудка, и на том конце раздалось что-то вроде сонного рыка секретарши.

«Привет, Настенька, – Вера постаралась изобразить голос человека, который вот-вот испустит дух. – Передашь шефу, что я сегодня не смогу выйти на работу?»

— Умираете? — в трубке явственно зазвенел звонкий интерес. Настя обожала чужие трагедии.

Почти, — Вера кашлянула так искусно, что даже Борис насторожился. — Температура, горло... Кажется, это ангина. Чувствую себя просто отвратительно, боюсь, я пару дней буду неходячая».

— Ой, бедненькая! — Настя выдавила из себя сочувствие, как последнюю пасту из тюбика. — Выздоравливайте! И не забудьте справку от врача!»

«Вот же ехидна», – пронеслось в голове у Веры, но вслух она выдавила такое же слащавое: — Спасибо, обязательно.

Телефон полетел на кровать.

—Справка от врача. Ага, конечно. Где я её возьму? В регистратуре морга что ли попросить: "Здравствуйте, меня вчера чуть не убили, можно бумажку для работы?'" возмущалась коту Вера.

Она была уверена, что Настенька доложит шефу что-то из разряда: «Вера говорит, что заболела, поэтому сегодня-завтра не придёт». Звучало так себе, конечно. Но Вера, пахавшая без выходных вот уже три месяца кряду, как на каторге, считала, что один внеплановый «больничный» – это не право, а почти что долг перед самой собой, особенно после того, что ей пришлось пережить.

«Что ж, – решила девушка, – хотя бы полноценным завтраком я себя не обделю». Тем более, первая пара у Морвенны заканчивалась только после десяти.

Она распахнула холодильник, где её ждало "сюрпризное меню": безлактозный йогурт недельной давности "а вдруг ещё съедобен?" и бутылка элитного вина — подарок от подруги на "случай крайней необходимости". Сейчас как раз подходящий повод, но придержим, пожалуй на вечер.

Вера задумалась о кафе на углу с их божественными круассанами, но мысль о встрече с кем-то знакомым заставила передумать. "Нет уж, спасибо", — пробормотала она, роясь в шкафчиках. Оттуда извлекла пачку овсяных хлопьев. Сегодняшнее утро требовало максимально простого, не требующего усилий блюда. Она насыпала злаки в кастрюльку, залила водой и поставила на плиту, машинально помешивая ложкой, представляя, как безвкусно это будет.

Кофе. Вот что действительно нужно. Рука автоматически потянулась к банке растворимого "Нескафе", подаренного коллегами на восьмое марта.

Борис, почуяв движение на кухне, лениво открыл один глаз, оценивающе осмотрел ситуацию и с театральным вздохом сполз с одеяла. Его подход к миске напоминал церемониальный марш - каждый шаг говорил: "Я делаю тебе одолжение, человечишка".

- Тебе нельзя, - слабо попыталась возразить Вера, - Ветеринар сказал, что у тебя ожирение.

Борис ответил взглядом, полным снисходительного презрения, и ткнулся мокрым носом в её голень. Через три секунды его миска была наполнена диетическим кормом "Для котов с избыточным весом", который он ел с таким видом, будто это унижение он терпит исключительно из великодушия.

Растворимый кофе с характерным звуком "плюх" упал в кружку, создавая иллюзию бодрости. Вера помешала ложкой, наблюдая, как мутные круги расходятся по поверхности.

— Настоящая жизнь взрослой женщины, — съязвила она, — Как в той рекламе: 'Начни утро с идеального момента!'. Только забыли уточнить, что идеальный момент — это когда растворимый порошок хотя бы не сворачивается комочками, а поддельная личность не трещит по швам в самый неподходящий момент.

Где эти мускулистые бариста из рекламы, которые должны были в этот момент подхватить её в страстном танце среди кофейных плантаций? Почему она не как девушка с экрана, что заливает кипяток в кружку с бодрящим смехом, после которого сразу хочется покорять Эверест?

В реальности перед ней была лишь мутная жижа, по консистенции напоминающая болотную воду, а единственное существо, готовое разделить с ней этот "волшебный момент" — 10-килограммовый кот, который бросал многозначительные взгляды на холодильник.

Вера знала этот ритуал - сейчас последует "случайное" опрокидывание пустой миски, затем душераздирающее мяуканье, а там, глядишь, и кусочек сыра перепадет. И она, конечно, сдастся. Как всегда.

Солнечный луч, пробивавшийся через занавески, скользнул по кошачьему брюху, подчеркивая каждый грамм набранного веса. "Хорошо тебе, - подумала Вера, - Единственная твоя проблема - как выпросить лишний перекус. Мне бы твои заботы..."

Растворимый кофе, имитирующий напиток, овсянка, имитирующая еду, она сама, имитирующая человека - вот и вся её утренняя идиллия.

Но до встречи с Морвенной можно было ещё немного притворяться нормальной.

###

Вера неспешно шагала по пустому коридору университета, вдыхая знакомый запах — пыльные книги, дешевый паркетный лак и едва уловимый аромат чьей-то несбывшейся мечты.

Звонок над головой прорезал тишину, словно сигнал к старту, и за дверями аудиторий тут же началось радостное шевеление. Студенты предвкушали долгожданную свободу. Через мгновение коридор взорвался гомоном, и толпа юных тел хлынула наружу, галдя, как стая чаек. Вера подождала, пока схлынет даже последний ручеёк, и только потом вошла.

Морвенна, как всегда, сидела сгорбившись, склонившись над столом.

Даже не поднимая глаз от журнала она бросила:

— Подожди, дорогая. Эти бездари опять перепутали фамилии.

Голос её звучал так, будто доносился сквозь лёгкий ветер – странно, учитывая, что в аудитории не было ни малейшего сквозняка.

Несмотря на колоссальную разницу в возрасте, Морвенна вела себя как опекающая старшая сестра. Вера не могла вспомнить, когда это началось, но безмерно ценила эту странную, но такую надёжную поддержку своей единственной сверхъестественной подруги.

Так и сейчас: Морвенне не понадобились долгие объяснения. Она без лишних слов сгребла пару журналов со стола, сунула их подмышку, подхватила Веру под локоть и потащила в свой кабинет.

Морвенна работала здесь уже без малого десять лет. Для человека – срок приличный. Для Морвенны – критический.

Ее гардероб состоял из дорогих, но безнадежно устаревших вещей – широкие твидовые пиджаки с подплечниками, юбки-карандаши немыслимых серо-коричневых оттенков, блузки с высокими воротничками, которые скорее подошли бы музейному экспонату, чем преподавателю элитного вуза. Тяжелые духи с нотами лаванды и чего-то лекарственного витали вокруг нее, а макияж – подчеркнуто строгий, с затемненными веками и бледной пудрой – добавлял лишних десять лет.

Подруге приходилось менять места работы чаще, чем ей того хотелось, чтобы бдительное начальство, не дай бог, не заметило одну прелюбопытнейшую деталь её внешности: Морвенна совершенно не старела. Совсем. Ведь никакой макияж не скроет того, что за десять лет на твоём лице не появилось ни одной морщины..

Уже у самой двери с литой табличкой «Марианна Генриховна Шмидт», она остановилась, цокнула языком - короткий, сухой звук, похожий на щелчок крысиной ловушки: — "Ещё одна". Она мгновенно поняла, кого принесла нелёгкая.

— Соколова, какими судьбами?

Смелости этой девицы можно было позавидовать — не каждый решался беспокоить Марианну Генриховну после занятия. Прозвище «Богомолиха» не было плодом фантазий или студенческого остроумия, а скорее точным, почти научным определением. В ее резкой, угловатой фигуре и напряженно-прямой спине чувствовалась еще молодая, но какая-то неживая энергия, словно у замершего в ожидании хищника. Но главным были глаза — огромные, неподвижные, они смотрели в самую суть, лишая тебя всех защитных слоев, будто скальпель хирурга.

Подобно насекомому, которое безжалостно пожирает партнера после спаривания, Марианна Генриховна, казалось, высасывала из студентов все жизненные соки, оставляя после себя лишь бледные, дрожащие тени. Она была беспощадна в своей объективности и безапелляционна, словно приговор.

На филфаке ходили мрачные легенды о Марианне Генриховне. Говорили, что воздух в аудитории во время зачёта становился настолько тонким и прозрачным, что в нем не мог укрыться ни один обман. Она знала, кто присутствовал на лекции, а чье место пустовало, не проводя перекличек. Шпаргалку у студента на последнем ряду замечала так же ясно, как видела мел на своих пальцах.

И все же, самые отчаянные раз за разом пытались бросить ей вызов.

Потому что в этом и заключался ее истинный, страшный дар. Он был не в ее всеведении, а в ее молчании. Она знала, но позволяла им верить, что у них есть шанс. Она создавала вокруг них уютный кокон ложной безопасности, мираж уязвимости, в котором они начинали чувствовать себя гениями конспирации.

А потом она наносила удар.

Она не повышала голоса. Она просто бесшумно скользила между рядами, и ее легкое, почти материнское прикосновение к плечу действовало сокрушительнее любого крика.

— Сударь, — ее голос, сухой, как шелест старых страниц, звучал почти ласково. — Вы действительно полагаете, что Пушкин мог набросать это на полях черновиков «Евгения Онегина»?

И пока виновный трясущимися руками пытался извлечь из-под обложки тетради компрометирующий листок, она наклонялась и добавляла шепотом, так, чтобы слышал только он:

— Классика не терпит пошлости. Попробуйте еще раз. И ради всего святого… будьте изобретательнее.

И самое необъяснимое — они пробовали. Снова и снова. Потому что животный страх быть пойманным и публично униженным не мог перевесить тот странный, пьянящий трепет. Обыграть Богомолиху стало для них чем-то большим, чем просто сдать экзамен. Это была высшая степень признания, опьяняющая, ужасающая честь — быть сочтенным достойным противником в ее беспощадной игре.

Соколова стояла на пороге, потупив взгляд, пальцы судорожно сжимали ручку сумки. Вера сразу заметила огрехи в её игре: слишком ровное дыхание, идеально рассчитанная пауза перед ответом. Девушка не просто нервничала – она отыгрывала свою роль.

— Марианна Генриховна, я по поводу отработок.

— Входите. Присаживайтесь, - Морвенна пропустила девушек в кабинет.

Вера, расположившись у окна, сразу отметила дорогой парфюм студентки — слишком насыщенный для учебного заведения, и её манеру держаться — слишком уверенную для провинившейся.

Соколова села, изящно скрестив ноги. Вера увидела, как блеснули дорогие колготки — не студенческий ширпотреб.

— Марианна Генриховна... я понимаю, что пропустила семинары, и не сдала работы, но... — она сделала паузу, точно отмеряя секунды для эффекта.

— Но? — её тон был ровным, как лезвие. — Хотите сказать,что у вас были «уважительные причины»?

Соколова поспешно кивнула, и Вера едва не закатила глаза.

— Расскажите, — Морвенна склонила голову, будто учёный, рассматривающий редкий, но досадно примитивный экземпляр. — Мне всегда интересно, какие именно обстоятельства мешают студентам открывать книги.

Соколова всхлипнула, вытирая пальчиком невидимые слёзы.

— Моя бабушка очень долго болела, я ухаживала за ней. А потом… она умерла.

Тишина.

Лёгкий щелчок. Морвенна отложила ручку скрестив руки на груди, точно плотоядное насекомое.

— Как трогательно. У вас, оказывается, целая династия бедных больных бабушек.

Соколова замерла.

— Простите?

— В прошлом семестре на кафедре истории вы тоже пропускали пары из-за «умирающей бабушки». И месяц назад на экономике — та же история. — Морвенна открыла папку и достала три абсолютно одинаковые справки, различающиеся только датами. — Любопытно, что подписаны они одним и тем же врачом. Который, как выяснилось, уже год как не работает в этой поликлинике.

Соколова побледнела.

— Это… ошибка…

— Ошибка? — Морвенна улыбнулась без теплоты. — Тогда объясните, почему в день, когда ваша «бабушка» якобы умирала, ваш одногрупник видел Вас в «Эдельвейсе» с каким-то солидным господином?

Соколова побледнела.

— Интересное совпадение, не правда ли?

Тишина снова повисла в воздухе, густая, как предгрозовая туча.

Студентка сглотнула. Вера видела, как её пальцы сжали край стола — впервые за весь разговор она потеряла контроль.

— Я…

— Не надо, — Морвенна подняла руку. — Ваша «скорбь» меня не интересует. Меня интересует, почему вы вообще здесь, если учёба для вас — просто формальность?

Соколова закусила губу.

— Я хочу получить диплом.

— Диплом? — Морвенна рассмеялась сухо. — Дипломы получают те, кто учится. А вы, кажется, привыкли, что всё можно купить. Но на моём предмете это не сработает.

Она положила перед ней список тем.

— К пятнице. Конспект всех пропущенных лекций, две новые работы вместо тех, что вы сдали, и пересдача последнего экзамена. На «хорошо» как минимум.

Соколова попыталась включить обаяние:

— Марианна Генриховна, может, можно как-то…

— Нет. — Морвенна перебила её, даже не повышая голоса. — Или в понедельник вас отчислят. И тогда вашим «друзьям» придётся искать вам другой университет, быть может театральное, хотя…тем, кто убедил вас, что вы хорошая актриса, верить не стоит. Если опоздаете хотя бы на день – можете сразу идти в деканат. Без слёз. Они у вас, я вижу, уже закончились.

В глазах студентки мелькнула злость — наконец-то что-то настоящее.

— Я всё сделаю, — прошипела она.

— Разумеется, — Морвенна открыла журнал, давая понять, что разговор окончен. — И передайте своей «бабушке», что если она воскреснет в третий раз — я лично попрошу деканат проверить, не мумия ли она случайно.

Когда дверь закрылась за Соколовой, Вера выдохнула;

— Жестоко.

— Не жестоко. Справедливо.

Журнал закрылся с мягким хлопком, будто крышка гроба. Пальцы, длинные и бледные, как кости, сложились в замок.

— Знаешь, что самое забавное? — её голос стал тише, но от этого только острее. — Они всегда выбирают бабушек. Ни разу не слышала про дедушку, троюродную тётку или, не дай бог, соседку. Только бабушки. Как будто смертность среди пожилых женщин в этом городе в десятки раз выше, чем где-либо ещё.

Вера склонила голову, прикрывая улыбку.

— Может, они думают, что ты больше сочувствуешь бабушкам? Всё-таки, ты сама выглядишь…

Морвенна повернулась к ней со скоростью змеи, готовой к броску.

— Договори. Ты ведь так хочешь.

— …как человек, который помнит их в молодости.

Губы Морвенны дрогнули — не от ярости, а от едва сдерживаемого смеха.

— Ах, вот как. Значит, я теперь ещё и старая?

— Нет, просто… вневременная.

— Льстишь, — она щёлкнула языком, но в уголках её рта дрожал намёк на улыбку. — Но продолжим. Почему бабушки? Я серьёзно. Разве нельзя придумать что-то оригинальное? Скажем: "Мой хомяк умер, и я три дня хоронила его по всем канонам древнеегипетских фараонов"? Или: "Я участвовала в секретной операции, и мне запрещено раскрывать детали"?

Вера рассмеялась:

— Потому что бабушка — это святое. Никто не станет проверять. Ну, кроме тебя.

— О, нет, милая. Они просто ленивы. Лень врать сложно. Лень учиться. Лень даже притвориться, будто им не всё равно, — её голос стал резким, как зимний ветер. — И это меня бесит. Если уж врёшь — ври так, чтобы я хотя бы развлеклась.

Она откинулась в кресле, и свет окна отбросил её тень на стену — длинную, искажённую, с неестественно вытянутыми пальцами.

— Представь, если бы Соколова сказала: "Я пропустила пары, потому что мне явился дух Льва Толстого и потребовал переписать «Войну и мир» от руки, иначе он проклянёт мой род до седьмого колена". Я бы, может, и поверила. Хотя бы из уважения к фантазии.

Вера покачала головой:

— Но тогда тебе пришлось бы её отпустить. А ты не из тех, кто отпускает лгунов.

— Конечно нет, — Морвенна прищурилась. — Я бы сказала: "Прекрасно. Принесите мне рукопись на проверку. И… пусть Лев Николаевич распишется в конце. Для достоверности".

Они замолчали. Где-то за окном пролетела ворона, крик её прозвучал как насмешливый комментарий.

— Ты слишком многого от них требуешь, понимаешь ведь и сама, она не успеет до пятницы — наконец сказала Вера.

— Нет. Я просто не опускаю планку до их уровня, — Морвенна потянулась за сигаретой, её движения были плавными, как у хищника. — И если уж они хотят играть во взрослые игры… пусть учатся. Нет ну ты только подумай, десять процентов, – хрипло усмехнулась она, закуривая. – Ты вслушайся, Вера, чуть больше десяти идиотов на потоке всё ещё верят, что "Евгений Онегин" прокормит их лучше, чем тёплые лапы какого-нибудь нефтяного мешка.

Дым кольцами поплыл к потолку, растворяясь в солнечных лучах. Морвенна разглядывала пепел на кончике сигареты.

— Приходят сюда с томиком Ахматовой у сердца, а через полгода уже прекрасно знают, сколько стоит час их времени в "Эдельвейсе". – Она резко потянула дым. – И ведь самое смешное – мы сами их этому учим. "Анализируйте текст, детки, ищите скрытые смыслы". Они и находят – в ценах на бутылки в том самом ресторане. За что ее жалеть, вот скажи? – Морвенна фыркнула. – Да она уже через неделю забудет, как выглядит наш факультет. Зато будет помнить каждый изгиб позвоночника какого-нибудь депутата.

Она встала, резко распахнула окно. Майский ветер ворвался в кабинет, разгоняя табачный дым.

— Ты знаешь, почему я всё ещё ставлю двойки за сочинения? – Голос её внезапно стал жёстким. – Не потому что верю в святость литературы. Просто если уж они продаются – пусть хотя бы стыдятся своего невежества рядом с теми кто покупает их тело, а не мозг.

Морвенна раздавила окурок в хрустальную пепельницу.

— Сегодня будет семинар. Разбираем "Горе от ума". – Она повернулась, и в её глазах вспыхнул знакомый Вере огонёк. – Хотя какое там горе – настоящее-то горе, когда кредит за иномарку платить нечем.

Будто отряхнувшись от пепла глупой спеси нагловатой студентки, глаза женщины, холодные как февральский лёд, медленно скользнули по Верочкиной физиономии, задерживаясь на неуклюже замазанных царапинах.

— Это что за зрелище? — скривила губы. Длинный ноготь ткнул в направлении испещренной физиономии.

Она резко встала, подошла к Вере и, бесцеремонно взяв её за подбородок, повернула лицо к свету. Её ногти, покрытые тёмным лаком, впились в кожу чуть сильнее необходимого.

Морвенна потрогала воспалённые полосы на щеке, смазанные плотным слоем тонального крема. Косметика лежала неровно, подчёркивая следы вместо того, чтобы скрывать.

— Очаровательно, — прошипела она, разглядывая царапины. Пять параллельных линий, глубина неравномерная, края воспалены.

— Ну что, моя дорогая жертва лесоповала, — её голос звучал сладковато-язвительно, — рассказывай, какого черта твоя морда напоминает карту метро после пьяной драки котят? И не вздумай валить на Бориса — этот ленивый увалень даже царапаться толком не умеет.

— Вчера было свидание, — Вера потупилась, будто школьница, пойманная за курением.

— И зовут твоего кавалера, очевидно, Фредди Крюгер?

Она отпустила Веру с таким выражением, будто только что обнаружила на ней плесень.

Морвенна потянулась за новой сигаретой, понимая что без курева эту историю не вывезет.

Вера потерла переносицу, оставляя на пальцах следы тонального крема

— Или вы с ним "Кошки" Уэббера разыгрывали? Хотя погоди... — внезапно прищурилась, — какие, к черту, свидания? У тебя же через месяц...

— Ну да, сглупила, — Вера скорчила гримасу. — Но парень тут ни при чём! Вернее... он как раз меня и спас.

Брови Морвенны взметнулись к проступившим морщинкам на лбу.

— От чего это тебя, интересно, понадобилось спасать? От собственной глупости?

Вера заерзала, её руки начали выписывать в воздухе замысловатые пируэты.

— Ну... после свидания решила прогуляться в парке, а там... — она глотнула воздух, — в кустах кто-то был. Пахло... кровью. Я побежала, а он за мной...

Морвенна замерла. Дорогая сигарета забыто дымилась между пальцев.

— Леша появился как раз вовремя, — Вера нервно закусила губу. — Домой проводил. Я его даже толком не поблагодарила...

— Боже мой, — Морвенна медленно провела ладонью по лицу, оставляя на коже бледные полосы. — Я же предупреждала тебя буквально вчера... Нет, позавчера... Чёрт, неважно! — Она в ярости швырнула очки на стол. — Ты хоть понимаешь, что через месяц...

Её аналитический ум уже носился как испуганный хорёк по лабиринту возможных последствий.

— Главное — тебя никто не видел? — резко спросила Морвенна. — Этому... Лёшке ничего не болтала?

Вера замотала головой, но тут же скривилась.

— Но?

— Но... — Вера вжала голову в плечи, — кажется, я туфель там потеряла...

Морвенна закрыла глаза. Жилка на виске пульсировала так яростно, что, казалось, вот-вот лопнет.

Её цепкий взгляд медленно скользил по царапинам, будто скальпелем вскрывая каждую нестыковку в рассказе.

— Неужели нет ничего романтичнее, чем ночная прогулка по парку самого криминального района города. Ты хоть представляешь, сколько там в прошлом месяце нашли трупов? Хотя нет, не отвечай — твоя физиономия и так всё прекрасно иллюстрирует.

Она резко повернулась к окну, её силуэт чётко вырисовывался на фоне залитого солнцем двора университета.

Сигарета в руке дрожала — единственный признак волнения.

— А что, твой "принц на белом Мерседесе" просто случайно оказался рядом? — голос Морвенны звучал неестественно ровно. — Может это был заранее спланированный спектакль? Потому что, милочка, если он тебя "спас", то почему ты выглядишь так, будто пробежала марафон через колючую проволоку?

Вера потупилась, её пальцы нервно теребили край свитера.

— Я... Я испугалась и побежала через кусты. А потом...

— А потом обнаружила, что потеряла туфель, — закончила за неё Морвенна, поворачиваясь с выражением человека, которому только что сообщили, что Земля плоская. — Прекрасно. Просто великолепно. Золушка из хрущевки — только вместо феи-крёстной у тебя потенциальный маньяк.

— Надеюсь, ты хотя бы запомнила, где именно оставила свой "хрустальный башмачок"? Или нам теперь нужно организовывать поисковую операцию по всем помойкам этого парка?

Вера сжалась в кресле, но Морвенна уже доставала телефон, её пальцы летали по экрану с яростью рояляниста-виртуоза.

— Ладно. Во-первых, — она бросила взгляд на Веру, — с завтрашнего дня ты не появляешься в этом парке. Вообще. Даже если там будет раздавать деньги сам мер. Во-вторых... — её голос стал опасным шёпотом, — если этот твой "спаситель" вдруг начнёт задавать вопросы — ты ничего не знаешь, не помнишь и вообще была дома с температурой. Поняла?

Вера кивнула, но Морвенна уже отвернулась, её профиль от напряжения заметно заострился.

— И ради всего святого, — добавила она уже через плечо, — в следующий раз, когда захочешь поиграть в Красную Шапочку, хотя бы предупреди, чтобы я знала, в каком лесу искать ошмётки, которые от тебя останутся.

Кабинет пропитался едким табачным дымом, смешанным с запахом перегоревших нервов и неозвученных мыслей. Морвенна затянулась, выпуская кольца дыма, которые медленно растворялись под потолком.

— Итак, одна туфля... — её голос, неожиданно тихий после недавнего взрыва, резал слух неестественной сдержанностью. — Давай уточним: это те самые черные туфли от Marc Jacobs, ради которых ты три месяца питалась дошираком? Или "просто удобные каблуки", как ты врешь всем, включая собственную совесть?

Вера съежилась в кресле, будто пытаясь стать меньше. Её пальцы нервно мяли растянутый край свитера .

— Marc Jacobs, — выдохнула она, избегая взгляда подруги.

— Боже правый. — Морвенна зажмурилась, будто пытаясь стереть образ из памяти. — Значит, где-то в кустах валяется улика стоимостью в пять сотен баксов. Чудесно. Просто восхитительно. — Она резко развернулась, и тень от её фигуры легла на Веру: — Ты хоть осознаёшь, что любой участковый, нашедший её, сразу свяжет с ночным происшествием в парке? Хотя... — её губы искривились в ядовитой усмешке, — учитывая "профессионализм" нашей доблестной полиции, её уже наверняка пристроил к своему скарбу какой-нибудь местный бомж.

Вера впилась зубами в нижнюю губу, оставляя на ней белесый след.

— Может... стоит проверить? Ночью, когда...

— О, нет-нет-нет, моя дорогая кретинка! — Морвенна вскинула руки, и сигарета в её пальцах нарисовала в воздухе огненную дугу. — Ты уже устроила достаточно цирка на одну ночь. Теперь этим займусь я.

Когда Вера попыталась возразить, Морвенна уже доставала из потайного ящика стола второй телефон — тот самый, "чистый", без следов у оператора.

— Так, — её пальцы лихорадочно выбивали номер, — сначала "уборщики". Потом твой "рыцарь в сияющих доспехах". — Она бросила на Веру взгляд, от которого та невольно отпрянула: — Ты хоть запомнила, кто он? Или и это вылетело из твоей дырявой башки вместе с инстинктом самосохранения?

— Алексей... — Вера зажмурилась, ожидая летящей в неё пепельницы, — старший лейтенант, следственный отдел... по крайней мере, так он сказал...

— Ты... — Морвенна побледнела, затем резко покраснела, — ты меня реально убить собралась?! — Она зашипела, как разъярённая кошка, — Может, есть ещё какие-то "мелочи", о которых ты забыла упомянуть? Что-то, что может нас убить или посадить в ближайшем будущем?

— Нет... теперь это всё...

Морвенна резко распахнула верхний шкаф, с силой хлопнув дверцей. Её взгляд метнулся между электрическим чайником и подарочной бутылкой армянского коньяка, уже полгода пылившейся в яркой упаковке.

Если бы не предстоящая лекция...

Вера молча наблюдала, как подруга яростно звенит посудой, ставя завариваться крепкий чай. На одной из чашек угадывалась затертая надпись: "Лучшему преподавателю от ...". Металлическая ложка звякнула о керамику с неоправданной агрессией.

Тишину нарушил стук в дверь.

— Входите! — Морвенна не успела полностью переключиться на деловой тон, отчего курьер с коробкой методичек заметно вздрогнул. Он поспешно сунул планшет для подписи и ретировался, избегая взгляда преподавательницы, чьи светлые глаза сейчас напоминали глаза слепой кошки.

Не успела Морвенна открыть рот, звонок за дверью заставил её вздрогнуть. Её взгляд, полный немого обвинения, впился в Веру, съёжившуюся до размеров испуганного котёнка.

— Сиди. Пей. — Она швырнула на стол чашку с тёмной жидкостью. — И не смей даже думать о том, чтобы высунуть нос из этого кабинета, пока я не вернусь.

Вера покорно обхватила чашку, пытаясь согреть дрожащие пальцы о горячую керамику.

— Лекция. Сорок минут. — Морвенна накидывала пиджак, её пальцы ловко застёгивали пуговицы. — А потом мы будем разбирать твой ночной квест по косточкам.

В дверях она обернулась:

— И я тебя умоляю, вымой это лицо. Выглядишь, как проститутка после неудачного дня.

Дверь закрылась, оставив Веру одну в кабинете, с остывающей чаем и чувством, что она только что избежала гораздо большей опасности, чем та, от которой её "спас" Алексей.

За стеной уже слышались шаги студентов, опаздывающих на пары после перемены.

Глава 4. Свидетель

Служебная "Шкода Октавия" с опознавательными знаками Следственного комитета резко остановилась у въезда в парк Кирова.

Алексей Лебедев, старший следователь, первым вышел из машины. Фирменная сдержанность не помешала ему резко захлопнуть дверь. Егор Демидов появился следом — неспешно, с ленцой, словно давая миру свыкнуться со своим присутствием. Он брезгливо оттянул воротник рубашки, на котором уже расплывалось свежее кофейное пятно.

— Бригада оперативников ещё на месте? — спросил Алексей, пробираясь к месту происшествия.

— Как видишь, — Егор кивнул в сторону группы людей в полицейской форме, рассыпанных кучками у ленты оцепления. — И наша любимая судмедэксперт уже работает.

Полицейская лента трепетала на ветру, как нервный пульс, отмечая периметр. Молодой оперативник, заметив следователей, лениво щелкнул окурком в лужу и приподнял для них ограждение.

Доктор Ирина Семёнова, эксперт СМЭ и ходячий контраст бахил и красного маникюра, уже стояла на коленях у тела. Она всё делала тихо, бойко, но без суеты — и в каждом движении угадывался двадцатилетний стаж.

— Чистая работа, — кивнула она на аккуратную дырку во лбу.

Лицо академика Руднева застыло в маске глупого, детского удивления. Широко раскрытые глаза, чуть приоткрытый рот. Будто не ожидал выстрела — или не верил, что это произойдет.

— Пулевое сквозное ранение, калибр предположительно 9 мм, — её голос звучал ровно, почти механически. — Входное отверстие в лобной кости с небольшим поясом осаднения, выходное — в затылочной, с рваными краями. Смерть, судя по характеру повреждений, мгновенная.

Семёнова аккуратно повернула запястье трупа, где тускло блестели старомодные часы с потускневшим серебряным браслетом.

— Смотри-ка, тикают, — заметил Егор. — Швейцарская точность даже после смерти.

— Не обольщайтесь, Демидов, — отозвалась Ирина, не отрываясь от осмотра. — Это механика с автоподзаводом. Такие часы — не таймер смерти, а всего лишь её молчаливый свидетель. У моего отца были похожие. Он всегда говорил: «Пока я двигаюсь — они живут».

Она бросила быстрый взгляд на следователей.

— Принцип простой: ротор внутри заводит пружину от движения руки. Когда движение прекращается — как в нашем случае, — часы продолжают идти за счёт накопленного запаса хода. Обычно это часов сорок, иногда больше. Так что они будут тикать ещё чуть больше суток.

— То есть, для нас они бесполезны? — уточнил Алексей.

— Не совсем, — возразила Семёнова. — Они говорят нам о многом. Вот если бы они стояли — это было бы куда интереснее. Это бы означало, что их разбили в драке, при падении. Что была борьба. А тот факт, что они целы и идут, подтверждает версию «чистой работы». К нему подошли, выстрелили. Без борьбы, без суеты. К тому же, убийца даже не попытался их сорвать — значит, мотив не грабёж.

Она сняла часы с руки мертвеца, демонстрируя чистый циферблат:

— Нет повреждений от удара. Для протокола зафиксируем: на момент изъятия идут и показывают точное время.

Лебедев, не отрывая взгляда от тела, бросил через плечо оперативникам:

— Петров, оформите изъятие часов как вещественное доказательство. Упаковку опечатать, внести в протокол осмотра.

Егор передал ему пакет с ключами от Mercedes:

— Эти тоже на экспертизу. Проверить на отпечатки и следы ДНК. Машину уже нашли?

— На соседней улице, — ответил участковый, — стоит на парковке у кофейни. Есть две камеры.

— Алексей Федорович, официальное заключение дам после вскрытия. Но предварительно — между десятью и одиннадцатью вечера.

— Итак, что имеем, — подытожил Егор, заглядывая в блокнот напарника. — Ночная встреча в парке, один труп, одна пуля, одна туфля. Идеальное убийство, если бы не пёс. Может, хотели утопить, но испугались свидетелей?

— Или пытались замести следы, — добавил Алексей, — но не рассчитали время. Собака нашла тело раньше, чем его могло унести течением.

Семёнова сняла перчатки:

— В любом случае, убийца явно не ставил целью ограбление. Это что-то личное... или профессиональное. Ваш профессор чем-то сильно насолил.

Егор тем временем изучал вещественное доказательство — изящную женскую туфлю в прозрачном пакете.

— "Marc Jacobs", последняя коллекция, — неожиданно заметила Семёнова, поправляя выбившуюся прядь волос. В её голосе прозвучала едва уловимая зависть. — Ритейл в районе сорока тысяч.

— Ты уверена в бренде? — уточнил Егор, записывая информацию.

— Мужчина должен разбираться в двух вещах, Демидов, — Ирина усмехнулась. — В оружии и в женщинах. А женщина — в баллистике и обуви. — Она выпрямилась. — Эта туфля стоит больше моей квартальной премии. И она точно не из гардероба нашего профессора.

Она бросила взгляд на оперативников:

— Свидетелей убийства нет. Только адвокат и его собака. Официальное заключение будет у вас к обеду. Но если найдёте хозяйку этой туфли... — она многозначительно посмотрела на улику, — передайте, что готова обменять экспертизу на информацию о скидках в бутике.

Когда эксперт уехала, Егор обратился к Алексею:

— Нужно как можно скорее закрыть дело, а то, глядишь, подкупят нашего независимого судмедэксперта, — шутливо хмыкнул Егор. — Что думаешь?

Но Алексей уже шел к машине, погруженный в свои мысли. В салоне он первым делом достал смартфон. Экран тускло осветил его напряженное лицо. «Вера. Была в сети вчера в 23:45». Его последнее сообщение — банальное «Доброе утро, как ты?» — сиротливо висело непрочитанным.

«Сценарий», — он говорил скорее для себя. — «Они разговаривают. Он стоит. Она... садится на скамейку. Достает что-то из сумочки. Он наклоняется — и в этот момент...» — Алексей резко сжал кулак, имитируя выстрел. — «Потом волочет тело к воде, но теряет туфлю. Слышит лай собаки — и убегает».

Пальцы сами набрали её номер. Длинные гудки. Тишина.

— Черт возьми, — прошептал Алексей, сжимая телефон с такой силой, что защитное стекло жалобно скрипнуло. В зеркале заднего вида он поймал отражение будто незнакомого человека — с его лицом, но с чужими, загнанными глазами.

Егор в это время, облокотившись о капот, оживлённо обсуждал с оперативниками последний футбольный матч.

Почему он скрывает от напарника, что подозревает Веру? Хотя бы в том, что это её туфля?

«Спокойно, Лёха», — мысленно успокаивал он себя. — «Пока нет никаких улик против неё». Но внутренний голос, тот самый, что никогда не ошибался на службе, настойчиво шептал: «Нет никаких сомнений — она там была».

Хлопнувшая дверь и грузное плюханье Егора на сиденье вырвали его из размышлений. Тот уже «отжал» у кого-то кофе.

— Ну что, шеф? С чего начнем плясать? С университета? Узнаем, с кем наш интеллектуал крутил шашни?

— Сначала к свидетелю, — отрезал он, не глядя на Егора. — Мне нужно больше деталей. Каждая минута.

Демидов лишь пожал плечами.

— Какой адрес? — спросил Алексей, и в собственном голосе услышал непривычную растерянность.

Егор замер со стаканчиком на полпути ко рту, изучающе всматриваясь в лицо напарника:

— Калинина, 18б, третий корпус, квартира 120. — Он поставил кофе в подстаканник, не сводя с Алексея глаз. — Лёш, ты чего? На тебе лица нетет.

— Не выспался, — буркнул Алексей, резко поворачивая ключ в зажигании. Мотор взвыл, и машина рванула с места так, что Егор едва успел подхватить свой кофе.

— Эй, полегче, ковбой! — рассмеялся Егор, инстинктивно хватаясь за ручку двери. — Мы же не в погоне. Хотя… — он лукаво прищурился, — если там окажется настоящая Золушка, обещаю не писать в отчете, как ты проводил с ней «следственные эксперименты». Твое воздержание становится социально опасным.

Алексей молчал, вцепившись в руль побелевшими пальцами. В голове звучали слова Егора: "Жертва или шизофреничка". И теперь он, старший следователь Лебедев, человек с безупречной репутацией, сознательно утаивал от напарника главную зацепку. Ради женщины, которую едва знал.

«Ты уже соучастник», — прошелестел холодный внутренний голос.

— Кстати, — Егор лениво листал ленту в телефоне, — патрульные скинули предварительный опрос адвоката. Пустышка. Говорит, видел вдали какой-то темный силуэт, но кто, что — без понятия.

Машина подпрыгнула на «лежачем полицейском». Алексей почувствовал, как по спине под рубашкой скатилась одинокая капля холодного пота. Он позволил себе на долю секунды расслабить хватку на руле.

Егор, что-то напевая себе под нос, украдкой наблюдал за профилем напарника. Его острый, как скальпель, взгляд замечал всё: нервный тик у скулы Алексея, его неестественно прямую спину, то, как он избегал смотреть в зеркало заднего вида.

«Интересно, — думал Егор, делая глоток остывшего кофе. — И как долго ты собираешься играть в молчанку, дружище?»?

###

"Шкода" проехала всего квартал, прежде чем остановиться у элитного жилого комплекса. Алексей, выходя из машины, невольно отметил контраст между грязным парком и этим вылизанным до блеска подъездом. В воздухе витал сладковатый запах цветущих яблонь, смешанный с городской пылью.

— Собачники — лучшие свидетели, — произнес Егор, глубоко вдыхая прохладный утренний воздух. Он зябко поправил воротник старой кожаной куртки, потрескавшейся на сгибах.. — В любую погоду, в любое время суток, с пакетиком для какашек в одной руке и поводком в другой. Настоящие герои нашего времени.

Алексей, шагавший рядом, лишь хмыкнул.

Дверь им открыли почти мгновенно, будто ждали. На пороге стоял мужчина лет пятидесяти, утопающий в помятом домашнем халате. Паутина красных вен в его глазах выдавала бессонную ночь, а щеки покрывала седая, колючая щетина. У его ног суетился золотистый лабрадор, чей хвост с такой неистовой радостью молотил по косяку, словно был отдельным, счастливым существом.

— Валерий Леонидович? — Алексей, игнорируя собаку, шагнул вперед и продемонстрировал удостоверение. Его голос звучал так же жестко и гладко, как казенная обложка документа. — Следственный комитет. Лебедев и Демидов. Мы по поводу вчерашнего инцидента.

— Да, конечно, проходите, — адвокат тяжело вздохнул. Его взгляд с видимой тоской скользнул с его грязных армейских ботинок на свой безупречно отполированный, почти зеркальный паркет. — Простите, только... не могли бы вы переобуться?

Он смущенно указал на две пары пушистых тапочек с оленьими рожками, сиротливо стоявших у стены.

Егор картинно скривился, но подчинился. Он небрежно, одним движением, скинул кроссовки, которые с грохотом разлетелись в разные стороны, и всунул ноги в тапки. С вызывающе громким шарканьем он проследовал за хозяином, всем своим видом показывая абсурдность ситуации. Алексей, напротив, пережил короткую, но яростную внутреннюю борьбу. Сняв свои массивные ботинки, он аккуратно поставил их на коврик, стараясь скрыть предательскую дырку на пятке носка. В нелепых тапочках его уверенная походка сменилась скованной и неестественной. Абсурдные оленьи рожки на его ногах качались в такт шагам, подрывая весь его грозный авторитет.

— Мы прожили с женой четырнадцать лет, — неожиданно начал адвокат, когда они сели в гостиной, где пахло собакой и застарелой тоской. — Почти не ссорились... — его взгляд затуманился, а пальцы начали нервно теребить пояс халата.

Алексей уже приоткрыл рот, чтобы направить беседу в рабочее русло, но Егор незаметно положил руку ему на колено. Едва ощутимое давление и красноречивый взгляд сказали: "Молчи. Пусть выговорится".

В обычно насмешливых глазах Егора промелькнуло редкое, почти профессиональное сочувствие.

— Я заметил, в квартире совсем нет женских вещей, — мягко подтолкнул его Егор. — Ваша супруга давно ушла?

Валерий Леонидович машинально погладил подбежавшую собаку, которая тут же устроила голову ему на колени.

— Хотите чаю? — получив вежливый отказ, он вздохнул еще глубже. — Мы завели Лолу, потому что... я не мог дать ей ребёнка. Думал, собака скрасит её одиночество. — Его пальцы до боли впились в густую шерсть лабрадора. — И поначалу это сработало. Она словно ожила, снова начала краситься, смеяться... А потом я заметил, что прогулки с Лолой стали подозрительно пунктуальными. Как по расписанию. Оказалось, чтобы встретиться с ним.

За окном беззаботно щебетали воробьи, и откуда-то доносился детский смех. Эти звуки весеннего утра диссонировали с гнетущей атмосферой в комнате так сильно, что казались издевательством.

— У него ротвейлер. Сука. — Адвокат горько усмехнулся. — Наши собаки, представляете, прекрасно ладили... А потом у него случился роман с моей женой и через пару месяцев она забеременела. Летала от счастья. Сказала, что я замечательный человек, — он произнес это так, будто цитировал некролог. — Собрала вещи и ушла.

В наступившей тишине было слышно, как Лола тихо поскуливает, вылизывая руку хозяина. Алексей, боровшийся с нетерпением, невольно отметил, как сильно дрожат пальцы этого богатого, но глубоко несчастного мужчины.

— Теперь мы гуляем поздно ночью. И уходим как можно дальше от близлежащих парков, — почти шепотом закончил он. — Чтобы, не дай бог, не встретить их счастливую семью.

Терпение Алексея лопнуло. Он демонстративно шаркнул тапочком, и оленьи рожки на нем комично качнулись.

— Вчера. В парке. Что именно вы видели? — его голос стал ледяным.

Адвокат вздрогнул, словно его выдернули из кошмарного сна.

— Да, простите... Ничего особенного... Я отпустил Лолу с поводка, она бегала возле речки, таскала палки, а потом вытащила... это. — Он нервно потер лицо ладонями. — Глупышка моя, даже не испугалась. Приняла за игрушку.

— В первом звонке вы упоминали чью-то фигуру, — надавил Алексей, подавшись вперед. — Вы можете описать ее подробнее?

— Темно было... — мужчина задумчиво пожевал кончик уса. — Кто-то просто уходил вглубь аллеи. Медленно. — Внезапно его лицо прояснилось. — Постойте, я же могу сказать точное время!

Пока Валерий Леонидович ходил за телефоном, Егор задумчиво разглядывал семейную фотографию на полке: счастливый адвокат, красивая женщина и щенок лабрадора между ними. Капсула времени, хранящая момент, до того как все рухнуло.

— Вот! — вернулся хозяин, протягивая им смартфон. — Вызов в службу 112 я сделал в 23:45. Значит, мы нашли... находку... примерно в 23:40.

— И эта фигура, вы уверены, что она именно шла, а не бежала? — уточнил Алексей, записывая в блокнот.

— Абсолютно уверен, — твердо кивнул адвокат. — Когда мы с Лолой только подошли к речке, я заметил удаляющийся силуэт. Этот человек не бежал, а шёл совершенно спокойно. Будто у него в запасе была целая вечность.

Дверь подъезда захлопнулась с глухим стуком. Егор тут же сунул пальцы в нагрудный карман, выуживая смятую пачку "Кэмел". Он затянулся так глубоко, что щеки ввалились, а глаза на мгновение закатились под веки — будто ныряльщик, всплывающий после долгого погружения.

Что то не сходится. Профессора сначала застрелили, потом перетянули к воде, где его практически сразу нашла собака, и туфля которая с этим никак не вяжется. Не стала бы девушка на каблуках тащить стокиллограмовую тушу академика к ручью. Или может она для этого специально сбросила с себя обувь, а потом в темноте просто не смогла найти? - пытался набросать ситуацию Егор.

Алексей нервно постучал сложенным блокнотом по бедру. Спираль издала жалобный скрип. Его пальцы сами собой потянулись к телефону в кармане, но он сжал кулак, практически уговаривая себя его не проверять. Не ждать ее ответ так судорожно.

— Рано делать выводы, — его голос прозвучал суше, чем планировалось. — Убийца может быть кем угодно. Пока одни сплошные нестыковки.

Он швырнул блокнот на приборную панель.

— Теперь в университет, — бросил он, грузно опускаясь в кресло водителя. Двигатель недовольно взревел. — Нужно выяснить, чем занимался наш покойный Руднев в последние дни своей жизни.

Егор криво усмехнулся, выпуская струйку дыма в открытое окно.

— Надеюсь, в универе нас ждет кто-то посимпатичнее этого несчастного Ромео с его грустной историей про жену и ротвейлера. — Он пошевелил пальцами ног в своих кроссовках, вспоминая ощущения. — Хотя тапочки у него были ничего так, удобные.