Золотые прыгуны

Глава 1

Глава первая. Дядя Ваня и две судьбы

Кафе «У дяди Вани» находилось ровно посередине между Москвой и Одинцово, если считать не по карте, а по той самой кривой, которую прочерчивает электричка с тремя стояночными стаканами на два часа пути. Место было неприметное — пластиковые стулья, скатерти в клетку, на них масляные пятна, неистребимые, как память о перестроечных челноках. Пахло здесь котлетами, жаренным луком и дешёвым табаком, разрешённым в зале по старой памяти — хозяин курил сам, и запрещать кому-либо считал лицемерием.

Гриша вошёл ровно в семь, стряхнул с плеча невидимую пылинку и огляделся. За стойкой, пузатой и полированной до зеркального блеска, дядя Ваня — на самом деле Сурен, но кто в девяностые переспрашивал — мыл кофейную чашку. Увидел Гришу, кивнул как старому знакомому. Гриша был здесь всего третий раз, но Сурен запоминал всех, кто не требовал сдачу пятирублёвкой.

— Садись, — сказал Сурен, показав на угол у окна. — Твой уже звонил. Сказал, на двадцать минут задержится. Стоять будем или водку?

— Водку, — решил Гриша, хотя пить с утра не любил.

Сурен понимающе хмыкнул и поставил на столик графинчик, на дне которого ртутным шариком трепыхалась настоящая, не разведённая. Солёные огурцы, нарезанные кружками, чёрный хлеб, чуть присыпанный крупной солью, и прозрачный пластиковый стаканчик — всё это выстроилось перед Гришей с той торжественностью, которая бывает только на неофициальных поминках и встречах однополчан.

Он ждал. Щупал пальцем край стола, чувствуя, как наклеенная кромка отстала и режет подушечку. В голове шуршали мысли — о работе (охрана склада, ночь через ночь), о бывшей жене (Ленка, Саратов, алименты на дочку, которой уже семнадцать и которая алиментов стеснялась), о билете на обратную электричку. Он приехал в Москву неделю назад. Подумал: подработаю, найду нормальное, перевезу сюда мать. Но нормальное не искалось, деньги таяли, а комната в общежитии на Калужской, что решил снимать, воняла перегаром и чужой молодостью.

Хлопнула дверь.

Серёга ввалился не как человек, а как жизненная сила, перекрытая плотиной и прорвавшаяся через бетон. Высокий, сутулый, с ранней сединой в чёрных кудрях, он нёс в руке пакет «Пятёрочки», из которого подозрительно торчало горлышко.

— Гриня, — выдохнул он, обхватил друга за плечи, прижал к груди жестко, по-мужски, с хрустом в позвоночнике. — Живой, чёрт! Живой!

— Живой, — пробормотал Гриша в воротник Серёгиной куртки, пахнущей бензином и дорожной гарью.

Они сели друг напротив друга. Сурен молча принёс второй стакан и исчез, включив за стойкой радио — там что-то натужно мяукала попса девяностых, которую Гриша когда-то ненавидел, а сейчас слушал с почти ностальгической тошнотой.

Серёга разлил. Не чокаясь, выпили. Закусили огурцом. Молчание затянулось на минуту, на вторую — так всегда бывает, когда встречаешь человека, с которым делил одну и ту же грязь, один и тот же страх, один и тот же жар песка, на который вставали колени.

— Рассказывай, — наконец сказал Серёга. — В каком смысле вообще в Москве?

— В прямом, — Гриша пожал плечом. — Склад в Саратове закрыли. Хозяин сказал — кризис. А мне пятьдесят три. Куда я с пятьюдесятью тремя? Грузчиком? Ага. Охранять — так охраняют молодые, с корочками. Вот я и подумал: Москва большая, может, зацеплюсь.

— Зацепился? — Серёга глядел поверх стакана с прищуром бывалого москвича, который знает, как этот город перемалывает приезжих.

— Пока так, — Гриша кивнул на графин. — Завтра иду на склад в Тёплом Стане. Сказали, попробуем. Но жить негде. Устроили в общагу — там тараканы с ладонь, а сосед пьёт запоем и включает «Ласковый май» на всю катушку.

Серёга поморщился. Такое он знал — сам начинал в девяносто втором на стройке, спал в бытовке. Потом крутанулся, развернулся, женился, даже купил двушку в Одинцово. Потом развелся, отдал бывшей половину, а сам остался с комнатой и правом пользоваться кухней два раза в неделю.

— У самого швах, — честно сказал Серёга. — Живу на съёмной. Но ты не пропадёшь.

Он снова разлил. Выпили уже без огурца, в горло пошло мягче — то ли организм привык, то ли водка оказалась настоящей, тёплой, маслянистой.

— А ты как? — спросил Гриша, потому что надо было спросить.

— Да как все. — Серёга откинулся на спинку пластикового стула, и стул жалобно скрипнул. — Работаю на авторынке. Консультантом. Продаю тачки, которые никогда бы не купил себе. Клиенты — клоуны. Босс — козёл. Дома — пустота. — Он скосил глаза на графин. — Но есть вот это. И ты.

— А дети? — осторожно спросил Гриша. Знал, что у Серёги сын, в армию ушёл.

— Сынка дембельнулся в марте. Сейчас в Ярославле, выучился на сварщика. Не звонит. — Он дёрнул щекой. — Бывшая нашла себе бизнесмена. С грузовиками. Я, говорит, за ним как за каменной стеной. А за тобой, Серёжа, стена картонная.

— Бабам нужны стены, — философски заметил Гриша.

— Им нужны деньги, — усмехнулся Серёга. — Но давай о другом. Слушай, Гринь, ты не в курсе, знаешь ведь, я в восемьдесят пятом с тобой… — Он осёкся, посмотрел на потолок. — Слушай, а ты помнишь Сухаря?

Рука Гриши, тянувшаяся за огурцом, замерла.

Помнил ли он Сухаря? Помнил. Молодой пацан из Ижевска, себе на уме, на все вопросы отвечал «есть» или «никак нет», как сухарь хрустел. В роте его не то чтобы недолюбливали — просто держались настороже. Восемнадцать лет, узкие глаза, стриженый затылок. В июле восемьдесят пятого они попали в засаду — под Шиндандом. Гриша тогда вёл БТР. Серёга был за КПВТ. Сухарь — с ручным пулемётом сидел на броне.

Гриша вылез из машины, когда «духи» уже уходили. Увидел Сухаря: тот сидел на земле, прижав руки к животу, и смотрел неживыми глазами. Кишки лежали рядом, синеватые, страшные, как сырое тесто. Гриша заорал — санинструктор! — но Сухарь уже не дышал. Умер прямо на руках, не сказав ни слова. Даже имени матери не прошептал.

После того боя Гриша зарекся запоминать лица. Не получилось. Он помнил их всех, двадцать семь имён, двадцать семь способов умереть на песке.

— Помню, — сказал он тихо. — Сухаря помню.

— А я его сестру три года назад встретил, — неожиданно сказал Серёга. — Она приезжала на передачу «Жди меня», искала нас. Хотела узнать, как он погиб. Я рассказал. Она заплакала. Потом прислала фото — его, ещё до Афгана. — Серёга полез в карман, достал потрёпанный бумажник, извёл снимок. Там улыбался молодой парень в фуражке, белый как снег, зубы блестят.

Гриша посмотрел и вернул.

— Ты бы не держал это в кошельке.

— А где держать? — спросил Серёга. — Память она не в кошельке, она здесь, — постучал по груди. — Ладно. Давай помянем, раз уже разговор пошёл.

Он налил по третьей. Помянули молча, глядя в разные стороны. Сурен принёс на подносе две тарелки с пюре и двумя котлетами — жирными, румяными, с исходящим паром нутром. Запах ударил в ноздри, и Гриша понял, что голоден так, будто не ел трое суток, а не с самого утра.

Ели они жадно, быстро, изредка переглядываясь. Серёга жевал и бормотал:

— Ну и жизнь, а, Гриня? Воевали в одном г… Вместе тащили раненого на плащ-палатке. Потом — по разным городам. Ты в Саратов, я в Москву. А встретились у дяди Вани и пьём за упокой пацана, который ничего не понимал, зачем воюет.

— А мы понимали? — спросил Гриша.

— Мы? — Серёга положил вилку. — Я понимал, что меня послала Родина. И что я должен вернуться живым. Не для Родины, а для матери. Для будущего сына, которого у меня тогда не было. Для всего того, что потом не срослось.

На минуту они замолчали. Радио переключилось на новости: кто-то с кем-то не поделил что-то в Думе, курс рубля упал, где-то на юге опять стреляют. Гриша поймал себя на мысли, что эти новости такие же далекие, как тот песок. И такие же близкие.

Серёга вдруг заёрзал, полез в пакет «Пятёрочки», извлёк оттуда ещё одну бутылку. Не водку — дешёвый коньяк, в пупырчатой пленке.

— Это возьмём с собой, — многозначительно сказал он.

— Куда с собой? — удивился Гриша.

Серёга помялся. Отодвинул тарелку, налил в стакан уже не водки, а воды, выпил залпом, будто собираясь прыгнуть в прорубь.

— Слушай, Гринь. Ты в общаге на Калужской не нуждаешься. Я тебя поселю.

Гриша недоверчиво нахмурился.

— Ты же сказал — у самого швах, съёмная комната.

— Так это у меня. А у тебя будет квартира. Отдельная. Однокомнатная.

— Чья?

— Дедова.

Гриша посмотрел на Серёгу долгим взглядом — тем, каким смотрят на человека, который вот-вот скажет какую-то чушь или неожиданную правду. Лицо у Серёги было серьёзное. Он не пьянел никогда, это Гриша помнил: после трёхсот граммов у него просто чуть краснел кончик носа и начинали смешно двигаться брови, как у диснеевского персонажа. Сейчас брови плясали.

— Какой дед? — переспросил Гриша.

— Мой. Родной. По маминой линии. — Серёга скрестил руки на столе. — Я тебе, наверное, не рассказывал о нем. Он умер неделю назад.

Гриша помолчал, ожидая, что последует «царство небесное», но Серёга не дал вставить.

— Дед жил на Гурьянова. Дом девятиэтажный, хрущёвка с убитыми лифтами. Однушка. Тридцать восемь метров с балконом. Там никто тридцать лет не жил, кроме него. Воняет, пыльно, зато своя стена. И мне её теперь надо разобрать, потому что наследство.

— А родители? — осторожно спросил Гриша.

— Папа не в счёт — он отчим. Мама умерла десять лет назад, так что дед остался на мне. Но я, Гриня, не могу туда ехать.

— Почему?

Серёга замялся. Покрутил в пальцах пустой стакан. Поставил ровно.

— Потому что одному там ковыряться — это как в гроб залезть. Дед не был мне близким. Мы виделись раз в год, он на день рождения звонил и говорил: «Сергей, здоровья, будь человеком». И всё. А теперь там его вещи. Старые кепки. Лекарства в тумбочке. Запах его папирос , который уже не выветрится никогда. Понимаешь? — Серёга поднял глаза, и Гриша увидел в них не страх — почти мальчишескую растерянность. — Мне это всё перебирать одному — крыша поедет. А надо: выкинуть, отмыть, продать или сдавать. Я не могу. Я слабый, Гриня. В Афгане я не был слабым, а здесь — слабый.

Гриша слушал. И понимал. Одиночество перед чужой смертью — оно похоже на постстрессовое расстройство, только без взрывов. Просто ты сидишь в комнате, которая перестала быть жилой, и трогаешь ложки, которых хозяин касался губами. И тебе хочется кричать от этой близости небытия.

— А я помогу? — сказал Гриша, сам не ожидая от себя этих слов. Вырвалось.

Серёга посмотрел на него долгим, тяжёлым, почти пугающим взглядом.

— Ты серьёзно?

— А почему нет? — Гриша развёл руками. — Мне всё равно негде ночевать. Ты говоришь, квартира пустая. Я могу там пожить, пока разбираю. А уж помочь барахло рассортировать — это не космос. Хоть какое-то дело. А то в общаге от тараканов не уснуть.

Лицо Серёги медленно, с трудом, как рассвет над горами, начало светлеть. Он выдохнул, набрал в грудь воздуха и сказал:

— Ты серьёзно? Без подъ.ба?

— Серьёзно.

— Гриня! — Серёга вскочил, так что стул полетел на пол. Прохожие в кафе уставились, но он не обратил внимания. — Гриня, ты... — Он хотел его обнять, но Гриша отодвинулся: всё-таки не при людях.

— Сядь, — сказал Гриша тихо. — Сядь и расскажи, где ключи.

Серёга сел. Запустил руку в карман, достал связку — три ключа, брелок в виде дохлого ёжика. Положил перед другом.

— Вот. Там домофон не работает. Входная — железная, старая, скважина наполовину забита. Если не провернётся — дёрни и толкни плечом. Я сам так открывал.

— Понял.

— Там холодно. Батареи старые, но работают, надо только кран на обратке открыть, он в туалете под раковиной. И обязательно включи бойлер, если захочешь помыться — там колонка газовая, но я её боюсь.

— А газ? — уточнил Гриша.

— Там только колонка, плита электрическая. Дед всё на электроплитке готовил, — Серёга усмехнулся. — Говорил, что газ воруют.

Они помолчали. Гриша убрал ключи в карман.

— Тогда поехали, — сказал он. — Чего ждать? У меня завтра в девять склад, а с утра надо вещи перевезти.

— Твои вещи — мешок у ног, — кивнул Серёга. — А вот дедова хлама — полторы грузовые «Газели».

— Ничего, разгребём.

Они расплатились. Сурен с достоинством принял две тысячные купюры, сдачи не дал — и не надо, потому что котлеты и графин стоили своих денег. На пороге Серёга придержал дверь:

— Ты только не бросай там, Гринь. Не пропадай. Если завтра не возьмут на склад — устрою тебя на авторынок. Золотые руки у тебя — помню, как ты БТР чинил в поле.

— Этот БТР, если бы ты видел, что с ним стало… — Гриша махнул рукой.

Но Серёга уже шагал к машине. «Шкода Октавия» 2010 года, битая-перебитая, с рыжими колёсными арками. В салоне — запах табака, приторного ароматизатора «елочка» и бездомной собаки, жившей здесь неделю.

— Не спрашивай, — сказал Серёга, заводя мотор. — Ту собаку я отвёз в приют. А запах остался.

Они вырулили на шоссе. Москва, вечерняя, вонючая, прекрасная, несла их мимо торговых центров и панельных многоэтажек, мимо бетонных заборов и вывесок «Победа. Вкуснее нет». Гриша смотрел на город, который ему никогда не станет родным, но который почему-то впускал его сейчас, как старого солдата, имеющего право на глоток.

— Расскажи про деда, — попросил Гриша, чтобы отвлечься от мыслей.

Серёга помолчал, перестраиваясь в ряд.

— Дед был странный. Работал в каком-то архиве — то ли в Историческом, то ли при Академии наук. Я не вникал. После войны вернулся с медалью «За отвагу», но никогда не надевал её. В молодости занимался чёрт знает чем — в тридцатые годы сидел? Не сидел? Мама говорила, что его вызывали. Но не посадили. Потом он замкнулся. Жил один; бабушка умерла, когда мне было пять лет. И вот он, Гриня, последние лет двадцать от людей прятался. Даже меня боялся пускать. Я с ним на лестничной клетке разговаривал.

— Как это?

— А так. Приеду, позвоню, он откроет дверь, но на порог не пустит. Стоит в халате, курит, смотрит исподлобья. «Всё, — говорит, — Сережа, у меня порядок. Ты иди, я сам». И захлопывает. Я только раз за десять лет внутрь попал — когда в девяносто седьмом у него давление упало, я скорая приехала, я следом. Увидел — и зарекся.

— А что там было?

Серёга сжал руль так, что костяшки побелели.

— Там была мусорка. И храм. — Он усмехнулся собственной метафоре. — Квартира превратилась в склад вещей, которые он никому не доверял. Книги по истории, вырезки из газет, какие-то шкатулки, ящики. И ужасный, чёрт побери, порядок. Всё подписано, каждая ложка по струнке. Но пыль — в полпальца. Он дышал этой пылью, как будто она была ему нужна, как воздух.

Гриша молчал. Автомобиль выехал на Третье транспортное, свернул в сторону Люблино. За окнами поплыли мрачные, типично московские спальные районы — пятиэтажки с разбитыми лавочками, гаражи, пустыри. Здесь, на юго-востоке, время будто остановилось в начале двухтысячных. Всё такое же серое, неухоженное, но своё.

— Адрес какой? — спросил Гриша.

— Гурьянова, 25, корпус 2, квартира 87. На девятом этаже. Лифт ходит, но скрипит. Дверь зелёная, номера фломастером нарисованы.

— Запомнил.

Они подъехали к девятиэтажке, которая ничем не отличалась от тысячи других. Только чуть темнее от старости, чуть сжавшаяся, как человек, который не ждёт гостей. Подъезд пах мочой и свободой. Серёга припарковался у дальнего фонарного столба, заглушил мотор.

— Ну что? — спросил он. — Идём?

— Идём.

Но вышли не сразу. Посидели минуту, глядя на подслеповатые окна.

— Он ведь не случайно в архиве работал, — вдруг сказал Серёга. — Я после его смерти нашёл в документах записку. Он сам писал, старческим почерком: «Серёжа, когда меня не станет, не влезай в сундук в углу. Выброси его целиком».

— И что в сундуке?

— Я не знаю. Я туда сам не полез. Боюсь. — Серёга повернулся к другу. — Ты полезешь?

Гриша подумал. Потом сказал:

— Если это поможет разобрать квартиру — полезем оба. Не бойся, у нас с тобой такие сундуки были, с коктейлями. Этот — просто деревянный.

Они вышли. Вечерний воздух пах прелой листвой, хотя осень ещё не наступила. Гриша поднял голову — на девятом этаже горел свет. Странно. Там же никто не живёт.

— Соседи свет без спроса включают? — спросил он.

Серёга пригляделся.

— Нет, — сказал он глухо. — Это в моей квартире горит. Но ключи у меня. И никто не мог войти. Дверь на трёх замках.

Они переглянулись. Серёга сунул руку в карман — ключи на месте. Гриша почувствовал, как по спине пробежал холодный мураш, знакомый ещё с Афгана — тот, который приходит перед засадой.

— Ладно, — сказал Гриша, словно принимая вызов. — Идём. Не боги горшки обжигают. И не привидения лампочки вкручивают.

Они вошли в подъезд. Лифт и правда скрипел, как старый дед, который вставал с кровати, но ехал. На двери зеленой краской был выведен номер 87. Серёга долго возился с ключами, ругался, плюнул и толкнул плечом — дверь поддалась, и они вошли в темноту, которая встретила их тяжелым запахом сухих трав, пыли и чего-то холодного, как подвал.

Только потом Гриша щёлкнул выключателем. Свет горел. Только что выключенный. Лампочка была тёплой.

— Кто-то был здесь, — сказал Серёга белым голосом. — Сегодня.

Они прошли по коридору. Заглянули в комнату. Там на столе дымилась кружка — недавно налитый чай, ещё пар шёл.

И никого не было.

— Может, у деда была женщина? — предположил Гриша, но сам в это не поверил.

— Нет у него никого, — Серёга сел на диван, стоявший у стены, и вытер пот со лба. — Никого. Сорок лет один. А чай горячий.

Гриша осторожно подошёл к столу. Рядом с кружкой лежала записка. Он взял её, прочитал вслух:

— «Не бойтесь, внук и его друг. Это я. Ваш дед готовил вам сюрприз. Я знал, что вы придёте вместе. Ужин в холодильнике».

И тогда Серёга встал, медленно, как заводная кукла. Подошёл к холодильнику «ЗИЛ», ржавому, доставшемуся ещё от бабушки. Открыл. Внутри на полках стояли тарелки с запечатанной плёнкой — борщ, котлеты, компот. Свежие. Сделанные максимум вчера.

— Гриня, — сказал Серёга таким голосом, каким обычно говорят «аминь». — Дед умер. Я своими глазами видел тело в морге. Я его хоронил в прошлый вторник.

За окном что-то стукнуло — то ли ветка, то ли рука. Они оба вздрогнули, но никуда не побежали. Вместо этого Гриша молча достал из пакета «Пятёрочки» коньяк, поставил на стол. Разлил по пустым стаканам, которые обнаружились в серванте. Отпили по глотку.

— Значит, так, — сказал Гриша. — Ночь мы здесь спим. Завтра, на свежую голову, ищем этого твоего деда. Живого или… — он замолчал.

— Или какого? — спросил Серёга.

— Или не совсем живого, — решился Гриша. — Мы, брат, в Афгане видели такое, что мертвецы с горячим чаем не должны нас пугать. Давай добавляй.

Он налил ещё. Они выпили уже стоя, у холодильника, из которого тянуло домашним уютом и невозможностью. Потом вернулись в комнату, сели на дедовский диван, привалившись друг к другу, как в те давние ночи на броне, когда вслух боялись говорить, что хотят жить. Коньяк сделал своё дело: веки отяжелели, голова упала на плечо соседа.

— Гринь…

— М-м-м?

— Если дед жив, я его убью.

— Убьёшь, — согласился Гриша, проваливаясь в сон. — Завтра. А сейчас спать.

Серёга хотел ещё что-то сказать, но только тяжело вздохнул, обнял друга за плечи по привычке, как будто всё ещё прикрывал его на войне, и закрыл глаза.

Квартира на Гурьянова, 25 затихла. Чай на столе остыл. Лампочка мигнула и погасла.

И над Москвой, над спальным районом, над старым диваном, на котором спали два бывших афганца, невидимо для глаз, пронеслось что-то древнее, звонкое, похожее на колокольчик, или на звон золотых монет, или на смех старика, который только что захлопнул свой сундук в углу — и стал ещё на шаг ближе к тому, чтобы осуществить план, задуманный полвека назад.

За окном занимался рассвет.

Конец первой главы.

Глава 2

Глава вторая. Сундук, коньяк и четыре рожи

Проснулись они от того, что кто-то долбил в батарею. Ритмично, с промежутками, как телеграф. Гриша подумал: «Сосед сверху решил напомнить, что мы смертны». Потом понял: это не сосед, это его собственное сердце отдаёт в рёбра. От коньяка, от дедова дивана, от всего вчерашнего безумия с горячим чаем и запиской.

Он сел. Мир качнулся и нехотя встал на место. В комнате было серо — раннее утро, без солнца, без надежды. Рядом Серёга лежал на спине, разметав руки, и храпел так, будто в его лёгких работал перфоратор. Оба были помятые — не просто с похмелья, а будто их постирали в стиральной машине при пятидесяти градусах и забыли отжать. Свитер Гриши вывернулся наизнанку, джинсы сползли, лицо напоминало карту военных действий после артобстрела. Серёга выглядел не лучше: седая щетина, припухшие веки, волосы торчат в разные стороны как антенны.

— Вставай, герой, — прохрипел Гриша, толкая друга в плечо. — Восемь утра. Надо решать, как жить дальше.

Серёга открыл один глаз, потом второй. Посмотрел в потолок с таким видом, будто ожидал увидеть там деда с чайником.

— Если я сейчас встану, — сказал он шепотом, — то мир меня не примет.

— Примет, куда денется.

Они поднялись синхронно, как когда-то по тревоге. Остановились, держась друг за друга. Голова гудела, в желудке плескалась отрава. Гриша подошёл к окну, отдёрнул занавеску — серые панельные девятиэтажки, мокрый асфальт, бабка с авоськой. Всё как всегда. Кроме того, что на столе стояла чистая кружка, а в холодильнике вчера был борщ. Горячий борщ. От мертвеца.

— Надо на работу звонить, — сказал Гриша, растирая лицо ладонями. Щетина скребла, как наждак.

— Надо, — согласился Серёга. — Но сначала... может, ещё по пятьдесят? Для храбрости?

— Без закуси? Коньяк с утра — это путь в никуда.

— А мы и так в никуда. Работа, деньги, жизнь — всё в никуда. — Серёга махнул рукой, но бутылку не открыл.

Они оделись молча, механически, как солдаты на подъёме. Лифт снова не работал — пришлось топать пешком. Девять этажей вниз — это испытание для менисков, но Гриша шёл, переставляя ноги, как с горы. Серёга шумно дышал в спину.

Таксофон нашёлся за углом, у входа в «Пятёрочку». Жёлтая будка с ободранной краской, трубка на соплях, запах кислого табака. Гриша сунул в щель монетку, набрал номер начальника склада. Долго слушал гудки, потом грубый голос:

— Алло.

— Здравствуйте, это Григорий, я на склад сегодня не выйду, заболел, температура под сорок...

— Григорий? — голос стал маслянистым, почти ласковым. — А вы знаете, Григорий, что у нас испытательный срок три дня? Вы его не прошли. Не потому, что болеете. А потому, что вы вчера не пришли на смену без звонка. Сегодня звоните — уже поздно.

— Как не пришёл? — опешил Гриша. — Я вчера... я вчера с утра был свободен. У меня смена с девяти вечера.

— Вот именно. А вы не явились. Так что, Григорий, считайте себя уволенным. Расчёт за два дня, выходного пособия не будет. Документы можете забрать завтра.

— Но позвольте! — начал Гриша, но в трубке уже гудело.

Серёга, стоявший рядом, слышал всё — уши у него были как локаторы.

— Твоя очередь, — глухо сказал Гриша, отходя от таксофона.

Серёга набрал Петровича. Трубку сняли сразу.

— Сергей? — голос Петровича сочился фальшивым сочувствием. — Ты что, заболел? У тебя голос свежий. Не пьёшь?

— Температура, Петрович. Я сегодня не приду.

— А завтра? — спросил Петрович с той интонацией, с которой спрашивают «а ты вообще когда-нибудь работал?».

— Завтра посмотрим. Может, отлежусь.

— Вот и отдыхай, Сергей. Только отдыхай не за наш счёт. Ты уволен. За прогулы, за несданный план, за то, что клиенты жалуются. Всё, собирай вещи. Вахтёрше ключи сдай.

— Какие прогулы? — заорал Серёга. — Я вчера был, до обеда! У меня график!

Но Петрович уже бросил трубку.

Серёга аккуратно положил трубку на рычаг, повернулся к Грише. Глаза его были пустыми, но внутри них уже разгоралось то знакомое обоим афганское пламя — смесь ярости и обречённости.

— Ну, — сказал он. — Всё.

— Всё, — эхом отозвался Гриша.

Они посмотрели друг на друга. Секунду молчали. Потом Серёга поднял правую руку, сжал в кулак и выдал такую материую тираду, что Гриша даже присвистнул. Подхватил, развил, добавил от себя — получилось каноническое, почти богослужебное послание в адрес Петровича, начальника склада, всей системы, провидения и особенно утреннего таксофона.

Проходившая мимо женщина с коляской ускорила шаг. Бомж у ларька одобрительно кивнул.

— Пошли, — сказал Гриша, когда матерный пар выдохся. — Надо купить.

— Коньяку? — с надеждой спросил Серёга.

— Не только. Колбасы, хлеба. И ещё одну бутылку, потому что одной нам не хватит.

Магазин «Красное и Белое» открывался в девять. Они подождали пять минут у дверей, переминаясь с ноги на ногу. Продавщица с красными ногтями глянула на них косо, но пробила три бутылки коньяку (одну — дорогую, две — попроще), сервелат, батон, пачку сливочного масла и почему-то коробку конфет «Птичье молоко».

— Это зачем? — спросил Серёга.

— Женщины любят, — ответил Гриша. — Вдруг пригодятся.

— Какие женщины? Мы в дедовой халупе живём, без работы, с кольцом непонятным в кармане.

— Вот именно. Женщины любят загадочных мужчин с кольцами.

Эту шутку никто не оценил, но конфеты взяли.

Вернулись в квартиру. Дверь открылась сама — или показалось. На столе, как и вчера, стоял дымящийся кофе — две кружки, чёрный, густой. Тарелки с яичницей, посыпанной зеленью. И снова записка. Белый лист, сложенный треугольником.

Серёга взял, развернул. Прочитал вслух, голос его сначала дрожал, потом окреп:

— «Всё у вас будет хорошо. Не переживайте. Может, когда и увидимся. И когда разберёте сундук — а вы его всё равно полезете разбирать, то четыре монеты, что там, отнесите Иосифу по адресу: Москва, Старосадский переулок, дом 7, кв. 12. Скажете: "Дед велел передать привет с того света". Он поймёт. Кольцо, Серёга, это тебе. Запомни: надел — обнял друга — думай о месте, куда хочешь попасть. Потом, когда надо вернуться, то же самое, в обратном порядке — схватили то, что нужно — перевернул камнем внутрь. Не потеряй. И еще - проведайте для начала Харона. Пока Харон в кусты отошёл . Можете посетить золотую комнату Монтесумы, у испанцев. Дальше - сами думайте, но не зарывайтесь. Удачи, внучки. Дед».

В комнате стало тихо. Даже батареи перестали стучать.

— Гриня, — сказал Серёга, садясь за стол. — Это не розыгрыш. Розыгрыши так не работают. Кто-то знал, что мы уволены, ещё до того, как мы сами узнали. Кто-то сварил нам кофе, пока мы ходили к таксофону.

— Дед? — Гриша тоже сел. — Но дед мёртв. Ты его хоронил.

— Я хоронил тело. А душа, может, осталась. Или... или он не совсем человек был.

Они переглянулись. Гриша взял кружку, сделал глоток. Кофе был идеальным — с нотками корицы, без горечи. Яичница хрустела корочкой, помидоры пахли солнцем. Они ели молча, быстро, потому что организм требовал энергии для предстоящего безумия.

Покончив с завтраком, Серёга решительно отодвинул тарелку:

— Сундук.

— Сундук, — согласился Гриша.

Он стоял в углу, прикрытый выцветшим покрывалом. Большой, дубовый, с железными углами, на кривых ножках — похожий на домового, который присел отдохнуть и забыл встать. Замок навесной, старый, с ржавой дужкой, висел открытый — будто дед сам снял ключ и положил в карман, уходя в последний путь.

— Открывай, — сказал Гриша.

Серёга взялся за крышку, потянул. Петли взвизгнули жалобно, как щенок, которого наступили на лапу. Изнутри пахнуло — не затхлостью, как следовало ожидать от старого сундука, а ладаном, сушёными травами и чем-то ещё, неуловимым, сладковатым. Гриша вспомнил этот запах — так пахла бабушкина шкатулка с украшениями, когда он был маленьким и верил в чудеса.

На самом верху лежал мешочек. Бархатный, бордовый, с вышитой серебряной нитью монограммой — буквы «И» и «С», переплетённые вензелем. Серёга осторожно взял его, взвесил на ладони.

— Тяжёлый, — сказал он.

— Высыпай.

Он развязал шнурок и вытряхнул содержимое на подоконник. Четыре монеты упали на деревянную поверхность — и замерли, будто ждали этого мгновения сотни лет.

Они были крупные — примерно с советский юбилейный рубль, но толще и тяжелее раза в два. Цвет — маслянисто-жёлтый, как мёд, застывший в сотах. Золото. Настоящее, мягкое, тягучее — на одной из монет остался след от вдавливания, когда Гриша попробовал на зуб.

— Погоди, — сказал Серёга, — зубы не ломай. И не порть. Это древность.

Лицевая сторона: чей-то профиль, повёрнутый вправо. Незнакомое лицо — с бородой клинышком, с тяжёлым подбородком, с глазами, закрытыми в вечном покое. На голове — что-то вроде лучезарной короны или шипастого венка. Гриша подумал: «Кесарь? Царь Ирод? Нет, не похож». Нос прямой, губы тонкие, лицо одновременно жестокое и печальное. Вдоль края шла надпись — буквы, похожие на греческие, но с какими-то крючками и точками, которых Гриша никогда не видел.

— Что это за язык? — спросил он.

— Понятия не имею, — признался Серёга. — Похоже на церковнославянский, но нет. Или на коптский? Я в школе даже арамейский не учил.

Оборотная сторона оказалась ещё страннее: изображение существа с телом льва, орлиными крыльями и человеческой головой — или нет, голова была змеиной? Глаза разбегались. Гриша потёр глаза. Вроде бы лев с крыльями. Надпись покороче, но те же крючки.

Серёга пересчитал монеты. Четыре. Ни больше, ни меньше.

— А где кольцо? — спросил он, заглядывая в мешочек.

Он потряс его — что-то звякнуло. Вытряхнул — на ладонь упало кольцо. Не золотое, не серебряное — серый металл, похожий на платину, но с зеленоватым отливом. Вставка из мутного камня — овального, гранёного, с прожилками, как у малахита, но цвет был болотный, тяжёлый. Если смотреть на кольцо обычно (камнем наружу), камень казался мёртвым, скучным, дешёвым. Но стоило повернуть его камнем внутрь, к ладони - не одевая на палец, как в глубине начинало мерцать — тусклый золотистый огонёк, похожий на отражение дальнего костра.

— Опа, — сказал Гриша. — Это не простая цацка.

— Дед пишет: кольцо мне, — Серёга покрутил его в пальцах. — И что можно перемещаться. Надел, обнял тебя, перевернул камнем внутрь, задумал место — и хоп. Мы там.

— И что, прямо сейчас проверим?

— Ты с ума сошёл? — Серёга отдёрнул руку. — Во-первых, я не хочу пропадать в параллельной реальности с похмелья. Во-вторых, если оно работает, то не понятно, как вернуться. Хотя вроде он и объяснил. А в-третьих... — он запнулся, — страшно, Гриня.

Гриша понимал. Страшно — это разумно. Страх в Афгане спас им жизнь не раз. Кто не боится — тот уже труп, просто ещё не знает об этом.

— Тогда спрячем, — решил Гриша. — Сунь в карман. Потом разберёмся.

Серёга кивнул и аккуратно, будто святыню, сунул кольцо в левый карман джинсов. Затем похлопал по нему — так проверяют, на месте ли документы перед международным перелётом.

Монеты тоже спрятали. Гриша завернул их в чистый носовой платок, потом в пакет, потом во внутренний карман куртки — там, где сердце. Они тяжело лежали на груди, как четыре маленьких кирпича, и Гриша чувствовал тепло, которое исходило от золота — или ему только казалось.

Они ещё раз заглянули в сундук. Под мешочком лежали книги — старые, в кожаных переплётах, с золотым тиснением, на непонятных языках. Карты, свёрнутые в трубки, с обгоревшими краями. Стеклянный флакон с засохшими чернилами внутри. И в самом низу — что-то, похожее на череп. Гриша наклонился, присмотрелся. Нет, не череп. Керамическая маска, страшная, с оскалом и пустыми глазницами.

— Потом, — сказал Серёга, захлопывая крышку. — Всё потом. Сначала монеты.

— В смысле? — не понял Гриша.

— Адрес, — Серёга постучал по записке, которая всё ещё лежала на столе. — Старосадский переулок, 7, квартира 12. Иосиф. Отнесём ему монеты, как дед велел. Заодно спросим, что это за хрень с кольцом.

— А если он нас пошлёт?

— Тогда мы вернёмся, выпьем коньяк и забудем это как страшный сон. — Серёга посмотрел на друга в упор. — А если не пошлёт — может, узнаем что-то о деде. О том, кем он был на самом деле.

Гриша задумался. Дед — архивный работник, воевал, медаль «За отвагу». Любил одиночество. И при этом оставил внуку артефакты, которые пахнут чудом. Или колдовством. Или... чёрт его знает.

— Поехали, — сказал он. — Чего нам терять? Работы нет, денег нет, жильё — эта хата. Хуже не будет.

— Это ты зря, — усмехнулся Серёга. — Хуже всегда может быть. Но ты прав: поехали.

Они вышли из квартиры. Гриша на прощание оглянулся — сундук в углу, диван, стол с пустыми чашками. Всё как будто обычное. Но в воздухе висело ожидание. Квартира ждала их возвращения.

На улице моросило. Машина Серёги, серая «Шкода Октавия», стояла у столба, покрытая каплями, как слезами. Они сели. Серёга вставил ключ в замок зажигания — двигатель завёлся с полоборота, чего не случалось уже месяц.

— Чудо, — сказал Гриша.

— Или дед помог, — Серёга включил навигатор. — Старосадский переулок, дом 7.

— Ты веришь в деда? В мёртвого?

— Я, Гриня, после Афгана верю во всё. Если б нам тогда сказали, что мы выживем — я б не поверил. А мы выжили. Так почему бы не поверить в кольцо и монеты?

Машина тронулась, выехала со двора, нырнула в поток машин. Москва текла по своим делам, равнодушная и прекрасная. Гриша смотрел на домá, на людей, на рекламные щиты, и думал: «А ведь ровно неделю назад я в Саратове грустил о несложившейся жизни. А сейчас еду к какому-то Иосифу с золотыми монетами в кармане и кольцом-перемещателем у друга в штанах. Что дальше?»

Дальше была дорога. И встреча, которая всё изменит.

Старосадский переулок оказался тихим, как музейный коридор. Сталинские дома с лепниной, чугунные решётки, подворотни, пахнущие историей и кошками. Дом 7 — трёхэтажный особнячок, выкрашенный в цвет слоновой кости, с синей дверью и латунной табличкой: «Иосиф Б. Либерман, антиквариат. По предварительной записи».

— Вот тут живёт дедов Иосиф, — сказал Серёга, глуша мотор. — Интеллигентный, значит. Не то что мы.

— Мы тоже интеллигентные, — буркнул Гриша. — Профессиональные герои Афганистана. Тоже специальность.

— Ага. Специальность: добывать золото греческих царей, — усмехнулся Серёга и полез в бардачок за пачкой сигарет.

Дверь им открыла женщина в чёрном платье, строгая, как учительница истории. Губы поджаты, седые волосы собраны в пучок.

— Вы к кому?

— К Иосифу, — сказал Серёга. — Мы от Семёна Ивановича. От деда.

— А кто такой Семён Иванович?

— Мой дед. Который умер на прошлой неделе. Он велел передать... — Серёга запнулся, вспоминая текст записки. — Передать привет с того света.

Женщина напряглась. Глаза её стали острыми, как булавки.

— Ждите здесь.

Она исчезла за тяжёлой портьерой. Друзья остались стоять в прихожей, пахнущей пчелиным воском и старым деревом. На стене висела картина — море, скалы, греческий парусник. Гриша подумал: «К чему бы это?»

Минут через пять портьера раздвинулась, вышел сам Иосиф. Маленький, сухой, в твидовом жилете поверх клетчатой рубашки. Ему было за семьдесят, но глаза глядели молодо, цепко, с той особой жадностью, которая бывает у коллекционеров, археологов и психиатров в приёмный день.

— Заходите, — сказал он низким голосом. — В кабинет.

Кабинет оказался комнатой, заставленной шкафами до потолка. Книги, папки, вазы, черепа (настоящие? Гриша не рискнул спросить). Посередине стоял стол красного дерева, на нём — увеличительное стекло на бронзовой подставке, и пустой поднос.

— Садитесь, — Иосиф указал на два старых кожаных кресла, которые скрипели, как больные суставы. — Вы сказали, Семён умер?

— Да, — Серёга выдохнул, будто признавался в преступлении. — Неделю назад. Сердце. Ему было восемьдесят два.

Иосиф опустил голову. Помолчал. Постучал пальцами по столу — раз, два, три.

— Царствие ему небесное. Очень жаль. Мы с ним... давно сотрудничали.

— В каком смысле? — спросил Гриша.

— В прямом. Он был иногда моим поставщиком, — Иосиф поднял глаза. — Эксклюзивных древностей. Редких, необычных. Таких, которые не купишь в Греции, не выкопаешь в Крыму. Вы принесли мне что-то?

Серёга кивнул Грише. Тот расстегнул куртку, вытащил из внутреннего кармана свёрток — платок, в нём пакет, в пакете монеты. Выложил на поднос. Монеты звякнули с глухим, маслянистым звуком, какой бывает только у настоящего золота.

Иосиф не торопился. Он взял лупу, повернул к окну, подвинул лампу. Первую монету осмотрел с минуту, вторую — дольше, третью — почти нежно, четвёртую — с зажмуренными глазами, будто молился.

— Где вы это взяли? — спросил он, не разжимая век.

— В сундуке деда, — сказал Серёга. — Я получил наследство. Квартиру, вещи. Там было это.

— И больше ничего? — Иосиф открыл глаза. В них стоял холодный, профессиональный интерес.

— Пока ничего. Мы только начали разбирать.

Иосиф отложил лупу. Убрал ладони со стола, как фокусник, который вот-вот вытащит кролика.

— Я скажу вам, что это такое, — произнёс он размеренно. — Это статеры Лисимаха. Чеканка примерно триста пятый год до нашей эры. На лицевой стороне — посмертный портрет Александра Македонского с рогами бога Амона. На оборотной — Афина Нике, богиня победы, сидит на троне. Видите, у неё в руке крылатая богиня? И надпись греческая: «ΒΑΣΙΛΕΩΣ ΛΥΣΙΜΑΧΟΥ» — «Царя Лисимаха».

Гриша и Серёга переглянулись. Им показалось, что они на уроке истории, который они прогуляли сорок лет назад.

— А что, они настоящие? — спросил Серёга.

Иосиф усмехнулся. — Настоящие? Они идеальные. Таких статеров я не видел в частных руках. Они должны лежать в Британском музее или в Эрмитаже. Но они лежали у вашего деда. — Он придвинулся ближе. — Семён мне говорил, что у него есть доступ к... особому источнику. Я не вдавался в подробности. Платил хорошие деньги, брал что давал, не задавал вопросов. Его правила.

— Теперь он умер, — сказал Гриша. — И мы хотим знать, чёрт возьми, что происходит.

— Происходит, молодые люди, — Иосиф взял одну монету, поднёс к свету, — то, что на этом можно делать состояние. Или потерять голову. Выбирать вам.

Он положил монету. Выдвинул ящик стола, достал кожаный кошелёк, отсчитал пачку купюр. Положил перед Серёгой.

— Здесь двести тысяч рублей. За эти четыре монеты.

Серёга открыл рот. Такого количества денег вживую он не видел с тех пор, как продал старую «девятку» в две тысячи пятом. Гриша присвистнул.

— Вы серьёзно?

— Абсолютно, — кивнул Иосиф. — Но это не всё. Я готов платить столько же за каждую аналогичную монету. За любую древность такого уровня — золото, серебро, артефакты. Мне нужно всё, что вы сможете добыть.

— С чего вы взяли, что мы что-то добудем? — спросил Серёга, сжимая пачку в кармане. — Мы обычные люди. Нам квартиру разобрать — и то проблема.

Иосиф посмотрел на него долгим взглядом, потом перевёл взгляд на Гришу.

— Потому что Семён вам что-то оставил, — сказал он медленно. — Не только монеты. Я вижу по вашим глазам. Вы нашли что-то ещё. Не бойтесь, я не отниму. Только предупрежу. Будьте осторожны. Время не любит, когда его дёргают взад-вперёд.

Он поднялся, давая понять, что аудиенция окончена. У двери задержался, похлопал Серёгу по плечу.

— Приходите, когда будет что продать. И скажите спасибо деду. Он знал, кому доверить кольцо.

Друзья вышли на улицу как в тумане. За спиной щёлкнул замок синей двери. Они постояли с минуту, глядя на мокрый асфальт, потом переглянулись.

— Он знал про кольцо, — сказал Гриша. — Значит, дед ему рассказывал.

— И просил им не пользоваться лишний раз, — добавил Серёга. — "Время не любит". Что бы это значило?

— Наверное, то, что если прыгать туда-сюда, оно взбесится. Как собака.

— Ну и хрен с ним. — Серёга потянул Гришу к машине. — По коньячку?

— По коньячку, но не ужраться, — твёрдо сказал Гриша. — У нас ещё сундук не разобран, в квартире бардак, а мы два дня пьём как сапёры перед выходом.

— Сапёры, — хмыкнул Серёга, завёл мотор. — Ошибаются один раз.

Они заскочили в ближайший «Магнит», купили маленькую бутылку коньяка — 0,3, ровно чтобы снять стресс, не больше. Взяли ещё сыра и винограда для приличия. Вернулись на Гурьянова. Девятый этаж, лифт на этот раз работал, квартира встретила их запахом остывшего кофе и тишиной.

— Ну, — сказал Серёга, откупоривая бутылку. — За деда. За антиквара Иосифа. И за то, чтобы мы не облажались.

— Аминь, — Гриша чокнулся пластиковым стаканчиком.

Выпили. Коньяк пошёл мягко, согревая горло. Разлили ещё по чуть-чуть. Серёга вдруг замер, посмотрел в окно.

— Гринь, а если это правда?

— Что именно?

— Кольцо. И всё, что дед написал. Я могу надеть его, обнять тебя — и мы окажемся... где? В Древней Греции? В Египте? В Москве времён Ивана Грозного?

— Или у Харона, — тихо сказал Гриша. — Ты забыл записку? "Пока Харон в кусты отошёл". Это в навигатор не вобьёшь.

Серёга допил остатки. Поставил стакан на стол. Глаза его блестели — от коньяка или от страха, непонятно.

— Я боюсь, Гриня.

— Я тоже, — признался Гриша. — Но нам, блин, нужно разобрать квартиру. Потом будем бояться. Давай сперва вещи в кучу, мусор в мешки, стены помыть. Иосиф сказал — будем состояние делать. А для состояния нужно место, где ночевать не стыдно.

— И где не бомжуют, — добавил Серёга.

Они взялись за уборку. Выбросили старые газеты, пустые банки, коробки с папиросами . Отодвинули диван, нашли под ним засохший йогурт (срок годности истёк в 2008-м) и сломанные очки в оправе «черепаха». Сундук пока оставили в покое — к нему нужен был особый подход, может быть, даже трезвый.

К вечеру квартира стала похожа на жилое помещение. Не на дворец, но хотя бы не на склад из фильма ужасов. Серёга сходил в магазин, купил пельменей, хлеба, майонеза. Они сварили их в дедовой кастрюле, съели под остатки коньяка (по грамм двадцать, чтоб спалось легче). Потом Серёга достал кольцо из кармана, покрутил в пальцах и положил на стол между собой и Гришей.

— Давай договоримся, — сказал он. — Никаких прыжков без подготовки. Сначала найдём информацию: кто такой Харон, где эти испанцы, что за золото. Потом — решим.

— И сколько это будет длиться?

— Пока я не выпью три бутылки коньяка и не осмелею, — честно признался Серёга.

Гриша засмеялся, убрал кольцо в карман куртки. Убрал подальше, на самый потай.

— Спокойной ночи, Серега.

— Спокойной ночи, Гриня. Если что — буди. Вместе бояться веселее.

Они погасили свет. За окном шумела Москва, а на столе лежала пачка денег — двести тысяч рублей, которые им заплатили за четыре маленькие монеты с рожей Александра Македонского. Гриша закрыл глаза и подумал: «Как же мы вляпались».

И ему показалось, что кто-то — может быть, дед, а может быть, сама древняя богиня Афина — усмехнулся в темноте.

Конец второй главы.

Глава 3

Глава третья. Интернет-кафе, Харон и первая засада

Утро выдалось странное: солнечное, но безрадостное. Будто кто-то за окном включил декорацию «Москва спальный район», а забыл добавить смысла. Друзья, однако, проснулись с неожиданной бодростью. Душ в дедовой ванной (газовая колонка, слава богам, не взорвалась), туалет (с дырявым бачком, но терпимо), крепкий кофе из турки, которую нашли в том же сундуке — всё это сделало их похожими на людей. Ну, почти.

— Так, — сказал Серёга, раскладывая остатки яичницы по тарелкам. — Нам нужно интернет-кафе.

— Зачем? — Гриша зевнул, прикурил сигарету, выглянул в окно. Двор как двор: качели, гаражи, бабка на лавке.

— Изучить. Всё, что связано с Хароном, с золотом, с правилами переправы. Мы не можем ломиться вслепую. Это тебе не Афган, там хоть карты были.

Гриша задумался. Логика железная: прежде чем надевать кольцо и обнимать друга, нужно знать, где окажешься, кто такой этот Харон, как он выглядит, когда отходит в кусты и главное — сколько золота ему суют, чтобы он возил и где - самое главное (!!!) оно лежит у него.

Бабка во дворе оказалась золотым информатором — как все бабки в спальных районах. Сидела на лавочке у подъезда, вязала, косилась на молодёжь.

— Интернет-кафе? — переспросила она, прищурившись. — А вам зачем, сынки? Порнуху смотреть?

— Бабуль, нам по работе, — соврал Гриша. — Нужно срочно письмо отправить, а дома инета нет.

— А-а-а, — протянула бабка, смягчившись. — За тем домом, где вывеска «Продукты», повернёте налево, там в подвальном помещении. Круглосуточное, «Электрический дракон». Оно, правда, для геймеров, но вас пустят.

— Спасибо, — хором сказали друзья и потопали.

«Электрический дракон» оказался подвальчиком с моргающим неоном, запахом чипсов и энергетиков. За стойкой сидел парень в чёрной толстовке, с косичкой и серьгой в носу.

— Час — сто рублей. Два компьютера свободны, в углу. Не курить, не орать, не смотреть «жёсткое», — выпалил он скороговоркой.

— Нам пару часов, — Серёга протянул пятисотрублёвую.

Они уселись за мониторы. Пыльные клавиатуры, мыши без колёсиков, но грузилось всё быстро. Гриша открыл браузер, набрал: «Харон древнегреческий мифология». Серёга — «золото для переправы через реку мёртвых».

— Смотри, что пишут, — сказал Гриша, откидываясь на скрипучий стул.

Что они узнали о Хароне

Информации оказалось — море. Сначала они вязли в научных статьях с кучей сносок, потом переключились на мифологические энциклопедии и форумы любителей истории. Немного поспорили, выкурили по сигарете в туалете кафе (курить внутри было нельзя, но Серёга приоткрыл форточку), и в итоге вычленили главное.

Харон — это не просто лодочник. У древних греков он был божеством (или демоном, кому как нравится), который перевозил души умерших через реки Стикс или Ахерон — границу между миром живых и подземным царством Аида. Без него душа не могла попасть в загробный мир, так и скиталась бы по берегу вечно, тоскливым привидением да выла себе, как волчара на Луну. Аид (который и царь, и само царство) установил строгие правила: никакой переправы без платы.

Плата — обол. Маленькая серебряная или золотая монета, которую клали в рот покойнику перед погребением. Иногда за щеку, иногда под язык. Всё зависело от региона и достатка семьи. Если покойник был богат или знатен, могли положить золотой статер, драхму, несколько монет — лишь бы Харон не отказал.

— То есть это как билет в метро, — перебил Серёга. — Кинул жетончик — и поехал.

— Примерно, — кивнул Гриша. — Но там были нюансы.

Нюансы оказались страшными.

Если монету не положили — душа оставалась на берегу. Или, по другой версии, Харон всё-таки перевозил её, но заставлял расплачиваться собственной кровью, или мучил сто лет в ожидании подаяния от живых родственников, которые должны были прийти и совершить обряд погребения заново. У некоторых народов (например, в италийских колониях) верили, что без монеты душа не сможет даже подойти к лодке — её отгоняли псы Харона или сам перевозчик бил веслом.

— Бьёт веслом, — задумчиво произнёс Серёга. — А у него весло, наверное, тяжёлое. С дубину.

— Не отвлекайся.

Харон в искусстве и ужасах

Древние греки изображали Харона по-разному. В ранних мифах — суровый старик в грязных лохмотьях, с густой бородой, с веслом или длинным шестом. В более поздних — мрачный демон с горящими глазами, в плаще из тёмной шерсти, часто с монетой во рту (символично). Этрусская традиция (а они многое позаимствовали у греков) рисовала Харона с молотом — но это уже из другой оперы. Самое главное: Харон всегда имел лодку. Деревянную, обшарпанную, на ней — множество душ, и каждая держит в зубах свой обол.

— А вот здесь, Гриня, смотри, — Серёга ткнул пальцем в экран. — Пишут, что известны случаи, когда живые пытались подкупить Харона, чтобы он перевёз их в Аид и обратно. Герои всякие: Орфей, Геракл, Эней. Они давали золото или серебро, но Харон брал не всегда. Мог испугаться, мог потребовать больше. А однажды, — Серёга захихикал, — какой-то хитрый грек залез в лодку, пока Харон спал, и переплыл сам. За что потом был проклят и превращён в лягушку.

— Не смешно, — сказал Гриша. — Мы не герои. Мы два двоечника из Афгана.

— Зато у нас есть кольцо.

Они продолжили изучение. Оказалось, что Харон не всегда был один. В некоторых текстах упоминались его помощники — демоны-перевозчики на других реках подземного мира. Но главная переправа была одна. И Харон на ней — непререкаемый авторитет.

Отход в кусты

Тут началось самое интересное. В одном из старых греческих схолиев (учёные комментарии к текстам) они наткнулись на любопытную фразу: «...и когда Харон отлучается по малой нужде, души стонут на берегу, ибо он забирает с собой лодку, а без лодки не переплыть». В другом источнике, уже римском, описывалось, что перевозчик иногда выходил на берег «для собирания трав», но возвращался быстро. Но был один эпизод, который заставил друзей замереть.

В диалоге Лукиана «Разговоры в царстве мёртвых» Харон жалуется Гермесу: «Я тут один, Гермес. Мне и лодка, и весло, и душ принимать, и за порядком смотреть. А еды нормальной нет. Отойду на минуту — сразу какой-нибудь наглец норовит без платы переплыть». И Гермес советует ему сделать маленькую пристань и поставить стража, но Харон отвечает: «Некогда. И потом, я привык сам».

— Он отходит, — прошептал Гриша. — Причём регулярно. И если это не выдумки, то у нас есть шанс.

— Погоди, — Серёга заёрзал. — Но в кусты? В прямом смысле? Там же подземное царство. Какие кусты?

— А черт его знает. Может, Аид тоже природу имеет. Тополя, там, кипарисы, кусты тамариска. Надо смотреть по месту.

Они углубились в детали. Нашлось ещё несколько упоминаний: у Платона, у Плутарха, даже в египетских текстах эпохи Птолемеев, где Харона смешивали с Анубисом. Но самое ценное оказалось на форуме «Мифореконструкция», где какой-то пользователь под ником «Hades_Visitor» написал подробный пост о том, как попасть в царство мёртвых, не умирая. Пост был полусумасшедший, полный восклицательных знаков, но в одном абзаце говорилось:

«ХАРОН НЕ ЛЮБИТ, ЕСЛИ ЕМУ МЕШАЮТ ВО ВРЕМЯ ОТЛУЧКИ! Пока Харон за кустами, души не шевелятся — они бесплотны. А вот ящики с оболами, которые богатые покойники везут с собой для платы, — они материальны. Харон их складывает на корме. Не все, конечно, но самые жирные. Это типа его личная касса на чёрный день».

— Гриня, — Серёга медленно повернулся к другу. — Это же то, о чём писал дед. «Пока Харон по нужде отошёл в кусты».

— Значит, не выдумал старик. И найти того Харона можно.

— А как мы туда попадём? Кольцо же. Надел — обнял — задумал место — перевернул камнем внутрь. Нам нужно представить царство мёртвых, реку Стикс, лодку. И Харона. Прямо сейчас?

— Нет, — твёрдо сказал Гриша. — Сначала отработаем план. Что хватаем, куда бежим, как возвращаемся. И не забудь: дед писал про ящик с золотыми монетами. Серебро не брать. Только золото.

Серёга вздохнул, откинулся на спинку стула. На экране монитора застыло изображение Харона — мрачный старик с веслом, у лодки, полной теней. Подпись: «Лувр, аттическая вазопись V века до н.э.».

— А знаешь, — сказал Серёга, — когда мы воевали, я думал, что самое страшное — это душман с гранатомётом. Теперь я понимаю, что самое страшное — это обнимать друга, чтобы прыгнуть к Харону в гости.

— Не боись, — Гриша похлопал его по плечу. — Зато если получится — Иосиф озолотит нас. Буквально.

Они оплатили ещё час, скинули несколько статей на флешку, которую парень на ресепшене одолжил под залог удостоверения личности. На выходе Серёга купил две банки «Колы» и пачку сухариков.

— Дома всё обсудим, — сказал он. — И наметим первый прыжок.

Они вышли из подвала. Солнце уже поднялось выше, двор зашумел детьми и пенсионерами. Гриша закурил, глядя на серое небо.

— Слушай, Серега, а если там правда темно, как в могиле? Если мы не сможем вернуться?

Серёга допил «Колу», смял банку и бросил в урну.

— Тогда, Гриня, мы с тобой наконец-то узнаем, есть ли рай, ад и отдел военных пенсий. Пошли.

Они свернули за угол, к девятиэтажке на Гурьянова. Впереди был разбор сундука, ужин и самый трудный разговор — с самими собой. Решится ли кто-то из них надеть кольцо?

В квартиру на Гурьянова они вернулись как разведчики после вылазки в тыл врага: взмыленные, переполненные информацией, с красными от мониторов глазами и булькающей в голове кашицей из греческих имён, рек и монет. Гриша первым делом поставил чайник. Серёга вывалил на стол блокнот, исписанный убористым почерком, и флешку, которую забрал у геймера под залог «военного билета» (парень даже не спросил, настоящий ли он).

— Всё, — сказал Серёга, садясь на дедов табурет. — Теперь план. Без дураков.

— Сперва — чай, — возразил Гриша. — Мозги должны кипеть, а не выкипать. И коньяку? Для смелости?

— Без коньяка. Только чай. С печеньем. — Серёга достал из шкафа пачку «Юбилейного». — Мы не на гулянке. Мы планируем ограбление перевозчика мёртвых.

Гриша усмехнулся, но спорить не стал. Через пять минут на столе дымились две кружки с лимоном и россыпь печенья. Они уселись друг напротив друга, как штабная группа перед операцией.

— Итак, — начал Серёга, раскрывая блокнот. — Цель: добыть ящик с золотыми монетами (оболами, статерами, любой древней валютой, но только золото). Место: берег реки Стикс (или Ахерон — уточним по ощущениям). Объект: Харон. Время: когда он отойдёт в кусты. Время на операцию — не больше нескольких минут. Идеальный сценарий: цапнули ящик, обнялись, перевернули перстак — и мы в Москве.

— А неидеальный? — спросил Гриша, отламывая печенье.

— Неидеальный — когда Харон возвращается раньше, хватает нас, и мы объясняем Аиду, почему мы не заплатили за проезд. — Серёга постучал ручкой по столу. — Поэтому давай по порядку. Разбор полётов будет жёстким.

1. Пункт первый: кто кого обнимает и в какой момент

Гриша задумался. Это было не просто тактическое, а почти интимное условие. Объятия во время прыжка — не банальные похлопывания по спине. Дед писал: «обнял друга». Не друг друга, а именно один другого. Значит, кто-то должен быть активным носителем кольца, а кто-то пассажиром.

— Кольцо у тебя, — сказал Гриша. — Значит, ты — ведущий. Ты надеваешь, ты обнимаешь меня, ты переворачиваешь его и думаешь о месте "высадки".

— А ты что делаешь в этот момент?

— А я — твой груз. Или твоё оружие. Я должен стоять смирно и быть готовым схватить ящик. Потому что у тебя руки могут быть заняты — либо ящик нести, либо меня обнимать.

Серёга нахмурился. Он представил: он обнимает Гришу одной рукой, другой хватает ящик, потом они снова обнимаются, он переворачивает кольцо ... Неуклюже.

— Нужно репетировать, — сказал он.

— Прямо сейчас?

— А когда? Завтра нас могут перемолоть в Аиде. Давай встань.

Они отошли от стола. Гриша встал ровно, как солдат. Серёга приблизился, обнял его за талию и плечи — крепко, по-мужски, но без нежности. Гриша обнял его в ответ.

— Так, я переворачиваю кольцо камнем внутрь, — бормотал Серёга, имитируя движение пальцем на кольце, которого не было на руке. — Думаю: «Берег Стикса, лодка Харона, он отошёл, ящик на корме». Теперь мы переносимся. Что мы видим?

— Чёрт его знает, — честно сказал Гриша. — Может, темно, как в танке без фар. Может, сумерки. Надо взять с собой фонарики. Налобные, на резинке - есть такие.

— Возьмём. Но главное: как только мы окажемся там, я должен отпустить тебя, и мы хватаем ящик. А потом снова обнимаемся и возвращаемся. Вопрос: кто тащит ящик?

— Если он тяжёлый — тащим вдвоём. Для этого нужно, чтобы мы обнялись уже держа ящик. То есть: переносимся, хватаем ящик с двух сторон, прижимаем его к себе, стоим вплотную, я обнимаю тебя свободной рукой (или ты меня), переворачиваешь кольцо — и нас троих (плюс ящик) выкидывает обратно.

— А если ящик огромный? Если он не влезает в объятия?

— Тогда придумаем верёвку. Обвяжем ящик, возьмёмся за верёвку, а обниматься будем так, чтобы верёвка была внутри круга наших тел. Как перетяжка.

— Гениально, — Серёга сел обратно, записал: «верёвка, 5 метров, прочная». — Дальше. Второй пункт.

2. Пункт второй: река, лодка, кусты и «качество кустов»

— Что мы знаем о местности? — спросил Гриша. — Река Стикс — это, по описаниям, чёрная, холодная, воняет серой или, наоборот, ничем. Вода там не течёт, а стоит, потому что это вода мёртвых. Берег — песок или глина? Какой-то же был у греческих художников...

— Мы смотрели вазы: берег каменистый, иногда песчаный, но чаще — скалы. Лодка Харона причаливает к чему-то вроде пристани из камней. Рядом — кусты. — Серёга перелистнул страницу. — Я специально выписал про кусты. В одном мифе упоминается «роща серебристых тополей», где Харон собирает траву для отвара, которым поит уставшие души. В другом — «заросли колючего терновника», куда он отходит… ну, ты понял.

— Значит, кусты могут быть разные. Если это тополя — хорошо, они выше человеческого роста, Харон уйдёт далеко и надолго. Если колючки — может, юркнул на минуту и сразу вылезет.

— Именно. Поэтому нам нужен план разведки. Первые секунды после прыжка — не хватать ящик, а быстро оглядеться. Где Харон? Видны кусты? Слышны ли шаги или стоны? Если он только зашёл в заросли — у нас есть время. Если он уже вытирает руки — бежать без ящика, живые.

Гриша кивнул. Как на войне: сначала оцени позицию, потом стреляй.

— А души? — напомнил он. — В лодке, на берегу. Чем они нам мешают?

— Ничем. Хрен на них. Души бесплотны — не видят, не слышат, не трогают. Они как туман. Единственное, что могут — застонать, если заметят движение. Но, по описаниям, они в полуобморочном состоянии. Все мысли только о монете во рту. Им не до нас.

— Но если они застонут — Харон услышит?

— В том-то и дело, что стоны у них постоянные, фоновые. Как шум прибоя. Харон к ним привык. Наш шум — шаги, тяжелое дыхание — может выделиться. Поэтому двигаться бесшумно. И дышать через раз.

Они помолчали. Надо было признать очевидное: они не спецназ, не воришки, не акробаты. Два мужика старшеньких, так сказать, с больными коленями, привыкшие коптить небо на складах и авторынках. Но в Афгане они передвигались бесшумно — не поднимали пыль, не кашляли, когда рядом пролетали пули. Надеялись, что навык никуда не делся. Прижмёт - всё вспомнится!

3. Пункт третий: «серебро не брать» — а вдруг там только серебро?

Дед чётко написал: «ящик с золотыми монетами (серебро не взяли)». Значит, в ящике могли быть и серебряные, но они отвергли. Почему? Иосиф позже объяснил: серебро в древности ценилось ниже, и Харон предпочитал золото — с ним больше почёта. Но главная причина: на серебряные монеты часто ставили проклятия, чтобы никто не украл плату у мёртвых. Золото считалось чистым, солнечным металлом, его не проклинали.

— Поэтому, — сказал Серёга, — если мы откроем ящик и увидим там блестяшки — надо уметь отличать золото от серебра на глаз в темноте даже. Ну и на вес. Золото тяжелее. И не блестит так ядовито, если старое.

— А если в ящике окажется только серебро? — спросил Гриша.

— Тогда мы его не берём. Вообще не прикасаемся. Ибо — проклятие, или Харон почует неладное. Только золото.

— Рискованно. Мы не нумизматы.

— Тогда берём весь ящик не глядя. А дома разберёмся. Дед же, было, взял ящик целиком, а не перебирал монеты. Значит, он был уверен — в том ящике одно золото.

— Или ему повезло.

— Или он знал, какой ящик цапать.

Это был важный момент. Дед наверняка изучал повадки Харона, может быть, не раз к нему наведывался. И знал, в какой именно момент на корме лежит заветный ящик: может, с краю, может, прикрытый тряпкой. Нам же надо будет соображать на месте.

— Добавим пункт: перед прыжком чётко визуализировать не просто «лодку Харона», а лодку с нужным ящиком. Представить его: деревянный, окованный железом, с ручками. Или плетёный короб. — Гриша постучал по столу. — Чем детальнее мы себе это нарисуем, тем больше шансов, что кольцо вынесет нас прямо к нему.

— Визуализация — это хорошо, — вздохнул Серёга. — Но я не умею. Я как представлю Харона, так у меня в голове сразу наш комбат с веслом.

— А пусть так. Главное — ящик.

4. Пункт четвёртый: экипировка. Что взять с собой?

Они прошли по квартире, составляя список:

· Фонарики — два налобных, чтобы руки были свободны. У Серёги в машине лежали дешёвые китайские, на батарейках. Проверить, работают ли. · Верёвка — пять метров, чтобы обвязать ящик или себя, если придётся тащить. · Перчатки — чтобы не наследить отпечатками пальцев? Шутка. Чтобы не схватить какую-нибудь загробную заразу или не обжечься о металл. · Рюкзак — маленький, за плечи. Чтобы насыпать монет, если ящик окажется слишком тяжёлым и его придётся бросить, а золото забрать мелкими партиями. · Аптечка — мало ли, поранимся о ящик, или Харон веслом заденет. Кровь в Аиде — это как маяк. Надо будет быстро замотать. · Зажигалка — на случай, если кусты окажутся сухими и можно устроить пожар, чтоб отвлечь Харона. Но это крайний случай, морально сомнительный. · Еда и вода — на случай, если застрянем там надолго. Шоколад, бутылка воды.

— Ты серьёзно про зажигалку? — спросил Гриша.

— Нет, не серьёзно, — усмехнулся Серёга. — Сжечь кусты, где Харон справляет нужду — это значит обречь его на вечные муки. А нам нужны хорошие отношения с местным населением. Хотя... какое там население.

— Ладно, без зажигалки.

Добавили часы с секундомером — чтобы засечь, сколько времени (если оно там течёт) Харон отсутствует. По легендам, его отлучки непредсказуемы: иногда минута, иногда час. Но мы не можем рисковать больше, чем на три минуты.

5. Пункт пятый: сигналы. Если разлучимся, если что-то пойдёт не так

Серёга стал серьёзным, почти мрачным.

— Слушай, Гриня. В Афгане у нас был свисток. Если потерялись, два коротких — «я здесь», три длинных — «опасность, уходи». Давай так же.

— Где мы возьмём свистки?

— Можно купить в спорттоварах. Или просто условимся кричать. Но кричать в царстве мёртвых — глупо. Голос там, говорят, звучит как через вату. Лучше свисток.

Гриша согласно кивнул. Написали в списке: «два свистка». Ещё — отражающие нашивки на одежду, чтобы в темноте видеть друг друга. Подойдут куски светоотражающей ленты от старых курток.

— Ещё момент, — добавил Гриша. — Если вдруг один из нас не успел обняться с другим при возврате — если, например, ящик выпал и мы замешкались — то ты уходишь один. С кольцом. А я остаюсь.

— Исключено! — Серёга стукнул кулаком по столу. — Никого не бросаем. Ни в Афгане, ни в Аиде.

— А если я ранен и не могу двигаться?

— Тогда я тащу тебя, даже если придётся бросить ящик.

— А если Харон уже рядом и хватает меня за ногу?

— Тогда я переворачиваю камень, думая о тебе, и надеюсь, что кольцо перенесёт нас обоих вместе с Хароном, прицепом. — Серёга зло усмехнулся. — Пусть тогда посмотрим, как он будет объясняться с начальством.

Они оба рассмеялись, невесело, но это была разрядка.

6. Пункт шестой: Харон — тактика уклонения

Гриша открыл блокнот на странице с описанием Харона.

— У него есть весло. И шест. Веслом он может ударить — сильно, как дубиной. Шестом — толкнуть лодку или отогнать наглеца. Мы должны держаться так, чтобы не попасть в зону поражения. Идеально — подкрасться с кормы, где ящик, и сразу цапнуть, не высовываясь.

— А если он вернётся не с той стороны? Если выйдет из кустов прямо к корме?

— Тогда ныряем в воду?

— В Стикс?! — Серёга выпучил глаза. — Ты в курсе, что вода там ядовита? Одна капля — и душа отделяется от тела. Мы станем привидениями.

— Не нагнетай. Просто отбежим в сторону. У нас есть ноги.

— А кусты?

— А что кусты? Если они колючие, то Харон будет медленно выбираться, цепляясь одеждой. У нас выигрыш десять секунд.

Серёга представил эту картину: старый лодочник, чертыхаясь, отдирает хламиду от терновника, а два бывших афганца с рюкзаком и верёвкой смываются с его золотом. В это можно было поверить только с закрытыми глазами.

7. Пункт седьмой: психологическая подготовка

— Гриня, а ты боишься? — спросил Серёга, когда список был почти готов.

— Ты спрашиваешь? Смертельно. — Гриша взял печенье, надкусил, положил обратно. — Я боюсь не Харона. Я боюсь, что кольцо не сработает, и мы застрянем там навечно. Или сработает неправильно — забросит нас в какое-нибудь другое время, без ящика, без шанса вернуться. Вспомни, дед что то писал типа: «Серебро не взяли». А если мы возьмём?

— Не возьмём.

— А если ящик окажется ловушкой?

— Гриня, хватит. — Серёга встал, подошёл к окну. Солнце уже клонилось к закату, двор окрасился в жёлтое. — Мы не сможем узнать, пока не попробуем. Да, страшно. Но если мы отступим сейчас, то навсегда останемся никем. Два пенсионера, которые боялись надеть дедово кольцо. А может, это наш шанс. Не только разбогатеть, но и увидеть то, чего никто из живых не видел. Ну, кроме деда.

— Деда, сумасшедшего старика, который прятался от людей и пил чай с привидениями.

— А ты хотел бы попробовать его чай? — Серёга обернулся. — Вот тот, горячий, на столе, когда нас не было?

Гриша промолчал.

Они ещё полчаса шлифовали план: кто что держит, какой порядок действий, контроль времени. Решили, что прыжок совершат завтра с утра, после хорошего завтрака, без капли алкоголя. Наденут самую удобную и тёмную одежду — чтобы не отсвечивать. Примут по полстакана воды, чтобы не пересохло горло. Помолятся (каждый своему богу). И если всё получится — утрут нос самому Аиду.

— Ещё одно, — сказал Гриша на прощание. — Когда будем обниматься перед прыжком, я положу руку тебе на поясницу, а ты мне на плечо. Так мы плотнее прижмёмся. И не забудь, что камень нужно переворачивать внутрь, к ладони. А то перепутаешь — и улетишь один.

— Не перепутаю, — Серёга сунул руку в карман, нащупал кольцо. — Оно холодное. И тяжелое. Как вся наша затея.

Они поужинали теми самыми пельменями, которые сварили вчера, и легли спать пораньше. Но ни тот, ни другой не сомкнули глаз до двух ночи. Каждый думал о своём: Гриша — о том, успеет ли он схватить ящик, если у Харона окажется быстрый «приём». Серёга — о том, что будет, если при обнимании у него затечёт рука и кольцо соскользнёт.

За окном выл ветер. Квартира на Гурьянова затихла, но не спала. В тёмном углу сундук, казалось, тихонько посмеивался.

Глава 4

Глава четвёртая. Первый прыжок

Утро следующего дня встретило их на удивление ясным — небо над Москвой расчистилось, будто сам Зевс смахнул тучи ради важного события. Гриша проснулся первым, бесшумно соскользнул с дивана и, не зажигая света, прошлёпал босиком на кухню. Поставил чайник. Достал из шкафа банку растворимого кофе «Якобс» (осталась от деда, но срок годности ещё не вышел). Серега заворочался через минуту — ему приснилось, что они уже в лодке Харона, а вместо весел у них лопаты.

— Жив? — спросил Гриша, когда друг, помятый и злой, плюхнулся на табурет.

— Пока да. Но чувство, будто меня уже перевезли.

— Это просто нервы. На вот, выпей.

Кофе они пили молча, без сахара, глядя в окно на пустой двор. Взрослые мужики, которые готовились к самому странному делу в своей жизни. Никто из них не сказал: «Может, не надо?» Оба знали, что такое решение принято и отступать некуда.

— Список, — сказал Серега, доставая блокнот. — Сегодня закупаемся.

Гриша глянул на каракули:

· Фонари налобные — 2 шт.

· Батарейки — запас.

· Верёвка 5–10 м, прочная.

· Топорик (маленький, альпинистский).

· Перчатки тактические (2 пары).

· Рюкзак маленький.

· Аптечка (дополнить кровоостанавливающим).

· Свистки — 2 шт.

· Кроссовки высокие, типа берцев.

· Спортивные костюмы тёмные, удобные.

— И деньги, — добавил Гриша. — Те, что Иосиф дал. Хватит?

— Двести тысяч. На такие покупки — за глаза. Главное — не в казино.

Они оделись по-походному: джинсы, свитера, старые, но чистые. Серега сунул кольцо в нагрудный карман рубашки, застегнул на пуговицу, потом сверху надел свитер. Гриша зачем-то перекрестился на дверь.

— Ты верующий? — удивился Серега.

— С Афгана. Иногда.

— Ну давай, а я в Харона пока не верю, но на всякий случай побаиваюсь.

В машину сели с чувством лёгкого авантюризма. Серега завёл мотор, включил навигатор.

— Куда едем?

— Для начала — на Дмитровское шоссе. Там «Спортмастер» огромный. Потом — в «Адидас» в «Авиапарке». И напоследок — хозмаг какой-нибудь.

— Почему «Адидас»? Мы не шейхи.

— Потому что качество. И кроссовки там хорошие, с мембраной. Не отсыреют, если вдруг в воде придётся… но не дай бог.

Спортмастер: храм железа и синтетики

«Спортмастер» на Дмитровском шоссе встретил их запахом резины, пластика и дезодорантов. Огромный зал, голоса из динамиков, велосипеды под потолком. Консультанты в синих футболках, молодые и навязчивые.

— Нам отдел туризма, — сказал Серега охраннику.

— Третий этаж, направо.

Поднялись по эскалатору. Гриша с любопытством разглядывал карабины, палатки, газовые горелки. В Афгане у них было армейское снаряжение — грубое, надёжное, но неудобное. Здесь же лежала красота: лёгкие, анатомические, с кучей карманов.

Первым делом — фонари. Налобные, на светодиодах. Они долго выбирали между дешёвыми «китайцами» за восемьсот рублей и нормальными «Petzl» за три с половиной тысячи. Взяли два «Petzl» — чёрные, с регулировкой яркости, с красным режимом (чтобы не слепить ночное зрение). Батарейки — литиевые, пачку.

— Если мы ослепнем в Аиде, будем локтями искать ящик, — сказал Гриша, примеряя фонарь на голову.

Продавец-парень с бейджиком «Максим» подошёл с профессиональным интересом.

— В поход, ребята? Или на спелеологию?

— Типа того, — уклончиво ответил Серега. — В пещеры.

— Тогда возьмите ещё запасные батарейки и обвязку. И вот, — Максим показал на витрину с верёвками, — статика или динамика? В пещерах статику любят.

— Дайте самую прочную, — решил Серега. — Метров десять, чтобы не порвалась, если тащить груз пятьдесят-семьдесят кило.

— Возьмите альпинистскую, 11 мм, тест на разрыв 2500 кг. Тяжёлая, зато не перетрётся.

Купили. Серега намотал верёвку на руку — испытал на вес. Годно.

— Топорик, — напомнил Гриша. — Не просто топор, а маленький, чтобы за пояс.

Максим оживился: — У нас «Petzl» ледорубы есть, но это для льда. Вы же не на ледник?

— Нет, кусты рубить.

— Кусты? — продавец удивился, но не стал допытываться. — Тогда лучше взять «альпинистский топорик-мачете» — он лёгкий, сантиметров тридцать, рукоятка прорезиненная. Вот такой. Идёт в комплекте с чехлом.

Серега взял в руки — инструмент оказался ладный, чёрный, злой. Лезвие полудугой, обух — плоский, можно молотком пользоваться.

— Берём два, — сказал Гриша.

— Зачем два? — удивился Серега.

— Вдруг ты в кусты полезешь, а меня Харон цапнет. У каждого должно быть оружие. Или не оружие, а инструмент.

Купили два. Чехлы с липучками, чтобы на пояс вешать.

Перчатки — тактические, с защитой костяшек и уплотнёнными ладонями. Чёрные, не скользят. Серега померил — сели как влитые. Гриша — тоже. По две пары, на всякий случай.

Рюкзак — небольшой, городской, но с крепкими лямками. Тёмно-синий. Объём 15 литров — чтобы поместилась аптечка, фляга с водой, шоколад и, если не очень повезёт, несколько горстей монет. Застежка на молнии и клапан с карабином.

Аптечку они дома почти собрали, но докупили кровоостанавливающий жгут (армейский, «Альфа»), стерильные салфетки и бинты с йодом — на случай, если поцарапаются о тот же ящик или терновник.

— Свистки нашли, — Серега кинул на кассу два пластиковых «Fox» — жёлтых, пронзительных. — Слышно за километр.

— В Аиде, интересно, как звук распространяется? — задумался Гриша.

— Проверим.

Кассирша пробила чек. Серега отсчитал тридцать семь тысяч. Охнул, но не пожалел.

Хозяйственный магазин: мелочёвка, которая спасает

Заехали в «Леруа Мерлин» на МКАДе. Здесь взяли:

— Рулон чёрного скотча (ремонт верёвки, упаковка, фиксация).

— Пластиковые стяжки (удержать ящик, если крышка отвалится).

— Небольшой запасной мешок из брезента (вдруг ящик сгнил и рассыпается).

— Два литра питьевой воды в мягких флягах.

— Пенку-сидушку (чтобы на неё встать коленями на каменистом берегу).

— Ты серьёзно, сидушку? — спросил Гриша.

— Гринь, у меня колени с Афгана больные. Если придётся стоять на камнях и ждать твоего сигнала — я должен беречь суставы.

— Давай, бери.

Взяли ещё батарейки для фонарей — лишнюю упаковку. И крошечную, размером со спичечный коробок, аптечку «экстренный выход» — с адреналином и обезболивающим в шприц-тюбиках.

Расплатились, погрузили всё в багажник «Октавии». Теперь главное — экипировка.

Адидас в «Авиапарке»: по одежке встречают… в Аиде

«Авиапарк» — огромный, стеклянный, пахнущий кофе и миллиардами. Серега припарковался на подземной стоянке, они прошли через галерею, где зеркальные полы, бутики с сумочками за полмиллиона, длинноногие девушки с кофе. Гриша чувствовал себя чужим — в старых джинсах и потёртой куртке.

— Не обращай внимания, — сказал Серега. — Мы тут не шопинг устраиваем, мы экипируемся для межмирового вторжения.

«Адидас» оказался на третьем этаже. Стекло, подсветка, чёрные стены. Консультант — молодой парень в фирменном трико, улыбчивый и накачанный. Увидев двух мужиков с потрёпанным видом, не скривился — наоборот, подошёл первым.

— Мужчины, ищем что-то конкретное?

— Костюмы спортивные, — сказал Серега. — Тёплые, но не зимние. Тёмные, лучше чёрные либо тёмно-синие. И чтобы не стесняли движений.

— У нас серия «Terrex» — это для трейлраннинга и походов. Лёгкая, дышащая, с водоотталкивающей пропиткой. Идёмте, покажу.

Они двинулись к стойке с манекенами. Парень снял два костюма: тёмно-серый с чёрными вставками и графитовый (почти чёрный), с зелёными элементами. Ткань — не классический «адидасовский» трикотаж, а плотный, эластичный, как мембрана.

— Можете померить.

Гриша надел графитовый. Легло идеально — не жмёт, не висит, руки-ноги гнутся во все стороны. Серега — тёмно-серый. Посмотрели друг на друга — в зеркале стояли не два замызганных слегка офисных планктона, а два подготовленных оператора. Даже как-то бодрее стало.

— Берём, — кивнул Гриша.

— Теперь обувь, — напомнил Серега.

Парень повёл их к стеллажу с высокими кроссовками. Выбор пал на модель «Terrex Swift R3 GTX» — высокие, из натуральной кожи и текстиля, с мембраной Gore-Tex (не промокают, дышат). Подошва — агрессивный протектор, как на берцах, но мягче. Защита мыска и пятки.

— Это практически альпинистские, — похвалил консультант. — В них и по скалам, и по грязи. И теплосбережение.

Серега присел, попрыгал — кроссовки не скрипели, не жали. Гриша сделал пару шагов, повернулся на пятке — устойчиво.

— Какие размеры? У вас 43 и 45?

— Есть.

Обе пары упаковали в фирменные коробки.

— Ещё носки, — спохватился Гриша. — Термоноски, длинные, шерстяные с синтетикой.

Купили по две пары — чёрные, плотные, почти как гетры.

Общая сумма в «Адидасе» вышла в шестьдесят две тысячи. Серега отсчитал, крякнул, но не выказал сожаления. Это была инвестиция в собственные шкуры.

Последний штрих: продуктовый

Заскочили в «Перекрёсток» рядом с домом. Взяли:

— Шоколадные батончики (энергия).

— 2 литра воды (дополнительно).

— Консервы — тушёнка, паштет, хлебцы.

— Зажигалки (две, простых, для растопки, но это уже по старой памяти).

И — маленький коньячок. Уж очень хотелось. Но договорились: только после успешного возвращения.

Вернулись на Гурьянова к обеду. Квартира встретила их запахом пыли и ожидания. Разложили покупки на диване: фонари, верёвка, топорики в чехлах, перчатки, свистки, форма, кроссовки. Всё чёрное, строгое, почти ритуальное.

— Примерим? — спросил Серега.

— А давай. Заодно проверим, удобно ли в костюме на корточки садиться.

Переоделись. Кроссовки зашнуровали и обернули шнурки в два раза, чтобы голеностоп был зафиксирован. На пояса повесили топорики — справа, как учили когда-то. Фонари на головы нацепили, но не включали. Рюкзак взял Гриша — он помоложе и посуше.

— Похожи на двух террористов, — оценил Серега, глядя в зеркало трюмо. — Или на двух гопников в дорогом.

— На двух профессионалов, — поправил Гриша. — Которые собираются украсть золото у перевозчика душ.

— Звучит как диагноз.

Они постояли молча, привыкая к тяжести и новым ощущениям. Серега вытащил кольцо из внутреннего кармана, повертел.

— Сегодня вечером? Или завтра утром?

— Сегодня, — решил Гриша. — Чего тянуть. В 16:00. Чтобы до темноты, если что…

— В смысле? В Аиде всегда темно.

— А у нас здесь. На Гурьянова. Если не вернёмся к утру — соседи вызовут полицию, не дай Бог.

Пошутили с мрачным юмором. Потом разобрали снаряжение, каждый своё, уложили в рюкзак и дополнительные сумки.

И приготовились ждать четырёх часов. Ждать — самое трудное на войне. И перед прыжком в неизвестность — тоже.

Они не сговариваясь посмотрели на часы. Серегины Casio показывали 15:47. Гриша кивнул — время созрело. Кольцо лежало на столе, холодное, с тусклым камнем. В квартире пахло чаем и пылью, за окном двор жил своей обычной жизнью: где-то лаяла собака, орала детвора, бабка на лавочке ругала с кем то правительство.

— С Богом, — сказал Серега, беря кольцо. — Мы можем не вернуться.

— Можем, — спокойно ответил Гриша. — Но тогда хоть умрём не на складе и не в очереди за пенсией.

— Философ.

— Афган научил.

Он надел кольцо на безымянный палец правой руки. Камень глянул в потолок мутным глазом. Серега поёжился — кольцо казалось живым, чуть тёплым, хотя минуту назад было ледяным.

— Встань близко, — приказал Гриша. — Дыши ровно.

Они обнялись. Крепко, по-мужски, грудь в грудь. Гриша положил левую руку на поясницу Сереги, правую — на его плечо. Серега обхватил друга за талию и за шею. Получилось плотно, почти неразрывно.

— Я закрываю глаза, — сказал Серега. — Ты тоже. Представляем: берег Стикса, холод, туман, лодка. Корма. Ящик. Харон отошёл. И мы рядом.

— Представил, — прошептал Гриша.

Серега перевернул кольцо камнем внутрь, к ладони. Камень коснулся кожи — и мир взорвался тишиной.

Ни звука. Ни света. Ни веса.

Ощущение было такое, будто их скрутили в жгут, пропустили сквозь игольное ушко и выплюнули в ледяную воду. Гриша на секунду потерял сознание — или ему показалось. Когда он открыл глаза, он стоял на четвереньках, лицом в мокрую гальку, и его выворачивало наизнанку без рвоты, одной сухой спазмой.

— Тихо, — прошипел Серега рядом. Он тоже упал на колени, но удержал равновесие. — Не шуми.

Они замерли.

Первое, что понял Гриша, — здесь нет цвета. Вернее, цвет был, но выжатый, серо-синий, как старая фотография, которую забыли в воде. Второе — холод. Не мороз, а сырой, пронизывающий холод, лезущий под костюм сквозь мембрану. Третье — запах. Река пахла гнилью, железом и чем-то сладковатым, как перезрелые фрукты. Этот запах Гриша запомнил навсегда — он пахнет смертью, но такой, которая не спешит, тянется веками.

Они находились между деревьями. Ивы? Тополя? Деревья были чёрные, без листьев, с корой, похожей на застывшую лаву. Ветви свисали космами, как спутанные волосы утопленников. Земля под ногами — жидкая, чавкающая, но не грязь, а какой-то пепел, перемешанный с росой. Гриша попробовал встать — кроссовки не скользили, протектор держал мёртвую почву.

— Смотри, — выдохнул Серега, показав рукой в сторону берега.

Шагов сто, не больше. Сквозь сизый туман проступала вода. Река Стикс не текла — она стояла на месте, тяжелая, маслянистая, чёрная как дёготь. В ней не отражалось ничего — ни неба (неба не было, только серая бездна), ни деревьев. Лодка появилась неслышно, как призрак.

Она была большая. Не чёлн, не утлое корытце, а настоящая ладья — метров десять в длину, с высоким носом и кормой, выдолбленная из цельного дерева, чёрного, смолистого. Борта украшала резьба — змеи, черепа, какие-то знаки, которые резали глаз своей неправильностью. Лодка плыла сама по себе, без вёсел. Но человек в ней был.

Харон.

Он стоял на носу, выпрямившись во весь свой огромный рост. Рост — под два метра, плечи — как у сказочного богатыря. Одет в нечто тёмное, похожее на рясу или хламиду, перетянутую широким ремнём. Лица не разглядеть — капюшон натянут глубоко, но из-под него торчала длинная седая борода, свалявшаяся, будто её не мыли тысячелетия. В руке он держал весло — не обычное, а длинное, почти шест, с широкой лопастью, окованной металлом. И этим веслом он размеренно водил по воде то с одного борта, то с другого, будто не греб, а помешивал чёрное варево.

— Не похож на деда, — прошептал Гриша.

— Заткнись, — одними губами ответил Серега.

Лодка причалила. Харон сделал ловкое движение веслом, уткнул его в дно, подтянул судно к каменистой пристани. Затем перешагнул борт — ноги у него были босые, чёрные, с длинными кривыми ногтями. Он легко втащил лодку на берег, чуть приподняв нос, так что днище заскрипело по гальке.

И тут Гриша заметил их. Метрах в двухстах от берега, на возвышении, где земля была суше, стояла кучка теней. Прозрачных, колеблющихся, как марево в жаркий день. Силуэты людей — мужчины, женщины, один ребёнок. Они не двигались, не шевелились, только чуть покачивались на невидимом ветру. Покойники. Те, кого Харон должен перевезти.

Или уже перевёз и высадил? Нет, они ждали на берегу. Гриша вспомнил: души, которые не заплатили обол, бродят столетиями. Но эти выглядели так, будто монеты у них были — просто Харон ещё не начал переправу.

Лодочник повернулся к ним, и Грише показалось, что из-под капюшона сверкнули два уголька. Харон рявкнул. Голос у него был такой, что камни задрожали:

— СТОЯТЬ! НЕ ДВИГАТЬСЯ, ПОКА НЕ ПОЗОВУ!

Покойники замерли. Даже колебаться перестали.

А Харон, не глядя больше ни на лодку, ни на души, быстрым шагом направился в сторону от берега — куда-то влево от друзей, метрах в трёхстах. Там росли кусты: низкие, корявые, с мелкими блестящими листьями и длинными колючками. Для античных описаний подходило — терновник.

— Идёт, — одними губами сказал Серега. — По нужде.

— Или траву собирать.

— Какая разница. Он залез в кусты. Вот, уже.

Харон раздвинул колючие ветви, нагнулся и — исчез. Слышно было, как хрустнул сухой ствол, потом тишина. Гриша считал про себя: раз, два, три…

— Пора.

Они переглянулись. И одновременно, без команды, рванули.

Бежать по мёртвой земле оказалось странно — ноги не скользили, но и отталкиваться было тяжело, словно под кроссовками была не земля, а толстый слой влажной ваты. Однако кроссовки «Террекс» показали себя отлично: протектор вгрызался в галечник и пепел, не издавая звука. Гриша вообще удивился, насколько бесшумно они двигались — ни хруста, ни чавканья, ни дыхания (они дышали через раз, по-афгански, носом, почти беззвучно).

Сто метров до лодки они пробежали секунд за пятнадцать. Сердце колотилось в горле, но на бегу Гриша не смотрел ни на кусты (откуда мог вылезти Харон), ни на покойников (те стояли всё так же неподвижно). Он смотрел только на корму лодки.

И увидел его.

Ящик.

Дубовый, окованный светлым металлом, с двумя железными ручками по бокам. На крышке — что-то вырезано, но времени разглядывать не было. Ящик стоял прямо на корме, у самого борта, и даже не был закрыт. Крышка откинута наполовину, и изнутр и светилось — нет, не светилось, а отражало какой-то тусклый, маслянистый блеск. Золото. Сотни, может быть, тысячи монет, наваленных как картошка в мешке.

— Хватай, — прохрипел Серега.

Они подскочили к лодке. Гриша схватил за левую ручку, Серега — за правую. Ящик оказался тяжёлым — килограммов шестьдесят, не меньше. Но не неподъёмным. Они приподняли его, чуть оторвав от дна лодки, и тут же пригнулись, потому что из кустов донёсся шорох.

— Возвращается! — панически шепнул Гриша.

— Не дыши.

Они замерли. Ящик висел между ними, чуть выше колен. Серега покосился на кусты — Харон ещё не вышел, но шевелился там, чертыхался (доносилось глухое бормотание, будто старик ругал колючки). Секунды растянулись в вечность.

Гриша кивнул в сторону, откуда они прибежали. Серега понял.

Они быстро, но без паники опустили ящик на землю — на ту самую сидушку, которую Гриша предусмотрительно прихватил в рюкзаке и сейчас подложил, чтобы ящик не гремел. Затем встали вплотную. Ящик оказался между ними и чуть сбоку. Гриша обхватил Серегу свободной рукой за поясницу, Серега — обнял Гришу за шею, второй рукой (той, что не держала ручку) Серега прижал ящик к своим ногам, зажав его между коленями.

— Готов? — выдохнул Серега.

— Давай.

Серега перевернул кольцо — камень коснулся ладони. Гриша зажмурился, думая только об одном: квартира на Гурьянова, диван, стол, чайник. Только туда. Только бы не в лодку, не в воду, не в лапы Харона.

Щелчок. Холодный воздух сжался и выстрелил куда-то в позвоночник.

А потом — тишина.

И свет.

Обычный, дневной, московский свет, пробивающийся сквозь дедовы занавески. Гриша открыл глаза и увидел, что стоит на четвереньках посреди комнаты, опираясь руками на паркет. Рядом на боку лежал Серега, запутавшийся в верёвке, которая выпала из рюкзака. А между ними, посредине, на том самом месте, где минуту назад стоял табурет, возвышался большой деревянный ящик с откинутой крышкой.

Из ящика, потусторонне мерцая, выглядывало золото. Древнегреческие статеры, октадрахмы, какие-то неведомые монеты с профилями царей и богов. Их было так много, что ящик не закрывался.

— Живы, — прошептал Гриша.

— Вроде, — ответил Серега, ощупывая себя. — Харон не ударил. Кольцо на месте.

Он поднял руку — кольцо тускло блеснуло на безымянном пальце. Камень был тёплым, почти горячим.

За окном на Гурьянова залаяла собака, бабка заверещала на лавочке. Мир возвращался на свои места.

— Ну что, — сказал Серега, садясь на пол и глядя на ящик. — Дед не врал. Иосиф будет доволен.

— И мы, — усмехнулся Гриша. — Мы тоже.

Он попытался встать, но ноги отказали. Слишком много адреналина, слишком много чужого холода, оставшегося в костях. Так они и сидели на полу, два мужика в дорогих спортивных костюмах, рядом с ящиком, полным золота мёртвых.

И боялись открыть его снова.

Конец четвёртой главы.