Золотые апостолы

Глава 1

Часть первая. Еретник

1.

– Кости смотреть будете?

Блеклые глаза заведующего искрились хитрецой – он был уверен в ответе.

– Буду!

Он тут же нырнул под стол и появился обратно с картонной коробкой в руках.

– Вот!

Хотя я не настолько силен в антропологии, чтобы по черепу определить пол, но все же не удержался… Череп был небольшой. Классическая форма глазниц, слабо выраженные надбровные дуги, правильный прикус… Нижняя челюсть заботливо прикреплена в суставах проволочкой, как в школьном учебном пособии – кости готовили к показу. Зубы ровные, красивые, без следов истирания и кариеса – человек, чей череп я сейчас держал в руках, умер молодым. И был, наверное, красивым. Юная девушка или мальчик-подросток – сходу не скажешь.

Я порылся в коробке и извлек тазовые кости. Повертел в руках. Женщина… Кости были гладкие, коричневато-молочного цвета.

– Обрабатывали?

Я не сказал «вываривали» – неловко. Он понял.

– Нет, только отмыли.

– Одежда не сохранилась? Хоть какие-то фрагменты?

Он покачал головой.

– Украшения? Что, ничего не было?

Он полез в стол и достал маленький бумажный пакетик. Я развернул. Гладкое серебряное колечко и такие же простенькие серьги. Работа местного ювелира: судя по форме и обработке, вполне могли быть сделаны в восемнадцатом веке. Покойница была из небогатой семьи – дочь или жена мелкого ремесленника. Не настолько важная особа, чтобы быть похороненной в храме у самого алтаря.

– Как видите, все сходится! – в голосе заведующего звучали торжествующие нотки. – Не легенда, а предание. И оно подтвердилось.

Я внимательно посмотрел на него. Коротко подстриженные седые волосы, брови кустиками, бледные губы… На щеках – красные пятна от волнения. Или торжества. В любом маленьком городке с многовековой историей есть такие одержимые. Как правило, все у них вертится вокруг знаменитых земляков или выдающих особ, посетивших или проезжавших через эти места. А здесь… Как там писали газеты… Артель строителей по приказу графа, властителя края, возводила монастырь. Северная стена храма постоянно осыпалась, не желая расти вверх. Граф пригрозил строителям жестокой расправой. Тогда они, посовещавшись, решили замуровать в стену первую женщину, которая пройдет мимо. (Северная, она же левая сторона православного храма – женская, к тому же женщину замуровать легче: мужик может и по голове дать). Самый молодой из строителей побежал в соседний храм помолиться, дабы не пришла первой его юная жена. А пока он молился, она принесла ему обед… Красивая и печальная легенда. После чего на сцену выходит привидение – невинно погубленная душа, шастающая ночами по развалинам монастыря… Газетчики исходят слюной, описывая свои ощущения от пребывания в мрачных развалинах (в таком месте ощущения должны быть соответствующие), из столицы приезжает телевидение… Следующий этап – организованные экскурсии по местам исторического душегубства…

– И все-таки меня смущает ниша, – я решил не давать ему возможности торжествовать раньше времени. – Во-первых, она горизонтальная. Во-вторых, верх ее выложен сводом. Как будто погребальная.

– А кто вам сказал, что замуровывали только в вертикальных нишах?! – лицо заведующего филиалом пошло пятнами. – Что, был стандарт? Это вам не в кино! А если вспомнить: они хотели, чтобы стена не осыпалась, поэтому заложили жертву в основание. Свод… Над ним еще десять метров стены! Бетонных перемычек в ту пору не было… И вам прекрасно известно, что в то время в храмах уже не хоронили. Тем более, таким способом. Разбирали пол, рыли яму, а уже над ней возводили саркофаг. Восемнадцатый век, язычество еще в крови, так что замуровали – не спорьте.

Спорить я не стал и, вздохнув, сложил кости в коробку. Заведующий тут же спрятал ее под стол. Первый раунд был за ним. Но он рано радовался.

– Я хочу здесь переночевать. Как и другие ваши гости.

К моему удивлению, он ничуть не смутился.

– Пожалуйста.

Мы вышли на винтовую лестницу и поднялись этажом выше. Комната была такая же шестиугольная, как и кабинет заведующего (башня звонницы, типичная архитектура того времени), но практически без мебели. Если не считать таковой железную кровать, застланную домотканым покрывалом, одинокий ветхий стул и алюминиевый рукомойник на стене. Под рукомойником стояло неопрятного вида помойное ведро. Более чем аскетично. А чего ты ждал от монастыря?

Я отвернул покрывало – постельное белье под ним оказалось свежее. Гостей здесь ждали.

– Вы действительно этого хотите?

В голосе его слышалась неподдельная тревога. Но я не купился.

– Просто мечтаю.

Он кивнул и вышел, зачем-то немного повозившись за дверью. Я бросил взгляд на часы. Девять вечера. Полдня мы ползали по развалинам монастыря, пока не стемнело, затем беседа в кабинете… А с утра я проехал четыреста километров, сев за руль ни свет ни заря… В узких стрельчатых окнах звонницы угасал закат, глаза слипались. Я достал из предусмотрительно захваченной сумочки мыло и зубную щетку, простенькое вафельное полотенце висело на гвозде у рукомойника… Через пару минут я уже лежал на прохладной простыне под стареньким одеялом из грубой шерсти, и успел подумать, что надо было бы позвонить Стасу, как обещал. Но сил не хватило даже поднять веки…

***

Выспался я замечательно. Ночь прошла без призраков и кошмаров, и поутру, открыв глаза, я почувствовал себя здоровым младенцем. Солнце в полную силу пробивалось сквозь узкие окна, играя светлыми пятнами на кирпичных стенах, но было еще рано. Я потянулся, прикрыл глаза, и в этот момент мне привиделась Стелла. Протягивая полные руки, она жарко шептала: «Что ж ты совсем забыл меня, Акимушка? Или тебе не было хорошо? Ведь мы так любили друг друга! Приходи, любимый…»

Встрепенувшись, я сел на жалобно скрипнувшей койке. Только не Стелла!..

Она появилась в архиве месяц назад, а я, как назло, вел прием. Жгучая брюнетка с томным взглядом карих глаз… Одежда на ней, казалось, трещала под напором молодой здоровой плоти. Мы встретились глазами, и она пригласила меня зайти к ней вечером под тем предлогом, что дома у нее – редкий старинный документ, пергамент, подтверждающий ее претензии на титул. Я купился на пергамент, как дитя на конфетку. Разумеется, никакого пергамента не оказалось, а Стелла встретила меня в прозрачном халатике, сквозь который было видно куда больше, чем нужно, чтобы завести мужика…

Я выполз из ее квартиры утром, с расцарапанной в кровь спиной, улучив момент, когда она задремала, притомившись от собственных стонов и криков. Стас, когда я рассказал ему все, заключил мрачно:

– Выходит, что она тебя твоим же всю ночь и имела.

Разумеется, он использовал другие слова. И суть была именно в них. Меня и моим же… Месяц я прятался, как заяц. Она приходила в архив, как на работу, и Стас прикрывал меня свой широкой грудью. Втайне я надеялся, что, разозлившись, она потащит смотреть пергамент Стаса, тем более что он вроде не против, но Стелла на мохнатого колобка не позарилась. Ей нужны были все сто девяносто три сантиметра мускулистого тела Акима. Поэтому я с легким сердцем удрал в эту дурацкую командировку…

За дверью послышались шаги, затем какая-то возня, и в комнату влетела девочка-подросток. В руке она держала швабру. Выбежав на середину комнаты, она с любопытством уставилась на меня.

– Это вы вчера приехали?

– Доброе утро.

– Здравствуйте, – ничуть не смутившись, поправилась она, не переставая все так же пристально меня разглядывать. – Вы из столицы?

– Так точно.

– Приехали привидение смотреть?

– Приехал. Только не смотрел. Куда вы его спрятали?

Она рассмеялась. Сноп света из узкого окна, казалось, просвечивал насквозь ее легкую футболку и коротенькую юбочку, открывая бессовестному мужскому взгляду розовое тело. Она перехватила мой взгляд. Черт бы подрал эту Стеллу!

– Мне, между прочим, заведующий даже кости показывал, – заторопился я, чтобы скрыть неловкость. – Нашли здесь в стене невинно убиенную.

– Дедушка? – снова засмеялась она. – Он всем их показывает.

Дедушка? Почему бы и нет? Он заведует филиалом музея, внучка убирает. Деньги – в семью!

– Только все это неправда, – продолжила она весело, – никого здесь живьем не замуровывали. Это Ульяна. Она сама умерла.

– Какая Ульяна?

– Бабоед. Ей было осьмнадцать.

– Ты хочешь сказать: восемнадцать?

– Осьмнадцать, – упрямо повторила она. – Как раз на Успение стукнуло. И в этот же день она умерла. Сразу. От чего – никто не знает.

Я почувствовал, как по спине пробежал знакомый холодок. Так было не раз, когда в своих розысках мне случалось наткнуться на редкий, еще никем не описанный документ. Эта маленькая уборщица удивительно много знала.

– Почему же ее похоронили в стене?

– Почему? – повторила она. – Ну, это… Она очень красивая была, и в нее парень один до смерти влюбился. Онисим Брага. Его родители были богатые и не хотели, чтобы он женился на дочке бедного каменщика. Они тайком встречались, а когда Ульяна умерла, он тоже умер. В тот же день. И родители его сказали, что Ульяна – ведьма, Онисима сначала присушила, а потом сгубила, поэтому ее не стали отпевать и запретили хоронить на кладбище. В ту пору ведь могло так быть?

Я кивнул. Еще как могло! И не только в восемнадцатом веке, но и в девятнадцатом. Даже в начале двадцатого случалось…

– Тогда папа Ульяны, Микифор, очень обиделся и сказал: не хотели один раз над моей дочкой помолиться, будете молиться постоянно…

Я чуть не вскочил с койки, но вовремя вспомнил, что на мне ничего нет. Ну конечно! Все разъяснилось. Даже с гладким обручальным колечком. Обычай надевать его на палец умершим юным девушкам сохранился до сих пор. Ай да Микифор Бабоед! Фамилии соответствовал. В те времена «ед» означало другое, на букву «ё»…

– А ты откуда все знаешь?

Она насупилась:

– Знаю, и все.

– Дедушка рассказал?

– Нет, – ответила она серьезно. – Дедушка про Ульяну ничего не знает.

Я не стал уточнять, почему она держит дедушку в неведении. Не мое дело. Пора вставать.

– Мне нужно одеться. Отвернись.

В ответ она только хмыкнула, не переставая нагло пялиться. Ну!..

Я отбросил одеяло и потащил одежду со стула. Она стояла, бессовестно разглядывая, как я, повернувшись к ней спиной, натягиваю трусы, а затем – брюки. И вдруг спросила, хихикнув:

– Вы всегда спите нагишом? Без ничего?

Я не нашелся, что ответить, сразу. Обернулся к ней. И не успел.

– Родинка!

Я подавился готовыми вырваться словами.

– Родинка! – еще раз радостно воскликнула она, бросила швабру и, подбежав, ткнула пальцем мне в грудь. – Красная, круглая и под правым соском.

Я невольно глянул вниз. Она тут же убрала палец.

– Да, родинка. Что из того?

– У меня такая же!

Прежде чем я успел что-нибудь предпринять, она рывком стащила с себя футболку. Лифчика под ней не было. И я увидел под округлой девичьей грудью красную выпуклую родинку. Невольно сглотнул.

– Смотри, у тебя она под правой грудью, у меня – под левой. Как и должно быть. Если мы сейчас…

Она вдруг легонько толкнула меня, и я, не устояв, рухнул на койку. В следующий миг она шлепнулась на меня сверху – грудь к груди. Я увидел прямо перед собой большие синие глаза, сверкающие медным блеском пряди волос и россыпь маленьких веснушек на румяных щеках… На мне словно двести двадцать закоротило. Хорошо, что успел надеть брюки…

Сжав зубы, я схватил ее за худенькие плечики и решительно снял с себя. Поставил на пол. Она смотрела обиженно. Сколько ей? От силы шестнадцать… Не хватало еще вляпаться здесь в совращение несовершеннолетних.

– Тебя как зовут?

– Евдокия.

– Дуня, значит.

– Евдокия! – насупилась она.

– Пусть так. Почему ты, Евдокия, бросаешься на людей?

– Ничего я не бросаюсь, – заторопилась она. – А просто хотела показать, что если мы… Ну, соприкоснемся… то наши родинки придутся одна против другой…

– Ну и что?

– Какой ты!

Глаза ее налились влагой. Но меня слезами трудно пронять. С этими козочками надо построже.

– Вот что, – я поднял с пола швабру. – Ты пришла сюда убирать, так и займись. А у меня дела.

– Я не уборщица.

Я удивленно посмотрел на нее.

– Этой шваброй дедушка на ночь двери запирает. А то тут один ночевал до тебя, ночью ему что-то привиделось… Он с испугу выскочил на лестницу и покатился… Руку сломал, – она помолчала и добавила мстительно: – Надо было, чтоб ты выскочил! И шею себе сломал. Вот! – она показала язык и, вывернувшись, выбежала из комнаты.

Я сел на койку со шваброй в руках. Командировка, и в самом деле, получалась дурацкая…

Глава 2

2.

– Вы не ночевали в гостинице!

– Так точно!

Администратор смотрела на меня с осуждением. Рыхлое, расплывшееся лицо с глазами-щелочками. Наверное, сидит здесь еще с советских времен, когда номера командированным доставались по блату или через подношение. Времена ушли, а привычка командовать осталась. И я добавил:

– Следующую ночь я тоже проведу не здесь.

Лицо ее посерело от такой наглости. Но, видимо, она тоже вспомнила о новых временах. И вместо грозной тирады я услышал жалкое:

– Зачем вам тогда номер?

– Чтобы спать днем.

Оставив ее пережевывать услышанное, я забрал ключ и поднялся к себе. Как ни странно, но горячая вода в душе была, и я с удовольствием вымылся. Затем спустился в буфет позавтракать. Ассортимент закусок здесь был бедноват, но мы – народ неприхотливый. И не такое случалось…

Снова поднявшись номер, я развалился на покрывале нетронутой койки, раздумывая, как убить время до вечера. Нет ничего более тоскливого, чем решать эту проблему в маленьком провинциальном городишке. Днем здесь работают, вечером спешат по домам к семьям, и после девяти в большинстве окон уже гаснет свет. Здесь ничего и никогда не происходит. Глухомань…

Стасу я позвонил еще из башни. Он, видимо, только проснулся, поэтому недовольно мычал в микрофон в ответ на мое бодрое приветствие. Наконец, придя в себя, вымолвил недовольно:

– Мог бы и вчера связаться! А то трезвонишь, когда на работу надо…

– Стасик, дружище! – заворковал я, всерьез опасаясь, что он бросит трубку – с него бы сталось. – Вчера замудохался на этих руинах, а сегодня подняли ни свет ни заря. (Я всегда стараюсь говорить правду. Разве что не всю). – Ты пометь там, пожалуйста, мне надо срочно…

– Ну и что тут срочного, – заворчал он, записав. – По приезде нельзя проверить?

– Нельзя, милый, – изошелся я медом, – дело требует.

– Ну, не знаю, – начал он, и я сразу почувствовал железную хватку Стаса. – Это ж сколько дел надо поднять…

– Каких дел?! – не сдержался я. – Все известно! Ульяна Бабоед умерла на Успение, в 1795 году от Рождества Христова, ровно восемнадцати лет от роду. Записи о смерти может не быть, поскольку не отпевали, но о рождении – наверняка. Онисима Брагу отпевали, поэтому запись будет. Имена православные, посмотреть по церковным книгам. На полчаса работы.

– На полдня, – деловито поправил Стас. – И то при удаче. В этом захолустье в то время могло быть с десяток церквей. К тому же книги могли не сохраниться. А у меня заказ.

Стас был прав, и я сдался.

– Ко мне на днях приходил человек. На большую родословную.

– Фамилия?

Он клюнул.

– Залесский.

– О-о-о!..

Даже не видя, я понял, что Стас в эту минуту сделал стойку, как охотничья собака на дичь. Только Стаса дичь не интересовала. Фамилия, заканчивающаяся на «ский» или «ич», сулила быстрые и легкие деньги.

– Серьезный человек?

– Сказал, что расценки у нас смешные.

Даже за четыреста километров было слышно, как застонал у себя дома Стас. Теперь из него можно было веревки вить.

– Отдаешь все?

Это уже было наглостью. Но Стас при запахе денег теряет голову.

– Пополам. Предварительную работу я уже провел. Тебе только написать заключение.

– Какую работу! – он все еще не мог смириться с тем, что куш придется поделить. – Десять готовых росписей… Бери любую!

– А кто эти росписи составлял? Знаешь, я могу и не спешить…

– Ладно, – даже здесь было слышно, как он вздохнул. Лучше половина, чем ничего. Когда вопрос ставили так, Стас начинал мыслить рационально. – Сделаю. Сам перезвоню.

В наушнике коротко запиликало. Я спрятал мобильник в карман. Договорились…

Когда служишь в государственном архиве, да еще ведешь прием посетителей, лучше иметь звучную фамилию. Я это понял, когда после первого курса пришел сюда на практику, и заведующий отделом, взяв мои документы, поднял брови домиком. Я и без него знал, что Ноздрины-Галицкие – древний род, многочисленные отпрыски которого веками верно служили многочисленным государям. Мой самый древний из известных предков, Иоаким Ноздрин, был бригадиром при Анне Иоанновне, самый удачливый из его потомков стал генерал-аншефом в последний год царствования Екатерины Великой, прадед встретил первую мировую войну генерал-лейтенантом, а его сын, мой дед, – штабс-ротмистром. Ничуть не колеблясь, штабс-ротмистр перешел на службу к новой власти (от старой ждать почестей и чинов не следовало) и подвизался поначалу в должности военспеца – правда, благоразумно сократив при этом свою фамилию наполовину: дворянское «Галицкий» пропало из нее на семьдесят лет. Удивительно, но это обрезание спасло жизнь деду во времена, когда даже к командирам пролетарских кровей приезжали по ночам люди в фуражках… Дед завершил войну генералом, а на долю отца войны не случилось, поэтому он вышел в отставку полковником. Если добавить, что всех старших сыновей в нашем роду звали либо Сергей Акимович, либо Аким Сергеевич, можно представить, с каким наследством я порвал одиннадцать лет назад, когда род, наконец, вернул себе полную фамилию.

– Щенок! – кипятился отец (как все военные, он не привык стесняться в выражениях). – Я не для того тебя растил, чтобы ты перебирал бумажки в архивах!

«Растил» – это было громко сказано. Отца в детстве я видел редко – казарма была ему роднее.

К счастью, на дворе стояли другие времена, более послушные дети отцовских сослуживцев убегали из ставшей никому не нужной армии, и отец быстро умолк. Только иногда, заглянув в мою комнату и, как обычно, застав меня за книгами, ворчал себе под нос. Что-то вроде: «Историк сраный»…

В университете я познакомился со Стасом, и там мы открыли жилу, которую с успехом разрабатывали и поныне. Помог случай. Имущественное расслоение общества в ту пору уже шло вовсю, и когда богатый однокурсник пригласил нас на день рождения, два бедных студента долго думали, как не ударить в грязь лицом. Идея осенила меня, а Стас довел исполнение до блеска. Мы неделю просидели в архиве. Фамилия одноклассника была Лопата. Трудно было даже представить, что наши поиски приведут к успеху, но я вспомнил, что в бумагах семнадцатого века встречал такое дворянское прозвище. В любом случае Лопата звучала благозвучнее Кобылы, потомок которого был первым герольдмейстером у Петра I, а фамилия знаменитого Татищева в переводе со старославянского означала «Ворищев». Мы не особо утруждали себя исторической правдой, переписывая в тетрадь мнимых потомков реального Лопаты, а Стас долго хихикал, развешивая их на мифическом родовом древе. Исполненное на специально подобранной бумаге, в красивой рамочке, древо смотрелось солидно. К тому же у Стаса оказался замечательный почерк, и он запросто мог сымитировать устав и полуустав. Мы рассчитывали на чувство юмора однокурсника, но забыли, что он, вечный двоечник, даже свою единственную практику в архиве ухитрился замотать…

Подарок был принят всерьез и прошел «на ура», а в разгар застолья к нам заглянул отец однокурсника, владелец процветавшей компьютерной фирмы. Сын похвастался, отец долго рассматривал родовое древо, а потом тихонько пригласил нас к себе в кабинет. И там, заперев за нами дверь, спросил строго:

– Все это правда?

Стас замялся, а я выпалил:

– Неделю сидели в архиве!

(Уже тогда я понял, что не обязательно врать, чтобы сделать человеку приятное).

– Спасибо, ребята! – растроганно сказал потомок благородного Лопаты, горячо пожимая нам руки. – Дед говорил, что мы не из простых, но я не верил – с такой-то фамилией! Выходит, дед прав. Повешу это у себя в кабинете – пусть знают, с кем имеют дело! А вам за труды… – он полез в карман и сунул мне в руку зеленую бумажку с портретом президента Гранта.

В коридоре мы со Стасом переглянулись и без слов поняли друг друга. Назавтра я отнес текст в газету бесплатных объявлений…

Университет мы окончили с красными дипломами и дружно попросились на работу в государственный архив, где нас уже хорошо знали и искренне считали будущими светилами исторической науки. Архив вполне официально оказывал услуги по поиску родословных, но добрая часть соискателей дворянских титулов, узнав, что на это уйдет не менее трех месяцев (Стас мог пообещать и полгода) при полном отсутствии гарантии, что дворянские корни отыскать удастся (что было чистой правдой), попадали в ловко расставленные сети фирмы «Ноздрин-Галицкий и К». (Стас Козлов на полное участие в названии не претендовал.) Зато Стас оказался феноменально талантлив по части психологического воздействия на клиента.

– Сначала беседовать с ним должен ты, – наставлял он меня в начале славного пути. – Он увидит перед собой здоровенного красавца-гвардейца (не спорь, при государе-императоре служить бы тебе в гвардии!) со стопроцентно дворянской фамилией и поймет, на что претендует. Устрашится. А когда мы вынесем ему это дворянство на тарелочке, стирая со лба ручьи пота от непосильных трудов, бумажник у него сам собой раскроется…

Мне едва удалось уговорить его не делать однозначных заключений в наиболее тяжелых случаях. «В связи с гибелью необходимых документов во время многочисленных войн и революций трудно сделать окончательный вывод… в то же время вероятность совпадения чрезвычайно высока…» Даже в таком тексте человек при желании (а желание у него есть!) найдет, что хочет. Но убедить Стаса сортировать клиентов я не смог. Он искренне считал, что человек не должен уходить от нас, не заплатив, и своим убеждениям не изменял. Однажды он выдал дворянскую родословную банкиру с фамилией Рабинович, сославшись на некого Рабиновича, который в девятнадцатом веке выкрестился в православные и на статской службе получил чин коллежского советника, дававшего право на наследственное дворянство. Он бессовестно скрывал от клиентов, что освобожденные от крепостного права крестьяне скопом принимали фамилии бывших господ (отчего в России тысячекратно возросло число Шереметевых и Гагариных), а в присоединенных в восемнадцатом веке к России Польше и Литве каждый четвертый считал себя шляхтичем, что невероятно облегчало задачу корыстного исследователя.

– Мы же не хлеб голодным продаем, – рассуждал Стас, когда я доставал его упреками. – Думаешь, они сами не понимают, что никаким дворянством в их сермяжном роду не пахнет. Им хочется иллюзий. А иллюзии стоят дорого… Хорошо тебе – бабы сами на шею вешаются. Я меня полюбят только за деньги…

При последнем аргументе я умолкал. Природа жестоко подшутила над Стасом, наградив его блестящим умом и обделив остальным. Стас был мал ростом, толст и волосат. И хотя у него имелась подлинная родословная, подтверждавшая трехвековое дворянство, предки его прямо роились в Бархатных книгах, но это, как и деньги, помогало плохо: женщины его избегали. Даже Стелла побрезговала…

***

Стас позвонил после полудня, когда я уже добивал купленный в газетном киоске детектив.

– Нашел! – без долгих предисловий сообщил он. – Онисим Брага действительно умер на Успение и отпет в церкви Покрова. Вообще странная запись: указано, что умер от «злого чародейства». Для конца восемнадцатого века – редкость. В отношении Ульяны Бабоед, как ты и говорил, записи об отпевании нет, но есть о крещении. Крестили на восьмой день после Успения 1877 года в церкви Преображения, родители – Микифор Бабоед, каменных дел мастер, и жена его Евдокия, урожденная Нестерович. Крестные из той же среды – каменных дел мастер и жена его…

– Спасибо! – сердечно поблагодарил я.

– Это еще не все, – довольно промолвил Стас. – Я на всякий случай в ревизские сказки заглянул – их как раз составляли после присоединения к России новых земель. Словом, к концу века у Микифора Бабоеда оставалось еще трое сыновей – Микифор, Микита и Микола. Почему-то все на «м», – хмыкнул он. – Двое на момент переписи были уже женаты, но жили с отцом, дочь Ульяна не упоминается. Либо действительно умерла, либо вышла замуж. Что касается семейства Браги, то на момент составления сказок у них дети не указаны. То ли Онисим был единственным, то ли другие женились или вышли замуж и жили отдельно, – он помолчал и добавил: – Мне стало любопытно, от чего Онисим и Ульяна умерли такие молодые, и я полистал книги. Не похоже, чтобы в то время наблюдалась какая-то эпидемия. Количество отпеваний в течение года примерно одинаково.

– Ты чудо, Стас!

– Кто б сомневался! – прыснул он, и я словно увидел, как расплылось в улыбке его широкое лицо. – А зачем тебе эти провинциалы? Для диссертации? Так не по теме.

– С командировкой хочу разобраться побыстрее.

– Правильно! – одобрил Стас. – Работы и здесь хватает. Когда вернешься?

– Завтра, – сказал я, еще не догадываясь, насколько легкомысленное обещание даю…

Спускаясь в буфет пообедать, я чувствовал себя не в своей тарелке. С одной стороны, было радостно, что завтра уже можно ехать домой. Честно говоря, можно было и сегодня, но Николаю Ивановичу, любимому шефу, вряд ли понравится такая спешка – научная корректность требовала от меня пожертвовать еще одной ночью. Николая Ивановича в архиве любили все. Он не только закрывал глаза на наши побочные заработки (прекрасно понимая, что официальная зарплата дает нам только одно право – умереть с честью). Он искренне вникал в проблемы каждого, и не одна научная карьера стала следствием его внимания и поддержки. Моя не ладилась. Недописанная диссертация не первый год пылилась в столе, и «остепенившийся» год назад Стас имел полное право меня упрекать. Я же утешал себя тем, что у него, обделенного женским вниманием, больше времени…

Тем не менее, выйдя после обеда на гостиничное крыльцо покурить, я обрадовался самой мысли, что менее чем через сутки уже буду подъезжать к столице, и этот городок с его скучными жителями скоро забудется, стершись в сознании под напором привычных дел. По правде, мне и вовсе не следовало ехать в эту Богом забытую Горку. Но отказать любимому шефу было «западло», как говорила одна моя давняя подруга с богатым опытом общения в специфической среде. В министерстве культуре заинтересовались многочисленными публикациями о местном привидении, но для проверки решили послать человека не из аппарата. Потому что аппаратчик не преминул бы составить положительную реляцию, сулившую дополнительное государственное финансирование заброшенному филиалу и открытие гарантированного туристского маршрута.

Август был на исходе, мягкое тепло последних дней лета ласкало тело, площадь перед гостиницей была пуста, и только кудлатый пес, развалившись на старой брусчатке, млел под солнечными лучами. Я докуривал сигариллу, когда увидел эту машину…

***

Машина была нарядной, как майская бабочка, – в Горке на таких не ездили.

Пролетев мимо по пустынной улице, она скрылась за домами, но через несколько секунд появилась снова – наверное, развернулась на ближайшем перекрестке. В этот раз машина ехала тише, степенно, и у проезда свернула к гостинице. Водитель не спешил выходить, и я успел рассмотреть автомобиль. Это был ярко-красный «бээмвэ» с кузовом купе – нарядная игрушка для большого города. По борту машины, от переднего крыла к заднему, бежал стремительный желто-коричневый орнамент – владельцу «бээмвэ» показалось мало яркой окраски пижонского кузова, он не пожалел денег и съездил в специальную мастерскую…

Дверца машины распахнулась. Поначалу я увидел две стройные ножки в красных туфельках. Они изящно выскользнули из темного проема и одновременно ступили на брусчатку. Затем появилась голова в белой косынке, и через мгновение женщина в красном коротком платье стояла рядом со своей железной игрушкой. Платье плотно облегало ее тело, повторяя каждый изгиб, и я ощутил, как в груди кольнуло. Женщина, которая знает, как правильно выходить из автомобиля, могла появиться здесь только из другого мира. Такая не шлепнется тебе на грудь с разбегу…

Незнакомка закрыла за собой дверь и с любопытством осмотрелась. На одинокого гвардейца, скучающего на крыльце, она не обратила внимания. Или сделала вид, что не обратила. Подошла к багажнику своего «бээмвэ» и вытащила из него огромный чемодан.

Едва обзаведясь автомобилем, я узнал об этой женской слабости: если есть возможность взять с собой много вещей, которые не придется тащить самой, взято будет по максимуму. И в данный момент это было на руку.

– Позвольте!

Она настороженно посмотрела на меня.

– Здесь нет носильщиков – это не заграница. Рад буду помочь.

– Пожалуйста! – пожала она плечами.

Вблизи она оказалась еще лучше. Точеная фигура, большущие серо-голубые глаза. Не писаная красавица, но… Писаной красавицей восхищаются, но скоро забывают. А вот стоит сделать ее лицо чуть-чуть неправильным и добавить какую-нибудь родинку на верхнюю губу… Родинки у незнакомки не было, но это ничего не меняло. Пока она заполняла анкету у стойки администратора, я тихо млел рядом. Не удержался, потихоньку заглянул через ее плечо (это было не трудно – я оказался выше на голову). Маргарита Голуб, родилась двумя годами позже меня, цель приезда – командировка… Из столицы, живет неподалеку от моего дома, точнее – в полукилометре. А впервые встретились здесь. На безымянном пальце правой руки кольца не было. Не замужем. Женатые мужчины часто не носят обручальных колец, но женщины, особенно молодые, – практически всегда. Приятно похвастаться удачной охотой…

Имя ее казалось знакомым. Я напряг память, пытаясь разом заглянуть во все ее закоулки – напрасно. Тем временем Маргарита получила ключи, и я потащил чемодан на четвертый этаж.

– Спасибо! – сказала она, когда я занес чемодан в номер. Как вежливый человек, я должен был теперь ответить: «Пожалуйста!» и тихо удалиться. Искать потом другого удобного случая.

– Спасибо в стакан не нальешь!

Она удивленно пожала плечами и полезла в сумочку.

– Ну что вы, Маргарита Михайловна!

– Мы знакомы?

Удивление еще не покинуло ее лица.

– Подсмотрел, когда вы заполняли анкету, – честно признался я. Честность сейчас была к месту. – Меня зовут Аким. Аким Сергеевич Ноздрин-Галицкий, историк. Живу в столице, неподалеку от вас, в собственной квартире без родителей, – вываливал я – только полнота сообщенных о себе сведений могла сейчас помочь. – Не женат и не был. По месту работы характеризуюсь положительно. По месту жительства – тоже. Здесь в командировке.

– И, конечно же, скучаете без женского общества.

– Что вы! Я человек серьезный, – покривил душой я, чувствуя, что сейчас все закончится – искренность не помогала.

– Врете, – безжалостно сказала она, – и это написано на вашем лице.

– А то, что вы произвели на меня неизгладимое впечатление?

– Это тоже, – чуть помедлив, сказала она, и голос ее потеплел. – Присаживайтесь, Аким Сергеевич!

Я не стал дожидаться повторного приглашения.

– Фамилия ваша мне знакома, – задумчиво произнесла Маргарита, устраиваясь в кресле и доставая из сумочки сигареты. – Такая запоминается. Вы, случайно, в газетах не публикуетесь?

– Так точно! – доложил я. Публикации в газетах о происхождении знатных фамилий были частью нашего бизнеса. Брали наши статьи хорошо. И это доставляло новых клиентов.

– А у меня это работа. Я журналистка.

– Приехали привидение ловить?

От одной мысли об этом внутри у меня забил фонтан.

– Привидение? – удивилась она.

Я в двух словах пересказал суть газетных публикаций о замурованной жене каменщика.

– Читала, – вспомнила она, пуская дым к потолку (я услужливо подал пепельницу). – Но наш главный не будет публиковать то, о чем уже сообщили другие.

– А если то, что они сообщили – неправда?

Она с интересом посмотрела на меня. Я торопливо выложил про Ульяну Бабоед.

– Любопытно, – согласилась она и загасила окурок. – Только не сенсация.

– А если выяснится, что и привидения никакого нет? Что это все – хитрый ход с целью привлечения бюджетного финансирования?

– Вот что, Аким Сергеевич, – она глянула на часы. – Через полчаса у меня встреча. А мне надо еще привести себя в порядок с дороги. («Не надо! Не надо!» – хотел сказать я, но благоразумно промолчал.) Обсудим это…

– Вечером!

– Хорошо, пусть вечером, – согласилась Маргарита и встала. Я послушно вскочил следом. – Вы меня найдете?

– Найду! – горячо пообещал я…

Глава 3

3.

– Что будем заказывать?

Я обернулся. И вздрогнул. Она, как видно, тоже не ожидала меня здесь увидеть и изменилась в лице.

– Ты что здесь делаешь?

Вопрос был дурацкий. В руках Евдокия держала меню, а кружевной передничек на строгой темной юбке лучше всяких слов показывал, зачем она в ресторане.

Она промолчала, я взял у нее меню и протянул Маргарите. Та бросила на Евдокию любопытный взгляд. Этот взгляд вернул мне равновесие.

– Не знал, что ты работаешь официанткой. Давно?

– С сегодняшнего дня, – холодно ответила Евдокия и достала из кармана передничка блокнотик с ручкой.

– Тогда рекомендуй. Что здесь вкуснее?

– Все невкусное.

– Все-все?

– Все-все. Пережарено, пересолено, переперчено и из несвежих продуктов. Несварение желудка гарантировано.

Я прыснул. Но Евдокия даже бровью не повела.

– Не слишком ты ценишь свою работу.

– Не за что ценить.

– Значит, ничего не порекомендуешь?

– Встать и уйти. Ничего не заказывать.

– Но мы все же рискнем! – вмешалась в разговор Маргарита и протянула ей меню. – С вашего позволения, два бифштекса с картошкой, овощной салат и бутылку красного вина. Вино подайте сейчас.

Евдокия кивнула и пошла к кухне, еле слышно цокая каблучками по плиткам пола. Шла она удивительно легко, словно плыла. Обычно провинциальные девушки ходят как солдаты.

– Вы, я вижу, не теряли времени даром.

Маргарита смотрела на меня, улыбаясь уголками губ.

– Это Евдокия, внучка заведующего, о котором я рассказывал. Сегодня утром познакомились.

– И много успели.

– Да это… – я поперхнулся, вспомнив обряд соприкосновения родинок. О нем лучше было не вспоминать. – Пять минут поговорили, и только…

– А она ведет себя так, будто вы уже пообещали ей платье с фатой, – Маргарита явно наслаждалась моим смущением. – Не обещали? Нет?

Я почувствовал, что краснею. Выручила Евдокия, появившаяся с бутылкой вина и штопором. Штопором она орудовала неумело, я отобрал и открыл бутылку сам. Она пожала плечами и ушла за бифштексами.

Маргарита взяла бокал и посмотрела через него на свет. Рубинового цвета вино влажно блестело.

– За наше случайное знакомство? – предложила она с иронией в голосе.

– За него! – поддержал я. Мне сейчас было все равно, за что пить. Лишь бы не говорить…

Евдокия с подносом появилась скоро. Вопреки ее предсказаниям, бифштекс оказался сочным и вкусным. Частник даже в этой глухомани был на высоте. Он превратил казенный ресторан близ гостиницы в красивый зал с уютными нишами-карманами, в одной из которых мы сейчас ужинали. Он позаботился, чтобы посетителям подавали хорошее вино и вкусную еду. Только вышколить своих официанток не успел…

Я украдкой посматривал на Маргариту. Она ела быстро (видно было, что проголодалась), но аккуратно. Я специально усадил ее лицом к залу, устроившись напротив. Женщины в ресторанах любят рассматривать публику. Свет бра мягко падал на ее лицо, играл легкими тенями, делая его прекрасно-загадочным, и я ощутил, как кольнуло в груди – совсем как днем.

Маргарита отложила вилку и потянулась к бокалу. Я торопливо наполнил его.

– Что теперь? – спросила она, отпив.

– Потанцуем?

– Музыки нет.

Я повернулся и сделал знак парню за пультом в углу. Тот кивнул, и зал наполнила медленная томная мелодия.

– Я вижу, у вас тут все схвачено! – она встала и положила салфетку на стол. – Что ж, почему бы и нет…

В школе я несколько лет ходил в секцию бальных танцев. Но в десятом классе за год вымахал на целую голову, и тренер меня забраковал. Навыки остались.

Маргарита двигалась легко, послушно отзываясь на каждое мое движение, и мы плавно скользили по залу под любопытными взглядами редких посетителей. Краем глаза я заметил Евдокию (она стояла, насупившись, у входа в кухню, исподлобья наблюдая за нами) и тут же забыл про нее. Передо мной, совсем рядом, было милое лицо с полузакрытыми глазами, а когда они раскрывались, я видел в них то, что желал видеть. Легкий пряный запах неведомых цветов исходил от ее волос, обволакивал и кружил голову…

Не останавливаясь, мы станцевали танго, вальс, затем снова танго. Третьим танцем планировалась румба (после румбы, к тому же блестяще исполненной, женщин пробивает на любовь), но записи румбы в Горке не нашлось. Аргентинское танго (темп быстрее обычного, четкие повороты, фиксация движений) – это почти та же румба. Если постараться…

Маргарита запыхалась, и я отвел ее к столику. Она жадно пригубила из бокала и достала из сумочки тоненькую сигаретку. Я услужливо щелкнул зажигалкой.

– Ну, ты и орел… Ничего, что я на «ты»?

Я мягко кивнул – танго подействовало.

– Высокий, красивый, образованный, да еще и танцует, – она засмеялась и выпустила дым к потолку. – Не удивительно, что эта девочка вляпалась.

Я вежливо промолчал. Сейчас лучше всего было молчать.

– И фамилия… – продолжила она, затягиваясь. – Кстати, откуда такая? Двойная, красивая… Родовая или позаимствовали?

– Прозвище предка было Ноздря, – сказал я, разом отметая подозрения в заимствовании. – То ли нос у него был такой формы, то ли ноздря рваная. Дети его, соответственно, пошли Ноздрины. О самом предке документальных свидетельств нет, но первые Ноздрины известны с конца семнадцатого. Потом род стал умножаться, делиться на ветви. Для их различения добавляли определение – по местности, где жила семья. Мы, Галицкие – западная ветвь.

– Ах, молодые генералы минувших дней… – протянула она строчку из Цветаевой и загасила сигарету. – А теперь давайте, Аким, вернемся к нашим баранам. Я обдумала ваше предложение, – она снова перешла на «вы», и мне это не понравилось. – Вряд ли история Ульяны Бабоед заинтересует мою газету. И факты шаткие. Нет никаких достоверных данных, что именно ее кости нашли в стене. Вы это никогда не докажете.

– А привидение?

– Вы будете уверять, что его не видели, другие – наоборот. Кому верить?

– Нам.

– Почему нам?

– Потому что привидение – это не то, о чем писали наши газеты. Странное ощущение тревоги, какая-то тень за окном и тому подобное. Обычно оно является всегда строго в одно и то же время и в одном и том же виде. По этому поводу существует масса серьезных публикаций – я подберу вам источники. Ульяна Бабоед – всего лишь повод усомниться в нелепой версии о замурованной жене молодого каменщика. А когда мы сами убедимся, что никакого привидения не существует…

– Мы?

– Сегодня будет вторая ночь в башне. И я думал, что мы вдвоем… – выпалил я и умолк. Лицо ее пошло пятнами.

– Ах, ты… – она запнулась, подбирая слова. И не нашла. – Я что, дала повод…

– Разрешите вас пригласить?

Невысокий румяный крепыш стоял у нашего столика. Радостное лицо подвыпившего человека, строгий костюм. Только сейчас я обратил внимание: в зале опять звучала музыка.

– С удовольствием!

Маргарита встала и вышла из-за стола. Задыхаясь от гнева, я смотрел, как они идут в центр зала, он кладет ей руку на талию… Оглянулся. Евдокия все еще стояла у кухни.

– Можно тебя?

Она робко кивнула и положила мне руку на плечо. После первых же па я почувствовал, что она не только ходит легко. И, уже не осторожничая, решительно повел ее.

– Где училась?

– В «эрдэка», – ответила она, поняв. И поправилась: – В районном доме культуры. У нас там танцевальный кружок.

– И он тоже? – кивнул я в сторону крепыша, который двигался слишком уверенно для сельского увальня.

– Виталик? – улыбнулась она. – Он у нас первый танцор. Он даже лезгинку может.

– А пляску святого Витта?

Она нахмурилась.

– Ты к нему не приставай. Он в спецназе служил. У него даже краповый берет есть.

– Да ну?

– Аким, не надо! – жалобно попросила она.

– Откуда ты знаешь, как меня зовут?

– Знаю, – уже знакомым мне тоном ответила она.

– Ты, посмотрю, вообще знаешь очень много. Тогда скажи: отчего умерли Ульяна и Онисим? Никаких эпидемий в то время не было – проверено, а тут двое молодых, здоровых… Откуда ты вообще знаешь их историю?

Она опустила взгляд.

– Не скажу.

– Почему?

– Потому что ты сейчас злой.

– Я очень добрый.

– Ты злой. Пусти! – она уперлась ладонями мне в грудь. – Мне надо работать!

Она убежала, а я остался стоять у стены, наблюдая за танцующей парой. Наконец, музыка кончилась, Маргарита что-то сказала крепышу, они оба засмеялись. Я сглотнул. Маргарита взглянула на часы, оглянулась и пошла к дверям. Крепыш двинулся в другую сторону. Я остановил его на полпути.

– Говорят, вы не только хорошо танцуете?

Он недоуменно смотрел на меня.

– Когда вас учили танцевать, не объясняли, что женщину, которая пришла в ресторан с мужчиной, можно пригласить только с разрешения ее спутника?

– Так она не возражала! – удивился он.

– Зато я возражаю.

Он пожал плечами. Лучше бы он дал мне оплеуху.

– Слушай, танцор лезгинки!..

– Пойдем!

Он повернулся и пошел к выходу. Я двинулся следом. В скверике за гостиницей тускло горели два фонаря. Скудно, но хватит. Он снял пиджак, галстук, аккуратно сложил их на лавочку. Я был в джемпере и ничего снимать не стал. Он принял боксерскую стойку, и я тоже. Правильно. Не шантрапа, чтобы ногами махать.

У крапового берета оказались пудовые кулаки – он хватил меня в бок так, что ребра затрещали. Но больше ему это не удалось. Руки у меня были длиннее. И свой положенный по закону год армейской службы я прошел в десантно-штурмовой бригаде… Он упал и вскочил, как ванька-встанька, упал и снова вскочил. После третьего пропущенного удара уже не поднялся. С трудом сел и сплюнул.

– Черт длиннорукий…

Странно, но в голосе его не было злобы.

– Отдыхай!

Я повернулся и пошел к гостинице. Вечер со всеми выпестованными в мечтах планами провалился к чертовой матери, болел ушибленный бок и разбитые о каменное лицо крапового берета костяшки пальцев, но мне было все равно. Совсем…

***

– Эй, гусар!

Я остановился. Из тени дерева вышла Маргарита.

– Ты?..

– Следом побежала. Евдокия сказала, что тебя повели бить, вот я… Она так и заявила: «Сейчас Виталик ему все кости переломает». Кажется, она не слишком огорчилась.

– А ты?

– Как видишь, – она повернула меня к свету и внимательно оглядела. – Кости целы, кожа тоже. Зря я. Квалификацию потеряла – уже и не помню, когда из-за меня дрались. А где Виталий?

– Там, – кивнул я в глубину темного сквера. – Отдыхает.

Лицо ее вытянулось, и я добавил:

– Цел он. Пара синяков. Посидит еще пару минут и придет.

– Гусар! – покачала она головой. – Ноздрин-Галицкий… И потанцевать, и подраться, и чемоданчик даме поднести… Осталось только спасти женщину от верной смерти. Пойдем, погуляем! – она взяла меня под руку. – Вечер чудесный, а одна я боюсь.

Я ошеломленно пошел рядом – эти перепады ее настроения сбивали с толку. Возле ресторана остановился.

– Мне надо расплатиться.

– Уже!

Мне будто снова оплеуху дали.

– Ладно, ладно! – погладила она меня по руке. – Я не знала. Вернулась в зал, а тебя нет. Подумала: сбежал от обиды. Дуня твоя сначала деньги взяла, а потом все сказала. Вредная девка! И как ты на такую глаз положил?..

– Да я на нее!.. – я еле сдержался. – Малолетка! Ей шестнадцати нет.

– Девятнадцать. Студентка второго курса педагогического университета, будущий преподаватель истории. Твоя будущая коллега. Я у Виталия, пока танцевали, все выспросила. Дуня, кстати, в ресторане не работает, подменяет подругу – невесту Виталика. Та попросила. А сам Виталик приходится Дуне двоюродным братом, сегодня день рождения его невесты. Извинился, что пригласил, сказал, что ему очень понравилось, как мы с тобой танцевали, а невеста так стесняется. Вот он и решил ей показать, как надо. Показал, словом…

Я был рад, что она не видит сейчас моего лица.

– Я ведь журналистка, привыкла информацию собирать. И о тебе справки навела. За этим и выходила – попросили перезвонить вечером. Подтвердили: именно тот, за кого себя выдает… Хотя можно было и не звонить. После того, как ты отметелил следователя прокуратуры…

– Господи!..

Я остановился.

– Тихо, тихо! Сам пойми: приезжаю сюда с секретным заданием, а на крылечке гостиницы уже ждет – молодой, красивый, нагловатый. Чемоданчик поднес, в ресторан пригласил, потом в какие-то развалины стал тащить… Выяснилось: настоящий гусар, защитник. Я рада. Идем!

Она повела меня, как быка на веревочке, и мы быстро прошли по главной улице Горки и спустились к реке. Поднялись на старинный горбатый мост. Городская черта здесь кончалась, фонари остались за спиной. Но в небе, среди разбежавшихся облаков, висела огромная луна (со дня на день намечалось полнолуние), и все вокруг было полно ее мягким зыбким светом. Над поймой реки сгущался туман, скапливаясь в низинах белесыми пятнами и редея на возвышенностях; туман плыл над тихо несшей свои воды рекой, робко цепляясь за ее поросшие кустами берега. Вокруг не было ни звука, ни шороха. Странное щемящее чувство овладело мной. Я словно парил над уснувшей долиной, беззвучно и плавно, с высоты озирая эту застывшую красоту. На сердце было легко и радостно, и хотелось только одного: наслаждаться созерцанием открывавшегося взору вида, не думая ни о чем.

– Боже!

Я обернулся. Маргарита стояла в двух шагах, глаза у нее в лунном свете стали просто огромными.

– Мне говорили, что здесь красиво, но я никогда не думала, что настолько. Тишина, покой, и не хочется думать…

Она посмотрела в сторону, откуда мы пришли. Я невольно сделал то же и сразу понял, почему городок назвали Горкой. Высокий крутой берег мрачно нависал над уснувшей рекой, занимая полнеба. Кое-где на береговой кромке светились огоньки частных домиков, но, подавляя их, ломаными линиями врезались в серое небо высоченные каменные громады. Одна – совершенно темная, с размытым временем контуром полуосыпавшихся стен. Другая – с четкими линиями крыш и желтыми прямоугольниками редких окон на стенах. Несмотря на то, что в окнах горел свет, каменный прямоугольник выглядел зловеще.

– Монастыри, один – католический, другой, построенный на новых землях в пику латинянам Екатериной Великой, – православный. Православный уже наполовину развалился, а католический стоит. Видно, строили не торопясь, и жертв невинных в стены не замуровывали.

Я изумленно смотрел на Маргариту. В этом городе все знали историю лучше меня. Даже приезжая журналистка.

– Вы сегодня будете ночевать там? – она указала на темное здание.

Я кивнул.

– А я погуляю под этими стенами, – она повела рукой в сторону светившихся окон. Буду неподалеку. Если что, позову на помощь, – улыбнулась она, и эта улыбка мне не понравилась.

– Бог с ним, с этим привидением! Если нужно…

– Не нужно, – прервала она и торопливо добавила: – Сегодня не нужно. А вот завтра… Меня будут сопровождать.

Я взъерошился.

– Успокойся, гусар, – женщина! Немолодая. Я бы взяла тебя, да она испугается. Мы договорились, что я приду одна.

– Я хотя бы провожу.

– И провожать не надо. Господи! – вздохнула она. – Как бы я хотела, чтоб на твоем месте сейчас был другой человек! Чтобы это он дрался из-за меня и переживал.

В груди у меня кольнуло. Больно.

– А где он?

– Укатил в Базель. На научный семинар, посвященный проблеме Грааля. Пригласили его одного. Журналистку, которая обо всем сообщила миру, велели не брать. И даже не говорить ей о приглашении. Он очень честный: пообещал и не сказал. Позвонил мне уже из аэропорта…

И тут меня пробило.

– Так ты – та самая Маргарита Голуб, что писала о приключениях Грааля? О том, как его привезли во Францию, в Монсегюр?

– Читал?

– Весь наш архив читал! В курилке два дня обсуждали…

– И?

Я понял, что лучше не врать.

– Не поверили. Решили, что красивая выдумка. Уж больно невероятно. Хотя написано – не оторваться.

– Ты тоже не поверил?

– Поверил.

– Почему?

– Моя профессия – анализировать исторические тексты. В том числе и на предмет их достоверности. Есть ряд признаков, указывающих на подлинность текста. Они были.

– Ты – исключение. Другие этих признаков не нашли.

Она достала из сумочки сигареты. Я щелкнул зажигалкой.

– Холодно здесь, – сказала она, докурив. – Идем обратно?

Мы молчали до самой гостиницы. У крыльца она вдруг обняла меня и чмокнула в подбородок – выше не достала.

– Это за то, что ты такой замечательный, – сказала она в ответ на мой недоуменный взгляд и стерла ладошкой следы помады с моего лица. – Умеешь ухаживать, умеешь танцевать, умеешь говорить, а когда нужно – и молчать. Где ж ты раньше был, такой?

Она вдруг всхлипнула и побежала по ступенькам.

– Увидимся! – бросила она у самой двери.

Тогда я даже не мог предположить, что это будет так скоро…

Глава 4

4.

– Это всего лишь ваша версия! – сердито сказал заведующий, которого я, к своему удивлению, застал в кабинете в столь позднее время. – Откуда вообще появилась эта Ульяна?

– Ваша внучка рассказала.

– У меня нет внучки! – удивился он. – Я не женат. И не был никогда. С мамой вдвоем всю жизнь…

Он вздохнул.

– Она называла вас «дедушкой».

– А-а, – протянул он и пояснил: – Здесь все меня так зовут. Со школы пошло. Я же сорок лет учителем истории… Главное, еще совсем не старым был, а уже дедушка… – он заулыбался, разом превратившись в седенького милого старичка, и я сразу понял, откуда это прозвище. – Я б еще преподавал, – он снова вздохнул, – да молодым работать негде. А у меня все-таки пенсия. Тут как раз филиал музея открывали. Кому быть заведующим, вопрос даже не стоял…

Согласитесь! – вдруг хитровато сощурился он. – Но эта ваша версия ничего принципиально не меняет. Даже лучше: конкретные исторические лица, несправедливо обвиненная девушка, тайные похороны… Не отпетая как должно в церкви душа, бродит привидением вокруг места своего захоронения…

Судя по всему, за привидение «дедушка» решил стоять до конца. Я не стал спорить. Не хотелось.

– А почему вы держите эти кости у себя? Не похороните?

Он смутился.

– Надо было выяснить: кто, почему…

Он умолк, и я понял: кости предназначались для показа таким, как я. Неопровержимое доказательство. Со смертью не поспоришь…

– В самом деле, надо бы похоронить. Тем более, сейчас, когда ясно, чьи они. Пригласить православного священника, отпеть, как положено. Устранить историческую несправедливость.

– Некого приглашать, – нахмурился он.

Теперь пришла моя очередь удивляться.

– В Горке нет православного священника?

– Православного – нет! – жестко сказал он, выделив интонацией первое слово.

Он произнес это так, что расхотелось дальше спрашивать. Воистину, в этом городке все было не так.

– Пойду спать.

Он поднялся из-за стола, но я опередил:

– Не провожайте! И не надо запирать меня на швабру. Я не из пугливых. Если вдруг и появится ваше привидение, то с удовольствием с ним поговорю. Может, поделится сокровенным.

– Не кощунствуйте! – попробовал возмутиться он. – Нельзя безнаказанно спорить с потусторонним…

Но я уже закрыл за собой дверь…

На всякий случай я забрал швабру с собой в комнату и, подумав, продел ее в ручки дверей изнутри. Этот городишко уже начал меня смущать своей непредсказуемостью. Кто еще ворвется ко мне будущим утром? И что на этот раз вздумает рассмотреть на моем теле?

Я даже изменил старой привычке спать нагишом – залез под одеяло в трусах. Из-за этого лежать было неудобно, я ворочался, пытаясь устроиться поуютнее. Но и без того хватало причин для бессонницы. Непонятное появление Дуни спозаранку (я решил называть ее просто Дуней – достаточно с нее). Зачем она приходила? Чего хотела? И как вообще узнала о незнакомце в башне, если заведующий не ее дедушка? Приезд Риты… Зачем она в Горке? Какие могут быть секреты в этой глухомани? Военная база? Я не видел в Горке ни одного военного… Государственная безопасность? До ближайшей границы ехать полдня… Потом эта глупая драка с краповым беретом, оказавшимся к тому же следователем прокуратуры… Хорошо, что он не вызвал наряд: не то ночевать бы мне сегодня в местном «обезьяннике». Может, еще и вызовет… И почему в Горке нет православного священника, когда чуть ли не в каждой деревне сегодня – приход? А какой священник здесь есть – протестантский? Так протестантов в этом крае вывели еще в семнадцатом веке…

Лунный свет вливался в узкие стрельчатые окна башни, деля комнату на светлые и темные участки. Когда на луну набегало облачко, всюду становилось одинаково темно. Затем снова появлялось мерцающее сияние. Это чередование успокаивало и завораживало…

Но вот, при полном сиянии луны, темное пятно возникло в одном из окон, вплыло в комнату и повисло над кроватью. Я ощутил, как что-то мягко навалилось мне на грудь и сдавило ее. Нечто непонятное словно пыталось проникнуть в меня, просачиваясь сквозь одеяло. Я напрягся, сопротивляясь изо всех сил. Тело не подчинялось, было трудно дышать, пот катился по моему лицу, и парализующий волю страх затмил разум. Я хотел закричать, но не смог – язык во рту не шевелился. Судорога ударом сотрясла все мое тело, я вскрикнул – и проснулся.

Никого не было в залитой лунным сиянием комнате: ни постороннего, ни тени. Только я, мокрый, под одеялом. Швабра все так же торчала в ручках дверей, а окна ничто не затеняло: ни облака, ни что-либо еще. Ругнувшись шепотом, я повернулся к стене и сразу забылся…

В этот раз я висел под потолком – настолько близко, что отчетливо видел каждый шов в кирпичном своде. Я захотел потрогать темный кирпич, но не смог – какая-то прозрачная, но непроницаемая перегородка разделяла нас. Я повернулся и с высоты увидел самого себя с закрытыми глазами на койке. Одеяло сползло, и тело мое влажно блестело в потоке лунного света. Руками я стал лихорадочно ощупывать вокруг себя – всюду была та же самая невидимая, но плотная преграда. Я был словно в коконе, причем висел внутри него, не соприкасаясь со стенками. В бешенстве я стал молотить кулаками по прозрачной оболочке кокона, но она не поддавалась, даже звуков ударов не было слышно. Я продолжал в отчаянии биться внутри, как стрекоза в паутине, и вдруг услышал смех. Кто-то тоненько и весело заливался неподалеку. Но не в комнате. Смеялись где-то за стеной, будто некто видел сквозь нее мои потуги и радовался этому. Кожа на моей голове покрылась пупырышками, дыхание перехватило…

Внезапно смех прекратился. На мгновение все стихло. Затем я услышал шаги. Легкие торопливые шаги за дверью – по лестнице кто-то бежал. Затем дверь дернули за ручку – раз, другой, и забарабанили по ней изо всех сил. Странно знакомый женский голос закричал:

– Аким, я знаю, что ты здесь. Открой! Открой скорее!..

Вновь судорога рывком согнула мое тело…

***

Я очнулся и сел на койке. В дверь комнаты барабанили снаружи так, что швабра в ручках подпрыгивала.

– Аким! Акимушка! Открой! Ради Бога…

Я узнал голос Риты и, забыв, что на мне только трусы, побежал к двери. То ли спросонок, то ли не в себе от только что виденного, я никак не мог справиться со шваброй – руки дрожали. Наконец, мне удалось ее вытащить.

Рита влетела в комнату так, будто ее изо всех сил толкнули снаружи, и сразу же забежала за спинку кровати, прячась от кого-то. Лицо ее было бледным и перекошенным от страха – я еле узнал. Недоумевая, я сделал несколько шагов к ней, прямо со шваброй в руке, и тут она завизжала так, будто на змею наступила. Ее вытаращенные глаза смотрели куда-то за мою спину, и я обернулся.

Какая-то неясная тень стояла на пороге комнаты. Полоса света из окна не достигала двери, и трудно было понять, кто или что это. Несколько мгновений я и тень были неподвижны, разглядывая друг друга. Наконец, тень зашевелилась и вступила в освещенное пространство. Рита за моей спиной тоненько вскрикнула, а я ощутил, как внутри все заледенело.

Это был человек, высокий и плечистый. Всклокоченные седые волосы, такая же белая длинная борода, бледное лицо… Белки глаз его были выворочены, будто у слепого, но я ощущал, что странный незнакомец прекрасно видит меня. На нем была какая-то необычная одежда вроде старинного мешковатого полукафтана из толстой светлой ткани, такого же цвета штаны-шаровары и высокие сапоги в частых складках мягкой кожи. Спереди на одежде, как и на бороде, расплывались темные пятна, жирно блестевшие в лунном свете. Свет от окна падал на него сбоку, и заметная, почему-то раздвоенная тень колыхалась на кирпичной стене.

– Кто вы такой? Что вам нужно?

Вместо ответа он оскалился. Зубы у него были огромные и широкие. За спиной у меня опять вскрикнули. Внезапно я ощутил мерзкий запах, будто кто-то втащил в комнату мусорный бак с гниющими отбросами. Бомжа мне тут еще не хватало!

– Пошел вон!

Но вместо того, чтобы испугаться, бомж бросился на меня. Я отшатнулся, но он внезапно замер, словно ударившись в прозрачную стену. Отскочив назад, он снова бросился и снова ударился… Что-то прозрачное и непроницаемое стояло между нами, и мерзкая тварь, так напугавшая Риту, прыгала вдоль нее, без толку ударяясь в невидимую преграду всем телом. Поняв, наконец, что преодолеть ее не удастся, бомж вдруг протянул к нам руки и зарычал, глухо и страшно.

Позади меня мягко стукнуло. Я оглянулся – Рита недвижимо лежала на полу. В то же мгновение мерзкий запах обдал меня, и холодные сильные руки схватили за горло. Я толкнул его в грудь, что было сил, бомж отлетел на несколько шагов и снова рванулся ко мне. И тогда, не помня себя от ярости и отвращения, я наотмашь ударил его рукояткой швабры, которую все еще держал в руках…

Он упал ничком, словно мешок. Замер. Для верности я пнул его босой ногой – бомж не шевелился. Бросив уже ненужную швабру, я первым делом щелкнул включателем на стене.

Рита лежала на полу, недвижимая, я поднял ее и перенес на кровать. Лицо ее было бледным, дыхание – еле слышным. Я сбегал к умывальнику, набрал полные пригоршни воды и осторожно омыл ей лоб и щеки. Она пошевелилась, вздохнула и открыла глаза.

– Акимушка! Ты…

Она обняла меня за шею, и мы некоторое время сидели, крепко обнявшись, как давно не видевшие друг друга возлюбленные. И я готов был сидеть так вечность, но внезапно она мягко отстранилась.

– А где… Этот?

Лицо ее исказила гримаса отвращения.

– Он… безопасен.

Я встал, открывая ей вид на комнату. Она увидела тело на полу и испуганно ойкнула. Подобрала под себя ноги. Только сейчас я разглядел, что она одета в джинсы и такую же синюю курточку, на ногах – кроссовки. Рита перевела взгляд на меня, и я словно увидел себя со стороны – растрепанного, помятого и в одних трусах. И бросился к стулу с одеждой.

– Ты убил его? – тихо спросила она, когда я закончил одеваться.

– Не знаю.

Я подошел к лежащему бомжу, с содроганием взял его руку. Она была вялой и холодной, как лед. Я с отвращением бросил ее.

– Идем отсюда!

Она сползла с койки и осторожно обошла бесформенный куль одежды на полу. Я торопливо обогнал ее у двери и стал спускаться по лестнице первым, чтобы она могла опереться на мою руку.

Снаружи все так же светила луна – огромная, круглая; было тихо и – ни души вокруг. Мы медленно двинулись прочь. Рита шагала рядом, вцепившись в мою руку.

– Мы попрощались уже с Татьяной Сергеевной, – торопливо заговорила Рита, когда мы вышли на пустынную улицу, – и я пошла к гостинице. Вдруг слышу – крик! Оборачиваюсь – кто-то схватил ее, потом упали оба… Я побежала на помощь, но когда была уже близко, этот встал… – легкая дрожь пробежала по ее телу. – Лицо и одежда в крови, сам жуткий… Увидел меня и бросился… Я сразу вспомнила, что в башне неподалеку ты, побежала. А он погнался…

Она остановилась и указала рукой.

– Это было там!

Я понял ее недосказанную мысль.

– Побудь здесь, я схожу, посмотрю.

Она кивнула, но через пару шагов догнала меня.

– Лучше я с тобой!

Мы вместе свернули с освещенной центральной улицы в узкий переулок, и метров через двадцать я увидел на земле что-то темное. Рита ойкнула и спряталась мне за спину. Уже понимая, что увижу, я пошел вперед, и в свете одинокого фонаря рассмотрел лежавшую навзничь женщину. Лицо ее, грудь и вся одежда впереди были залиты кровью. Кровь темной лужей растеклась вокруг страшной рваной раны на шее. Мне не раз уже приходилось видеть смерть, но при виде этой на мгновение стало дурно.

Пересилив себя, я склонился и взял руку женщины. Рука была холодной, пульс не прощупывался. Я аккуратно положил руку на землю, распрямился. Рита смотрела на меня сухими глазами.

– Ну, что?

Я покачал головой.

Она закатила глаза и пошатнулась. Одним прыжком преодолев разделявшее нас расстояние, я подхватил ее на руки. Она слабо обхватила меня за шею и прижалась щекой к плечу.

Она оказалась совсем легкой – пушинка. Я вынес ее из переулка на освещенную дорогу и пошел дальше. Она не делала попытки освободиться, а я не собирался ее отпускать. Она тихо дышала мне в щеку, я чувствовал, что она в сознании и может идти сама, но продолжала обнимать меня за шею, и, несмотря на все, что произошло этой ночью, я ощущал себя почти счастливым. Лишь бы не кончался никогда этот путь до гостиницы, лишь бы она продолжала так доверчиво прижиматься ко мне, а я был тем единственным человеком на земле, который может защитить ее от всех ужасов и бед…

Однако дорога к гостинице оказалась короткой, и перед крыльцом она соскользнула на землю. Мы вместе вошли в дверь (к моему удивлению, та оказалась незапертой, несмотря на позднее время). Дежурная сонно подняла голову над барьером, но ничего не успела сказать – мы мгновенно прошмыгнули мимо.

На лестнице Риту опять качнуло, и я поддержал ее за талию. Так, в обнимку, мы поднялись ко мне в номер. Она не стала спрашивать, почему мы зашли сюда, а я не стал объяснять. Ее номер был двумя этажами выше, и там не было того, что имелось здесь.

Усадив Риту за стол, я открыл холодильник. Мгновение раздумывал, но оставил шампанское в покое – сейчас оно было не к месту, и сила воздействия у него была не та. Хорошо, что я подготовился днем, хотя совершенно для другого. Я поставил перед Ритой тарелку с бутербродами, стакан и налил в него водки. Наполовину.

Она выпила ее глотком, и я тут же налил еще.

– А ты? – тихим голосом спросила она.

– Мне нельзя, – строго ответил я, и она согласно кивнула.

Я не стал объяснять, почему мне нельзя, хотя больше всего в эту минуту мне хотелось влить в себя всю бутылку – и прямо из горлышка. Но в нашей стране совершение преступления в состоянии опьянения отягощает вину…

Она выпила и взяла с тарелки бутерброд. Мгновение смотрела на него и положила обратно.

– Не могу!

– Ну и не надо.

Я взял оставленный ею бутерброд и стал медленно жевать. Мне, как и Рите, есть не хотелось, кусок не лез в горло, но в милиции задержанных первые сутки не кормят. Рассчитывать, что меня отпустят после всего случившегося, было наивно. Рита сонно смотрела на меня – водка начала действовать. Вдруг она зевнула, затем еще.

– Ложись!

Я подошел к кровати и снял покрывало.

– А ты?

– Я уже поспал сегодня. И дела есть.

– Ты только не уходи никуда, – попросила она, пытаясь снять кроссовки. Я помог и уложил ее под одеяло прямо в одежде. – А то я боюсь одна.

– Не уйду, – соврал я. – Как я могу тебя бросить?

– Не бросай! – жалобно попросила она сонным голосом.

Я подождал еще немного. Ровное дыхание доносилась с кровати. Я подошел, наклонился. Она спала, уткнувшись носом в подушку и сложив перед собой руки. Я поцеловал ее в щеку и погладил по голове – она даже не пошевелилась.

Я вышел из номера и закрыл за собой дверь. Ключ положил в карман. Когда Рита проснется, ей непросто будет сразу сообразить, почему она заперта, но выбраться не составит труда – достаточно позвонить администратору. Куда опаснее после всего случившегося было оставлять дверь открытой.

Я спустился в холл и быстро прошел мимо дежурной. Спрашивать ее, где здесь милиция, не стал. Вчера, гуляя с Ритой, я обратил внимание на эту вывеску. Это было неподалеку…

Глава 5

5.

– Фамилия, имя, отчество?.. Год рождения? Полная дата…

Он заполнял бланк допроса, не поднимая головы. Наверное, стеснялся заметного лилового синяка, украшавшего левую скулу. Вчера я приложил ему хорошо…

– Расскажите, пожалуйста, подробно о том, чему были свидетелем этой ночью…

Слово «свидетель» он выделил интонацией. Ловушка для дураков. Сейчас я, предупрежденный об ответственности за ложные показания, выложу все, и из свидетеля стану обвиняемым. Знаем, читали…

У меня было время подумать о допросе. Сонный дежурный районной милиции, которого я прошедшей ночью вырвал из объятий сладкой дремы, долго смотрел на меня с подозрением и даже попросил дыхнуть. Убедившись в отрицательном результате, со вздохом взял фуражку и попросил отвести. Поднимать группу с машиной он даже и не подумал.

Я отвел его в переулок, и, увидев тело, он сначала ошарашенно уставился на него, а потом пулей сорвался с места, бросив меня у трупа. Я едва успел выкурить сигариллу, коробку которых предусмотрительно захватил из номера, как появилась машина, затем еще одна, затем еще… Меня в завязавшейся суматохе оттеснили к забору, и только спустя час немолодой, круглолицый подполковник с двойным подбородком (как я понял – местный милицейский начальник) велел отвести меня в райотдел. Там я просидел на диванчике для посетителей до позднего утра – никто и не подумал поместить убийцу за решетку. Даже покурить на крыльцо я выходил свободно. И только часов в десять милиционер из новой дежурной смены отвел меня в прокуратуру…

Краповый берет закончил писать и поднял на меня глаза. Лиловый синяк у него расползся на полщеки. Угораздило меня…

– Итак, вы утверждаете, что потерпевшую, вероятно, загрыз какой-то странный старик, которого вы потом убили ударом швабры?

– Так точно.

– А милиция никакого старика не обнаружила. Хотя обыскала всю башню.

С минуту он наслаждался моей растерянностью. И добавил:

– В комнате, где вы спали, нашли на полу несколько небольших пятен, похожих на кровь. Сейчас с образцами работают эксперты. Но если выяснится, что это не кровь, или она не принадлежит потерпевшей…

– Тогда получится, что женщину загрыз я?

– Не думаю, – сказал он серьезно. – Ударить – да! – он потрогал синяк на щеке (я мысленно вздохнул). – Но грызть… Извините, но вообще очень трудно поверить вашим словам. Чтобы человек человека…

– Что тут невероятного? Какой-то сумасшедший бомж. Или обкуренный. Я его оглушил, он очнулся и куда-то уполз…

– Это у вас в столице, наверное, сумасшедшие бомжи бродят стаями! – раздраженно сказал он. – И курят марихуану или что там еще. Столичным бомжам она по карману… У нас городок маленький, каждый человек на виду. Нет ни одного с такими приметами. Милиция сейчас проверяет все неблагополучные квартиры и прочесывает окрестности, но, думаю, никого не найдет. Не договариваете вы, Аким Сергеевич!

– Что именно?

– По вашим словам выходит, что вы спокойно спали в башне, как вдруг некто стал ломиться в дверь. Вы открываете дверь, и этот… – он помедлил, подбирая слово, и произнес со вздохом: – бомж нападает на вас с целью удушить или загрызть, – он хмыкнул. – После чего вы бьете его ручкой швабры, он падает, вы одеваетесь и идете в милицию. Но идете как-то странно. Забредаете в переулок, который совершенно не по пути, находите труп, после чего отправляетесь в гостиницу, но уже с какой-то женщиной, и только потом появляетесь в милиции. Странно все это.

– Вся ночь была странной. На меня не часто нападают сумасшедшие бомжи. И загрызенные женщины попадаются редко.

Он помолчал – видимо, соглашаясь. И спросил:

– Что за женщина возвратилась вместе с вами в гостиницу?

– Незнакомая. Просто подошли к дверям одновременно.

– Случайно не Маргарита Голуб?

– Мы с ней поссорились вчера. Вы же сами видели.

– Видел, – вздохнул он. – А вот администратор не разглядела спросонок, кто пришел с вами. В номере Голуб ее нет – я стучался, а потом уточнял у администратора: она не появлялась с вечера. Уехала, что ли… Но как, если машина на стоянке?

Я не собирался облегчать ему мыслительный процесс. Он это понял.

– Собаку той ночью вы, случайно, не видели? Или волка?

– Нет, – удивленно ответил я.

– В прошлом году в деревне собака пенсионерку загрызла, – со странной тоской в голосе сказал следователь. – Простое было дело. Сын из города привез питбуля – в квартире мешать ему стал. Покупают монстров… – он еще раз вздохнул. – Как хотите, Аким Сергеевич, но я не верю, что это сделал человек. Не было такого никогда. Ну, укусить по пьяни – это бывает…

– Я не утверждаю категорически, что это сделал тот бомж, – согласился я, – поскольку не присутствовал при событии. Но одежда у него спереди была в крови. А потом увидел убитую…

– Ее звали Татьяна Сергеевна Ломшик, – сообщил он. – Сорок пять лет, работала завучем в школе. Разведена, есть взрослая дочь, которую растила фактически одна. Вы, случайно, не знакомы?

– Нет. В вашем городе я знаю только троих человек. Включая вас.

Следователь кивнул и потрогал синяк. Я опустил глаза.

– Тем не менее, за вас сильно хлопочут. Мне уже дважды звонили.

«Кто?» – хотел спросить я, но вовремя прикусил язык. Вдруг это Маргарита? Я не сказал лишнего. Мы, действительно, вчера фактически поссорились. А что потом помирились…

– Я попрошу вас пока не уезжать из Горки.

– Я под подпиской о невыезде?

– Подписка отбирается у подозреваемого, – назидательно сказал следователь, – а вы – свидетель. Пока. Слишком много неясного в этом деле, – уточнил он и добавил жестко: – Вздумаете уехать, объявлю в розыск. Привезут обратно в наручниках.

– Понял, – кивнул я и потянул ручку из кармана. – Где тут расписаться?..

***

Первой, кого я увидел, выйдя из дверей прокуратуры, была Дуня. Она сидела на перилах крылечка, как птичка на проводе, и при моем появлении спорхнула вниз.

– Наконец-то! – сердито сказала она, глядя на меня снизу вверх. – Что это он так долго?

– Кто? – не понял я.

– Да Виталик, – пояснила она. – Я ему два раза звонила: просила, чтобы не задерживал.

– Так это ты за меня хлопотала? – удивился я. – Никогда бы не подумал.

– А надо бы! – с укором сказала она.

– Ты ведь вчера хотела, чтобы он мне кости переломал? – не удержался я.

– Подумаешь, сказала! – насупилась она. – Тогда, может, и хотела: расфуфырился, в драку полез… Было бы из-за чего!

В этом я с ней был согласен, поэтому промолчал. Она это поняла по-своему.

– Он что, угрожал тебе?

– Да нет, – искренне ответил я. – Наоборот, разговаривал очень вежливо. После всего, что было вчера, я не ожидал.

– Он у нас очень справедливый, – заулыбалась Дуня. – И упорный. Еще в школе решил стать следователем, поступил в университет на заочное обучение, на службу попросился во внутренние войска. Вот увидишь, он обязательно найдет того, кто убил Татьяну Сергеевну.

– Ты ее знала?

– Ее все знали, – сказала она и добавила: – А теперь слушай меня. В гостинице тебе оставаться нельзя.

– Почему?

– Потому, – строго сказала она. – Потихоньку заберешь свои вещи и подъедешь к мосту, – она указала на уже знакомый мне спуск. – Я буду там ждать и покажу дорогу.

Я невольно оглянулся на дверь прокуратуры.

– С Виталиком я договорюсь…

Было в ее голосе нечто такое, из-за чего я больше ни о чем не стал спрашивать…

***

Риту я застал у себя в номере. Она сидела за столом и курила. Выглядела она как после недельной оргии, и я невольно отвел взгляд.

– Где ты был? – тихо спросила она, когда я присел напротив.

– В милиции.

Она кивнула и не стала ни о чем больше спрашивать. Мне это понравилось еще меньше, чем ее внешний вид. Я ждал упреков. За то, что бросил ее одну.

– Голова болит, – пожаловалась Рита. – У меня в номере есть таблетки, но я боюсь идти туда одна. – Проводишь?

Я кивнул и встал.

Мы поднялись на четвертый этаж. У дверей номера я забрал у нее ключ, открыл дверь и заглянул внутрь. Как и следовало ожидать, никого там не было. Я широко распахнул двери номера, Рита вошла и выразительно посмотрела на меня. Я кивнул и вышел.

За дверью я остановился в нерешительности. Что дальше? На спуске у моста меня ждала Дуня, но я не собирался выполнять ее указания. С какой стати? От кого прятаться? Делом об убийстве занимается краповый берет, сумасшедшие бомжи не бродят здесь стаями, а милиция сейчас землю роет, чтобы найти напугавшего Риту старика. Так что пусть она сейчас приводит себя в порядок, мне тоже нужно этим заняться. Я провел ладонью по щеке – суточная щетина сухо скрипнула.

Я уже сделал шаг прочь, когда из-за двери донесся сдавленный крик. В тот же миг я ворвался в номер.

Высокий молодой мужик держал в объятиях отбивающуюся полуодетую Риту, зажимая ей рот. Он обернулся на звук двери, и я с невольным удивлением заметил, что выглядит он странно: длинные волосы, собранные на затылке в хвостик, короткая бородка клинышком. Несмотря на растительность, выглядел он как уголовник – урка уркой.

– Пусти ее, мразь!

Он отшвырнул Риту в сторону и сунул руку в карман. Достал какой-то тонкий предмет. Сухо щелкнула пружина, и в руке бородатого блеснуло лезвие ножа. Длинное, узкое – достанет до сердца, даже вонзившись наполовину.

– Ну что, защитничек? – хрипло засмеялся урка, показывая коричневые кривые зубы. – Поиграем?

Вместо ответа я махнул ногой. Он ловко увернулся и снова засмеялся. Зря. Теперь он следил за моими ногами, выставив вперед подбородок. Идеальная позиция для неожиданного хука слева.

Зубы его щелкнули, и он кулем рухнул на пол. Нож выпал, я торопливо подобрал его и, сложив, сунул в карман. Затем перевернул бесчувственное тело и быстро ощупал. Другого оружия при нем не оказалось.

– Он в ванной прятался, – всхлипнула позади Рита. – Я только дверь туда открыла, а он как выскочит…

С минуту я смотрел то на нее, то на лежавшего без движения урку. Нравы этого городка нравились мне все меньше и меньше.

– Ты можешь быстро собраться?

Она недоуменно посмотрела меня, и я добавил:

– Нам нужно уехать из гостиницы. Не то вот эти, – я кивнул в сторону неподвижного тела, – не оставят нас в покое.

Она кивнула и заметалась по комнате, собирая разбросанные вещи. Я отвернулся. В одной маечке и трусиках она выглядела соблазнительно даже после происшедшего этой ночью. Хорошо, что она не спросила, куда мы едем. Я и сам не знал ответа…

Чтобы не сидеть без дела, я поднял с пола урку и затащил его в ванную. Там он стал приходить в себя, и пришлось дать ему еще раз… Я вытащил кожаный пояс из его брюк и крепко связал ему руки за спиной. Снял с крючка полотенце и завязал урке рот. Затем свалил бесчувственное тело в ванну.

Когда я вернулся в номер, Рита уже заканчивала одеваться. Я помог ей закрыть чемодан, мы вышли в коридор, и я закрыл дверь ключом. У себя в номере я быстро собрал сумку. Теперь следовало подумать, как покинуть гостиницу не замеченными. И я придумал…

Мы спустились на первый этаж и прошли по пустынному в этот час коридору до торцевого окна. Я открыл его, осторожно спустил вниз Риту, затем сбросил вещи и выпрыгнул сам. Погрузив вещи в багажник моей «омеги», я попросил Риту подождать в салоне.

Когда я вошел в гостиницу с парадного входа, дежурная возилась за стойкой – из-за нее был виден только пучок крашеных волос. Развернувшись в холле, я подошел к стойке со стороны лестницы и небрежно положил на нее ключи: свой и Риты. Она подняла голову слишком поздно, чтобы заметить, сколько ключей прибавилось в общей груде.

– Прогуляюсь, – буркнул я в ответ на немой вопрос и заспешил к двери. Я чувствовал, что она смотрит мне вслед. В этой гостинице у наших врагов были пособники: кто-то же открыл урке двери номера Риты. Ни ключа, ни отмычек при нем не оказалось.

Выйдя из гостиницы, я повернул вправо – к центру городка (меня могли видеть через окно администраторской). За углом торопливо свернул и, обогнув квартал, через пять минут был у «омеги».

Рита ждала меня на заднем сиденье, как я велел, – пригнувшись. «Омега» – большая машина (в маленьких я не помещаюсь), спрятаться позади можно. Я завел мотор…

У знакомого горбатого моста я остановился. Дуня недовольно открыла дверь справа:

– Сколько можно ждать?!

Заметив Риту, она недовольно насупилась, но села рядом. Махнула рукой вперед. Пока мы переезжали мост, я в двух словах рассказал ей о происшествии в гостинице.

– Кнур! – сердито прошипела она, когда я описал нападавшего. – Дьяк поганый!

– Какой дьяк?

Вместо ответа она насупилась, и я не стал приставать. Миновав мост, мы проехали по узкой гравийке еще с полкилометра и поднялись на противоположный берег широкой речной поймы. Покатили по улице. По обеим сторонам ее тянулись невысокие деревянные дома.

– Заречье, – пояснила Дуня и гордо добавила: – Сюда они не сунутся.

Я не стал уточнять, кто это «они» и почему не сунутся в эту занюханную пригородную деревню. Молча рулил, подчиняясь Дуниным указаниям. У одного из домов она сделала знак остановиться и выскочила, чтобы открыть ворота. Через окно я заметил ряды зеленых ульев в саду, просторный двор и темные мощные бревна, из которых сложен дом.

Мы заехали во двор, а затем – в высокий сарай, ворота которого Дуня распахнула, закрыв въездные. Я достал из багажника сумку и чемодан. Рита шла за мной.

У порога нас встретил старик. Он был невысокого роста, худ и лыс. Скользнув по мне взглядом, он остановил его на Рите. Затем, шагнув вперед, взял ее за руку и повел в дом. Я потащился следом.

В доме старик усадил Риту перед невысоким столиком с иконами и, чиркнув спичкой, зажег перед ними свечу. Затем он взял со столика кружку и зашептал. Я стоял у порога и не мог разобрать слов. Нечто вроде «Пресвятая Богородица Дева Мария… Спаси, сохрани и огради рабу Божию…». Закончив шептать, старик взял с тарелочки перед иконами уголек, отхлебнул из кружки и, держа уголек перед собой, прыснул на Риту. К моему удивлению, она даже не вздрогнула. Старик проделал это еще дважды, затем куда-то вышел и появился с другой эмалированной кружкой. Протянул ее мне.

– Выпей! – услышал я позади голос Дуни.

«Что это?» – хотел спросить я, но вместо этого послушно взял кружку и выпил до дна. Это был какой-то отвар: горький и ароматный. Тепло растеклось у меня внутри, я почувствовал, как наливаются тяжестью руки и ноги, а веки норовят сами собой закрыться.

– Пойдем!

Дуня за руку вывела меня во двор и отвела в стоявшую посреди сада рубленую баню. Там она сняла с гвоздя на стене длинный тулуп и расстелила на широком полке.

– Ложись!

Я послушно прилег на мягкую овечью шкуру. Сквозь единственное крохотное окошко бани внутрь вливался тусклый свет пасмурного дня. Дуня стащила с меня туфли и пошла к двери. Спросонок я услышал, как лязгают запоры, и хотел возмутиться: не надо меня запирать! Но сил на это уже не оставалось. Вдруг я услышал, как по деревянному полу прошлепали босые ноги, кто-то маленький и легкий прилег рядом и прикрыл меня широкой полой тулупа.

– Спи, Акимушка, спи… Настрадался, бедный…

Маленькая твердая ладошка ласково погладила меня по щеке. Слезинка выкатилась из-под моего закрытого века и пробежала по щеке. И это было последнее, что я ощутил наяву…

Глава 6

6.

– Падъязжаем, паночку!

Молодой мужик в телеге нагло смотрел на меня и скалил зубы. Степан, сын местного дьячка. Когда староста выводил меня из дома, он стоял у телеги, так же скалясь. И дорогой постоянно ухмылялся. Чему ты рад, образина? Дать бы сейчас ногой по роже, чтоб покатился прямо на дорогу – лаптями кверху! Нельзя… Их двое. Не посмотрят, что в телеге господин студент Императорского Санкт-Петербургского университета (историко-филологический факультет, славяно-русское отделение) с официальным предписанием местным властям оказывать всяческое содействие. Возьмут палки и намнут бока прямо тут, посреди дороги.

Я повернулся. Могучая спина возницы маячила впереди, закрывая дорогу. С этим вообще лучше не связываться. Я видел, как на Духов день, подвыпив, он на спор носил на спине лошадь. Медведь. Заломает – и все. Соскочить – и в лес? Догонят. Да и поздно. Раньше надо было…

Лес вдоль дороги кончился, мимо потянулись заросшие жесткой отавой пойменные луга. Скоро переедем мост – и станция. Кончилась этнографическая экспедиция…

– По вашему делу лучше в Прилеповку, – сказал мне месяц назад исправник, когда я предъявил ему предписание, – там у нас глушь и тьма египетская. (Исправнику перед столичным гостем хотелось выглядеть образованным человеком). Только зачем вам это: колдуны, суеверия? Неужели в столице этим интересуются? Странно… Двадцатый век на пороге!

Мне пришлось терпеливо объяснять ему, что такое этнография. А после долго отбиваться от любезного предложения лично отвезти в Прилеповку. Кто из крестьян будет откровенничать с человеком, которого привез исправник?

– Я все-таки дам вам записку старосте, – заключил наш разговор исправник. – Он-то хитрая бестия, – это слово он произнес с особым удовольствием, демонстрируя ученость, – но меня боится. Пусть только попробует не помочь!

Староста Прилеповки, куда я добрался к вечеру на обывательских лошадях, действительно оказался хитроватым, тертым мужичком и долго изображал из себя темного и непонимающего.

– Вы, паночку, часом не сицилист? – спросил он, наконец, когда я уже начал терять терпение. – Сицилистам тут не можна. Исправник велел вязать и везти в волость.

Вместо ответа я сунул ему записку исправника и официальное предписание. Он долго читал по складам, затем облегченно вздохнул:

– Так бы и казали адразу, что по казенной справе. А то обычаи… Обычаев (он делал ударение на «ча») у нас тут воз и маленькая тележка. Бяды бы не было…

Он хотел поселить меня у попа, но я твердо настоял на крестьянской избе. Повздыхав, он отвел меня к вдове по фамилии Воробей. Муж ее погиб на отхожих промыслах, но, видимо, деньгами обеспечить успел: жила вдова не бедно. Дом ее, большой пятистенок с холодным прирубом, где я и поселился, стоял на высоком берегу реки. Вдова, кругленькая хлопотливая старушка лет пятидесяти, выдав дочек на сторону, жила одна и с удовольствием приютила студента. Мы быстро сдружились. Другие обитатели Прилеповки первые дни смотрели на меня косо, но после того как в воскресенье мы с хозяйкой сходили к обедне (в церкви я истово крестился и бил поклоны, не забыв перед этим облобызать почитаемые в деревне изображения святых) все успокоились. Ходит себе человек, разговаривает с дедами, про старое расспрашивает – ну и Бог с ним. Мало ли из волости скудных умом приезжают…

За неделю я наслушался сказок. Про то, как колдуны, если не оказать им должного почтения, превращают свадьбы в волчьи стаи или «портят» молодых. Про то, как проходящий солдат победил самого черта, который гнался за ним до другой деревни и сумел даже съесть на ходу под солдатом лошадь. Про свинью-оборотня, которая высасывала молоко у коровы и оказалась на поверку балующейся ведьмовством тещей… Таких побасенок в этнографических отчетах, как сказал староста, воз с тележкой. Не за тем ехали...

К Прохору Пискижеву я наведался на второй неделе в Прилеповке. Меня встретил высокий старик с седой бородой и лохматой копной таких же седых волос на голове. Глаза – карие, блестящие, под густыми нависшими бровями. Взгляд у него был острый и пронизывающий. Без долгих разговоров я выставил на стол штоф водки и положил завернутый в тряпицу шмат сала.

– Занедужил? – поинтересовался он, жадно поглядывая на штоф.

– Голова… – соврал я, скорчив жалобную мину.

– Это мы можем, – важно сказал он, указывая на лавку. – Садитесь, господин, – он говорил не по-местному, – это мы мигом…

Он сходил в сени и вернулся с яйцом и кружкой воды в руках. Кружку поставил на стол, а яйцом стал медленно водить вокруг моей головы, тихо пришептывая. Как ни старался я прислушиваться, но уловил только: «Уходи, злая болесть, от раба божия Александра, не ломай его буйной головы, ярого тела, белой кости…» Пошептав, он разбил яйцо о край кружки и вылил его в воду. Приглядевшись, сказал:

– Ну вот, теперь будешь здоров. Была на тебе черная немочь – лихой человек наслал, теперь ему самому худо будет. Не знал он, что к самому Пискижу придешь…

Я поблагодарил и взялся за штоф. Он сходил за стаканами. Скоро старик захмелел и долго хвастался своей силой. Рассказы о его подвигах были перелицовкой описаний евангельских чудес и уже слышанных мной побасенок. Я зря терял время. Но когда я встал с лавки, он схватил меня за руку:

– Помру я скоро, – жалобно сказал, пьяно всхлипнув, – а силу передать некому. Дети не хотят, другие сродственники – тоже. В Прилеповке тоже крутят – тут я чужой. Прими ты, добрый человек! А?

Смотреть на него было противно, и, чтобы отвязаться, я пообещал подумать. На прощание он дал мне мешочек с льняным семенем.

– Пойдешь от меня – бросай через плечо! – велел строго. – А то ребятки мои рассердились, что я тебя невредимым выпускаю, работы им не дал, набросятся по дороге и разорвут на части. Я им велю семя собирать, вот им и не до тебя станет. Как силу мою возьмешь, тебе служить будут. Вон они, по столу скачут! Кыш! Кыш! – заворчал он, смахивая нечто невидимое со стола и полы своего полукафтана. – Привязались. Будет, ужо вам! Кыш!..

Мне стало не по себе. Старик явно страдал белой горячкой: было ясно, что своих «ребяток» он видит наяву. Дома я первым делом перелистал записи. Способов передачи и получения колдовской силы было несколько. От предварительного ношения в сапоге под правой пяткой нательного креста, пролезания через чрево огромной жабы с последующим поеданием ее рвоты (меня передернуло) до таинственного обряда наедине с умирающим колдуном, о подробностях которого сведений ни у кого не было. И это меня заинтересовало.

– Не ходив бы ты больш к Пискижеву, – сказала мне вечером вдова, которой, конечно, доложили о моем визите деревенские кумушки. – Паганы ён человек, еретник.

– Он же людей лечит, – попытался возразить я.

– Каго леча, а каго – и в сыру зямлю! – возразила вдова. – Мужики б яго давно жывым закапали, но страшно, что всю дяревню пракляне, чаравник паганы.

Неохотно уступив моим просьбам, вдова рассказала мне о Пискижеве. Он появился в Прилеповке несколько лет назад и первое время жил один в пустой хибаре. Первыми прознали об его колдовстве бабы и девки, которые потихоньку стали бегать к нему: кто полечиться, кто приворожить хлопца. Скоро Пискижев перебрался жить к молодухе. Та была замужем, но Пискижев сделал так, что ее муж потерял способность к половому общению, однако остался жить в избе с женой и ее сожителем, покорно работая на образовавшуюся пару. После этого все в Прилеповке стали бояться колдуна. Его приглашали почетным гостем на свадьбы – дабы не «испортил» молодых и гостей, перед ним заискивали на праздниках и без возражений угощали его водкой – пил Пискижев много и охотно. Как рассказала вдова, в последнюю неделю молодуха со своим законным мужем сбежали от Пискижева: тот совсем распоясался, пил каждый день и требовал от молодухи, когда станет умирать, принять от него колдовскую силу.

– Табе не гаварыв пра свою силу? – строго спросила вдова, закончив свой рассказ. – Каб ты взяв?

Я отрицательно покачал головой.

– Гляди! – погрозила мне пальцем вдова.

После того, как мы вместе сходили к обедне, вдова стала относиться ко мне, как к своему, и это мешало. Что я мог ей возразить? Что она могла знать о жизни своекоштного студента университета, которого отец-генерал лишил всяческого вспомоществования за отказ идти в военную службу по примеру старшего брата? Для Прилеповки три рубля – огромные деньги, а мне столько платят за час уроков. Но для Петербурга три рубля – крохи. В столице много богатых купцов, которым лестно, что их отпрысков учит студент дворянских кровей, из знаменитого рода. Урочных денег мне хватает на жизнь, но заплатить за курс…

В журнале за статью мне пообещали двести рублей.

– Можем заплатить и четыреста, – сказал мне редактор, выдавая аванс в дорогу. – Если привезете нечто такое, о чем никто никогда не писал. Обычные побасенки про леших и домовых нам не нужны. Вот их сколько! – махнул он рукой в сторону этажерки, заваленной кипами бумаг. – Вы мне колдуна подавайте, настоящего, чтобы волосы у читателя дыбом стояли!

Четырехсот рублей мне хватит, чтобы заплатить за год учебы и справить новую шинель с теплой фуражкой – зимы в Петербурге холодные. Никто из пишущих в журналы никогда не видел собственными глазами, как колдун передает свою силу, никто не получал ее лично. За такое и пятьсот рублей попросить можно!

…Я опоздал. Назавтра Пискижев слег, вокруг его избы стояли мужики, которые не пустили меня к колдуну. Со слов вдовы я знал, что умирал он долго и тяжко.

– Стреху разабрали, – рассказывала она, не обращая внимания на мою досаду, – матицу подымали, веник пад падушку лажыли. А ён все крычав. Черти яго душили – за то, што никаму их не передав, аж пачарнев. Тольки на третий день супакоився…

Меня не пустили и на похороны Пискижева. К обеду в дом вдовы пришли двое мужиков и тихо сели на лавку у двери.

– Не треба вам гэта бачить, паночку, – сказал один из них, преградив мне путь. – Не панская гэта справа…

Я чуть не заплакал тогда от обиды. Но смирился – выхода не было.

Через несколько дней после похорон по деревне поползли дурные слухи. На улице шептались, что нечистого покойника не принимает земля: многие видели его ночами. С наступлением темноты в Прилеповке наглухо запирали дома и сараи, некоторые жгли свечи всю ночь. Как-то мне удалось подслушать разговор обозленных мужиков.

– Неправильна пахаранили! – возмущался один. – Не паслухали дзядов.

– Усе зрабили, як нада! – не согласился другой. – Из хаты вынасили галавой вперед, а не нагами, за дяревней гроб пакрутили некальки раз, каб дарагу назад не знайшов. И перед кладищем крутили…

– Треба было галаву отрубить, и – меж ног! Як з усими чаравниками робять, – настаивал первый. – А у магиле калом асинавым скрозь серца, каб не устав. А тяперь што? Магилу нехта раскапав, и – никаго там нету!

– Стараста казав, скора бабы будуть дяревню апахивать. Удава Сяменовна – за главную, девок ёй падабрали. З ими многа народу пойдзе…

Домой в тот вечер я прибежал взволнованный. С самим Пискижевым не повезло, будет другое. Никто из пишущей братии никогда не видел древний обряд опахивания деревни от нечистой силы. Свои четыреста рублей я получу!

Ночью я спал плохо, в думах решая, где и как я буду смотреть за церемонией. Но утром в дом к вдове пришел староста с двумя мужиками…

***

Меня доставили к самой станции. Я купил билет и вынес его конвоирам. Но на них это не подействовало.

– Мы пачакаем, паночку, – заявил мне Степан и снова нагло ухмыльнулся.

Они дождались прибытия поезда и проследили, чтобы я сел в вагон. Только после того, как мимо вагонного окна поплыли деревянные дома, они сели в телегу, и возница-медведь замахал кнутом…

Я вышел на следующей станции. Здесь ожидали седоков несколько извозчиков, но ни один не согласился отвести меня к Прилеповке.

– Неладно там, барин! – в один голос отвечали они на мои увещевания. – Туда ехать – православной душе пропадать.

Наконец, за пять рублей один согласился отвезти меня обратно к станции, куда меня ранее доставили прилеповские конвоиры. По пути я попросил извозчика остановиться у лавки и купил там фунт хлеба, кольцо колбасы и бутылку вина, которую попросил открыть – штопора у меня с собой не было.

– Хорошее вино, церковное! – нахваливал приказчик, орудуя штопором. – Сам архиерей освящал.

Освящение архиерея обошлось мне в лишний рубль, но спорить я не стал – некогда было. Начинало темнеть, когда мы добрались до печально знакомой мне станции. Извозчик, высадив меня, заспешил обратно, погоняя лошадь ударами вожжей. А я, перекинув через плечо свою дорожную сумку, отправился к Прилеповке.

Когда я вступил в лес, совсем стемнело, и пыльная дорога была едва различима под сапогами. Но тут из-за облаков выскользнула луна, идти стало веселей. Луна была полная, ее огромный, бледный диск в полнеба висел над остроконечными верхушками елей. Тени от деревьев падали на дорогу, образуя неравномерное чередование темных и светлых участков: я то ступал в темноту, то выходил из нее. Было тихо: ни голоса ночных птиц, ни пение кузнечиков, ни даже шелест ветерка не нарушали ночной покой. Только мягкие звуки моих шагов одиноко звучали в этом мертвящем безмолвии.

Мне стало не по себе. Я присел на обочине, достал из сумки хлеб с колбасой и торопливо поужинал, запивая скудное кушанье из горлышка бутылки. Вино оказалось сладким, дамским, пить его было противно, но выбирать не приходилось. Стряхнув крошки на дорогу, я сунул наполовину опорожненную бутылку в сумку и двинулся дальше.

Идти стало веселей, и насвистывая мотив из увертюры популярной в прошедшем сезоне оперы, я быстро преодолел расстояние до Прилеповки. С лесной опушки я не сразу разглядел ее: ни в одном из окон не горел свет, и избы издалека казались темными пятнами на залитом лунным светом лугу.

Не доходя до огромного деревянного креста, по местному обычаю установленного у въезда в деревню, я притаился в кустах. Ждать пришлось недолго. Вскоре издали послушалось протяжное, заунывное пение. «Пресвятая моя владычица Богородица, – выводили где-то за избами тонкие женские голоса, – спаси, сохрани и помилуй нас, грешных…»

Я почувствовал, как легкий озноб от ночной сырости пробежал по моему телу, и достал из сумки бутылку. Я успел отхлебнуть пару глотков, когда из-за большого, крытого соломой омшаника показалась процессия.

Три женщины в одних белых рубахах до земли и с распущенными волосами тащили за оглобли соху, четвертая держала ее за ручки. Следом за ними темной тучей валила толпа с какими-то палками в руках. Когда процессия подошла ближе, я разглядел рогачи, кочерги, мотыги и метлы. Распевая молитвы и сгибаясь от усилия, женщины тащили соху, оставляя за собой на лугу тонкий темный след. Скоро я узнал в главной из впряженных в соху вдову Семеновну, о которой слышал накануне, по обеим сторонам ее шли молоденькие девушки. Пахала на подругах тоже девушка, совсем юная, подросток.

Подойдя к перекрестку у въезда в деревню, процессия грянула: «Святый Боже, Святый Крепкий, Святый Бессмертный, помилуй нас!» Трижды пропев Трисвятое, толпа зачастила: «Слава Отцу и Сыну и Святому Духу, и ныне, и присно и во веки веков!» В следующий момент шедшие за женщинами с криками: «Бей его! Секи его! Руби его» набросились на дорогу у перекрестка, остервенело молотя землю своими рогачами и мотыгами. Я ощутил, как волосы на моей голове приподымаются…

Внезапно все прекратилось, и те из процессии, кто были с метлами, стали торопливо заметать следы буйства своих товарищей. Семеновна снова взялась за оглобли, и процессия двинулась дальше. Они прошли совсем близко от моего укрытия; из-за кустов я отчетливо видел их лица: отрешенные, закаменевшие, с вытаращенными глазами. Внезапно мне пришло в голову, что если кто-то из них сейчас заметит меня, то все набросятся на чужака и с такими же криками, как только что на дороге, будут бить и сечь, пока от любопытного не останется одно кровавое месиво…

Я невольно пригнулся и только слышал, как процессия стала медленно удаляться. Тонкие голоса, возносившие славу Богородице, постепенно затихали вдали, и я выпрямился в полный рост.

Тихий шорох внезапно раздался за моей спиной. Я торопливо оглянулся. Передо мной стоял некто в домотканом полукафтане, таких же шароварах и высоких сапогах. Лицо незнакомца скрывала тень от шапки, надвинутой по самые глаза. Свет луны падал на него сбоку, отбрасывая странную раздвоенную тень – будто лун на небе было две.

– Кто ты? Что тебе надобно? – торопливо спросил я, чувствуя, как холодеет внутри.

Вместо ответа он вдруг тихо зарычал и ступил ближе. Лунный свет смыл тень с его лица, четко вырисовав на нем каждую черточку.

– Пискижев! – в ужасе завопил я, отступая назад. Ветки куста уперлись мне в спину. Покойный колдун прыжками бросился ко мне, и я отчаянно отмахнулся тем, что держал в руках – бутылкой. Струя красного вина вылетела из горлышка и окатила его, будто кровью. Он зашипел и отпрянул…

Глава 7

7.

– А-а-а!..

Я вскочил и больно ударился головой о верхний полок. Сел обратно на мягкую шкуру, испуганно осмотрелся. Тусклый свет вливался через маленькое окошко бани, в мягких сумерках были видны скамья у стены и печь-каменка в углу. Я был один. И кричал только что тоже я.

Осторожно, чтобы не удариться снова, я встал. Нашел на полу свои туфли, обулся и вышел наружу. Солнца по-прежнему не было видно из-за туч, но день явно клонился к закату. Бросил взгляд на часы – скоро стемнеет. Я проспал часов шесть.

Ополоснул лицо под рукомойником во дворе, прогоняя остатки дремы и только что виденного кошмара. Это ж надо: конец девятнадцатого века, студент Императорского университета, колдун Пискижев… Приехал я в командировку. Скоро черти перед глазами будут прыгать…

Рядом с умывальником на крючке висело суровое льняное полотенце, старенькое, но чистое. Я утерся и пошел в дом.

Посреди горницы стоял накрытый стол, и все общество восседало за ним, ужиная. Увидев меня, Дуня вскочила и заулыбалась.

– Проснулся! А я уже хотела идти будить…

Она придвинула стул и поставила на стол передо мной тарелку с жидким прозрачным медом.

– Ешь!

Посреди стола на большом блюде возвышалась стопка блинов. Я взял верхний (он оказался горячим, еле в руках удержать), свернул в трубочку, обмакнул в мед, откусил. Мед был сладкий, но не приторный, и непривычно ароматный, блин – мягкий и сочный. Девичья рука сбоку поставила рядом кружку с молоком. Я отхлебнул. Молоко отдавало сладковатой свежестью – домашнее, только что от коровы. Все вместе – блин, мед и молоко – было необычайно вкусным. Я мгновенно расправился с первым блином, потянулся за следующим.

– Нравится?

Я поднял взгляд. Маргарита смотрела на меня, улыбаясь. Лицо ее раскраснелось, глаза блестели. Сейчас она поразительно походила на ту Риту, с которой я танцевал вчера вечером.

– Вкусно! Я с прошлой ночи ничего не ел.

– То-то Дуня переживала, – засмеялась Рита. – Как же он там, в бане, голодный? Бедненький…

– Да ну тебя! – обиженно сказала Дуня, присаживаясь обок с ней. – Пусть человек поест!

Сейчас, когда Рита и Дуня сидели рядом, я вдруг увидел, что они похожи. Не то чтобы как сестры. Но обе худенькие, почти одинакового роста, с одинаковым разрезом глаз и овалом лица. Только от Риты исходило обаяние зрелой женщины, красота ее созрела и расцвела. Дуня рядом с ней казалась нераспустившимся бутоном. Я вдруг подумал, что через несколько лет ее смешные веснушки побледнеют, лицо округлится, а синие глаза на загорелом лице, осознав свою силу, будут сиять так же, как и у Риты. И тогда – смерть всем местным кавалерам!

Сообразив, наконец, что слишком долго рассматриваю обеих девушек, отчего они стали переглядываться и хихикать, я торопливо схватил очередной блин и обмакнул его в мед…

Дуня еще дважды наливала мне меду из литровой банки, пока я не почувствовал, что желудок больше не выдержит – треснет. И с сожалением отодвинул тарелку.

– Чудный мед!

– Свежий, – довольно сказала Дуня. – Вчера только выгнали. Сама медогонку крутила! – похвасталась она и покраснела.

– Пока ты спал, мы о многом говорили, – прервала наступившую паузу Рита. – Я рассказала им все.

– Что именно?

– О том, что случилось с Татьяной Сергеевной, мной и тобой в башне, – вздохнула Рита. И я отчетливо увидел, что она преодолела себя после вчерашнего происшествия и стала прежней. – Они до сих пор не верят, что нам удалось уцелеть. Особенно – Георгий Андреевич.

Рита посмотрела в сторону, и я только сейчас заметил старика. Он сидел сбоку и внимательно смотрел на меня. Взгляд у него был пронзительный, но не тяжелый. Добрый взгляд.

– Первенец? – спросил он вдруг.

Видно, на моем лице отразилась недоумение, поэтому Дуня поспешила:

– Дедушка спрашивает: ты – первый ребенок своих родителей?

– Первый и последний. Единственный.

Старик удовлетворенно кивнул, встал и вышел. Я проводил его удивленным взглядом.

– Существует поверье, что темные силы ничего не могут сделать первому ребенку в семье, – пояснила Дуня.

Я вдруг вспомнил, как сумасшедший бомж бился в невидимую стену между нами. Может, они и правы. Но потом все-таки бомж меня достал…

– Ты тоже веришь этому? – спросил я Дуню. – Что именно первородство помогло?

– Не только оно, – тихо ответила она и опустила глаза.

– Я тоже первая у родителей и единственная у отца, так что бояться нам не приходится, – сказала Рита и предложила: – Давай, Дуня, покажем Акиму дом. Чтобы он ночью не перепутал комнаты и не забрался в чужую постель, – лукаво улыбнулась она, и я почувствовал, что краснею…

Дом Георгия Андреевича, к моему удивлению, оказался большим и просторным. Зато мебель всюду была старой, чуть ли не полувековой давности, а на полу лежали домотканые половики. Во всех комнатах на стенах висели иконы, на шестке у печи – целые снопы сухих трав. От них пахло приятно и дурманяще. Я невольно вспомнил горький и ароматный отвар, которым меня напоили днем.

– Дедушка наш не только пасечник, но и знахарь, – гордо сказала Дуня. – К нему даже из других районов приезжают лечиться.

Нигде в доме я не заметил телевизора, тем большим было мое удивление, когда в комнате Дуни увидел компьютер.

– У меня даже Интернет есть! – похвасталась она. – Я ведь заочно учусь, без него нельзя.

Комната Дуни была типичной девичьей светелкой: веселенькое покрывало на узкой железной койке, кружевная накидка на подушке (вторая такая же закрывала экран монитора), беленькие занавески на окнах. Не хватало только куклы на кровати.

Мы вышли во двор, и Рита достала из сумочки сигареты. Мои сигариллы кончились еще утром, и я, вздохнув, решил терпеть. Норма – два перекура в сутки, ночью и утром – была превышена многократно.

– Что теперь? – спросил я, когда все уселись на лавочке.

– Докурю и схожу за машиной, – сказала Рита. – Составишь компанию?

– Нет.

Она удивленно посмотрела на меня.

– За машиной пойду я один. Не знаю, что происходит в этой Горке, но охота идет на тебя. Тот псих ночью гнался за тобой, в гостиничном номере караулили тоже тебя. Мне одному будет спокойнее.

Подумав минуту, она кивнула и достала из сумки ключи.

– Я тоже пойду!

Дуня встала у скамьи, как солдатик.

– Никто не знает, что вы здесь, – торопливо пояснила она, – а если ты приедешь прежней дорогой, то все увидят: у Риты машина красная, заметная. Тут есть еще одна дорога, старая, там почти никто не ездит. Я покажу.

Я пожал плечами – почему бы и нет.

– А я, если Дуня не возражает, поработаю немного за компьютером, – встала со скамьи Рита. – Хорошо?

Дуня согласно кивнула…

***

За калиткой Дуня по-хозяйски взяла меня под руку. Я покосился.

– Так нужно, – торопливо пояснила она. – Это же Заречье, бандитское село. Здесь еще при царе бывших каторжников селили, и сейчас каждый второй – с судимостью. Городские парни даже боятся девушек сюда провожать – до моста доведут, и все. Тебя со мной не тронут – здесь все деда боятся.

– Почему?

– Считают его колдуном. Скажешь только: я у деда Трипуза живу, сразу отстанут.

– Трипуза?

– Фамилия у него такая – Трипузов.

– И у тебя?

– У меня – другая, дед – отец матери.

– Я заметил, что он не слишком разговорчивый.

– Это он после смерти родителей… – она примолкла, а потом сказала тихо: – Он до сих пор себя считает виноватым, что не отговорил их тогда от поездки. Была осень, в низинах – туман, на шоссе столкнулись семнадцать машин… Десять лет прошло, – вздохнула она. – Ты не думай, он очень хороший, добрый. Всю войну прошел, у него медалей и орденов – полная коробка. Он с людьми не очень, а с пчелами разговаривает, – она улыбнулась. – Очень любит их. У нас тридцать два улья, луг рядом, меда много. Хорошего. За ним к нам даже из других районов приезжают, – похвасталась она, и я незаметно улыбнулся: «из других районов», как видно, было у нее высшим мерилом успеха. – Мы за счет меда и живем.

«Это уж точно, – подумал я, бросив на нее внимательный взгляд. Одета Дуня была, как тогда, в башне: простенькая футболка, ситцевая юбочка и матерчатые туфельки на босую ногу. – Пенсию по потере родителей у нас перестают выплачивать после восемнадцати лет, с работой в Горке, как в любом маленьком городке, проблема, а пенсия у деда небольшая. Даже с учетом его ветеранства»…

Предостережения Дуни по поводу бандитских наклонностей обитателей Заречья оказались напрасными: нам почти никто не встретился на пути, я вообще не заметил ни одной подозрительной рожи. Поэтому за околицей я аккуратно снял ее руку со своей, и она послушно пошла рядом. Мы миновали мост, поднялись по склону в город. Уже совсем стемнело, на улице горели фонари, и редкие прохожие спешили по домам. Возле гостиницы было пустынно, но я все-таки решил поостеречься и подойти к стоянке со стороны сквера…

Повинуясь сигналу с брелока, замки на дверях «бээмвэ» мягко стукнули. Водительское сиденье у Риты было отрегулировано по ее росту, и мне пришлось зажечь в салоне свет, чтобы переместить его назад. Дуня терпеливо ждала снаружи и устроилась рядом только после того, как я сел за руль.

– Красивая у Риты машина, – сказала, оглядывая салон. В ответ я только вздохнул: «бээмвэ» историку Акиму была не по карману. Моей «омеге», купленной в период расцвета фирмы «Ноздрин-Галицкий и К», шел двенадцатый год; судя по всему, и умереть ей предстояло в моих руках.

Я осторожно тронулся с места и, уже покидая площадь за гостиницей, заметил позади движущуюся тень. Это могло быть совпадением, но предосторожности ради я решил объехать квартал. Тень, отстав метров на сто, следовала неотступно.

– Черт! – не сдержался я. Дуня удивленно посмотрела на меня, и я вместо ответа указал назад. Она повернулась и с минуту напряженно вглядывалась в заднее стекло.

– За нами следят? – спросила, наконец, испуганным голосом.

– Еще как! – бросил я и врубил передачу. Педаль газа вжал до самого пола. Посмотрим теперь!

Мощный мотор взревел и, рванув машину, вдавил нас в спинки. Мы со свистом пронеслись по пустынной улице городка. И, скрипнув тормозами, намертво встали перед закрытым шлагбаумом железнодорожного переезда на окраине. Черт! Это ж надо было так подгадать…

Тень не замедлила появиться. В этот раз она не стала держаться в отдалении, а плавно, словно издеваясь, подкатила и встала рядом. «Вольво», старая модель. Но это ничего еще не значит. Пространство под капотом у этих колымаг огромное, на некоторые модификации ставили мощные движки…

В салоне «вольво» вспыхнул свет, и я увидел внутри знакомую рожу. Кнур! Чтоб тебе!…

Он побоялся выходить из машины. (И правильно: я бы сразу врубил заднюю передачу – ловил бы он меня тогда!) Перегнулся вправо (рост позволял) и опустил стекло на пассажирской двери.

– Привет, защитничек! Уезжаешь?

– Не нравится мне у вас, – неопределенно отозвался я.

Он ухмыльнулся. Я заметил у него на лбу приличную шишку. Когда это я успел? В номере Риты, когда он сунулся рогами в пол?..

– Разговор есть, – продолжил он.

– Говори.

– Не к тебе, к бабе твоей.

– Какой бабе?

– Не гони пургу, – скривился он. – Я видел, как вы вместе садились в машину. Журналистка твоя.

Ты видел, но не разглядел. Пусть так. Им, действительно, нужна Рита.

– Что тебе от нее нужно?

Он помолчал, решая, сказать мне или нет. Перед машинами, просигналив, простучал маневровый тепловоз. Из-за этого паровоза закрыли шлагбаум. Скоро подымут. И тогда… Я положил руки на руль. Он понял.

– Скажи ей, пусть отдаст бумаги. И ключи. И может ехать.

– Какие бумаги?

– Она знает.

– А если не отдаст?

Он нахмурился и зашарил перед собой рукой. Поднял ее. В окошко на меня смотрели два черных зрачка обреза охотничьего ружья. Черт! Так… Здесь стрелять он не будет. Город, переезд, дежурная в будке… Но что стоит отъехать на километр?

Я повернулся к Дуне. Кнур не мог видеть ее за мной, но если подойти спереди… Решение созрело мгновенно.

– Подай мне карту из бардачка, – шепотом сказал я.

Она сообразила сразу. Мгновенно открыла крышку ящичка, достала.

– Теперь пригнись, чтоб не увидел.

Она послушно юркнула под панель. Я повернулся к Кнуру и махнул левой рукой с зажатой в ней картой. У меня в салоне было темно, он не мог толком рассмотреть.

– Забирай!

Мгновение он колебался. Но полосатый брус шлагбаума уже пополз вверх, и он, сунув обрез под полу пиджака, выскочил наружу. Подбежал к «бээмвэ», склонился к моему окошку…

Стекло на двери я заранее опустил до упора, поэтому врезать по любезно подставленному подбородку смог бы и ребенок. Он отшатнулся к «вольво» и, словно стремянка, складываясь по частям, повалился набок у колес. В ту же минуту я отпустил сцепление, и скоро мы уже мчались по загородному шоссе.

«Вольво» за нами не было видно, но когда я уже совсем успокоился, увидел позади два огонька. Они стремительно приближались: я не ошибся, мотор у Кнура оказался не хуже нашего. И дело было не только в моторе.

Этой дорогой я приехал в Горку: километров двадцать узкого извилистого шоссе до автомагистрали. Множество крутых поворотов, ночное время… «Бээмвэ» отлично держала дорогу и чутко отзывалась на каждое движение педали акселератора, но использовать в полную силу эту мощь я не мог. Незнакомая машина, и я не один…

Я бросил взгляд в сторону. Дуня сжалась в кресле, напряженно поглядывая в правое боковое зеркало. Не надо было ее слушать! Сам бы дорогу нашел…

Огни позади уже накатывали на нас, слепя дальним светом. Я повернул рычажок на зеркале заднего вида, включив антиослепление, но это помогло слабо. Внезапно огни ушли влево, и спустя мгновение рядом возник стремительный темный силуэт. В салоне «вольво» вновь вспыхнул свет, и боковым зрением я увидел разъяренную рожу Кнура. Он торжествующе ухмыльнулся и поднял обрез…

Я посмотрел вперед. Примерно с полкилометра ровного шоссе. Счас!

Мотор «бээмвэ» густо рыкнул, и мы мгновенно умчались вперед. Позади пропал злой крик, и спустя секунду в заднее стекло машины будто кувалдой ударили. Стекло не вылетело – стреляли дробью, но стало матовым от сотен сколов и трещин. Звук выстрела долетел позже.

Дуня рядом вскрикнула и еще больше сжалась в кресле.

– Спокойно! Ничего страшного, – коротко сказал я, хотя подумал совсем другое. Кнур шутить не собирались.

– Он хочет нас убить?

Вопрос был глупый, и я не стал отвечать. Не хотел – не стрелял бы. Теперь у Кнура ко мне двойной счет, и он его обязательно сведет. Даже если мы остановимся и подымем руки вверх.

Благодаря рывку на ровном участке нам удалось оторваться метров на двести. Но затем вновь начались повороты, и огни позади стали приближаться. Если б нам удалось добраться до автомагистрали, «бээмвэ» было бы не догнать. Но преследователь настигал нас слишком быстро. В следующий раз Кнур выстрелит по колесу; с близкого расстояния даже дробь пробьет шину. Через салон, правда, стрелять в колесо неудобно, но если очень захотеть… Еще проще – не мудрить и врезать в водительское окошко. Никакое первородство не защитит от удара горячего свинца, выпущенного практически в упор. На таком расстоянии дробь не успевает разлететься пучком и идет пулей…

Повороты сменились ровным участком, и я опять вдавил акселератор до пола. Огни фар сзади отдалились. Впереди острыми верхушками елей темнел лес, при въезде в него дорога сворачивала влево. Знак «крутой поворот» издалека сверкал в свете фар серебристыми стрелками на красном поле. Все! Или сейчас, или никогда…

Я выключил фары и, едва машина влетела в лес, ударил по тормозам и повернул руль. Автомобиль занесло вправо, завизжали шины, с дымом истираемые об асфальт, и, к счастью для нас, не зацепив обочину, «бээмвэ» развернулась по-полицейски. Дуня рядом испуганно взвизгнула, но тут же умолкла. Я выровнял автомобиль и, не выключая скорости, прижал педали сцепления и тормоза.

Он не заметил моего маневра. Огни фар на мгновение ослепили нас и тут же пронеслись мимо. В ту же секунду я отпустил сцепление, и «бээмвэ» пулей сорвалась с места.

На то, чтобы сообразить, у него ушло несколько секунд. Еще больше понадобилось, чтобы развернуться на узкой дороге – рисковать, поворачивая по-полицейски, он не решился. Потом надо было разогнаться, пройти поворот… Передо мной же сразу за лесом начинался прямой участок…

Огни «вольво» я увидел минут через пять. Теперь нам надо было первыми ворваться в Горку. На улицах он стрелять не станет. Особенно, если успеть подъехать к зданию милиции…

В этот раз я не осторожничал – входил в повороты на максимально возможной скорости. Он, видимо, поняв мой замысел, – тоже. Расстояние между нами хотя и сокращалось, но все же куда медленнее, чем раньше. Взлетев на очередной пригорок, я увидел примерно в километре от нас огни Горки.

Он их тоже увидел и наподдал. Стремительно летя вниз со склона, я увидел, как надвигаются позади огни фар, и в то же мгновение заметил тяжелую фуру, ехавшую нам наперерез по перпендикулярной дороге. До перекрестка ей оставалось всего ничего, и я вдруг с холодком под ложечкой понял, что мы обязательно столкнемся. Если я не приторможу. Но тормозить сейчас было невозможно…

Я нажал на клаксон и отчаянно замигал фарами. Водитель фуры сообразил не сразу, но потом все же стал притормаживать. Однако фура, видимо, была груженой и продолжала двигаться. Я понял, что до перекрестка остановиться она не успеет. И, что было сил, вдавил в пол педаль газа…

Я что-то кричал как не в себе, когда мы пронеслись в одном метре от бампера грузного мастодонта и оказались одни на пустой дороге. Спустя несколько мгновений сзади раздался тяжелый удар, и, глянув в боковое зеркало, я все понял. Медленно снял ногу с педали акселератора. Гнать уже не было нужды…

Я не стал спрашивать у Дуни потайную дорогу и поехал уже знакомой. Она, все так же сжавшись комочком в своем кресле, угрюмо молчала. Мы быстро проехали знакомой улицей и остановились у дома деда Трипуза. Дуня выскочила и открыла ворота. Она же включила лампочку над крыльцом, и, выбравшись из машины, я отчетливо увидел, насколько страшным оказался удар в заднее стекло – оно просело внутрь салона и держалось буквально на нитках.

У дома стояла Рита, нервно сжимая в руках пачку сигарет. Я забрал их, трясущими пальцами вытащил одну и с третьей попытки закурил. Рита смотрела на меня широко раскрытыми глазами. Я выдохнул горький дым:

– Может, ты хоть сейчас расскажешь, почему тебя так хотят убить?..

Глава 8

8.

Pater noster… Отче наш (лат.)…

Дальше не помню. Мысли в голове теряются и путаются. Опиум… Хороший индийский опиум. Он усмиряет эту страшную боль в голове, когда мозг распирает череп изнутри, словно просясь наружу. Доктор сказал, что это cancer, рак. Иногда мне кажется, что этот огромный красный рак неуклюже ворочается у меня под черепом, откусывает своими клешнями по кусочку от памяти. Я не помню, какой сегодня день и год, забыл даже, что ел сегодня за обедом, если вообще ел. Слава Богу, что рядом есть Доминик, который не забудет накормить своего хозяина и вовремя подать ему горшок.

Momento quia pulvis es. Помни, что ты прах (лат.) Почему-то эти изречения древних, вызубренные в детстве (у меня были хорошие учителя), всплывают в памяти. Рак, погубив воспоминания последних лет, еще не добрался своими клешнями до детства и зрелости. Надо спешить. Dies actionis exit. Срок для предъявления иска истекает (лат.) Как там еще?.. Feci quod potui, faciant meliora potentes. Я сделал все, что смог, кто может, пусть сделает лучше (лат.) Великие говорили красиво – в те времена слова еще что-то значили…

Колеса повозки по самые спицы тонут в пыли, четверка лучших лошадей тянет, надрываясь, – груз внутри не только объемист, но и тяжел. На козлах вместо кучера – Доминик. Помахивает кнутом, время от времени ожигая им по блестящим от пота конским бокам. Не пристало дворцовому эконому графа Чишкевича сидеть с вожжами, как простому кучеру, но на кого еще положиться в такие времена? Самому графу тоже не пристало скакать за повозкой, как рядовому гайдуку. Но… Двое гайдуков, переодетых в мундиры польских улан великой армии великого Наполеона скачут впереди, еще двое – позади. Я, генерал, командующий кавалерийским корпусом, обмундированным и вооруженным за мой счет, скачу в арьергарде, как последний солдат.

Мы выступили из замка утром. Развевающиеся знамена, гром оркестра… Генерал со своей свитой, отправляющийся в лагерь своего корпуса. Домочадцы и челядь долго махали нам платками со стен. Многие плакали: война, и кто знает, кому суждено вернуться назад? Императору Франции неизменно сопутствует удача в сражениях, но сколько его солдат и генералов уже гниют на полях под Аустерлицом, Прейсиш-Эйлау, Фридландом? Не всем суждено вернуться назад…

На первом же привале я приказал полковнику вести отряд в лагерь, сказав, что сам буду завтра. Старик Грознецкий понимающе подмигнул – в пяти милях имение Завишей, юная панна Барбара известна всему краю, как коханка свежеиспеченного наполеоновского генерала, и тоже, наверное, желает проститься с ним по-настоящему. В другое время это подмигивание обошлось бы полковнику дорого, но сейчас я лишь робко улыбнулся в ответ. Война все меняет. Пусть думает, что я спешу к Басе. Все остальные тоже будут думать так.

Взяв с собой всего четырех улан, я поскакал по дороге к Завишам. Но уже через милю мы свернули в лес. Со своей охотой я изъездил все окрестные леса и знаю здесь каждый куст. Обратно к замку мы прискакали еще засветло и остановились в лесу, ожидая темноты.

Доминик сделал все, как договаривались. Когда мой отряд тихонько подошел к потайному выходу из подземного хода, там уже ждала повозка. Грузить ее пришлось моим переодетым в уланские мундиры гайдукам. Челядь только снесла груз в подземелье. Я специально отобрал самых дюжих из отряда, но даже они кряхтели, выволакивая тяжелые рогожные кули из узкого подземного хода и переваливая их в повозку, на солому.

– Осторожно! – шипел на них Доминик и даже пару раз замахнулся. Я перехватил его руку. Нельзя злить людей, которым, возможно, очень скоро предстоит защищать тебя. Никто не знает, что ждет нас в пути. У этой войны нет фронта. Наполеон стоит в Вильно, его маршалы – в Минске и Борисове, но в Дриссе – лагерь русских. По огромному ничейному пространству бродят отряды французских и русских фуражиров и мародеров. Ночами они, правда, передвигаться не рискуют. Но всегда найдется кто-нибудь сумасшедший…

Возле повозки тихо стоят трое мужиков. Одежда мастеровых, мешки с инструментами. Угрюмые взгляды из-под надвинутых на самые глаза шапок. С начала войны у всех мужиков такие взгляды. Доминик, умница, видя это, не приказал им помогать, а сами они не вызвались. Пусть. Они нужны для другого…

Хорошо смазанные колеса повозки не скрипят, только мягкий стук копыт да фырканье лошадей нарушают ночную тишину. Полная луна освещает дорогу. Путь далек, а июльская ночь коротка. Нам еще многое надо успеть…

Errare humanum est. Человеку свойственно ошибаться (лат.) Когда Екатерина, эта жалкая немецкая княжна, мужеубийца и распутница, не имеющая никаких прав на российский престол, и, тем не менее, так обожаемая раболепными русскими вельможами, отбросив последние церемонии, свергла своего любовника Понятовского и ввела дивизии в обескровленную Польшу, мой отец рассчитывал подружиться с новой властью. Он присягнул на верность коронованной шлюхе и даже построил в Горке православный монастырь – Екатерина того пожелала. Но время показало, что подружиться с волками нельзя. Они заполонили своими невежественными попами наши земли, всячески притесняя истинную веру. Они не признали дворянство большинства шляхты, сделав моих верных слуг хлопами. Их знать раболепно пресмыкается не только перед царем, но и перед его временщиками, в то время как мои предки диктовали свою волю королям. Мы всегда были абсолютными властителями в своем крае, а сейчас я не имею права повесить хлопа, оскорбившего меня дерзким словом. Сразу наедет суд, и мне придется набивать карманы жадных судейских полновесным золотом. Я, Кароль-Станислав-Казимир-Теофаст, одиннадцатый граф Чишкевич, вынужден спрашивать позволения у полуграмотного временщика, чей отец был простым солдатом, как мне править на земле, принадлежавшей моим предкам еще триста лет назад!

Император Наполеон обещает возродить Польшу. Он вторгся в Российскую Империю, которая падет на колени, как пали Австрия и Пруссия. Мы вернем себе волю. Manu militari. С применением военной силы (лат.) Но военная удача переменчива. Наполеону тоже приходилось отступать. Для русских властей я – изменник, перешедший на сторону врага, чье имущество подлежит безусловной конфискации. Да и в великой армии полно сброда со всей Европы, жадного до чужого добра. Разумеется, после жалобы императору сброд будет наказан. Но кто вернет фамильное достояние, спущенное в тавернах и трактирах? Transeat a me calix iste. Да минет меня чаша сия (лат.) А фамильное достояние у нас есть. В Речи Посполитой Чишкевичей знали, как расточителей. У нас своя опера и дворцы, мы устраиваем охоты на триста человек и летом иногда ездим на санях по соли. Но когда в твоем владении край величиной с большое германское княжество, покорные мужики и отсутствие разорительных войн, ты просто не можешь обеднеть. Beati possidentes. Счастливы владеющие (лат.)

…Аббат ждал нас. Едва повозка тихо подъехала к южной стене монастыря, он выскользнул из потайной калитки и поднял руку, благословляя. Я отмахнулся – некогда. Он понял и подошел.

– Братия спит, – сказал шепотом. – У нас есть ревностные, которые любят молиться ночами, но я подлил сонного зелья в трапезу. Никто не проснется до утра.

Я благодарно кивнул и сделал знак Доминику. Он бросил поводья и подошел. Аббат сделал приглашающий жест.

Мы вошли в потайную калитку и по кирпичной лестнице спустились в подвал. Только здесь, ударив кресалом, аббат зажег факел. Узким коридором мы прошли саженей тридцать и поднялись по каменной винтовой лестнице.

– Здесь, – сказал аббат, обводя факелом небольшую комнату со сводчатым потолком. – Никто из монахов не знает об этом месте – ключи только у меня. А когда вы замуруете входы, никто и не найдет…

Я оставил его на лестнице, сам с факелом, словно паж, остался в коридоре. Доминик вышел наверх распорядиться. Скоро мимо меня гайдуки, кряхтя, протащили первый куль, затем второй, третий...

Они сопели и кряхтели, но через полчаса все двенадцать кулей из повозки переместились в потайную комнату. От лестницы ее отделяла запираемая на замок кованая решетка. Я повернул ключ в замке и сделал знак Доминику. Он негромко отдал команду, и по лестнице стали подниматься те, угрюмые.

Работали они споро. Один носил кирпичи, второй мешал раствор в небольшом деревянном корыте, третий ловко укладывал кирпичи в дверном проеме. Стенка росла на глазах. Мы с Домиником подсвечивали факелами. Когда последний кирпич нашел свое место, каменщик уступил свое место товарищу, и тот, быстро замешав в корытце раствор, стал ловко покрывать свежую кладку штукатуркой. Выровняв стенку на том месте, где еще час назад был дверной проем, он подал знак товарищам, и те потащили инструмент вниз.

Вход на винтовую лестницу они заложили еще быстрее – здесь им не мешала решетка. Штукатур также быстро превратил недавний проем в часть стены. Только темный цвет сырого раствора говорил о том, что здесь еще недавно было нечто другое. Сделав нам знак светить ближе, штукатур присмотрелся и внезапно быстро сделал своим инструментом несколько царапин на свежем покрытии. Я чуть было не выругался, но вовремя сообразил: покрытие на старой стене было тоже не гладким. А штукатур нагнулся, собрал с пола горсть пыли и затер ею свою работу, чтобы не бросалась в глаза свежим цветом. Этот мастер знал свое дело. Доминик, как я и велел, нашел лучших. Жаль.

Я высыпал горсть золотых дукатов в протянутую руку штукатура, тот склонился в низком поклоне. Мы выбрались наружу, и аббат закрыл на ключ вход в подземелье. Через пару дней штукатурка высохнет, и никто не заметит изменений. Тем более, как заверил меня аббат, этой частью подземелья давно не пользуются, братия здесь не бывает. А чужаку тем более не разобраться…

Ночь еще стояла на дворе, когда мы тронулись в обратный путь. Пустую повозку кони тащили легко, и мы быстро преодолели расстояние до дорожной развилки. Здесь и попрощались. Я велел одному из гайдуков пересесть на козлы к Доминику – все-таки мужиков в повозке трое. Они не вооружены, но работали ловко – от таких можно ожидать всего. В замок должен вернуться только дворцовый эконом. Я еще раз пожалел, что Доминик выбрал лучших. Пока мы грузили повозку, он успел шепнуть, что все трое – братья, со смешным прозвищем Бабоеды. Они, в числе других, по приказу моего отца строили православный монастырь в Горке. Значит, наверняка узнали место захоронения фамильного добра Чишкевичей. Хорошо, что православные. Война войной, но убивать единоверцев тяжелее…

Рассвет мы встретили в пути. Узкая лесная дорога, петляя между елями и осинами, вывела нас на шлях. До лагеря оставалось не более мили.

Я пропустил гайдуков вперед, и когда последний из них миновал меня, мгновенно вытащил саблю и полоснул ею по бычьей шее. Он даже не застонал – тихо обмяк и повис на стременах. Бросив саблю в ножны, я достал из седельных кобур пистолеты, взвел курки. Двое оставшихся обернулись на щелчки, но лишь затем, чтобы недоуменно встретить смерть. Я молча смотрел, как могучие тела падают на усыпанную каплями росы траву. Я, Кароль-Станислав-Казимир-Теофаст, одиннадцатый граф Чишкевич, сам решаю, кому жить и кому умирать в моих владениях. И какая разница моим уланам, где гибнуть: здесь или на застланном пороховым дымом поле битвы…

Пришпорив коня, я помчался по шляху и на полном скаку влетел в проснувшийся лагерь. Немедленно поднятый по тревоге отряд не нашел разъезд неизвестных мародеров, напавших на командира корпуса и его немногочисленную охрану, только привез тела павших. Мы похоронили их с почестью – первых из многих…

Много лет спустя я узнал, как справился Доминик. Умница, он поехал обратно другим путем, через брод, и притворился, что застрял посреди реки. Мужики вышли толкать повозку, и в этот момент предупрежденный заранее гайдук зарубил двоих. Третий бросился в реку, но Доминик хладнокровно застрелил его, как только тот вынырнул глотнуть воздуха. Было уже светло. Второй пулей эконом уложил гайдука, запасная пара пистолетов не понадобилась. В замке Доминик испуганно рассказал о нападении мародеров…

Потом была несчастливая кампания, подробно описанная в газетах победителей. Гонимые морозами и лютыми казаками Платова, мы выкатились из пределов России. У меня даже не было времени, чтобы заехать домой. Вот когда я похвалил себя за предусмотрительность…

Жалкие попытки императора Наполеона остановить войска союзников в Европе провалились, и после его отречения я оставил армию и поселился в Париже. В неразберихе первых месяцев правления толстяка Людовика никто не вспомнил о польском вельможе, воевавшем на стороне Наполеона, а после Ватерлоо об этом забыли навсегда. Кто-то (я знаю, кто) распустил слух, что я умер от тяжелых ран, полученных на поле битвы… В 1816 году ко мне приехал Доминик. Ему удалось сохранить кое-что из оставленного в имении, на скромную жизнь этого хватило. Доминик рассказал, что его пытали дважды: сначала отступавшие войска Наполеона, превратившиеся в ходе бегства из Москвы в банду мародеров, затем русские. Последние даже хотели его повесить, но потом решили оставить в живых – для допроса специальной командой трофейщиков. Vae victis. Горе побежденным (лат.) Доминику вставляли зажженные фитили между пальцами и били шомполами, но он выдержал. Французы и русские дочиста ограбили имение, вывезя из него все ценное, русские в отместку за несбывшиеся надежды сожгли дворец, но и те, и другие уехали разочарованными…

Двадцать лет прошло. Или больше… Мысли путаются и гаснут… Аббат монастыря умер еще во время кампании 1812 года, Доминик рассказал мне, что спустя два года монастырь закрыли, как католический. Вернее, выгнали одних монахов, чтобы вместо них поселить других. Новые хозяева вряд ли будут обстоятельно исследовать подвалы – зачем? Тайна замурованной комнаты умрет вместе с нами. Победители не получат фамильного достояния Чишкевичей. Никогда. Русскому царю не видать моих апостолов – древностей, которые он так любит собирать.

…Нет, собирать любил Александр. Он умер. Я пережил царя-победителя, я пережил Наполеона. Россией правит брат Александра. Он не собирает редкостей, он марширует вместе со своими полками, как это любил делать его отец, убогий умом Павел. Пусть марширует…

У меня нет прямых потомков – Бог не дал мне детей. Наследство оставлять некому. Род Чишкевичей велик и обширен, рано или поздно фамильное сокровище найдет своего хозяина. Когда меня не станет, хранителем этих записок станет Доминик. Перед смертью он передаст их кому-нибудь из Чишкевичей – по своему выбору. Еще лучше – доверить тайну моему духовнику. Костел умеет хранить тайны. Если поставить условие: половину передать потомкам, половину оставить церкви, они будут хранить тайну столько, сколько нужно. Пока моя Родина вновь не станет свободной от ига московских царей.

Я не доживу. Рак опять заворочался в голове, больно щипая клешнями… Я слишком много писал. Опиум, мне нужен опиум… Доминик! Доминик…

Глава 9

Часть вторая. Замурованные

1.

Жировая складка под подбородком у него набегала на воротник форменной рубашки, почти закрывая его целиком. Широкое, как блин, лицо, невыразительные маленькие глазки, грузная фигура… Невольно представилось, как он, крякнув, выпивает одним духом полный стакан водки и закусывает, откусывая прямо от ломтя сала. Еще и луковичку с хрустом… От таких мыслей засосало под ложечкой – я ничего не ел с утра.

Он отодвинул бумаги, которые только что читал, и посмотрел на меня. Взгляд невыразительный, тусклый. Авторы детективов любят наделять своих сыщиков пронизывающим взглядом, от которого подозреваемые ежатся и сходу раскалываются. Они не видели глаз начальника милиции Горки.

– По вашей вине произошло дорожно-транспортное происшествие со смертельным исходом, – ровным голосом сказал он.

– По моей вине?

– Здесь все написано, – тронул он толстыми пальцами лежащие на столе бумаги. – Превышение скорости, создание аварийной обстановки.

– А кто замерял скорость? Есть протокол?

Он взглянул на меня с любопытством.

– Протокола нет. Но и так все ясно: выезд на высокой скорости на перекресток перед движущимся транспортом…

– Между прочим, я двигался по главной дороге. И водитель фуры обязан был уступить.

– Не надо демагогии! – воскликнул он сердито. – По вашей вине погиб человек!

– И он, конечно, соблюдал правила. Ехал на дозволенной скорости и не создавал аварийной обстановки…

– Слушай ты, столичная штучка! Ты будешь меня учить?! – он аж привстал.

– Я просто сообщаю факты. Они, кстати, есть в протоколе. Я вынужден был спасаться от придурка, который вмазался в фуру, потому что гнался за мной, стреляя из обреза. Убегать от убийцы – преступление?

– А кто видел, что он в вас стрелял?

«Видели»! – хотел сказать я и прикусил язык. Не хватало, чтобы они потащили на допрос Дуню. Ее и так трясло целый вечер, дед Трипуз даже вынужден был шептать над ней, как над Ритой. Вместо ответа показал ему забинтованную руку.

– Вот!

Только по приезде я увидел, что одна из дробинок, влетевшая в салон, распорола мне предплечье, залив его кровью. Дед Трипуз пошептал над раной, кровь сразу унялась, остался лишь недлинный розовый след. Его можно было и не бинтовать, но пришедшей в себя Дуне очень хотелось.

– Это ничего не доказывает.

– А след от выстрела на машине? В нее что, из рогатки попали?

– В машине погибшего никакого обреза не обнаружили. Может, вы сами выстрелили. Чтобы скрыть вину.

У меня перехватило дыхание. Он смотрел с видимым торжеством. Ах, вы так!

– В деле есть протокол осмотра машины?

– Да.

– Фамилия сотрудника, проводившего досмотр, указана?

– Зачем она вам?

– Для заявления в прокуратуру. Сокрытие улики по уголовному делу является служебным преступлением.

Серый блин передо мной стал багровым.

– Слушай, умник! Ты в Горке третий день, а у меня уже два трупа! Кто следующий? Ты, вообще, зачем сюда приехал? Вот тебе твои права, – он бросил на стол запаянный в пластик прямоугольник, – и чтоб духу твоего в Горке не было! Забирай эту свою журналистку – и дуй!

– Не могу, – кротко ответил я, забирая свое водительское удостоверение. И добавил, видя, что лицо его начало чернеть: – Следователь прокуратуры велел находиться здесь. В противном случае обещал вернуть в наручниках.

– Наручники можно надеть и сейчас…

– Ну да, конечно. У меня в карманах найдут пакетик с героином, еще парочку обнаружат при обыске в машине…

– Это у вас в столице, может, и подбрасывают наркотики, – привстал он, – мы здесь обойдемся и без них…

– Минуточку!

Он недоуменно замер. Я достал из кармана сотовый телефон, нажал на клавишу с изображением раскрытой книжки. Пробежал указателем по списку. Протянул аппарат ему.

– Что это?

– Телефон одного человека. Обратите внимание на фамилию и инициалы. Он просил при случае звонить, не стесняясь. Пожалуйста, нажмите на зеленую кнопочку! Сообщите ему, чем я вам не нравлюсь, и почему вы решили меня задержать.

Он взял телефон, как гранату на боевом взводе. Поднес к глазам. У меня на трубке большой дисплей, и фамилия «Павленко» была видна хорошо. Тем не менее, он рассматривал ее с минуту. В одно мгновение палец его уже было завис над кнопкой вызова (я внутренне сжался), но потом все же отполз в сторону. Вот бы порадовался Владимир Петрович Павленко, мой научный руководитель, звонку! Сказал бы сердито: «Посадите этого бездельника – и надолго! На хлеб и воду! Может, тогда у него, наконец, найдется время для диссертации!..»

Когда ты носишь погоны, фамилия начальника вытесняет из сознания другие такие же. Я это усвоил еще подростком. Отец, услышав от кого-то «Иванов», настораживался, как перед объявлением войны. Он знал своего комдива, а все остальные Ивановы для него существовали в другом мире. Начальник милиции Горки вряд ли слышал что-либо о профессоре Павленко. Зато он точно знает, какая фамилия у министра внутренних дел.

Он осторожно вернул мне телефон. Мрачно уселся обратно в кресло. Притих. Я понимал, о чем он сейчас думает. Если у столичного хлыща забит в телефонном справочнике домашний номер министра (который тот, естественно, не раздает каждому встречному)… Я сидел гоголем, соответствуя моменту. Совесть у меня была чиста – я не соврал. И мало ли, если кто чего подумал…

– Разберемся!

Он закрыл папку с бумагами и бросил ее на край стола. Окинул меня тяжелым взглядом.

– И все-таки я рекомендовал бы вам уехать. Если нужно, я поговорю со следователем. Показания ваши по убийству Ломшик уже вряд ли понадобятся до суда, а если тут что выяснится, – он коснулся пальцами папки, – вызовем. Хотя, думаю, здесь действительно нет вашей вины, – голос его в этот раз звучал на удивление миролюбиво, я даже поразился. – Неладное что-то происходит в Горке, – вздохнул он, – а ваше присутствие, Аким Сергеевич, только все запутывает. Ввяжетесь еще куда-нибудь… Мы тут сами разберемся.

Передо мной сидел озабоченный проблемами родного города человек, и если бы не недавняя наша перепалка, я и в самом деле поверил бы ему. Но только что меня грубо и беспардонно выпихивали из Горки. И мне очень хотелось узнать, почему.

– Я подумаю.

– Подумайте, – отрывисто сказал он и хлопнул рукой по папке с делом, давая понять, что разговор закончен.

«Прямо счас и полечу! – сердито подумал я, закрывая за собой дверь. – Меня теперь из Горки тягачом не вытащишь»…

***

Стасу я позвонил ближе к обеду, когда была уже полная уверенность, что факсы, с великим трудом (оператор явно не дружила техникой) отправленные из местного почтового отделения, он получил. По тому, как Стас недовольно буркнул свой «Привет!», я понял, что тексты не только уже лежат перед ним, но и обстоятельно изучены.

– Ты там совсем поглупел? – сходу заругался он. – Вспомнил детство золотое? Зачем прислал этот мусор?

– Стас!.. – укоризненно сказал я.

– Что Стас? – взвился он. – Я тебе наизусть могу повторить всю эту галиматью, растиражированную газетами. Пожалуйста! Магнаты Чишкевичи, первые вельможи Речи Посполитой, славились своими несметными богатствами. Но среди богатейших коллекций оружия и картин, тонн золота и сундуков с драгоценными камнями было нечто такое, на фоне чего блекли остальные сокровища. Двенадцать фигур апостолов, отлитых из золота и серебра в человеческий рост. Они стояли в залах дворца, их видели сотни современников, оставивших свои воспоминания. Апостолы считались оберегом клана, поэтому их никогда не продавали и не закладывали, да и нужды в том не было. По преданию, скульптуры привезли из Константинополя. В 1812 году последний из главной ветви рода Чишкевичей перешел на сторону Наполеона, возглавив сформированный на его средства уланский корпус. В том же году апостолы, вместе с другими сокровищами бесследно исчезают. Их не смогли найти ни отступавшие французы, ни русские – сначала строевые части, а затем специальная трофейная команда, из рапорта которой следует, что хранитель тайн, дворцовый эконом Чишкевичей, был повешен во дворе имения неизвестными злоумышленниками, после чего надежда найти сокровища стала призрачной. С тех пор уже почти двести лет сотни дураков ползают по подземельям бывшего замка Чишкевичей в надежде отыскать несметные богатства. В число дураков недавно включился один дипломированный историк по имени Аким…

– Хорошо излагаешь, – одобрил я. – Тебе бы романы писать.

– Романы у нас пишут другие, – проворчал он. – Которые сейчас в Горке… Ты сам читал текст, который прислал? Романтическое повествование в духе Вальтера Скотта, пересыпанное изречениями, которые есть в любом словаре латинского языка…

– Перевод, действительно, грешит… Но я отправил тебе копию оригинала на польском для сравнения. Моих познаний не хватает, чтобы критически оценить его. Ты же у нас спец…

Я бессовестно подлизывался. И не зря. Даже не видя Стаса, я понял, что он надулся от важности.

– А кого профессор Рыбцевич учил, что без знания польского в истории делать нечего? Что в Польше – самая лучшая в Европе нумизматика, и все мировые труды по ней переведены и изданы на польском?

– Я не специалист по нумизматике. Моя профессия – исследовать документы.

– А для знания документов язык не нужен? – вздохнул он в трубку. – Если б ты меньше бабами своими занимался… Какие золотые фигуры из Константинополя? Ты помнишь, когда его взяли мавры? Первый из известных Чишкевичей появляется столетие спустя! Даже если бы мусульмане в Константинополе нашли неких апостолов, их немедленно переплавили бы, как другие христианские святыни. Они даже храм Святой Софии переделали в мечеть, замазав фрески и пристроив минареты! Какое золото? Фигуры были, но из дерева, позолоченные, как сотни других в костелах. Обычная резьба семнадцатого века. Апостолы, скорее всего, сгорели в замке Чишкевичей в пожаре 1812 года.

– Если ты читал текст, то помнишь: повозка была тяжело нагружена: тянула четверка лошадей. Дерево – легкое.

– Кирпичи! – сходу возразил он.

– Какие кирпичи?

– Они везли их с собой. В монастыре заготовить кирпич было опасно: заметили бы. И появление, и исчезновение. Они везли их с собой. Плюс раствор.

«Умница!» – восхитился я. Сам я до кирпичей не додумался.

– Тогда другое. Убивать слуг из-за деревянных скульптур?

– Это если верить твоей бумажке, – начал он, но я прервал:

– Что насчет оригинала?

Исследователь в нем, наконец, пересилил ворчуна.

– На первый взгляд, текст вполне аутентичен. Лексика, построение фраз, характер написания букв соответствует заявленному периоду, – он словно официальное заключение читал. – Но что из того? Ты располагаешь оригиналом?

– Только копией.

– Аким… – застонал он. – Ты как школьник…

– Ты обратил внимание на штамп в углу? – невежливо прервал я.

– Обратил. Библиотека Ватикана. Ну и что из того? Я тебе таких штампов полсотни в час нарисую.

«Ты-то можешь!» – подумал я, но вслух сказал другое:

– Тебе интересно услышать историю появления документа в Горке?

– Давай! – нехотя согласился он.

– Весной этого года в Горке открыли костел – первый со времен революции. Построили на окраине из белого кирпича. Настоятель приехал из Польши, молодой ксендз, Веслав Капский.

– Капский, Капский, – забормотал Стас. – Что-то знакомое.

– Мне тоже так показалось. Как принято сейчас, настоятель привез в Горку гуманитарную помощь – несколько компьютеров для местной школы и ксерокс. Завуч школы, Татьяна Сергеевна Ломшик, приняв подарки, едва благотворители ушли, стала их распаковывать. И под крышкой ксерокса нашла копию старинного письма на польском – ее там просто забыли. Любопытства ради она сделала с письма несколько ксерокопий – просто хотелось попробовать, как работает техника, а ничего другого под рукой не оказалось. Так бы все это и забылось, но спустя час после церемонии в школу прибежал взъерошенный ксендз и стал умолять вернуть ему забытую бумагу. Татьяна Сергеевна бумагу вернула, но, будучи женщиной любопытной, копии из мусорного ведра достала. Села со словарем, перевела. Как видишь, достаточно вольно.

– Вот именно! – хмыкнул Стас.

– Тем не менее, факты соответствуют. Татьяна Сергеевна тоже читала в газетах о сокровищах Чишкевичей, поэтому, сообразив, побежала в районную администрацию. Там создали комиссию и обследовали здание бывшего католического монастыря.

– И?

Стас напрягся.

– Ничего не нашли.

– Еще бы! А что сказал ксендз?

– Заявил, что пишет диссертацию об истории рода Чишкевичей, и копию этого письма в числе прочих документов вполне официально получил в библиотеке Ватикана, где они доступны любому исследователю.

– Вот видишь!

– Это ты ничего не видишь. У Татьяны Сергеевны создалось впечатление, что комиссия не больно-то хотела что-либо найти. Может, не поверили, как и ты, может, что другое… По ее словам, члены комиссии отказались простучать стены подземелья и вообще просто прогулялись по его коридорам. Не доверяя нынешним хозяевам монастыря, которым после посещения комиссии все стало известно, она вызвала в Горку журналистку…

– Кто сейчас занимает монастырь? – невежливо прервал меня Стас.

– Формально – местная православная община.

– Почему «формально»? – удивился он.

– Потому что настоятеля храма полгода назад руководство церкви извергло из сана.

– Ого! – присвистнул он. – За что так?

– Отец Константин несколько лет практиковал в Горке обряд экзорцизма – изгнания дьявола, хотя это очень не нравилось руководству церкви. Обычно отчиткой занимаются священники немолодые, опытные, а этот, не успев принять рукоположение, сразу и начал. Его пытались переубедить, беседовали, но ему нравилось, что о нем идет молва, в Горку приезжают журналисты… Да и деньги, наверное, в церковную кассу шли немалые. А когда он, без благословения, создал у себя нечто вроде женского монастыря – проще говоря, секту…

– Это дела церковные, – прервал он. – Что дальше?

– Татьяна Сергеевна, будучи православной, запрещение отцу Константину служить приняла близко к сердцу, а когда тот не подчинился церковному руководству и объявил, что переходит в лоно русской зарубежной церкви, сочла его, как многие другие в Горке, отступником и еретиком. Отсюда и недоверие. Поэтому она как-то раздобыла ключи от подземелья и по ночам стала обследовать его сама.

– Ну?

Я почувствовал, как Стас там привстал.

– Она видела апостолов.

На другом конце на некоторое время потеряли дар речи.

– Ты… ты… – он все еще не мог придти в себя. – Ты тоже видел?

– Нет.

– Значит, она просто тебе это рассказала?

Он стал приходить в себя.

– Она не успела. Ее убили. В первую же ночь после моего приезда. Я видел ее только мертвой.

– Откуда знаешь, что она видела?

– Я говорил, что она пригласила журналистку. Ночью она повела ее в монастырь. Показала ей через решетку апостолов: со времени посещения монастыря комиссией кто-то нашел замурованные входы и разобрал стенки. Когда обе женщины возвращались, на них напали…

– Как в кино! – он все еще не мог придти в себя. – Насколько я понял, ты знаешь обо всем со слов этой журналистки. Она молодая, красивая?

– Очень.

– Аким…

– Журналистку два раза пытались убить. На моих глазах. В последний раз – вчера вечером. В этом деле уже два трупа. А, может, уже три…

Я не стал посвящать его в подробности. Можно было только представить, что подумал бы Стас, вздумай я рассказать о ночном нападении еретника. Когда сам не видишь… Он тоже отозвался не сразу – переваривал информацию. Понятно, почему. Это вам не тихий поиск по архивам.

– Если нужно, я могу приехать, – неожиданно сказал он, и я чуть не прослезился он неожиданности. Чтобы Стас предложил такое! Но на руках у меня были две женщины и старик. От мохнатого колобка польза ожидалась только на расстоянии.

– Спасибо, но пока не надо. Скажи лучше: ты сравнивал польский текст с автографами Кароля Чишкевича?

– Ну да! – привычно заворчал он. – Здесь у нас на каждом углу валяются его автографы. Бери и сравнивай!

– Стас!

– Сравнивал, сравнивал! – почти крикнул он, и я улыбнулся – исследователь в Стасе был сильнее стяжателя. Я не ошибся, отправляя ему факс. – Почерк похож. И угол наклона букв, и манера их написания, и характерные завитушки… Но ты же сам знаешь: без детальной графологической экспертизы ничего утверждать нельзя. А ее нужно заказывать, деньги платить, потом ждать несколько месяцев…

– Ты чудо, друг!

– Сам знаю, – проворчал он и добавил, чуть помолчав: – Ты бы там не очень, гвардеец? Черт с ними, апостолами, открытием века! Мне друг живой нужен.

– Мне тоже! – крикнул я в микрофон и нажал кнопку…

Глава 10

2.

Дом деда Трипуза встретил меня музыкой. Я услышал ее через опущенное стекло на водительской дверце, и, оставив «омегу» у ворот, вошел в калитку.

У крыльца стоял богато накрытый стол, за которым восседало все общество: Дуня с Ритой, дед Трипуз и Виталик с какой-то девушкой. Сидели они, видимо, уже немало и хорошо: лица у всех румянились. Увидев меня, общество издало восторженный вопль, а Дуня вскочила из-за стола. В этот раз она была в длинном шелковом платье и туфельках, волосы уложены в прическу, на губах – помада. Глаза у нее сияли, и я невольно подумал, что сейчас она еще больше похожа на Риту.

– А ну, именинница, поднеси гостю! – услышал я голос Риты, и свирепо глянул на нее. Она в ответ показала мне язык. Именинница! Трудно было предупредить?! Я же с пустыми руками!

Дуня поставила на поднос высокую граненую чарку с желтоватой жидкостью.

– К нам приехал, к нам приехал, – вдруг затянула Рита, и все дружно подхватили: – Аким Сергеич дорогой!

Дуня с подносом передо мной церемонно поклонилась, и стол тут же грянул:

– Пей до дна, пей до дна, пей до дна…

Я осушил чарку одним глотком. Жидкость в ней оказалась сладковатой и ароматной – о происхождении напитка у пасечника Трипузова можно было и не спрашивать. Медовуха мягко прокатилась по горлу, а потом, вдогонку, обожгла его жарким теплом, вышибив из глаз непрошеную слезу. Ах ты!..

Я поискал взглядом, обо что разбить чарку, и тут же услышал предостерегающий возглас Риты:

– Тихо, гусар! Это еще не свадьба…

Скорчив ей рожу, я забрал у Дуни поднос, поставил его на стол вместе с чаркой. Затем троекратно, со смаком, расцеловал ее. (За столом восторженно завопили.) Медовуха мягко ударила мне в голову и наполнила сердце радостью. Ну, именинница! Раз так…

Золотая цепочка с таким же крестиком, фамильная ценность Ноздриных-Галицких, послушно перекочевала на тоненькую шейку Дуни. На синем, в тон ее глазам, платье крестик с округлыми, по православному, углами смотрелся замечательно.

– Аким! Разве можно? Это же…

– Молодец, гусар! Как для милого дружка – и сережку из ушка!

Рита выбежала из-за стола и расцеловала меня в обе щеки.

– Не злись, я тоже не знала, – шепнула она мне на ухо. – Самой пришлось туго… Давайте танцевать! – воскликнула она громко и обняла нас с Дуней за плечи – чувствовалось, что медовуха деда Трипуза ударила в голову не только мне. – Гости засиделись!

– Пусть человек поест! – возразила Дуня.

– Конечно, Аким у нас, как всегда, голодный! – воскликнула Рита. – Да ну вас! – она махнула рукой и подбежала к Виталию. Тот тут же вскочил с места, как оловянный солдатик, и они закружились по двору.

Меня усадили за стол, и Дуня навалила мне полное блюдо жареной домашней колбасы, картошки, капустного салата и еще какой-то снеди. Я поглощал это, почти не разжевывая, – медовуха деда Трипуза, вдобавок ко всему, пробуждала зверский аппетит. Дуня, присев напротив, опершись подбородком на кулачки, смотрела на меня сияющими глазами.

– Это она сама полдня готовила, – шептала над ухом невеста Виталика. Дуня мигом познакомила нас, и, когда Света (так ее звали) встала мне навстречу, я сразу понял, почему она стеснялась танцевать в ресторане. Невеста была выше жениха на полголовы… Теперь, уверенная в своем счастье, Света заботилась о будущей золовке. – Она такая мастерица, такая мастерица: мамино платье перешила – лучше не бывает! Смотри! Такого на рынке не купишь…

– Да ну тебя! – засмущалась Дуня, и я понял, что в своем старании Света перегнула палку. Какой девушке приятно ходить в перешитых маминых платьях?

Неловкость прервала умолкшая музыка. Рита отстранилась от партнера и решительно махнула рукой.

– Давай «барыню»! Слышишь?!

Виталик послушно побежал к магнитоле. Рита стояла, подбоченясь, задорно поглядывая на нас. Я подумал, что надо будет попросить у деда Трипуза бутылочку медовухи и распить с ней наедине. Куда там шампанскому!

Магнитола грянула «барыню», и Рита подлетела к Дуне.

–Давай, именинница!

Та словно ждала…

Бросив вилку, я смотрел, как Рита, подбоченясь, лебедем поплыла по двору, отбивая дробь каблучками. Дуня выпорхнула ей навстречу, часто молотя туфельками по мощенному кирпичом двору; обе девушки, встретившись посреди двора, церемонно поклонились друг другу и разошлись. Затем, не переставая приплясывать, снова встретились, и когда музыка ударила аллегро, взялись под руки и закружились, помахивая платочками. Рита при этом еще подвизгивала в такт. Я, забыв про еду, ошеломленно смотрел на эту «барыню» местной нарезки. Имени медовухи деда Трипуза…

– Во, дают! – разгоряченный Виталик шлепнулся на стул рядом. – Ладно, Дуня, – она в кружке занимается. Но эта твоя журналистка…

Это «твоя» наполнила душу теплом. Я взял бутылку и наполнил чарки.

– За именинницу!

Мы чокнулись и выпили. Он ожесточенно закусил соленым огурчиком. Синяк на его щеке уже начал желтеть.

– Виталий, ты меня прости, пожалуйста. Сам не знаю, что тогда на меня нашло…

– Вот это нашло, – он щелкнул ногтем по бутылке. – Ладно, забыли. Я тоже был хорош…

Мы ударили по рукам. Хватка у него оказалась железной, и я еле сдержался, чтобы не вскрикнуть, когда он стал мять мою ладонь в своей лапище. Одобрительно кивнув, он отпустил мою руку.

– Был у Ровды?

Я сообразил не сразу. Но потом кивнул. Значит, фамилия милицейского начальника Ровда. Бабоед, Трипуз, Ровда – у обитателей Горки прозвища в прошлом были еще те…

– Что он сказал?

– Велел уезжать отсюда поскорее.

– А ты?

– Сказал, что следователь прокуратуры запретил.

– Правильно! – хлопнул он меня по плечу. Плечо сразу заныло.

– В ответ он пообещал надеть мне наручники.

– Это дудки! – возмутился Виталик. – Я видел это дело. Вины твоей нет никакой, даже если бы и зафиксировали превышение скорости. Есть такое понятие – непреодолимые обстоятельства, – радостно пояснил он, – и любой юрист запросто докажет, что они были. А если Ровда вздумает по-своему, то есть прокуратура, которая контролирует соблюдение милицией законности, – лицо у Виталика стало важным. – Ничего у него не выйдет. Будь спокоен.

«Я и так спокоен», – хотел ответить я, но передумал и в двух словах рассказал ему историю с телефонным номером. Даже показал его на дисплее трубки.

– Это зря, – сказал Виталик, посерьезнев, – Ровда обязательно проверит.

– Думаешь, он запомнил номер?

– У него память… – он задумался, но так и не нашел сравнения. – Он никогда телефонным справочником не пользуется – знает номера наизусть. Всех фигурантов по делам, даже если это было двадцать лет назад, помнит. Он же из розыска. Работал так, что все ворье области боялось приезжать в Горку. Это потом он стал начальником…

Виталик вздохнул. Я хотел спросить его, почему Ровда – начальник милиции оказался хуже, чем Ровда – сыщик, но в этот миг кто-то тронул меня за плечо. Дед Трипуз жестом руки позвал меня.

Мы вошли в дом. Он достал из шкафчика крестик на шнурке и надел его мне на шею. Кивнул на лик Спасителя на иконе в углу. «Нельзя без креста», – понял я и осторожно взвесил на ладони подарок. Крестик был медный, тяжелый, судя по форме и выбитому изображению – старинный.

– Спасибо, – тихо сказал дед Трипуз, и, взглянув в его обесцвеченные временем глаза, я понял, за что, вернее, за кого он благодарит…

Когда я вернулся во двор, запыхавшаяся Рита сидела на стуле и обмахивалась платком, а Виталик возился у магнитолы. Динамики врезали вальс, но Рита замахала на меня руками:

– Дай отдохнуть! С Дуней, Дуней танцуй. Видишь, заждалась…

Дуня обиженно насупилась, но стоило мне подойти – засияла улыбкой. Виталик подхватил свою Свету, и они тоже закружились по двору. Сейчас разница в росте между ними была особо заметна, но нас Света не стеснялась. Она тоже пила медовуху…

– Я такая счастливая, такая счастливая, – радостно улыбаясь, сказала мне Дуня, легко двигаясь в такт музыке, – у меня никогда не было такого дня рождения. Сколько гостей! Какие подарки! Вот! – она сняла с моего плеча руку и показала часики на браслете. – Это Виталик со Светой. А это – Рита! – она тронула мочку уха.

Я увидел изящную золотую сережку в форме маленького березового листика. Точно такой листик украшал мочку Риты в день нашего знакомства. Значит, поговорка о сережке из ушка была буквальной…

Мы кружились по двору под мелодию старого вальса Шопена, за столом одобрительно смотрели на нас дед Трипуз и Рита, Виталик что-то шептал на ухо своей невесте, и в этой атмосфере всеобщего веселья казались нереальными события прошедших дней и даже сегодняшние…

***

Монастырь представлял собой замкнутый прямоугольник, главный вход в который пролегал через двухколокольный храм в стиле барокко. Только это было протестантское, камерное барокко: из всей вычурности, на которую так богата была фантазия тех времен, архитектор позволил себе лишь прихотливые завитушки под крышами колоколен и лепное обрамление прямоугольника над входом, где когда-то радовала глаз храмовая икона. Внутри все было так же просто и скромно. Наверное, в те времена, когда графы Чишкевичи отошли от протестантской ереси и вернулись в лоно католической церкви, здесь появились скульптуры на стенах, богато украшенная кафедра-голубятня на колонне и резной, крытый сусальным золотом алтарь. Теперь же стояли побеленные кистью квадратные колонны, а грубо сделанный из древесностружечных плит иконостас был увешан дешевыми бумажными образами разной величины.

Свечная лавка почему-то оказалась не в притворе, а внутри храма, слева от входа. Какой бы ни был священник в приходе, но храм есть храм, и я подошел. За барьером сидела худенькая женщина лет сорока с миловидным лицом. Из-под белой косынки ее выбивались рыжевато-седые пряди. Она мило улыбнулась мне, отчего я сходу почувствовал к ней симпатию.

– Три свечки, пожалуйста.

Она завернула свечи в бумажку и подала. И спросила:

– Хотите подать записку за здравие или упокой?

– Лучше за здравие.

Пока я заполнял записку прямо на барьере, она с интересом рассматривала меня.

– Вы не местный?

– В командировке.

– Из столицы?

– Так точно.

– После столичных храмов наш, конечно, не покажется, – вздохнула она и добавила: – Зато священник у нас такой, какого вы нигде не найдете!

– Да ну?

– Вот увидите! – торжествующе сказала она. – Только не уходите после службы…

Я расплатился и подошел к своим. Дуня и Рита, обе в платочках, стояли в сторонке, чуть ли не у самого входа. Я протянул им свечи.

– Не буду их здесь ставить! – надула губки Дуня, а Рита виновато пожала плечами: – А я и не знаю, как.

Я прошел по храму. Моей любимой Казанской Божьей Матери здесь не оказалось, и я поставил свечку у местного образа. Вторую зажег перед иконой Всех Святых, третью – перед алтарем. И с чувством исполненного долга вернулся к девушкам. Они с любопытством разглядывали публику. В этот субботний день ее собралось не слишком много – в основном, старушки и немолодые женщины с сумками в руках. Снедь для освящения – кому для поминального стола, кому для больного.

Внезапно внутрь впорхнула стайка молодок в одинаковых голубых платьях до пят и таких же голубых платочках. Стреляя во все стороны глазами, они прошествовали к иконостасу и встали слева от солеи.

– Кто это?

– Монашки местные, – сердито сказала Дуня. – Блудницы вавилонские, как дедушка говорит. Живут они здесь. Считается, что Богу молятся, грехи наши замаливают. Ага! Эти замолят…

И действительно, молодки в голубом меньше всего походили на монашек. Они с любопытством разглядывали прихожан, перешептывались и улыбались. Я поймал взгляд одной, миловидной и круглолицей, подмигнул. Она в ответ тоже подмигнула и хихикнула. Дуня посмотрела на меня с осуждением.

– Что-то не много народу, – сказал я, чтобы скрыть смущение.

– Раньше собиралась полная церковь, – вздохнула Дуня. – Но потом перестали ходить. Здесь, в основном, приезжие: из деревень, где церкви нет, или из других районов. На чудесника приехали смотреть… – она помолчала. – Раньше, когда в Горке церкви не было, по воскресеньям у деда собирались помолиться. Теперь снова стали…

От алтаря послышалась возглашение, и все в церкви притихли. Даже голубые монашки. Перед ними возникла немолодая женщина-регент, взмахнула руками, и «монашки» запели. Пели они неважно. Сбивались, забывали слова. Несколько раз священник косился в их сторону, и чувствовалось, что едва сдерживается.

Настоятель храма Преображения, извергнутый из сана Русской православной церковью и не принятый пока никакой другой, знаменитый отец Константин оказался брюнетом лет сорока, высоким (но все-таки пониже историка Акима) и грузноватым. Темные глаза на его одутловатом лице смотрели сумрачно и тяжело. Ему, действительно, приходилось несладко: служба шла без дьяка. Отец Константин сам произносил ектенью, сам возглашал: «Премудрость, прости!» и делал знак своему голубому хору петь тропари. Мне даже стало неловко: в какой-то мере я был виной того, что дьяк отца Константина (вернее, то, во что он превратился) лежал сейчас в холодильной камере морга. Кто бы ни служил, но в церкви молятся Богу…

Мои девушки стояли у стены. Дуня – с недовольным лицом. Я даже пожалел, что взял ее. Но мы шли сюда не затем, чтобы просто полюбопытствовать: она была нужна. Рита рассматривала церковь и прихожан; чувствовалось, что православная служба ей незнакома. Я старался не выделяться (на меня и так посматривали): крестился, клал поклоны и даже пропел вместе со всеми «Верую» и «Отче Наш». Памятных записок в этот день подали немного, и служба закончилась быстро.

Но никто не ушел. Я увидел, как из притвора за руки ввели несколько женщин и поставили их перед солеей. Отец Константин, воздев руки горе, стал громко читать «Трисвятое».

– Замолчи! Замолчи! – вдруг завопил грубый хриплый голос, и я увидел, как одна введенных в храм женщин бьется в руках своих спутников. Голова ее вращалась чуть ли не вокруг шеи, я увидел белки без зрачков (глаза закатились под веки) и текущую изо рта пену…

– Замолчи! Замолчи! – хрипло закричали еще несколько голосов, и еще две женщины стали рваться из державших их рук. Они изрыгали ругательства, плевались, а одна упала на пол и стала биться в конвульсиях…

Меня передернуло. Но, как было видно, большинству прихожан это омерзительное зрелище оказалось не внове: они наблюдали за происходящим с интересом, а некоторые даже подходили, чтобы лучше видеть.

Среди этих любопытных я вдруг увидел рыхлое лицо и глаза-щелочки администраторши из гостиницы. Она смотрела на отца Константина с нескрываемым обожанием. Мне стало ясно, кто открыл Кнуру дверь номера Риты и кто затем вытащил его, связанного, из ванной комнаты. Фанатично уверовавшая женщина, каких хватает в каждом приходе, способна и не на такое…

Отец Константин невозмутимо продолжал читать молитвы, время от времени помахивая кадилом и окропляя беснующихся святой водой из белого пластмассового ведерка. После очередного такого орошения та из одержимых, которая корчилась на полу, вдруг вскочила и схватила священника за горло. От неожиданности отец Константин выронил ведерко и кропило, зашатался. Он попытался сорвать с себя бесноватую, но та вцепилась намертво, хрипя, тянулась зубами к его лицу… В церкви все замерли в растерянности.

…Стремительная тень метнулась от притвора к солее и повисла на бесноватой. Та вдруг взвизгнула и разжала руки. Неизвестный спаситель рывком отбросил ее назад, и одержимая рухнула на пол. Я услышал глухой стук, как будто пустой арбуз уронили – это голова ударилась о каменный пол. Бесноватая замерла на полу грудой тряпья. Спаситель обернулся…

Это была женщина из свечной лавки. Волосы ее выбились из-под съехавшей на затылок косынки, лицо перекосила гримаса. Столько злобы и ненависти было в ней, что стоявшие ближе к солее отшатнулись.

Отец Константин растерянно потер шею и пошел к выходу. Его неожиданная спасительница тоже исчезла. Прихожане сгрудились возле тела одержимой. Я подошел ближе, заглянул через головы. Ком тряпья все так же недвижимо лежал на каменном полу: там, где должна быть голова, растекалась по темной плите красная лужица.

– Убили! – вдруг всхлипнул кто-то.

– А она сама? – возразил мужской голос. – Чуть священника не задушила, сила бесовская!

– Скорую надо бы вызвать, – растерянно предложил кто-то…

Я повернулся, быстро подошел к своим девушкам и вывел их наружу.

– Кто это был? – спросил Дуню, не уточнив, но она поняла.

– Райка. Попадья.

Меня вновь передернуло: не ожидал.

– Попадья сидит в свечной лавке?

– Так к деньгам ближе, – сердито ответила она. – Не надо нам было туда ходить. И без того все осмотрели бы.

…Мы обошли монастырь со всех сторон. Даже по узкой тропинке по-над берегом пробрались. Вытянутые вверх узкие окна монастыря были прорезаны высоко над землей, и даже сейчас, пять веков спустя, они были недоступны. Входов было только два: центральный, через храм, и один боковой, закрытый узкой стальной дверью.

– Здесь мы с Татьяной Сергеевной прошли, – нервно достав сигарету, сказала Рита, когда мы остановились у этой двери. – Там – сквозной проход в дворик, но есть лестница – мы поднимались по ней, потом спустились в подземелье, – она порылась в сумочке и достала связку ключей. – Сама не помню, как они у меня оказались: то ли Татьяна Сергеевна дала, то ли я в суматохе положила…

Она не стала уточнять: и без того было ясно, что за суматоха случилась два дня назад.

– Идемте! – обнял я ее за плечи. – Отвезу вас домой. А мне еще к начальнику милиции…