Золотой час

Глава 1

За спиной что-то с грохотом упало в кусты, побилось пару мгновений в переплетении ветвей и затихло.

Тарон подскочил, шёпотом ругаясь сквозь зубы. Рассветало. Подслеповатые утренние сумерки в сени деревьев ещё не сдавались первым солнечным лучам, и рассмотреть, что именно упало, не получалось. Тут и двумя глазами не углядишь, а уж у одноглазого и шанса нет. Тарон коснулся старого шрама, оставленного взрывом в гефестианской Кузне, и поморщился: не столько от телесных ощущений, уже давно привычных и не отвлекающих, сколько от самой истории. За случайно вышедший из-под контроля эксперимент, чудом не разнёсший к Аиду половину подворья главного Храма, нерадивого ученика отчитывал сам Верховный жрец. Металлический протез руки — поговаривали, его отковал для главы гефестиан сам Патрон — звонко цокал по горну, вдалбливая в гудящую после взрыва голову прописные истины. О том, что алхимия — удел образованных мастеров, а не мальчишек, едва прошедших посвящение в подмастерья. О том, что техника безопасности написана кровью. О том, что за использование золота грозят застенки Храма деметрий, и не спасёт от этого ни другой храм, ни успеваемость ученика, ни сами боги.

Цоканье металла о металл из воспоминаний заменилось новым треском ветвей наяву. Тарон медленно подобрался к источнику шума. Для человека или большого животного слишком тихо — да и не те в предместьях Орнифоса кусты, чтоб там спрятался кто-то крупный. Скорее уж сокол — городок, куда направлялся кузнец, специализировался на выведении птиц для нужд жителей и жрецов. Можно будет найти хозяина и подзаработать.

Тарон аккуратно раздвинул ветви.

— Я друг, не бойся, — кузнец, шипя, протягивал руки все глубже в заросли, но старался скрывать ругательства за приторным тоном. — Я друг, Аидово ты отродье, иди сюда.

Из куста на кузнеца умоляюще уставились умные карие глазки сокола. Птица, судорожно вспархивая, пыталась выбраться из густого переплетения веток, но не могла: перебитое стрелой крыло мешало двигаться и отбирало силы. Сокол доверчиво ткнулся головой в протянутые ладони и прикрыл глаза. Он была не ловчим — тех выводят крупными, оставляя пеструю окраску, чтобы знаменитое падение сокола выглядело зрелищнее. Этот же был значительно мельче, рыжевато-бурый и слишком уж доверчивый. Видимо, чей-то почтовый, и именно это пугало. Чужие слова всегда дороже добычи, и выискивают их куда тщательнее. Особенно, в случае с почтовыми соколами, передающими слова хозяина лично получателю, мысленно. Увы, в храмах деметрий были умелицы, способные расколоть даже птицу.

***

Гефестианский опыт не пропьёшь — хотя Тарон частенько пытался. В дорожной аптечке нашлись нужные травы, чтобы остановить кровь, бинты, порошки. Остатки располосованной для перевязок ткани пришлось потратить на подкладку на плече: сокол, едва оправившись от процедур и разделив с кузнецом завтрак, ловко вскарабкался по хитону и уселся на плечо, впиваясь в кожу когтями при любом движении.

С одной стороны, наконечник стрелы был украшен давно знакомым знаком: сноп колосьев, обвитый змеёй. Главный символ деметрий. Значит, птичку подстрелили не просто так, и вряд ли будет честным спасти и сразу же отдать в руки жриц в ближайшем городе.

Менять планы, с другой стороны, было не с руки — в Орнифосе Тарон хотел прибиться к какому-нибудь торговцу и вместе с ним отправиться в сторону Дома Афины. Там, по слухам, были собраны все сочинения мира, в том числе, технические и медицинские, которыми давно интересовался кузнец. То, что прямых указаний, как сделать себе новый глаз, он не найдёт, Тарон понимал. Но хотя бы отдельные элементы, которые потом можно подстроить под свои нужны, найти хотелось.

Сделать глаз взамен выбитого в Кузне стало его идеей. Не прибегая к помощи богов, не довольствуясь жалким подаянием за глупость. Другое дело, что подобного мастерства в мире ещё не видели.

Решение Тарон принимал, собирая вещи и внимательно прислушиваясь. В том, что сокол был сбит неслучайно, кузнец не сомневался. Значит, рано или поздно за птицей должны прийти. И, хотя ничто не выдавало чужого присутствия, он всё же двинулся в сторону города почти бегом: на крайний случай, там хотя бы можно будет найти птичьего лекаря. Да и, может, узнать, чем сокол так не угодил деметриям.

Но когда Орнифос уже показался на горизонте, сзади донесся приближающийся перестук копыт. Тарон посторонился, пропуская конных, медленно развернулся и сразу же мысленно взвыл.

Всадницы выглядели печально знакомо: форменные охристые туники, охристые же маски, закрывающие верхнюю часть лица, пламенеющие рыжим татуировки колосьев на предплечьях. Одна из деметрий вскинула руку, и Тарон чуть не скривился — на запястье блеснул серебряный браслет-обод — знак деметрий третьего ранга. Ладно бы еще медная витая змея — такие жрицы ограничены в решениях, им нужно ждать письменного или личного приказа старшей жрицы. Но серебряные могли и самостоятельно проводить обряды поиска детей Аида, и устраивать казни, если найти кого-нибудь всё же удавалось, и в целом наводить так называемый порядок в городах и деревнях, за исключением обеих столиц.

Всадницы замедлялись. Тарон усилием воли держал лицо, как во время походов к сёстрам-жрицам. В храме Гефеста, конечно, всё было не так строго, можно было и улыбнуться, и откровенно заржать, если Патрон не требовал иного в открытую. Он и сам грубоватый кузнец, не лишенный ни чувства юмора, ни острого языка, ни любви к розыгрышам, в том числе, собственных жрецов. А вот Деметра шуток не понимала и не признавала даже намёка на улыбку в своем святилище.

— Милейший, — та же жрица, которая сверкнула браслетом — и видят боги, это был отточенный жест, чтобы Тарон проникся важностью встречи, — обратилась к путнику. — Странный вопрос у ворот Орнифоса, но всё же: ты здесь сокола не видел?

Тарон застыл. Последние полчаса дороги у него отваливалось ухо, за которое несчастная птица пыталась придерживаться клювом. И только с приближением жриц как-то странно распласталась по плечу кузнеца, вжимаясь в него и пряча голову за спину Тарона.

— Нет, — не моргнув единственным глазом соврал он.

— Жаль, — деметрии сверлили взглядом тень у его ног. Сокол застыл и, кажется, перестал дышать.

— Мне тоже, уважаемые, — Тарон изобразил на лице сочувствие.

Не прощаясь, жрицы подхлестнули коней. Когда пыль немного улеглась, кузнец вытер лоб и шумно выдохнул:

— Ну и что это за парад душевнобольных сейчас был?

Сокол поддакивающе вскрикнул и снова вцепился в ухо спасителя.

На воротах царил переполох. Стражники, уже не скрываясь, матерились, торговцы поддерживали их нестройным хором, застряв в толкучке у ворот без возможности быстро пройти, местные охотники и сокольничьи плевали на землю по ту сторону городской стены — стража лишь виновато разводила плечами. Тарон пристроился к очереди на вход и прислушался. Основным лейтмотивом были деметрии, афедроны, огромная, но не очень искренняя радость по поводу приезда жриц, снова афедроны, в которые бы им стоило сходить — и так покругу.

Не то чтобы деметрий совсем не любили, нет. Без жриц главной Богини-Матери не обходились ни в одном поселении. Они и урожай призывали, и роды принимали — в отличие от гефестиан, которые специализировались на ранах и хворях, не влезая в тайны деторождения, — и судебные тяжбы решали, к слову, чаще справедливо, чем нет. Но их боялись.Тарон небезосновательно считал, что поиск детей Аида для деметрий был выше благополучия, урожайности и светлого неба. Впрочем, упрекать в этом одних жриц не имело смысла: Деметра, по слухам, частенько появлялась в своем главном храме и напрямую наставляла старших учениц.

Дождавшись своей очереди, Тарон осторожно снял с плеча сокола и, протянув его на вытянутых руках, уточнил у ближайшего стражника:

— Уважаемый, давно не был в Орнифосе. Сколько доплачивать за птицу?

Полный мужчина с типично хитрыми глазками завсегдатая игорных домов задумчиво прищурился, глядя на ладони кузнеца.

— Какую птицу? — и толкнул напарника, кивая на стоящего перед ними ненормального.

Тарон тоже посмотрел на руки. Сокол склонял голову то на один бок, то на другой, разглядывая попеременно стражников и кузнеца. Такая игра в гляделки продолжалась немало — пока очередь не начала возмущаться.

— Перегреться вроде бы не должен, — неуверенно заключил толстяк.

— А я пил! — радостно перевел тему Тарон. — Знаете, так за станки починенные заплатили, что не удержался. И вчера пил, и сегодня с утра… Кажется. Хотите, дыхну?

Стражники отшатнулись, как от прокажённого, переглядываясь и озадаченно хмурясь.

— Так сколько вход, говорю?

— С нормального — медяк, с тебя — три.

Тарон охотно отсчитал монетки, придерживая сокола уже одной рукой. И едва отойдя от ворот, заявил птице:

— Теперь — в капелею. Подальше от глаз.

Сокол согласно вскрикнул.

Странных взглядов орнифосской стражи, смотревшей на его тень, он уже не заметил.

***

Первой в капелее Тарон увидел поблескивающую в свете масляных ламп лысину грузного рыжебородого мужика. Угодливый невзрачный капелейщик на его фоне терялся, как домашний алтарь рядом с наосом. Мужчины слегка приглушили голоса, завидев вошедшего — кроме них в капелее никого не было. Оно и понятно: местные по утрам заняты, а приезжие торговцы придут чуть позже, расположившись по катагогиям и спустив пар после напряжения на въезде.

Тарон заказал ойнохойю вина, демонстративно оставив кратер на стойке — разбавлять он сейчас не собирался. Пусть его сочтут нищим пропойцей, но мозг требовал помощи. Невидимый сокол, деметрии, возня на входе, явно приметившие его стражники… Аид их всех раздери, чтобы разобраться в этом всём, разбавленное вино не поможет!

Сокол, посаженный на дорожную сумку, требовательно подергал клювом полу хитона. Тарон пересадил птицу на стол, и та незамедлительно проковыляла к чаше, подволакивая перебинтованное крыло. Пока кузнец отходил к стойке за жареной бараниной для себя и сырой — для птицы, уровень вина в килике понизился. Тарон мысленно ругнулся и долил ещё, под задумчивый взгляд капелейщика, уже приметившего, что из полной вроде бы чаши посетитель не отпивал. А ругательств на тему разлитого вина слышно не было.

— Ну и что ж ты за зверь дивный, а, птиц? — пробурчал под нос Тарон, — И как тебя подстрелили, если ты невидимый?

Сокол указал клювом на столешницу, где, хвала всем богам, не слишком заметно в неровном и тусклом свете выделялась его тень. Тарон выругался и тут же бросил через плечо:

— Плащ прожег, только заметил вот, не обращайте внимания, — и, отняв килику у возмущенно возопившего сокола, снова понизил голос: — Я могу тебя отнести лекарю, если ты способен ему показаться, или отвезти куда тебе надо…Боги.

Тарон поймал полный надежды взгляд сокола и со стоном ударился головой о стол. Пока кузнец проклинал себя, попавшего в какую-то неясную ему сеть интриг — а то, что это именно интриги подсказывала ему встреча с деметриями, — сокол снова приложился к вину.

— Ну и куда тебе надо?

Птица возмущенно вякнула, Тарон понятливо потянулся за дорожной картой. Ответ усугубил и без того отвратное настроение и подкинул несколько догадок о глубине той ямы, в которой оказался кузнец. Сокол ткнул клювом в предгорье за Андеметом.

Если Элевсин называли плащом Деметры — землями, благословленными самой богиней, — то Андемет был не краем даже, а оторочкой. Дальше, в горах, люди не селились: на лекциях при храме говорили, что там живут лишь дети Аида и время застыло навсегда. С Андеметом связь еще поддерживалась: местные всегда стояли наособицу, но торговали металлом, взамен закупая продовольствие: к краю "плаща" действие благословений ослабевало, а жрицы туда добирались редко и неохотно. И периодически делали вылазки в сами горы, ища проклятых детей, но либо возвращались ни с чем, либо не возвращались вовсе.

Тарон провалился в глухое отчаяние — оставить птицу он уже не мог, но ворох проблем, из которых полуторамесячная пешая дорога до Андемета была наименьшей, вызывал почти физическую тошноту.

Сокол забрался к нему на плечо по хитону и легонько подергал за ухо, мило прищёлкивая клювом и мотая головой в сторону стойки.

— … Да потом в Ампелию заехать надо, андеметцы вина заказали — им-то не с руки в своих землях выращивать что, — рыжебородый мужик делился планами, но лицо было мрачным..

— А что, уважаемый, обоз собираешь? — Тарон надеялся, что его не считают совсем уж душевнобольным после разговоров с самим собой.

— Так уже собрал, сегодня выходить хотел. Да эти… — мужик скривился, но выдать заготовленные слова при незнакомце не решился, — благословенные сёстры Деметры выезд запретили, долги будьте их годы.

— А тебе, случаем, кузнец не нужен? Ось починить, коней подковать — кому что понадобится.

Во взгляде рыжебородого мелькнул интерес.

— Мне, вдобавок, плата не нужна — прибиться б к кому, чтоб добраться побыстрее. Еда да место в обозе.

— По рукам, — мужик был не то чтобы жадный, но выгоду упускать явно не хотел. — Выезжаем завтра утром. Придёшь на агору, спросишь Местию, меня тут каждый сокол знает.

— Так тебя и без имени не пропустишь, — кузнец не удержался от подначки, окинув взглядом грузную фигуру и отдельно остановившись на блестящей лысине.

Сняв здесь же — желания таскаться по Орнифосу в поисках катагогий не было совсем — комнату, Тарон попрощался с капелейщиком и новоявленным нанимателем. Потом залпом допил оставшееся и снова уменьшившееся в объемах, пока он отходил, вино, забросил сумку и засыпающего сокола в снятую комнатушку на втором этаже и отправился закупаться в дорогу.

Перед тем, как захлопнуть дверь, он успел услышать продолившийся разговор.

— Сокольничих собрали на агоре. Ищут посланника, — Местия устало оперся на стойку так, что та жалобно заскрипела.

***

Город был пуст и тих — основную часть жителей, видимо, все-таки согнали на собрание деметрии. Тарон пробежался по паре лавок, успел починить замок лавочнику, взамен выторговав сушеного мяса и ягод в дорогу, пообщался с местным кузнецом — пожилой мужчина не без гордости показал добротную кузницу “собрату”. Одноглазый порадовался, что татуировки гефестианина не сошли, когда его выгнали из храма, а с местным коллегой до этого встретиться не довелось. Тарон докупил инструмент — мало ли, что в дороге случится, — и вышел к монументальному мраморному зданию на одной из главных улиц. Пристанище Афины. Библиотека. Кузнец думал недолго: слуги Афины всегда знали больше, чем обычные люди, так что там можно было аккуратно разузнать что-нибудь о невидимых птицах и заодно проштудировать записи о лечении. Все-таки целительству в храме Гефеста он уделял не слишком много внимания: так или иначе, все братья делились по специализации, и он выбрал работу с металлом.

В лучах солнца плясала мелкая пыль. Между стеллажами с церами и свитками ходил седой старик, высохший и сам похожий на лист пергамента, пожелтевшего и смятого. Бывшую силу служителя Афины выдавала только осанка и серые глаза, остававшиеся ясными даже несмотря на явственный запах вина от самого старика и оставленной на столе чаши.

Тарон уважительно поклонился.

— Скажи, милейший…

— К твоим услугам, Гефестианин, — речь библиотекаря резко выбивалась из образа. Суетливая, быстрая, словно бегущий с горы ручей. — Птичку завести решил?

Кузнец поперхнулся.

— Да нет, птичка у меня, как бы так сказать… Сама завелась. И не то чтобы у меня, а у знакомого. И не то чтобы завелась, а поранилась, — манера старика оказалась заразной, и Тарон тоже затараторил. — Я хотел почитать, как их лечить.

Не успел он договорить, как библиотекарь схватил его за руку, впившись тонкими корявыми пальцами, и потащил за собой. Угол со стеллажами о лечении птиц оказался едва ли не самым приличным во всем здании: было видно, что здесь посетители появляются куда чаще, чем в остальных зонах. Пыли практически не было, лампы горели куда ярче, а у окна даже стояла пара небольших столов. Да и подбор литературы тут был не в пример шире: кое-где виднелись даже папирусные свитки. Оглядев масштабы материала, Тарон вздохнул: копаться в этом самому пришлось бы годы.

— Мне самое основное. Мне б попроще, я ж не из ваших: какие травки к крылу приложить — на ветку напоролся сокол, молодой ещё, не рассчитал.

Старик замер, прищурившись, и начал с неожиданным проворством метаться между стеллажами, выхватывая записи по какой-то лишь ему одному понятной схеме. Пока тот был занят, кузнец под шумок начал разговор:

— Мне тут историю приятель рассказал, я говорю — брехня.

Дедок с интересом оглянулся, отодвинул один из стеллажей и достал из небольшой ниши ойнохойю. Споро налил килику себе и вопросительно покосился на посетителя.Тарон прикинул: во-первых, уже пил, во-вторых, работы больше не намечалось, а как-то провести день до отъезда хотелось, поэтому от протянутой килики не отказался.

— Так вот, значит, — глоток вина вернул тему в прошлое русло. — Рассуди, слуга Афины. Скажешь, я прав — ну, посмеемся вместе. Скажешь нет — отблагодарю за науку. Он рассказал, что где-то у вас тут начали обучать особых птиц.

— Это каких же? — библиотекарь косил хитроватым глазом из-за килики.

— Которых кроме пославшего и получателя никто не видит.

— Ну так это смотря после какой йонохойи.

К этому моменту библиотекарь выложил собранные записи на стол, подумал, убрал половину, а оставшиеся начал выкладывать перед Тароном, тыкая пальцем с узловатыми суставами в нужные строки. Кузнец, не отвлекаясь от разговора, переписывал названия растений и составы порошков на подготовленную церу.

— Так в том-то и дело: без вина. Мол, для особо тайных посланий.

— Тогда брехня. Птица или есть, или нет её.

— Вот и я говорю. А товарищ убеждает с пеной у рта, говорит, трезвый был.

— Сомневаюсь.

Тарон пожал плечами: мол, за что купил, за то и продаю, — и, закончив переписывать нужные лекарства, тепло попрощался с библиотекарем, пожертвовав часть сбережений. Старик проводил гостя внимательным взглядом всё таких же ясных и трезвых глаз.

Неподалеку от библиотеки Тарон возблагодарил богов за хоть каплю отмеренной ему удачи: нос к носу он столкнулся с юной девушкой лет семнадцати. Светло-зеленый плащ с орнаментом из переплетённых трав выдал травницу, поэтому кузнец без стеснения обратился к ней: как и лекари, травники не отказывали людям, когда и где бы к ним ни обратились. Сверяясь с церой, уточнил наличие всех ингредиентов.

— После заката подходи к ступеням библиотеки, я смешаю порошки. Птичка крыло поранила, да? — серьёзно и, казалось, даже с какой-то надежной уточнила девушка.

— Предположим.

Тарону очень не понравилась эта надежда. Не то чтобы он подозревал травницу в чем-то, но слишком уж странным был её тон.

— Спасибо тебе. Птицам надо помогать, они нужны нам.

— Протрезвеет — помогу, — брякнул Тарон.

— Что, прости?

Ошарашенная девушка, уже направившаяся ко входу в библиотеку, остановилась и повернулась к кузнецу. Тот едва не уткнулся лицом в ладони: ой, дурак!

— Протрезвею, говорю, — помогу.

И, кивнув на прощанье, поскорее пошёл прочь, всё ещё костеря себя последними словами.

Город постепенно оживал, хотя время уже близилось к закату. Наполнялись народом капелеи: всем хотелось поделиться новостями о встрече с деметриями, обмусолить и, чего таить, проругаться на неожиданную ломку планов. Тарон закупил ещё продуктов, не столько на себя — ему еду обещал Местия, — сколько на сокола, которого придется кормить и лечить тайно. Возвращаться в снятую комнату не хотелось, до встречи с травницей оставалось не больше часа. Но февральский вечер почему-то затягивался. Над городом разливался мягкий свет золотого часа — времени самых длинных теней.

Это могло значить только одно.

Подтверждая опасения Тарона, городской шум разрезал пронзительный, яростный звук сальпинкса, усиленный молитвами деметрий.

Интермедия 1

Вдох. Выдох. Вдох.

Деметра стояла на дороге посреди поля. Почти такого же, как века назад, когда она прокляла свою дочь. Смуглые пальцы нервно сжимали подол охристого плаща. Платиновые, то ли изначально, то ли от проступившей в них седины, волосы трепал ветер. Воспоминания стаей оголодавших ворон метались вокруг, подкидывая всё больше и больше, казалось бы, давно вычеркнутых из памяти деталей:

— Мне кажется, тебе сейчас очень нужно рассказать свою историю, — мягкий вкрадчивый голос раздался сразу со всех сторон.

Богиня не испугалась. Ей, кажется, вовсе нечего было бояться ни в своём мире, ни здесь — чем бы ни было это пространство.

— Подвигайся к огню и забудь скорей обо всём, что тревожит тебя, — ритм речи незнакомца завораживал, как песнопения Её жриц в праздник благословения урожая.

На обочине дороги, сначала полупрозрачный и словно бы застывший, но потом разгорающийся всё четче и ярче, появился костер. Рядом сидел, подогнув под себя ноги, местный бог. Деметра, даже лишенная здесь своих сил, могла понять, что перед ней — не человек. Бог.

Богиня другого мира уселась на предложенный плащ, перекинув на одну сторону копну волос. Поймала себя на очень женской — но очень давно забытой мысли, что в отблесках иномирного огня она должна выглядеть привлекательно. Оборвала себя же.

— Рассказывай, богиня.

Вдох. Выдох. Вдох.

Деметра стояла на дороге посреди поля. Смуглые пальцы нервно сжимали подол золотого плаща. Золотые же волосы, отдающие солнечным блеском, трепал ветер. Земля делилась с богиней воспоминаниями о произошедшем, и те стаей оголодавших ворон метались вокруг.

Накануне её дочь, её надежда, её золото и свет стояла здесь и… Нет, Аид не похитил её, как пытался доказать непутевый старший брат. Нет. Перед глазами стояли образы: дочь, златокудрая хрупкая девушка, становится на цыпочки и нежно целует Аида в щеку, затем, смелея, в губы. Что-то ласково шепчет, тот ухмыляется, и расстегивает пряжку плаща Персефоны. Расстилает свой на траве. А её милая маленькая дочь, смущенно улыбаясь, опускается на колени… Волчица проклятая!

Деметра прогнала от себя чужие воспоминания, не досматривая сцену этой грязной, пошлой, подлой любви между богом мертвых и своей дочерью.

Бывшей дочерью.

По травам пробежала рябь. Сильнее и сильнее колыхались стебли, и вот уже ветер качал все деревья Элевсина. В Вечном лесу громом отозвался первый дуб, треснув надвое. В предгорьях отозвались раскатами обвалы.

— Будьте вы прокляты, — шепот Деметры перекрывал и вой ветра, и грохот камней, и треск ломающихся деревьев, — не будет места на моей благословенной земле ни вам, ни вашим детям. Вы будете вечно во тьме Аидова царства, а всех ваших детей найдут слуги мои. Им не жить как людям, не пить вина, не иметь домов. Отныне будут они отмечены золотом — и будет оно проклято.

Богиня сорвала золотой плащ, выцветающий от её гнева в плавленое серебро, и подкинула в воздух. Накидка, подхваченная ветром, унеслась в высоту, накрыв тенью почти весь материк — лишь на восточные горы не хватило этой тени.

Золотые волосы выцветали медленнее. Пара серебристых прядей выкрасила виски, но Деметра, молодясь, не дала боли затронуть весь её облик. Остальные волосы подернулись охристой дымкой.

— Где остановятся они — не будет времени. Будет золото растягивать тени, будут люди ненавидеть и бояться их.

Время богов Олимпа закончилось в тот момент, когда от ненависти Деметры обрушился сам Олимп.

Глава 2

На этот раз деметрии собирали всех, не только сокольничих. Оно и понятно: затянувшийся Золотой час — худшее, что могло произойти в городе.

Тарон, преодолевая людской поток, направляющийся к агоре, судорожно прикидывал, чем эта ситуация грозит лично ему. По всему выходило, что ничем чересчур страшным: Золотой час начинал удлиняться, когда дети Аида находились в пределах одного поселения больше недели. А его сегодняшний вход — триумфальный, не меньше, — точно запомнили.

Шел он к капелее. Обоз обозом, планы планами, а уходить, возможно, придется ночью и налегке. Капелейщик, уже закрывающий заведение, вяло ругнулся, когда Тарон с виноватым видом попросил его запустить. Схватив сумку и сонно промаргивающегося сокола, Тарон пробежался по кухне, схватил первый попавшийся мешок — плевать, потом заплатит! — и вылетел на улицу, многословно прося прощения у зевающего хозяина. Потом постарался побыстрее вырваться вперёд: слишком уж странно и неестественно выглядела его поза с прижимающей пустоту рукой. Зайдя в ближайший переулок Тарон понял, что пришедшая в капелее мысль не так уж хороша. Слишком красочно он представил, как его на выезде просят открыть мешок, а там — разящая перегаром пустота. Вряд ли тут он отделается от стражи простым: “А я пил, похмелье вот переношу”. Становиться героем местных баек не хотелось. Все же нужно было сделать нормальную подкладку на плечо. С сожалением убрав мешок в сумку, кузнец всё же попытался устроить сокола на плече. Тот похмельно раскачивался, клевался и ворчал что-то по-птичьи. Воды ему, что ли, найти — мучается же, бедняга…

Людей, по счастью, почти не было: все поспешили собраться на агоре, — поэтому суета и шум около дома Афины сразу привлекли внимание. Тарон поспешил нырнуть в первый попавшийся двор и наблюдал уже из-за куста лавра.

Две деметрии выводили из библиотеки старика. Даже понукаемый тычками, со связанными руками, бредущий в уже сгустившихся сумерках, он выглядел скалой в бурю. Спокойный, уверенный, всё с той же горделивой осанкой, он выглядел сильнее и крепче арестовавших его сестёр Деметры.

Тарон взрогнул. Перед тем как скрыться в сереющей темноте вместе с конвоем, старик взглянул прямо на кузнеца.

***

Пробиться в первые ряды через недовольную толпу было невозможно, да и не очень-то хотелось. Разве что к Местии прибиться, но сверкающая лысина мелькала слишком далеко.

С помоста две уже знакомые Деметрии вели традиционную проповедь о зле, посеянном детьми Аида, о наказаниях, уготованных их помощникам, о благословенной власти Деметры... Большую часть их речи Тарон пропустил, поправляя норовящего упасть сокола. Хотя бы попить успели в том же дворе, где прятались, пока уводили библиотекаря. Впрочем, на координацию птицы это не сильно повлияло — и многострадальное ухо кузнеца уже начинало распухать.

Сокол снова начал заваливаться в сторону. Тарон едва не выругался в голос и попытался одновременно поднять левое плечо, занятое птицей, и неподозрительно для окружающих придержать Икара, но наткнулся на чью-то протянутую к нему руку.

Возблагодарив всех богов — его явно собирались хлопнуть по плечу! — Тарон обернулся. За его спиной мялась давешняя травница.

— Ты же с Местией уезжаешь? В Андемет? — без предисловий начала она.

— Планирую, если не остановят, — осторожно ответил Тарон. И, всё-таки поправляя сокола, добавил: — С плечом аккуратнее, поранил, пока у местных подрабатывал.

Травница с жалостью уставилась на кузнеца. Видимо, кое-как прилаженные тряпки, чтобы когти Икара не так сильно пропарывали кожу, выглядели не слишком аккуратными для нормальной перевязки. Впрочем, лезть с советами девушка не решилась.

— Тогда передай это, — она протянула Тарону какой-то свёрток, резко, но приятно пахнущий травами, — капелейщику. Капелея там одна, не перепутаешь. Скажешь, от Теодора и Лаодики. Остановить не должны, у Местии свои… Торговые секреты.

— Тогда почему нет. Посыльным я еще не работал.

— Тут, скорее, вестником несчастий, — печально улыбнулась травница.

Деметрии начали привычный для Тарона сеанс устрашения: выхватывали из толпы бродяг, заламывали, восхваляя богиню. Толпа реагировала по-разному. За кого-то заступались сразу все, объясняя, что живут бок о бок годами — и даже жрицы не осмеливались слишком сильно противоречить, жить-то все хотят. На кого-то, напротив, указывали пальцем, выпихивали к помосту. Кузнец поймал на себе пару внимательных взглядов, но его всё же никто всерьёз не подозревал: слишком мало времени он провел в Орнифосе.

— С вестниками несчастий иногда поступают… Не очень добродушно.

— Нет, этого можешь не опасаться. В отличие от… — взгляд девушки быстро скользнул по деметриям, заканчивающим аресты.

— А ты, кстати, не знаешь, за что библиотекаря?..--- Тарон решил вызнать хоть что-нибудь. Все-таки слуга Афины ему понравился.

— Библиотекаря Теодора? — она выделила ударением имя и продолжила: — Дедушка помогал детям Аида… Как полагают деметрии.

Тарон не понял, было ли дополнение вызвано сомнениями травницы — видимо, Лаодики, исходя из названных ею имен, — в том, что библиотекарь был связан с незаконной помощью. Или, всё же, это было недоверием именно к нему, на всякий случай? Или окружающей толпой — в таких небольших городках уши есть не только у стен, а даже у копронов. В любом случае, Тарон решил подыграть.

— И что он там с ними делал? Спаивал спрятанным среди книг вином? Складировал их между стеллажами? Как они себе это представляют?

Несмотря на то, что поводов для веселья у Лаодики не было, она хихикнула, явно представив себе склад пьяных детей Аида в стенах библиотеки. Тарон облегченно выдохнул: хоть раз в жизни его дурацкий грубоватый юмор, просыпающийся в напряженных ситуациях, не сделал всё хуже.

— Будем надеяться, твой дедушка не из болтливых, — кузнец вернулся к серьезному тону и волнующим его темам, — а то я ему сегодня байку одну рассказал, как бы мне с ним в соседних клетях в подвалах деметрий не оказаться.

— Это вряд ли, — травница ойкнула, покраснела и полезла в корзинку, — Чуть не забыла. Твои порошки.

Выдав кузнецу ещё один сверток, Лаодика быстро отвернулась. Тарон с жалостью посмотрел ей вслед: девчонка изо всех сил казалась быть серьёзной и сдержанной, но он понимал, чего ей это стоило. Забывчивость, которая могла бы подвести раненую птицу, сейчас совершенно добила девушку, это было понятно.

Впрочем, на долгое сострадание Тарона не хватило. Куда больше его занимали сейчас собственные планы. В очередной раз поправив сонного сокола на плече — тот уже гораздо крепче держался сам и меньше раскачивался, — кузнец высмотрел в толпе рыжую бороду. Благо, Местия и ростом из толпы выделялся на полголовы, и видно его было даже в сумерках и одним глазом.

Густой басок торговец даже не приглушал:

— Аид их раздери, на рассвете мы всё равно на выезде застрянем, к полудню собираемся. Успеем.

— А ты бесстрашный, как я погляжу, — Тарон покосился на собеседника со смесью уважения и сочувствия.

— Торговцем побудешь — не так раскорячишься.

— Не побуду. Рожей не вышел, — кузнец тоже любил самоиронию.

— Так не ей же торговать, — хохотнул Местия и тут же отвернулся к какому-то товарищу, продолжая разговор о собрании деметрий и прочих неурядицах.

Тарон отправился к капелее. Дорога снова пролегала мимо библиотеки, и Тарон порадовался, что уснувший на его плече сокол занял стратегически верную позицию: совершенно не по-птичьи распластался по плечу, почти не выбиваясь из контуров пляшущей тени.

У дома Афины сновали деметрии: заходили, выходили, разжигали курильницы — судя по сладковатому душку, не только для благовоний. В свете факелов охристые глиняные маски выглядели откровенно жутко: то ли клювы каких-то иноземных птиц, то ли высохшие черепа. Впрочем, отборная ругань сбавляла ужас картины.

— Эй ты.

К сожалению, Тарон задержался на агоре, общаясь то с травницей, то с Местией, и шел после толпы. Так что надеяться на то, что оклик предназначался не ему, не приходилось. Кузнец приблизился к группе деметрий, коротко поклонился, заученно оттарабанил привычную формулу приветствия жриц.

— Гефестианин? Кузнец?

Тарон кивнул.

— Пойдёшь с нами.

Знакомые стеллажи стояли в беспорядке. Явственно ощущался запах разлитого вина — видимо, из многочисленных тайников служителя Афины. Стеллаж, стоящий у западной стены, был вовсе выдвинут на середину зала. За ним открылась незаметная раньше тяжёлая металлическая дверь.

Тарон присвистнул. Ни замка, ни скважины он не видел. Да и в целом, конструкция была не то чтобы знакомой: все-таки даже в криптах под храмом Гефеста двери все же делались деревянными. Массивнее, чем в обычных помещениях — да, с хитроумными механизмами, часто освященными божественным покровителем — да, с замками, отвечавшими последнему слову механики — да. Но такие… Профессиональным взглядом кузнец заметил пазы: дверь не открывалась привычным способом, а уходила в стену. И уже словно бы не зрением вовсе, а каким-то чутьем — одним глазом да в мечущемся свете факелом не много разглядишь — под притолокой обнаружил маленькую пятилучевую звезду из пересекающихся линий.

Знак был Тарону незнаком. Ни в церах, ни на занятиях он такого не встречал, ни один из знакомых богов тоже не использовал этот символ как свой отличительный знак. Что же, главное, что не двузубец Аида и не шесть лепестков асфоделя, и на том спасибо.

Кузнец осторожно простучал дверь костяшками пальцев. Металл везде отзывался одинаково глухо. Да еще и этот символ под притолокой не давал покоя, как и две деметрии, неотрывно следяющие за стоящим в раздумьях Тароном. Он все же простучал указанный символ. Ничего. Соединил линиями, надеясь не столько на результат, сколько на то, что за использование незнакомого знака его не убьют на месте.

Дверь с неожиданно тихим шорохом отъехала в сторону. Кузнеца мгновенно оттеснили в сторону, не грубо, но однозначно. Жрица с серебряным ободом — видно, те двое, что щеголяли более высокими по значению змеями, сейчас разбирались с пленными на подворье храма, — не глядя кинула Тарону звякнувший об каменный пол кошель.

На дальнейшее кузнец старался не обращать внимания.

Из темного зева потайной комнаты деметрии, уже не стесняя себя приличиями, как на площади, пинками, тычками копий, оплеухами, а то и просто ударами выводили людей. Испуганных подростков, одному из которых желтолицая уже в зале оставила багровеющий след пощечины. Плачущую женщину, изо всех сил прикрывающую руками живот. Успокаивающего её мужчину, видимо, получившего в темноте под дых, и теперь кривящегося от боли. Пару старух с выцветшими бесстрастными глазами и презрительно скривленными губами на темных лицах с оттиском всех прожитых лет. Видимо, слишком сильно их задеть даже у жриц рука не поднялась — но это до первой жрицы повыше рангом. У таких жалость и уважение к старшим вышибаются парой встреч с покровительницей.

Последним вышел мужчина. Ему, защитнику, досталось больше всех: одной рукой он зажимал кровоточащий бок, вторую держал у сломанного носа. Сейчас это сходство было сложно заметить, но глаза его выдавали. Серые, ясные, даже несмотря на боль. Как у Лаодики и Теодора.

Тарон, пытавшийся удержаться от взгляда на тех, кого только что выдал в руки деметриям, не мог не заметить. На лбу мужчины виднелась татуировка.

Пронзённый черным двузубцем цветок асфоделя.

Интермедия 2

Пустота разбивалась блеклыми искрами. Две смутные фигуры, мужская и женская, сотканные из этих искр, находились в вечном движении — единственном способе остаться хоть отчасти целыми, не распавшись на отдельные огни. Они переплетались тонкими нитями света, поддерживая друг друга, и уже сами не знали, где заканчивается один и начинается второй. Переливались хитоны, несуществующим ветром развевались волосы.

— Посмотрим эфир или снова поговорим о былом? — там, где нет ни времени, ни дорог, звук вспыхивал и гас в районе губ, но им и не нужно было друг друга слышать. Они знали, что скажет второй. Эта попытка говорить была лишь данью прошлому, воспоминаниям о другой жизни, о телах, о не-пустоте.

— Эфир. Прошлое уже неизменно, Безымянная.

Женский смех откололся от ее растрепанных волос — и рассыпался снопом искр, похожих на пузырьки забродившего вина в подвале нерадивого виноградаря, мгновенно втянувшись в прядь огоньков, очерчивающих тонкую шею.

— Тебе ли не знать, что любое время — величина непостоянная, Безымянный.

— Твоя правда, — мужская фигура оторвала от хитона податливую горсть искр, слепила из неё амфору и передала Безымянной.

Та, запрокинув голову, отхлебнула, протягивая прозрачную породистую руку к собеседнику. С каждым глотком от кончиков вытянутых пальцев к Безымянному тянулись сгустки искр.

Пола хитона отрастала, словно лоза.

Глава 3

В капелее Тарон напился. Уже не так, как с утра, разговаривая с соколом, не так, как с Теодором, а по-скотски. Утешить себя очень хотелось, и разум даже подкидывал идеи: деметрии все равно, не нытьем, так катанием, вышибли эту дверь и нашли тайник; если бы он отказался, его могли заподозрить, а это сейчас ну совсем не кстати; в конце концов, он просто выполнял свою работу… Но это не помогало. Гадливенькое чувство не просто свербело в мозгу, оно устраивало там взрывы похлеще того, который сам Тарон устроил когда-то в кузнице при храме. Перед глазами стояли библиотекарь, беременная женщина, сморщенные старухи, испуганные дети… И желтые, как старые кости, маски деметрий, презрительная усмешка жрицы, кинувшей ему кошель, отборная ругань в чаде факелов. Сокол, нажравшись мясом до отвала, активно помогал напиваться, изредка сочувственно вякая.

Чтобы хоть немного отвлечься, кузнец засел с походной церой, чертя наброски: при всех душевных терзаниях, профессиональный интерес к механизму двери Тарон побороть не мог. Разобраться толком не удалось, — разве что убедился, что с металлом там работал настоящий мастер, — но голову разгрузить получилось. О значении загадочного символа думалось уже сквозь подступающий сон, мысли скручивались вязкими, невнятными спиралями, переплетались с пятнами перед глазами, и Тарон всё же поддался Морфею.

— Икар. Разбуди меня через три клепсидры, только не за то же ухо! — только и успел бросить он.

Сокол послушно протопал по столу и клювом перевернул стоящие там водяные часы.

Утро началось с легких пощечин. Сокол сидел на груди у кузнеца и здоровым крылом бил спасителя по щекам, но, судя по ехидным глазам, уже примерялся, как бы успешнее того клюнуть.

Закинув капелейщику лишние пару медяков за утащенный мешок, Тарон заодно пересчитал вчерашний “заработок”: ночью заглядывать в кошель было откровенно гадко, но утро хотя бы немного развеяло мрачные мысли о самом себе. В конце концов, впереди его ждала дорога к Андемету. Обоз обозом, а лишние деньги — не лишние. К агоре он вышел, когда Местия заканчивал пересчитывать товар. Сокол мирно дремал на плече и сегодня не норовил упасть при каждом повороте.

— Ну, старшие вроде ускакали на рассвете, — вместо приветствия буркнул торговец.

— Так что хотели, уже нашли, — мрачно буркнул Тарон.

— А ты-то откуда знаешь? — Местия с интересом покосился в его сторону.

Наверное, впервые с того момента, как Тарон отправился в странствия, получив пинка под зад из родного храма, ему было настолько паршиво. Хотелось с кем-нибудь этим поделиться. И Местия вполне подходил: вот уж кого нельзя было уличить в чрезмерной симпатии к деметриям, но при этом и болтуном не обозвать. Тарон едва удерживался, чтобы не вывалить ему сразу всё: и про сокола, и про посылку в Андемет, и про вчерашнюю странную дверь, но тогда пришлось бы признаваться в мерзком, липком предательстве тех незнакомых, но запавшись в душу и память людей. Детей Аида, которые в неверном свете факелов казались человечнее сестёр Деметры.

Прикинув все за и против, Тарон решил именно с этого момента и начать: ну, откажется Местия с ним дело иметь — досадно, конечно, но лучше так, чем молчать. Тем более, слухи расползаются быстро, а второго кривого кузнеца на Орнифос не сыскать.

— А я же и помог, — и Тарон вкратце пересказал вчерашние события в библиотеке. — Вот так. Сам понимаешь, за отказ от официального запроса деметрий в мой храм бы быстро черканули. А я, как бы так сказать…

— Ушел, — понятливо кивнул Местия.

— Именно, — облегченно выдохнул Тарон, радуясь, что подробности собеседника не интересуют.

Торговец задумчиво посмотрел в небо. Потом с размаху врезал по колесу телеги, та скрипнула и слегка покачнулась. Кузнец уважительно присвистнул — силищи в толстяке было немерено.

— О бр… Боги. То есть, слухи все-таки не врут.

— Какие слухи? — напрягся Тарон.

— Те люди приехали три дня назад.

Тарон прикинул, откуда это известно Местии. Торговец совершенно точно был не местным, но связан ли он с детьми Аида — вопрос. Погрузившись в мысли, кузнец не сразу заметил, что сам рыжебородый стеклянно смотрит на противоположную сторону агоры, разве что носком землю не ковыряет. Тарон несмотря на серьёзную тему хохотнул: слишком уж нарочито его наниматель изображал непричастность.

— Так к слухам это какое отношение имеет? Ты учти, я последние шесть лет не слишком разговорчив, да и в большой город выбрался впервые за… Как бы не соврать…

Местия не дал ему договорить.

— Золотой час наступает быстрее. Уже не через неделю, сам видишь, трех дней достаточно, чтоб он затянулся почти втрое.

Тарон присвистнул. Действительно, такие слухи до него не доходили, а сразу сопоставить фразу про приезд проклятых детей и вчерашний переполох похмельная голова была не способна.

— И что это нам говорит?

— Что глубина копрона, в котором оказался весь Элевсин уже по пояс, с каждым днем увеличивается.

— Я не из них, если что.

Тарон очень надеялся, что Местия не откажет ему в месте. Хотя мог бы. Вариантов развития события кузнец видел два, и ни один ему не нравился: либо деметрии, в поисках детей Аида и изысканиях, почему Золотой час стал наступать раньше, достанут всех, и им перестанут содействовать — а это в свою очередь означает ужесточение действующих законов, либо дети Аида станут народу костью поперек горла. До этого момента проклятые сами сбегали из городов и сёл до того, как их присутствие могло что бы то ни было поменять в окружающем ходе вещей. Но теперь, когда деметрии начнут проверять каждого встречного, потомки богов начнут прятаться. А это, в свою очередь, приведет к тому, чем деметрии стращают люд каждую проповедь: золотой час воцарится навечно. Встанут реки. Сбесятся животные. Погибнут растения. Одно дело — укрыть бедолагу, который вынужден скитаться всю свою жизнь, и отпустить с миром. И совсем другое — приютить проклятого, из-за которого твоя собственная семья погибнет с голоду.

Святотатство, конечно, но Тарон не считал месть Матери справедливой. Он и раньше испытывал к детям Аида если не теплые чувства, то как минимум долю сострадания и снисхождения — просто не особо задумывался над этим, поскольку не встречался. А теперь и вовсе жалел.

— Я не из них, честно, — повторил он.

— Да уж я-то в курсе.

Бросив это, Местия окрикнул одного из возничих, махнул ему рукой и торопливо, переваливаясь с одной пухлой ноги на другую и повиливая задом, как откормленная гусыня, поспешил к другой телеге.

— Ты что-нибудь понял? — обратился Тарон к Икару, как оказалось, давно проснувшемуся и с интересом прислушивавшемуся к разговору.

Сокол вякнул и повел здоровым крылом, точно плечом дернул.

— Кстати о тебе, мой загадочный друг. Интересно, а если ты мне, — Тарон закинул мешок в одну из телег, ссадил на него Икара, — на мешок нагадишь, помет тоже только я буду лицезреть или все?

Птица ехидно вскрикнула. В хитрых маленьких глазках отчетливо читалось: “Скоро узнаешь”.

***

Пропустили их быстро. На Тарона старались даже не смотреть — то ли представления на въезде хватило, то ли слухи расползлись быстрее, чем ожидалось. В целом же к Местии и его товарам особо не цеплялись: было видно, что его здесь знают и уважают.

День тянулся муторно и скучно. Местия отсыпался: подготовка обоза к путешествию, вчерашняя суматоха с деметриями и пара принятых чаш вина разморили его, едва Орнифос скрылся из виду. Общаться с остальными товарищами по путешествию не хотелось. Разговоры с Икаром при посторонних выглядели бы слишком подозрительно.

Тарон то отсиживался в телеге, то вставал размяться, то вовсе дремал. В промежутках, разглядывая однообразный равнинный пейзаж, такой же тягомотный, как весь этот день, лениво крутил в голове мысль о вчерашнем знаке. Иногда её все же перебивал вопрос: “Так что с пометом?” — но кузнец отгонял его, не очень понимая, как он может соседствовать с таинственным и, возможно, божественным символом.

В целом, Тарон бы с огромным удовольствием прожил так остаток жизни. Впечатлений вчерашнего дня ему хватило с лихвой.

Остановку на ночлег устроили в небольшой светлой рощице, приглянувшейся всем, кроме, разве что, Тарона — он теперь на каждую рощу косился с подозрением. Мало ли, кто там ещё на голову свалится.

После ужина — Местия не обманул, позвал к общему столу, хотя Тарон на всякий случай запасся продовольствием, — к кузнецу подошёл парень лет девятнадцати. Тарон вздохнул: оказывается, примерно так он выглядел, когда за ним навсегда захлопнулись двери храма. Смущаясь и косясь на Местию, молодой паренёк попросил подточить металлический плектр лиры — тяжелый оказался для хрупкого, почти женственного юнца.

Тарон, усмехнувшись, взял лиру одной рукой и чуть не выронил — та заиграла. Внезапно, звучно, стройно. Божественный дух музыки заговорил почти человеческим языком: слышались в звуках тоска, покинутость, радость внезапной встречи с давно покинутым человеком. Кузнец ошарашенно передал лиру не менее обалдевшему хозяину. Инструмент замолк. От ближайшего костра раздались удивленные возгласы, но по жесту поднявшегося и направившегося к кузнецу Местии утихли.

— Я так понимаю, фразой: “Я вчера пил” — я не отделаюсь, да? — Тарон обречённо потыкал в лиру пальцем. На каждое прикосновение она отзывалась мелодичным переливом, словно ластясь к рукам.

Местия вздохнул.

— Кажется, тебе пора рас…

За его спиной раздался шорох. Тарон, уже даже не скрываясь, уронил лицо в ладони: с телеги, переваливаясь и цепляясь когтями за оси колес, сползал сокол. В локте над землей он попытался спикировать, но неудачно, поэтому просто шлепнулся в траву, стянув за собой мешок с вещами кузнеца. Хозяин вещей молчал только по одной причине: горло ему перехватило еще на Местиевском: “Тебе пора”.

Сокол тем временем выругался на птичьем, подошел к лире и ткнул её клювом.

Инструмент ответил едва ли не нежнее, чем Тарону.

— Это не я.

Местия хмыкнул и словно бы невзначай отодвинулся. Несчастный парнишка плюхнулся на пятую точку и отполз к соседнему костру. Тарон вдохнул, и…

Кузнеческие легкие могучи, фантазия неизбывна. Выдохся он нескоро, от соседнего костра раздилась звонкие аплодисменты излившемуся потоку брани.

— Вот теперь я готов поговорить, Местия.

— Начни-ка с разговора со столом в капелее.

Тарон покосился на птицу. Сокол увлеченно ковырялся клювом под здоровым крылом.

— Нас здесь сейчас не двое, а трое. Рядом с нами сидит сокол. Почтовый, невидимый. Икар, клюнь.

Птица недовольно высунула голову из-под крыла, проковыляла к валяющейся рядом лире и села на неё. Звуки раздались слегка приглушенно, но с той же робкой надеждой на счастье после встречи. Сокол попрыгал по инструменту, спорхнул на землю, побил здоровым крылом, изредка зыркая на Тарона: “Ну что ты недогадливый такой!”. В итоге совершенно не по-птичьи плюхнулся на хвост и начал демонстративно царапать плектр. Мерзкие звуки когтей по металлу после нежных переливов вызвали сначала хохот, а потом, не прекратившись, и ругань всех, сидевших неподалеку.

— Местия, переверни-ка её. Не хочу какофонию устраивать, — Тарон начинал подозревать, что он там увидит.

В основании лиры, на дне плектра была выгравирована звезда, чуть ниже — идеально ровный круг. Тарон осторожно, словно ядовитый цветок, отложил инструмент на телегу.

Торговец хлопнул в ладоши. Всё тот же бледный паренек, с испугу казавшийся ещё более юным и хрупким, принёс ойнохойю и две килики. Местия покачал головой и сунул тому под нос три пальца. Парень не задавал вопросов, а сокол радостно взвякнул.

— Что “вя-я-я”? Нальют тебе сейчас, нальют. Потом перевяжу, перед сном уже. Местия, не спрашивай.

Тот и не собирался, увлеченно разливая вино по киликам. Первую чашу он занес над землей и покосился на кузнеца. Тот махнул рукой, указывая на землю перед собой: сокол как раз успел забраться ему на колени и уже нетерпеливо перебирал лапами в ожидании выпивки.

Выслушав рассказ Тарона о событиях вчерашнего дня, распив с ним и соколом пару ойнохой вина, Местия задумчиво посмотрел в огонь.

— Знаешь, кажется, тебе стоит пообщаться с моим родственником. Он как раз неподалёку от Ампелии живет. Вот завтра к вечеру дойдём и сразу наведаемся. Сдается мне, надо побыстрее разбираться с твоими… находками. Будем надеяться, у него память лучше, чем у меня, — Местия нахмурился, потер виски, словно силясь что-то вспомнить, но быстро взял себя в руки. — Лиру пока оставь себе. Добрых снов.

Торговец достал кошель, нашёл парнишку, отсыпал ему несколько монет — куда больше, чем тот мог бы получить на рынке. Сокол, пьяно раскачиваясь и вскрикивая, поковылял к телеге. Спустя какое-то время оттуда раздался шорох, пара мелодичных переливов — видимо, устраиваясь, Икар задел лиру крылом, — и вскоре клокочущие звуки, напоминающие храп.

“Благодарю всех известных и неизвестных богов, — подумал кузнец, тоже поднимаясь и собираясь устраиваться на ночлег, — что эта пернатая зараза хотя бы бабу у меня по пьяни не требует!”.

Пожелание добрых снов от Местии не сработало: Тарон долго ворочался, пока в темноте не раздался короткий злобный собачий вой. Тарон подскочил, огляделся: лагерь спокойно спал, выставленные дежурные спокойно резались в кости, — и лёг обратно. Сон накрыл внезапно и быстро.

… Город, освещённый полной луной, казался вымершим. Ни человеческих голосов, ни света в окнах, ни звуков проснувшихся среди ночи животных. Каменные мостовые, сквозь которые пробивалась мелкая тщедушная травка. Мрачные каменные дома, непривычно большие, словно строились для великанов. С колоннами, портиками, но, на удивление, очень простыми дверными проемами. Единственное, что отмечало все притолоки — пятиконечная звезда. Тарон попытался завладеть телом, перехватить взгляд, во сна устремленный вдаль, к концу улицы, где высилось ещё более монументальное, но пока неясное в темноте здание, и…

Проснулся от воя. Во сне он звучал или наяву, было непонятно.

Интермедия 3

Мужчина сидел у разведённого на обочине дороги огня и курил. Медленно, вдумчиво, прикрывая породистой тонкой кистью чашу курительной трубки. Деметра слепо раскачивалась, глядя в огонь и заново переживая горе утраты. Дочери, мира, но главное — ощущения себя властительницей жизни, своей ли, чужой — неважно. Вернуть его она собиралась любой ценой.

— Рассказывай дальше.

Зевс сидел у разведённого в подножии гор огня и курил. Быстро, нервно, едва удерживая курильницу в так по-человечески дрожащих пальцах. В бороде блестели несколько прозрачных капель, скатившихся по сморщинившимся вдруг щекам — но остальные боги, сидящие рядом, старательно делали вид, что ничего не замечают. Или действительно не замечали: мысли каждого занимали совсем другие вещи: обвалившийся Олимп, свихнувшаяся от материнской ревности Деметра, неопределенность того, что будет дальше.

Деметра металась по земле. Она шла к Олимпу, но не разбирала дороги, то блуждая по лесу, то рыдая на болотных кочках. Она шла к тому, кого она винила не больше дочери и Аида, но почти наравне: к своей семье. Она рычала и выла, выплевывая в небо обвинения.

Это Зевс, точно Зевс надоумил Персефону связаться с Аидом, младшим, беспутным братом их многочисленного семейства. Да еще, может, Дионис — этот бездарь только и умеет, что напиваться да нимф оприходовать, может, он и зелье любовное Аиду продал за гранат для любимого вина. Или Арес? О, этот зарвавшийся щенок, норовящий развязать войну на пустом месте! Он хотел её гнева? Он получит его сполна! Или Гермес? Продажная тварь! Ему вообще плевать на всех, он продал бы и родную дочь, не только племянницу! Аполлон? О, этот самовлюбленный красавчик, если её дочурка… Бывшая дочь отказала ему, по заветам матери, мог обидеться и устроить эту ловушку! Афродита? Та всегда завидовала красоте и молодости Персефоны!..

Боги, которых поминала в бессвязных воплях Деметра, слыша доносящиеся до них через весь материк рыдания, смущались. Так или иначе, в уходе Персефоны виноваты были все. Даже Гера, Афина и Гестия, которых Деметра сочла достаточно “благонадежными”, объясняли порой молоденькой богине, что та властна выбирать свой путь и свою любовь сама, не оглядываясь на мать.

Только двое богов наблюдали за шествием Деметры и тоской олимпийцев по утерянному дому издалека. Как всегда, они были слишком увлечены друг другом, чтобы рухнувшие своды обители богов могли их отвлечь. Но даже им пришлось вмешаться. Не в жизнь богов, нет — их эти двое считали способными разобраться со своими проблемами.

В жизнь людей. Тех, кто живет с ними на одной земле, и тех, кто будет жить потом, даже если двум богам, тогда ещё имевшим имена, придется уйти.

Мужчина всё ещё курил. Деметра все еще раскачивалась, разглядывая языки костра. И даже в своих собственных воспоминаниях держала слово: никто больше не назовет этих двух Имен.

Глава 4

Следующий день был суматошным. То ли Местия приказал, то ли после ночных событий с лирой все нервничали, но обоз пришёл в Ампелию раньше назначенного срока. Тарон успел ещё немного додремать: сон про город не дал отдохнуть, скорее, наоборот, вымотал и оставил после себя ещё больше неразрешённых вопросов. Что это за город? Почему там везде этот символ? Что вообще происходит, Аид всё раздери? И что за собачий вой?

Приехав в город, Местия тут же отправился решать деловые вопросы, прихватив пару амфор вина. Тарон уселся в комнате капелеи и задумался. Собачий вой напрягал его сейчас больше всего: основной питомник гончих был при храме Деметры. И натаскивали собак соответственно — поиск беглецов, преследование, убийство, медленное или быстрое, в зависимости от команды. Нет, обычные дворовые шавки тоже были, просто… Недолюбливал народ этих животных. Как и змей, вторых питомцев жриц. И что-то подсказывало кузнецу, что обычный пес не стала бы кружить у лагеря, а подошел бы ластиться и просить подачку.

Чтобы занять руки и заодно проверить несколько догадок, Тарон достал набор метательных ножей, выкованных еще в гефестианской кузнице, и граверные инструменты. Спустя час-другой работы попадаться деметриям хотелось еще меньше. Проверь они его вещи и не миновать всему обозу темниц Храма: на ноже тускло поблескивал свежий узор — выгравированная пятиконечная звезда и круг под ней.

Выйдя на задний двор, кузнец присмотрел подходящее бревнышко и, прицелившись, — сколько шуточек про выбитый глаз и удобство при метании он успел выслушать в капелеях! — бросил нож.

По двору мелькнула чёрная тень. Ножик Тарону принесли в зубах, дружелюбно размахивая пушистым хвостом.

Перед кузнецом стояла нелепая псина, каких видеть ему ещё не доводилось: длинное, словно бы плоское тело на несуразно высоких лапах, маленькая узкая голова с заискивающе отведёнными назад ушами. Умные карие глазки. Тяжелое дыхание, словно добиралась собака издалека и бегом. Виляла она сразу всей собой.

— Хорош-ший песик… Здравствуй.

Собака ответила тихим, но отчетливым лаем. Тарон узнал голос: ночью у лагеря бродила именно она.

— Ты у нас кто? — ножик он опасливо забрал и обошел собаку, заглядывая той под хвост. Псина заинтересованно сложилась пополам своим непропорционально плоским телом и наблюдала за его действиями. — Сука, значит. Если ты тоже невидимая, я рехнусь. Ну, пошли.

Капелейщик, мимо которого Тарон провел свою новую головную боль — вечно пьяного сокола ему не хватало! — неодобрительно покосился на парочку.

— Обозная. Следить приставили, — буркнул кузнец и, не уловив поддержки, со вздохом бросил капелейщику монету.

В комнате к собаке тут же бросился сокол, упав с кровати, как мешок с отходами. Увлеченно заворковал, перебирая длинную шерсть. Псина в ответ с оттяжкой лизнула Икара, отчего тот стал выглядеть ещё более жалко и похмельно.

— То есть, вы знакомы…Так, ну, если он Икар, ты будешь Фиди. Длинная и плоская, тебе сойдет.

Собака не возражала, снова виляя всей собой. Кажется, встреча с соколом и новым временным хозяином радовала её до невозможности. Кузнец решил осмотреть новое животное, надеясь найти какую-нибудь цепочку, ошейник или ещё что-нибудь указывающее на настоящего обладателя. Результат ему не понравился: на подушечке левой задней лапы у Фиди было едва заметное родимое пятно: звезда и маленький, едва различимый круг.

— Так, птица. Рассказывай давай, у тебя где.

Сокол смущенно вякнул и ткнул клювом в повязку.

— Ясно всё с вами. Парад душевнобольных продолжается. А я стою в комнате и разговариваю с невидимым соколом и, хвала богам, хотя бы видимой собакой. Ладно, собирайтесь, уже пора.

Солнце клонилось к горизонту. На закате они с Местией договорились пойти к его родственнику, пора было выходить к городским воротам.

Знакомая лысина уже посверкивала около стражников. Увидев Тарона с пополнением, Местия никак не выдал удивления, прощаясь со стражниками. Но отойдя от города на приличное расстояние все-таки с интересом покосился на собаку.

— Понятия не имею. Сама появилась, — ответил кузнец на невысказанный вопрос.

За городом начинался лес. Тарон подозрительно оглядывался, но ловил себя на ощущении, что Местии он доверяет. Да, вечерняя прогулка по лесу казалась странной, но не ощущалась опасной. Торговец привычно хохмил, рассказывал байки о путешествиях, сокол увлеченно подвякивал, не обращая внимания, что вчерашний собутыльник его не слышит, Фиди рыскала по кустам, незаметно, словно становясь невидимой, перемещаясь по лесу и выныривая то с одной, то с другой стороны. Лес становился гуще, но тропа, по которой шагали Тарон и Местия, была проторенной, широкой и практически ровной.

— Твой родственник, что, отшельник?

— Вроде того, — хохотнул торговец, поправляя хитро скрепленные ремнями амфоры за спиной.

Икар восторженно покосится на них и заорал хозяину в ухо.

— Он доволен, — передал Местии кузнец, потирая многострадальную часть тела. — Я, в целом, тоже не против, но надеюсь только, что твой родственник не сатир.

— Нет, — как-то слишком невинно ответил Местия, ускоряя шаг.

Тарону на голову упал гранат. Зеленый и твердый, он резво отскочил от макушки кузнеца и укатился в траву, где растворился, едва коснувшись земли.

— Э-э-э, — Тарон только пальцем успел указать.

Нет, он слышал про Вечный лес. И про то, что он где-то в окрестностях Ампелии. И про то, что там можно увидеть всякое, а достать — и того больше, если есть, чем заплатить. И про то, что тут, в целом, находили пристанище все, кому в городах были не рады: от сатиров и нимф, которых люди недолюбливали за чрезмерную, скажем, жизнелюбивость, до, собственно, людей с пониженной социальной ответственностью и любовью к выпивке, курению и выращиванию разных культур.

Но чтобы вот так с ходу увидеть здесь гранат?!

Со времен Горя Деметры, это было проклятое растение. Зерна его считались символами Аида и Персефоны, их неблагого союза, порочащего само понятие любви. Достать гранат, конечно, было можно — здесь, в Вечном лесу, или в предгорьях за Андеметом. Другое дело, что обычным людям это было не нужно. Разве что соперницу запугать до полусмерти, рассыпав ей по порогу кровавые зерна. Это считалось проклятием почище прямого обращения к богам. Да и деметрии на такое внимание обращали: вдруг не недоброжелатели подсыпали, а ты сам с детьми Аида якшаешься, и это ваш тайный знак? Так что смертельный испуг, а порой и вполне настоящая смерть от остановки сердца были оправдаными.

В лесу начали появляться звуки, нехарактерные для вечерней чащи, и это выдернуло Тарона из размышлений. Вокруг раздавались знакомые по посещениям столичных порнай и гетер вздохи и стоны. Иногда мелодичный женский смех, прерываемый жеманными фразочками. Зучание пан-флейт. Хлопки.

На кузнеце внезапно повисла миловидная невесомая нимфа. Совершенно не сбивая с шага, она начала порхать вокруг Тарона, оглаживая, целуя и постепенно оголяясь. Тот был не против: со времен взрыва в кузне, потери глаза и статуса и начала скитаний он не пользовался успехом у противоположного пола, по вполне понятным причинам. На гетер уже не хватало денег — это будучи гефестианином он мог позволить заглянуть с друзьями к “элитным” девушкам, а к услугам порнай он прибегал всё же редко: столичные вкусы не позволяли.

Местия ехидно ухмылялся в рыжую бороду. Икар попытался цапнуть нимфу клювом, но Тарон не позволил, шепотом пообещав кинуть в сумку, если будет мешать хозяину развлекаться. Сокол обиженно нагадил на эту самую сумку, но спрятал голову под крыло и притворился спящим.

Мимо летали фрукты и цветы. Какие-то изчезали в воздухе, не долетев и до середины тропы, какие-то, напротив, падали с вполне вещественным грохотом, ломая ветки кустов и деревьев. Становилось, вопреки здравому смыслу, светлее. Но в переплетении многовековых деревьев наверху виднелось иссиня-черное небо с уже проклюнувшимися звёздами. Свет шел отовсюду: от листвы, травы, мелких жучков.

На поляну они вынырнули внезапно. Под раскидистым деревом граната сидел похожий на Местию — такой же огненно-рыжий, разве что не лысый, а, наоборот, заросший и всклокоченный, — низенький мужичок. В растрепанной бороде блестели капли вина, зеленые глаза сверкали весёлостью, граничащей с легким безумием. И это бы даже пугало, если бы взгляд не косил от выпитого вина. В беспорядке кудряшек, чуть выше висков, виднелись маленькие рожки. Вокруг расположились двое козлоногих мужчин-сатиров с нагловатыми раскосыми и тоже слегка козлиными глазами и нимфы — Тарон насчитал пятерых, но не был уверен из-за смешения рук и ног. Кто на расстеленных плащах и скатертях, кто просто на траве, а кто и на друг друге. Ещё чуть в стороне сидела компания в хитонах, разукрашенных причудливыми радужными разводами, и с блаженными улыбочками передавала друг другу курильницу, от которой шел сладковатый дымок.

— Интересные у тебя родственники, — Тарон какое-то время наблюдал за открывшейся ему картиной.

Дионис, бог виноделия и хозяин Вечного леса, только в этот момент заметил гостей. Ссадил с себя нимфу, оправил задранный хитон и с нечеловеческой скоростью пересек поляну.

— Ну, значится, привет, братишка.

Тарон стоял с открытым ртом, смотря на обнимающихся Местию и Диониса.

— Так ты, это… Кто?

— Ну, думай, — басовито хохотнул Местия. — Ну купец. Ну, не только…

Тарон судорожно соображал.

— Чуть-чуть торгуем, чуть-чуть воруем, чуть-чуть вести носим? Я как-то не так тебя представлял.

Гермес расхохотался, снимая перевязь с амфорами и цапая за руку пробегающую мимо нимфу.

Вместе братья производили совершенно одурманивающее впечатление. Степенный и медлительный Местия, на две головы выше братца, выглядел, как стоящая посреди поляны скала. Виноделец же перемещался так, что временами словно раздваивался в глазах, возникал попеременно то слева, то справа, то вовсе свешивался с веток вниз головой. Причем складывалось впечатление, что двигался он всеми частями тела по отдельности: руки, ноги, голова, даже борода жили своей жизнью. Дионис с интересом рассматривал Тарона со всех сторон. В глазах у того зарябило. Чтобы отвлечься от непрерывного движения, кузнец погладил Икара.

— Скажи пароль, — в первую фразу Диониса Тарон не заметил этого различия, но сейчас удивился: в отличие от густого баска Местии, у его брата был резкий, звонкий, почти мальчишеский голос.

— Какой пароль? — Тарон задал вопрос тому месту, где только что был собеседник, но, не увидев перед собой никого, завертел головой.

— Скажи пароль, — требовательно повторил бог откуда-то из-за спины, — Что ты ему сказал в первый раз?

Тарон развернулся. Диониса там опять не было, зато стояла отставшая до этого нимфа, уже не раздевающаяся — последняя полупрозрачная деталь одежды слетела еще при выходе на поляну.. Кузнец махнул рукой и плюхнулся на землю, пытаясь вспомнить, что же он наговорил соколу, когда тот упал в кусты рядом с его стоянкой.

— Я просто его успокаивал, как любое животное. Ворковал там что-то.

Фиди внезапно подергала его за край плаща. Потрогала его лапой. Потом себя. Потом поводила лапой между ними.

— Я? Ты? Собака? Человек? Что ты имеешь в виду?

Фиди обречённо вздохнула. Тарон нахмурился, пытаясь понять ход её мыслей.

— Собака — друг человека? — и тут же хлопнул себя по лбу, — Ну да. Я друг, не бойся.

— Я друг, не бойся, — повторил Дионис, плюхнувшись откуда-то с веток прямо перед троицей.

Сокол совсем по-человечьи вздохнул, прикусив край уха Тарона.

— Проклятая ты птица! — кузнец дернулся, едва не сбив Икара с плеча. Фиди подалась вперед, словно ожидая продолжения.

Местия тем временем расположился неподалеку от граната, цапнул за руку пробегающую мимо нимфу, щедро плеснул ей вина в ойнохойю, небрежно протертую подолом хитона. Нимфа хихикнула и этот самый хитон начала медленно стягивать с разомлевшего божества.

Тарон какое-то время задумчиво наблюдал за этой картинкой. В голове не появлялось ни одной путной мысли: казалось, что только фраза про друга сопровождала спасение сокола. Кузнец постарался восстановить в голове то утро — недавнее, всего несколько дней назад, а по ощущениям, будто вечность прошла. Предрассветные сумерки, шум в кустах, шипы, расцарапавшие руки до предплечья… ну конечно!

— Я друг, Аидово ты отродье!

— Я друг, Аида…

Дионис икнул, не успев договорить, а сокол уже торжествующее вскрикнул и неуклюже рухнул с плеча Тарона, пытаясь на здоровом крыле спланировать поближе к расставленным амфорам вина. Кузнец едва успел подхватить падающую птицу и аккуратно поставить ее на траву. Икар, переваливаясь, заковылял к цели.

— Вы знакомы, что ли? — Тарон очень медленно, опасаясь спугнуть подступающее к нему понимание, оглядел поляну.

Он сидит в Вечном лесу. Под гранатом. С двумя богами, и оба они не пользуются большой любовью и покровительством главной Богини. Один из них теперь видит невидимого сокола. И, кажется, впереди их ждет пьянка и оргия.

— Нет.

— Но ты знаешь, почему он невидимый и откуда он взялся?

— Давай-ка выпьем, — после небольшой паузы сказал Дионис и махнул нимфам и сатирам.

Тарон понял, что в своих предположениях хотя бы на ближайшее будущее он не ошибся.

Интермедия 4

Пустота разбивалась то мелким золотистым смехом Безымянного, то сиреневатыми вспышками всхлипов Безымянной. Иногда они вместе вздыхали, запуская в пустоте серебристые кольца искр.

— Думаю, этой ночью ему стоит отдохнуть, — Безымянная отцепила сгусток искр, изображавших брошь несуществующего плаща, и переплавила их в курильницу. Сделала вид, что вдыхает. Искры потекли вдоль шеи, задержались у расширившейся груди и по руке снова вернулись в курильницу.

Безымянный требовательно протянул переливающуюся руку. Безымянная, красуясь, не передала, а запустила часть себя в сторону вечного собеседника маленькой пятиконечной звездой. В руках Безымянного та рассыпалась и собралась в курильницу вновь.

— Позёрша, — фырканье взорвалось мандариново-оранжевой вспышкой. — Но им нужно было встретиться.

— Несомненно.

Безымянная вновь оторвала край хитона, как перед началом их “сеанса”. Но на этот раз не стала делать из него никаких атрибутов их даже не “прошлой”, а просто — жизни. Вместо этого она начала складывать искорку к искорке, словно пряла нить. Искры не слушались, то рассыпаясь, то норовя погаснуть в темноте, но Безымянная упорно продолжала работу. Её спутник задумчиво наблюдал, изредка поднося то себе, то ей курильницу. В конце концов нить оказалась закончена, свёрнута в тугой клубок и запущена в пустоту.

Двое бесплотных, вновь и вновь обмениваясь искрами, радовались только одному: друг с другом они готовы были провести даже Безвременье.

То, что ни одна из отправленных в темноту искр не вернулась, увлеченные друг другом существа не заметили.