Золотое солнце, кровавый рассвет

Глава 1

Солнце в Санта-Крузе не светило. Оно било молотом прямо в темечко, стараясь проломить череп и выжечь мозги до состояния сухой серой корки. Воздух здесь не вдыхался, а глотался кусками — густой, липкий кисель, настоянный на гнилых водорослях, солярке, дешевом табаке и рыбьей требухе. Порт жил своей, отдельной от остального мира жизнью. Ржавый, скрежещущий механизм, перемалывающий людей, грузы и надежды.

Грохот стоял такой, что закладывало уши. Визг крановых лебедок, мат грузчиков, рев перегруженных дизелей, сигналы буксиров, тянущих баржи по маслянистой, радужной от бензина воде.

Подошвы армейских ботинок, стертые почти до основания, впечатывались в раскаленный бетон пирса. Жар пробивал даже толстую резину, поднимался вверх по ногам, заставляя икры ныть. Ноги помнили марш-броски по сорок километров с полной выкладкой, помнили пески Мали и камни Афгана, но здесь, в этом влажном аду, каждый шаг давался с трудом, словно к лодыжкам привязали пудовые гири.

Рубашка давно превратилась в мокрую тряпку, прилипшую к спине. Ткань потемнела от пота, пропиталась солью и грязью. Рукав закатан, обнажая предплечье, покрытое мелкими шрамами и ссадинами — картой прожитых лет, где не было места курортам и пляжам. На шее, там, где воротник тер натирающую кожу, зудело старое клеймо. Шрам перечеркивал татуировку, превращая гордую латынь в бесформенное месиво рубцовой ткани. Прошлое пыталось удержать, цеплялось когтями, но было вырезано, выжжено, забито. Осталась только память, въевшаяся глубже, чем чернила под кожу.

Взгляд скользил по лицам. Смуглые, потные, злые. Местные смотрели исподлобья, сплевывали под ноги тягучую коричневую слюну, жевали табак или листья коки, чтобы заглушить голод и усталость. Для них белый человек здесь, в порту, на самой черной работе — дикость. Падение. Посмешище. «Гринго» должен сидеть в кондиционированном офисе или пить коктейли на веранде отеля, а не таскать ящики вместе с портовыми крысами.

Но денег на коктейли не было. В карманах гулял ветер, а желудок скручивало от спазмов — последний раз еда падала туда сутки назад. Какой-то черствый маис и кусок жареной крысы, которую местная стряпуха выдавала за курицу.

Нужно было найти бригадира. Жирная свинья по кличке Эухенио обычно орала где-то возле третьего ангара, распределяя работу на день. Платил гроши, кидал при первой возможности, но других вариантов не предвиделось. Либо это, либо идти грабить туристов в центр, но там слишком много полиции, а светиться раньше времени не стоило. Инстинкт подсказывал: держись тени, не отсвечивай, будь серым, как этот бетон.

Эухенио обнаружился у весов. Огромный, расплывшийся в ширину мулат в майке-алкоголичке, едва сдерживающей напор сального живота. Он орал на тощего паренька, размахивая накладной, словно пистолетом.

Пот струился по его жирным щекам, капал с подбородка на бумаги.

— Эй, Хефе! — голос прозвучал хрипло, как скрежет наждака по железу. Горло пересохло так, что слова царапали гортань.

Бригадир обернулся. Маленькие, похожие на бусинки глаза сузились, оценивая фигуру. Взгляд задержался на шраме, на жилистых руках, на тяжелом взгляде, который не опускался вниз, как у местных работяг. Эухенио не любил, когда ему смотрели в глаза. Но еще больше он любил дешевую рабочую силу.

— А, Легионер, — сплюнул он. — Явился? Думал, ты сдох в канаве. Вид у тебя, как у побитой шлюхи.

Кулаки сжались сами собой. Костяшки побелели. Всего одно движение. Шаг вперед, удар в кадык, потом коленом в пах. Сломать шею жирдяю проще, чем открыть банку тушенки. Тело помнило механику убийства, мышцы напряглись, готовясь к рывку. Но разум, холодный и расчетливый, дернул стоп-кран. Не сейчас. Не здесь. За убийство в порту местные зарежут толпой, не успеешь и моргнуть. Или сдадут жандармам, что еще хуже.

Пришлось проглотить оскорбление. Вкус желчи на языке смешался с привкусом крови из прокушенной губы.

— Работа нужна.

— Работа... — Эухенио ухмыльнулся, показывая ряд гнилых, золотых коронок. — Есть работа. Вон та баржа, с тунцом. Лед растаял, холодильники сдохли. Вонь такая, что даже чайки не садятся. Надо разгрузить до обеда, иначе товар совсем пропадет. Плевать на санитарию, на консервы пойдет.

Взгляд метнулся к причалу. Старая, облупленная посудина, осевшая в воду по самые борта. Над открытым трюмом висело марево. Запах оттуда доносился такой, что слезились глаза. Смесь тухлятины, аммиака и сладковатого трупного духа.

— Сколько?

— Пятьсот песо.

Это было издевательство. Пятьсот песо — это пара пива и тарелка бобов. Даже на ночлег не хватит. Обычно за такую работу платили втрое больше.

— Тысяча.

— Пятьсот, — отрезал жирный, теряя интерес и отворачиваясь. — Или вали отсюда, наемник. Вон, смотри, сколько желающих.

Он махнул рукой в сторону толпы оборванцев, жадно ловящих каждое слово. Они готовы были грызть глотки за эти пятьсот песо. Выбора не было. Пришлось кивнуть.

Работа началась. Это был не труд, а пытка. Спуск в трюм напоминал погружение в преисподнюю. Влажность там достигала ста процентов. Воздуха не было совсем, только зловонные испарения. Ящики, скользкие от слизи и талой воды, весили килограммов по пятьдесят. Дерево врезалось в плечи, оставляло занозы, сдирало кожу.

Вниз — вверх. Вниз — вверх.

Монотонный ритм. Взять ящик. Поднять. Мышцы спины взрываются болью. Ноги скользят по жиже на полу. Удержать равновесие. Не упасть. Если упадешь — затопчут, или ящик придавит. Подняться по шаткому трапу на свет, который режет глаза. Бросить ящик на поддон. Получить жетон. И снова вниз, в темноту и вонь.

Тело превратилось в автомат. Разум отключился, ушел в эконом-режим, оставив только базовые функции. Дышать. Шагать. Терпеть. Легион учил этому годами. «Марш или умри». Здесь было то же самое, только вместо славы и братства — тухлая рыба и презрение.

Через час рубашку пришлось снять и обмотать вокруг головы, чтобы пот не заливал глаза. Голый торс блестел от влаги и рыбьей чешуи. Серебристые чешуйки прилипали к коже, забивались под ногти, попадали в рот. Казалось, что сам превращаешься в рыбу, в часть этого гниющего улова.

Рядом работали местные. Они выдыхались быстрее. Кто-то падал, хватая ртом воздух, их оттаскивали в сторону, поливали водой из ведра, били по щекам. Слабаки. Здесь выживает только тот, кто умеет загнать свою боль в самый дальний угол сознания и запереть ее там на замок.

Боль была. Она жила в пояснице, пульсировала в висках, горела в стертых ладонях. Но боль — это просто сигнал. Информация. «Система перегружена, но функционирует». Пока колени не подгибаются, ты работаешь.

К полудню баржа опустела. Гора ящиков на пирсе выросла, закрывая горизонт. Вокруг кружили мириады мух — жирных, зеленых, наглых. Они садились на лицо, лезли в нос. Сил отмахиваться не осталось.

Выбравшись из трюма в последний раз, пришлось опереться о кнехт, чтобы не рухнуть. Легкие хрипели, пытаясь отфильтровать кислород из раскаленного воздуха. Сердце колотилось где-то в горле, гулко отдавая в уши. Перед глазами плыли цветные круги.

— Эй, Гринго!

Голос Эухенио вырвал из забытья. Бригадир стоял в тени навеса, пересчитывая пачку засаленных купюр. Рядом с ним отирались двое его подручных — крепкие ребята с лицами, не обезображенными интеллектом, зато с явными признаками криминального прошлого. У одного за поясом торчала рукоятка мачете, у другого оттопыривался карман джинсов, намекая на ствол.

Походка к столу была тяжелой, но твердой. Не показывать слабости. Никогда. Даже если умираешь.

— Расчет, — хрип вырвался из груди вместе с кашлем.

Эухенио небрежно бросил на стол несколько бумажек. Грязные, мятые песо с портретами мертвых диктаторов.

Взгляд моментально пересчитал сумму. Триста.

— Здесь триста. Договаривались на пятьсот.

Жирдяй лениво почесал живот, глядя куда-то поверх головы.

— Ты разбил ящик. И работал медленно. Скажи спасибо, что вообще плачу. Штраф за бой тары и простой.

Внутри что-то щелкнуло. Предохранитель. Тонкая грань между цивилизованным человеком и зверем, загнанным в угол. Кровь ударила в виски, заглушая шум порта. Мир сузился до размеров этого стола и жирной, лоснящейся морды.

— Я не разбивал ящиков, — голос стал тихим, почти шепотом. Но в этом шепоте было больше угрозы, чем в крике. — Я работал за двоих твоих доходяг. Гони деньги, сука.

Подручные напряглись. Тот, что с мачете, положил ладонь на рукоять. Эухенио перестал чесаться и уставился в упор. В его глазах не было страха, только наглость человека, чувствующего за спиной силу.

— Ты что-то вякнул, щенок? — он подался вперед, обдавая запахом чеснока и перегара. — Ты здесь никто. Мусор. Думаешь, раз служил где-то там, то крутой? Здесь Санта-Круза. Здесь таких героев, как ты, крабы доедают под пирсом каждое утро. Бери, что дают, и вали, пока ноги целы.

Рука дернулась. Инстинкт требовал действия. Схватить со стола тяжелый металлический дырокол, вогнать его в глаз жирдяю. Второму, с мачете, перебить гортань ребром ладони. Третьего использовать как щит. Секунда на оценку дистанции. Три метра. Два противника вооружены, один — просто кусок мяса.

Шансы стопроцентные. Победить — легко.

Но что потом? Бежать? Куда? В джунгли без снаряжения, без воды, с полицией на хвосте? Это самоубийство. Смерть не пугала, пугала глупость смерти. Сдохнуть из-за двухсот песо в портовой драке — не тот финал, который заслуживает солдат 2-го парашютного.

Усилием воли пришлось разжать кулак. Ногти до крови впились в ладонь. Дыхание выровнялось. Холодная ярость стекла вниз, в желудок, свернувшись там тяжелым комком. Она пригодится. Позже. Не сейчас.

— Хорошо, — слово упало, как камень в воду.

Рука сгребла со стола жалкие бумажки. Триста песо. Цена человеческого достоинства на сегодня.

— Вот и умница, — загоготал Эухенио, чувствуя свою победу. — Приходи завтра, может, дам чистить сортиры. Тебе пойдет.

Смех его шестерок звучал вслед, как лай шакалов. Развернувшись, пришлось идти прочь, не оглядываясь. Спина горела, ожидая удара или выстрела, но они не стали тратить пули. Для них это было просто развлечение — унизить чужака.

Солнце палило еще яростнее. Тени стали короче, чернее. Ноги гудели. Жажда стала невыносимой, язык прилип к нёбу. Триста песо жгли карман. Нужно выпить. Не воды. Вода не смоет этот привкус унижения, не заглушит голоса в голове, которые шепчут: «Ты слабак. Ты должен был убить их. Почему ты не убил их?».

Нужно что-то покрепче. Спирт. Яд, который выжжет память хотя бы на пару часов.

Путь лежал прочь от доков, через лабиринт контейнеров и складов, туда, где начинался город. Грязный, шумный, опасный город, который ненавидел всех одинаково.

Мимо проезжали грузовики, поднимая тучи пыли. Водители сигналили, что-то кричали. На обочинах сидели нищие, выставляя напоказ культи и язвы. Старухи продавали какие-то жареные лепешки, обсиженные мухами. Жизнь кипела, бурлила в этом котле, и никому не было дела до одинокой фигуры, бредущей вдоль дороги.

Отражение в витрине грязной лавчонки показало чужака. Сутулый, грязный, с безумным взглядом исподлобья. Лицо покрыто коркой соли и копоти. Глаза — две черные дыры. Разве это тот бравый капрал, что маршировал по Кальви? Нет. Того парня больше нет. Осталась только оболочка. Злая, голодная оболочка.

Впереди замаячила вывеска бара. Неон мигал даже днем, половина букв не горела. Из открытых дверей несло дешевой музыкой и кислым пивом. То, что нужно. Место, где можно исчезнуть, раствориться в темноте и дыму. Место, где никто не будет задавать вопросов, пока ты платишь.

Рука коснулась шрама на шее. Привычный жест. Напоминание.

Деньги сжаты в кулаке так, что бумага захрустела. Этого хватит, чтобы напиться до беспамятства. А завтра... Завтра не существует. Есть только здесь и сейчас. И это «сейчас» требует анестезии.

Шаг ускорился. Цель определена. Приоритеты расставлены. Сначала выпивка. Потом — пусть хоть весь мир сгорит синим пламенем. Лишь бы перестало хотеться кого-нибудь убить. Хотя бы на время.

Вход в «квартал красных фонарей» встретил какофонией звуков. Здесь царил другой закон. Закон ночи, даже если солнце стояло в зените. Проститутки, сутенеры, карманники, наркоторговцы — вся пена Санта-Крузы всплывала здесь на поверхность. И среди этой пены предстояло найти уголок покоя. Или найти проблемы.

Скорее всего, второе. Потому что проблемы сами липли, как банный лист. Но сейчас было плевать. Абсолютно плевать.

Взгляд зацепился за вывеску «Эль-Корасон». Нарисованное сердце, пронзенное ножом, истекало краской, похожей на настоящую кровь. Символично. Подходящее место для того, чтобы похоронить остатки совести и чести.

Толчок тяжелой двери. Прохлада кондиционера ударила в лицо, мгновенно высушивая пот. Темнота после яркого солнца ослепила на секунду. Зрачки расширились, адаптируясь. Запах. Старый знакомый запах кабака: пролитое спиртное, пот, дешевые духи и застарелая рвота, прикрытая хлоркой.

Шаг внутрь. Навстречу судьбе, которая уже сидела там, в полумраке, и точила свои ножи.

Темнота внутри «Эль-Корасона» была густой, осязаемой, пропитанной дымом дешевых сигарет и сладковатым душком разложения, который в этих широтах не мог заглушить даже самый мощный кондиционер. После испепеляющего солнца улицы глаза отказывались видеть, выдавая лишь пляшущие фиолетовые пятна. Зрачки расширялись рывками, пытаясь выхватить из мрака очертания предметов и силуэты людей.

Музыка била по ушам плотным басовым молотом. Что-то ритмичное, примитивное, навязчивое. Реггетон, от которого вибрировали стекла в дешевых рамах и дребезжали бутылки за стойкой. Этот ритм проникал под кожу, ввинчивался в уставший мозг, резонировал с гудением в ногах и пульсацией в висках.

Шаг внутрь. Дверь захлопнулась, отрезая раскаленный мир снаружи. Здесь царил искусственный холод. Пот на спине моментально остыл, превратившись в ледяную корку. Рубашка, мокрая насквозь, прилипла к лопаткам, вызывая озноб. Тело, только что изнывавшее от жары, теперь сжалось, пытаясь сохранить остатки тепла. Контраст был слишком резким, болезненным, как удар током.

Зал напоминал пещеру, украшенную гирляндами. Вдоль стен жались обшарпанные диванчики из красного дермантина, местами порванного, из дыр торчал грязно-желтый поролон, похожий на гниющие внутренности. На столах — липкие пятна, пепельницы, переполненные окурками, пустые стаканы с тающим льдом.

Люди здесь были под стать интерьеру. Тени. Призраки портового дна.

Пришлось прокладывать путь к стойке, лавируя между столиками. Движения были скупыми, экономичными. Локти прижаты к телу, чтобы никого не задеть, но и не дать задеть себя. Взгляд не фиксировался на лицах, скользил поверх голов, сканируя пространство. Сектора. Угрозы. Пути отхода.

Привычка, въевшаяся в подкорку за три года контракта. Даже здесь, в полумраке дешевого бара, инстинкты продолжали работать.

Справа, у стены — двое пьяных матросов с какого-то сухогруза. Громко смеются, пытаясь усадить к себе на колени местную девицу в слишком короткой юбке. Угроза: низкая. Координация нарушена, реакции замедлены.

Слева, в тени — одинокий старик, цедящий пиво. Взгляд пустой, руки дрожат. Угроза: нулевая.

В дальнем углу — группа из четырех человек. Сидят тихо, не пьют. На столе только бутылки с водой и пепельница. Одеты чуть лучше остальных — джинсы чистые, футболки не растянуты. На шеях золотые цепи, на пальцах перстни. Смотрят на вход внимательно, оценивающе. Угроза: средняя, возможно, высокая. Местные «смотрящие» или мелкие дилеры. Держаться от них подальше.

Стойка бара была длинной, сделанной из темного дерева, исцарапанного тысячами монет, ножей и ногтей. Высокие табуреты, обитые той же красной кожей, казались ненадежными.

Свободное место нашлось у самого края, подальше от колонок. Усталое тело рухнуло на табурет. Позвоночник хрустнул, распрямляясь. Мышцы спины, забитые тасканием ящиков, взвыли тупой, ноющей болью. Руки легли на прохладную поверхность столешницы. Ладони горели огнем — содранная кожа саднила, грязь въелась в порезы.

Бармен, лысый крепыш с татуировкой паутины на локте, протирал стакан грязной тряпкой. Взгляд его был скучающим, профессионально равнодушным. Он видел здесь тысячи таких же бродяг, и этот, новый, ничем не отличался от биомассы, проходящей через «Эль-Корасон» каждую ночь.

— Чего надо? — буркнул он, не прекращая своего занятия.

Голос не слушался. Горло пересохло так, что язык казался куском наждачной бумаги.

— Ром. Самый дешевый. Двойной. И пива.

Бармен кивнул, бросил тряпку и полез под стойку. Звякнуло стекло. На столешницу с глухим стуком опустился граненый стакан, на два пальца наполненный янтарной жидкостью, и запотевшая бутылка местного пойла без этикетки.

— Сто пятьдесят.

Деньги легли на стол. Смятые, грязные купюры, заработанные потом и унижением. Половина всего капитала. Рука не дрогнула, отдавая их. Сейчас это была не плата за алкоголь, а плата за тишину в голове.

Бармен смахнул деньги в ящик кассы, потеряв к клиенту всякий интерес.

Первый глоток рома обжег горло, заставил закашляться. Дешевое пойло, сивуха, от которой наутро голова расколется надвое. Но тепло разлилось по пищеводу, упало в пустой желудок тяжелым, горячим камнем. Стало чуть легче. Зубы перестали стучать от озноба.

Следом пошло пиво. Ледяное, горькое. Оно смыло привкус сивухи, остудило горящее нутро.

Взгляд уперся в зеркало за спиной бармена. Оттуда смотрел чужак. Лицо серое, под глазами черные круги, щетина трехдневной давности. На скуле ссадина, на лбу размазана грязь вперемешку с мазутом. Губы потрескались. Но страшнее всего были глаза. В них не было жизни. Только темная, стоячая вода, на дне которой шевелилось что-то опасное.

Этот парень в зеркале был готов убивать. Прямо сейчас. За косой взгляд, за неосторожное слово. Пружина внутри была сжата до предела. Злость на Эухенио, на жару, на отсутствие денег, на самого себя — всё это кипело, требуя выхода.

Нужно успокоиться. Дышать. Вдох на четыре счета, задержка, выдох на четыре. Техника контроля стресса. Помогала в джунглях, когда сидели в засаде сутками, когда москиты жрали заживо, а пошевелиться было нельзя. Поможет и здесь.

Над головой лениво вращался огромный потолочный вентилятор. Лопасти рассекали густой дымный воздух с ритмичным звуком.

Вух-вух-вух-вух.

Звук накладывался на ритм сердца.

Вух-вух-вух.

Глаза сами собой закрылись.

... Мали. Пустыня. Красная пыль забивает ноздри. Жара +45. Вертушка заходит на посадку, поднимая вихрь песка. Лопасти рубят воздух с тем же звуком. Вух-вух-вух. Нужно тащить Пьера. Он тяжелый, обмякший, бронежилет пропитан кровью. «Держись, брат, держись!». Крик тонет в реве турбин. Пьер не слышит. Его глаза смотрят в небо, остекленевшие, пустые. Нога перебита, кость торчит наружу белым осколком. Песок скрипит на зубах. Запах керосина и горячей крови...

Резкий звон разбитого стекла вырвал из кошмара.

Глаза распахнулись. Вентилятор всё так же крутился под потолком. Бар. Санта-Круза. Пьер мертв уже полгода. А ты жив. Ты сидишь здесь, пьешь дешевый ром и жалеешь себя.

Рука, сжимавшая стакан, дрожала. Жидкость плескалась, грозя вылиться. Залпом допить остатки. Горечь снова обожгла глотку.

Полегчало. «Картинка» ушла, спряталась обратно в темные углы памяти. Но запах остался. Фантомный запах крови и пыли. Он преследовал везде. Казалось, он въелся в кожу, в одежду, и никаким мылом его не смыть.

Слева послышалось движение. Женский смех, визгливый, наигранный. Запах дешевых приторных духов ударил в нос, перебивая вонь табака.

— Эй, красавчик. Скучаешь?

Рядом на стул опустилась девица. Платье-сетка, под ним дешевое белье. Яркий макияж, призванный скрыть следы усталости и употребления чего-то запрещенного. Ей было лет двадцать, но глаза выглядели на все сорок.

Взгляд скользнул по ней равнодушно. Не было желания. Не было сил. Женщины сейчас казались существами с другой планеты.

— Отвали, — тихо, без злости. Просто констатация факта.

Она не обиделась. Привыкла.

— Может, угостишь даму? Я знаю, как поднять настроение. У меня есть подружка, можем пойти втроем...

Рука нащупала в кармане остатки денег. Сто пятьдесят песо. На это даже поговорить с ней не хватит, не то что «поднять настроение».

— Я сказал — вали. Денег нет.

Волшебная фраза. Интерес в её глазах угас мгновенно, как выключенная лампочка. Она фыркнула, поправила лямку платья и слезла со стула, тут же переключив внимание на вошедшего толстяка в гавайской рубашке. Хищница в поисках добычи. А здесь ловить нечего. Пустой кошелек — лучший оберег от портовых шлюх.

Снова глоток пива. Бутылка запотела, оставляя мокрые кольца на дереве стойки. Палец начал бессознательно выводить узоры в конденсате. Круги. Линии. Карту местности? Нет, просто хаос.

Спиной ощущался чей-то взгляд. Тяжелый, липкий. Не девицы, не бармена. Кого-то другого. Волоски на затылке встали дыбом. Чувство опасности, то самое «шестое чувство», которое спасало жизнь не раз, зазвенело тревожным колокольчиком.

Медленный поворот головы. Как бы невзначай, разминая шею. Взгляд через плечо.

Те четверо в углу.

Они смотрели. Не скрываясь. Нагло. Один из них, с бритой головой и шрамом через бровь, что-то говорил остальным, кивая в сторону стойки. Они ухмылялись. Недобро так, плотоядно.

Что им нужно? Чужак? Гринго, который забрел не в тот район? Или они видели драку в порту? Слухи здесь разлетаются быстрее ветра. Если так, то дела плохи. Местные банды не любят, когда кто-то устраивает беспорядки на их территории без разрешения.

Бритый поднялся. Медленно, лениво. Поправил футболку, под которой отчетливо угадывались очертания чего-то тяжелого за поясом. Остальные тоже зашевелились, отодвигая стулья.

Черт.

Внутри всё похолодело. Не от страха — от понимания неизбежности. Драки не избежать. Уйти не дадут. Это читалось в их позах, в их походке. Они шли не знакомиться. Они шли утверждаться. Шли показать, кто здесь хозяин, а кто — залетный фраер.

Мозг заработал в боевом режиме. Оценка обстановки.

Четыре цели. Дистанция — десять метров. Между ними и стойкой — два столика, за одним сидит пара туристов (гражданские, помеха), за другим пусто.

Оружие? Своего нет. Нож остался в рюкзаке, рюкзак в камере хранения на вокзале (денег выкупить нет). В карманах пусто.

Оружие подручное?

На стойке — бутылка пива (стеклянная «розочка»). Тяжелая пепельница из толстого стекла (дробящее). Барный стул (дистанция, щит).

Нужно занять выгодную позицию. Сидеть на стуле — значит быть ниже противника, быть скованным. Нужно встать. Но не резко, чтобы не спровоцировать атаку раньше времени.

Рука обхватила горлышко бутылки. Крепко, до побеления костяшек. Пиво внутри еще оставалось, это хорошо. Можно плеснуть в лицо первому, ослепить на секунду.

Бритый подошел ближе. Встал рядом, опираясь локтем о стойку. От него пахло дорогим одеколоном и потом. Вблизи он казался еще крупнее. Шея бычья, уши сломаны — борец или боксер. Глаза маленькие, налитые кровью. Зрачки сужены. Кокаин? Скорее всего. Под кайфом они не чувствуют боли, зато агрессия зашкаливает.

— Эй, blancito, — голос низкий, хриплый. Местный сленг, смесь испанского и португальского. — Ты занял мое место.

Классика. Самый тупой повод для наезда. «Мое место», «не так посмотрел», «дай закурить». Им не нужна причина, им нужен повод.

Бармен вжался в стену, стараясь стать невидимым. Он знал этих ребят. И знал, чем всё закончится. Музыку никто не выключил, реггетон продолжал долбить, создавая сюрреалистичный саундтрек для грядущего насилия.

— Мест полно, — ответ спокойный, ровный. Глаза смотрят прямо в переносицу Бритому. Не в глаза (это вызов), не в пол (это страх). В точку поражения.

— А я хочу здесь, — Бритый улыбнулся, показывая золотой зуб. — И мне не нравится твоя рожа. Она портит мне аппетит.

Трое его дружков встали полукругом за спиной, отрезая путь к выходу. Кольцо замкнулось. Справа стена, слева стойка, спереди и сзади — враги.

Тактически проигрышная ситуация. «Мешок».

Взгляд упал на татуировку Бритого на предплечье. Паук в центре паутины и надпись «Muerte» (Смерть). Банда «Лос-Араньяс». Серьезные ребята, держат порт и наркотрафик. С такими лучше не ссориться. Но выбора уже не было.

— Я допью и уйду, — последняя попытка решить миром. Не ради них. Ради себя. Чтобы потом, когда будет смывать кровь с рук, сказать себе: «Я пытался».

Бритый рассмеялся. Смех был лающий, неприятный.

— Ты не понял, гринго. Ты никуда не уйдешь. Ты будешь платить. За воздух, которым дышишь в моем баре. За место, которое греешь своей задницей. Выворачивай карманы.

Рука Бритого потянулась к воротнику рубашки. Жест собственника. Жест хозяина, берущего свое.

Ошибка.

Нельзя прикасаться к боевому псу, если не готов к укусу. Тело среагировало быстрее мысли. Мир замедлился. Звуки музыки растянулись в тягучий гул. Видно было, как медленно, словно в воде, тянется татуированная рука. Как расширяются поры на носу бандита. Как капелька пота ползет по его виску.

«Щелчок».

Тот самый звук в голове. Предохранитель снят. Режим «Гражданский» деактивирован. Режим «Бой» включен.

Все эмоции исчезли. Страха нет. Злости нет. Жалости нет. Есть только цель и алгоритм ее устранения.

Пальцы сжались на бутылке. Вторая рука уперлась в край стойки, готовясь к толчку. Ноги спружинили.

Это будет быстро. Грязно. И очень больно.

— Не трогай меня, — прошептали губы. Но это была не просьба. Это был приговор.

Бритый не услышал. Или не захотел услышать. Его пальцы сомкнулись на ткани рубашки.

Время остановилось.

Резкое движение локтем назад. Короткий замах. Стекло встретилось с костью.

Звук был влажным и хрустящим, словно кто-то с силой раздавил спелый арбуз. Бутылка «Сервезы» не разбилась сразу — стекло оказалось толстым, дешевым, с пузырьками воздуха внутри. Оно выдержало первый удар, превратившись в дубинку. Удар пришелся Бритоу прямо в переносицу.

Голова бандита мотнулась назад, как у тряпичной куклы. Брызги крови, смешанные с пеной пива, веером разлетелись в воздухе, окропляя стойку, бармена и зеркало. Хватка на воротнике разжалась мгновенно. Тело, лишенное координации, по инерции повалилось на спину, сметая стулья.

Тишина в голове взорвалась белым шумом.

Музыка не исчезла, но ушла на задний план, превратилась в далекий ритмичный гул. Зрение сузилось до туннельного. В фокусе — только угрозы. Красные пятна опасности на сером фоне реальности.

Второй, тот, что стоял слева, среагировал быстрее остальных. Рука метнулась к поясу, выхватывая выкидуху. Лезвие блеснуло в свете стробоскопа хищным стальным зубом.

Времени на раздумья не было. Тело работало само, ведомое мышечной памятью, вбитой тысячами часов тренировок на плацу Кальви и в джунглях Гайаны.

Рывок со стула. Тяжелый деревянный табурет с красной обивкой, на котором только что сидел, стал оружием. Подхватить его за ножку, крутануть в воздухе. Вес дерева приятно оттянул руку.

Удар пришелся по кисти с ножом. Снова хруст — на этот раз ломались пальцы. Нож со звоном отлетел в угол. Вопль боли потонул в грохоте реггетона. Не останавливаться. Инерция движения табурета пошла дальше, в корпус. Торец сиденья врезался противнику в солнечное сплетение, выбивая воздух из легких. Бандит сложился пополам, хватая ртом пустоту, глаза полезли на лоб.

Двое готовы. Осталось двое.

Третий и четвертый кинулись одновременно. Это было плохо. Синхронная атака — проблема, когда ты один, пьян и безоружен.

Удар в плечо. Тяжелый, кастетный. Левое плечо обожгло огнем, рука онемела. Пропустил. Слишком медленный. Алкоголь и усталость замедляли реакцию на доли секунды, но в бою эти доли стоили жизни.

Пошатнулся, отступил назад, упираясь спиной в стойку. Бармен за спиной визжал что-то нечленораздельное, пытаясь залезть под кассу.

Перед лицом мелькнул кулак. Уклон влево. Ветер от удара коснулся щеки. Ответный выпад — короткий хук правой в печень. Кулак утонул в мягком боку нападавшего. Тот выдохнул сипло, со свистом, но на ногах устоял. Крепкий, сука. Под кайфом. Таким боль приходит с опозданием.

Нужно что-то тяжелее кулаков.

Рука нащупала на стойке массивную пепельницу из толстого стекла. Окурки и пепел взметнулись серым облаком, когда тяжелый предмет обрушился на висок третьего.

Удар был страшным. Кожа лопнула, обнажая череп. Бандит рухнул как подкошенный, ударившись головой о край бильярдного стола. Этот больше не встанет. По крайней мере, сегодня.

Остался последний. Самый осторожный. Тот, что стоял сзади. Он не лез в свалку, выжидал. Теперь, видя, как его приятели валяются в крови и блевотине, он колебался. В его руке была «розочка» — отбитое горлышко бутылки. Опасное оружие. Рваные раны, обильное кровотечение, инфекция.

— C-cabron... — прошипел он, пятясь. Страх в его глазах боролся с желанием отомстить.

Дистанция — три метра.

Шаг вперед. Агрессивный, давящий. Лях не защищался. Он наступал. Вид окровавленного, бешеного гринго с куском стекла в руке (пепельница раскололась при ударе, оставив в ладони острый осколок) действовал деморализующе.

— Иди сюда, — хрип вырвался из горла вместе с брызгами слюны. — Ну?!

Бандит сделал выпад. Неумелый, широкий. Рассчитанный на испуг.

Перехват. Левая рука, несмотря на боль в плече, сработала жестко. Блок предплечьем (плевать на порез, кожа заживет), захват запястья. Рывок на себя. Противник потерял равновесие, полетел вперед.

Встречный удар коленом в лицо.

Звук был похож на удар бейсбольной битой по мокрому мешку. Нос сломался, зубы крошевом посыпались в глотку. Тело бандита обмякло в руках. Бросок на пол. Тяжелый ботинок опустился на ребра, ломая их окончательно.

Тишина вернулась. На этот раз — настоящая. Даже музыка, казалось, заткнулась, испугавшись происходящего. Хотя нет, это кто-то выдернул шнур из усилителя.

В зале стоял только тяжелый, хриплый звук дыхания. Легкие горели, требуя кислорода. Сердце колотилось о ребра, пытаясь вырваться наружу. Адреналин бурлил в крови, смывая остатки опьянения, оставляя только кристалльную, холодную ясность.

Взгляд вниз.

Пол превратился в натюрморт бойни. Битое стекло, опрокинутые стулья, лужи разлитого пива, смешивающегося с густой, темной кровью. Четыре тела. Двое стонут и корчатся, двое лежат неподвижно.

Тот, первый, Бритый, начал шевелиться. Он пытался подняться на четвереньки, тряся разбитой головой. Кровь заливала ему глаза, капала с носа на грязный пол.

Подойти. Встать над ним.

Внутри не было жалости. Только брезгливость. Они хотели унизить, хотели ограбить, может быть, убить. Они получили то, что заслужили. Закон джунглей: или ты, или тебя. Сегодня — ты.

Нога в тяжелом ботинке уперлась в плечо Бритого, вдавливая его обратно в пол.

— Деньги, — голос звучал чужим, механическим.

Бритый поднял заплывший глаз. В нем был животный ужас. Он понял, что игры кончились. Гринго не шутит.

Дрожащими пальцами, оставляя кровавые отпечатки на одежде, бандит полез в карман. Вытащил пачку купюр, скрепленную резинкой. Бросил на пол, словно откупался от демона.

— Забирай... всё забирай... только не убивай...

Наклониться. Поднять деньги. Пальцы липкие от крови, купюры тоже испачкались. Плевать. Деньги не пахнут. А если и пахнут, то сейчас они пахли свободой. Пересчитывать не стал, сунул в карман брюк.

Взгляд скользнул по остальным. У того, с ножом, на шее висела золотая цепь. Толстая, цыганская. Рывок. Цепь порвалась, осталась в кулаке. У третьего из кармана торчал бумажник. Забрать.

Мародерство? Нет. Трофеи. Контрибуция. Взыскание морального ущерба. В Легионе учили: бери всё, что может пригодиться для выживания. Совесть — роскошь для мирного времени. А здесь — война. Личная, маленькая, грязная война.

Поднять с пола выкидуху. Хорошая сталь, рукоять из рога. Щелчок — лезвие спряталось. В карман. Пригодится. Нож лучше кулаков.

Осмотреться.

В баре было пусто. Посетители — кто разбежался, кто забился в углы. Туристы исчезли первыми. Бармен сидел на корточках за стойкой, прикрыв голову руками, и молился всем святым Санта-Крузы.

Взгляд в зеркало.

Зрелище не для слабонервных. Лицо в брызгах чужой крови. Рубашка порвана, на плече расплывается красное пятно — всё-таки зацепили «розочкой». Но глаза... Глаза горели. В них вернулась жизнь. Злая, хищная жизнь. Лях почувствовал себя живым впервые за эти недели. Боль отрезвляла. Боль напоминала, что ты существуешь.

Надо уходить. Быстро.

Такой шум не останется без внимания. Полиция здесь продажная, ленивая, но на трупы (или почти трупы) в туристическом районе они реагируют. Особенно если виновник — иностранец.

Шаг к выходу. Ботинки хрустели по стеклу.

У двери пришлось остановиться. Снаружи донесся звук, который ни с чем не спутать. Вой сирен. Близко. Слишком близко. Они были где-то рядом, патрулировали район, и кто-то, видимо, успел позвонить или выбежать на улицу.

Западня.

Выход один — парадная дверь. Задний ход? Взгляд метнулся вглубь зала. Дверь с надписью «Privado». Скорее всего, кухня или склад. Там должен быть черный ход.

Рывок туда.

Дверь поддалась с пинка. Коридор, заваленный ящиками. Запах жареного масла и помоев. Кухня. Толстая кухарка замерла с ножом в руке, вытаращив глаза на окровавленного монстра, вломившегося в её владения.

— Выход?! — рык.

Она не ответила, просто выронила нож и завизжала.

Взгляд нашел дверь в конце коридора. Железная, с засовом. Подбежать. Рвануть засов. Ржавый металл скрежетнул, но поддался.

Удар плечом. Дверь распахнулась в ночь.

Задний двор. Мусорные баки, горы картонных коробок, узкий проулок между глухими стенами домов. Темнота, хоть глаз выколи. Спасение.

Но стоило сделать шаг, как свет фар ударил в лицо, ослепляя.

Сине-красные вспышки мигалок отразились от мокрых стен переулка.

— Policia! Alto! Manos arriba!

Они знали этот выход. Или просто блокировали квартал по периметру. Двое жандармов в бронежилетах, с автоматами наперевес, стояли в пяти метрах, перекрывая проход.

За спиной — кухня, где визжит баба. Впереди — стволы.

Бежать некуда.

Мысль метнулась, как загнанная крыса. Атаковать? С ножом на автоматы? Глупо. Дистанция не та. Расстреляют в упор. У них пальцы на крючках дрожат, видно даже отсюда. Молодые, нервные. Такие стреляют со страха, а потом разбираются.

Поднять руки? Сдаться?

Тюрьма в Санта-Крузе — это отдельный круг ада. Но смерть — это конец. А тюрьма — это шанс. Пока ты дышишь, ты можешь планировать побег.

Медленно разжать кулаки. Нож, трофейный, звякнул об асфальт. Деньги остались в кармане. Может, не найдут? Или удастся откупиться?

— На колени! Быстро, сука!

Приклад автомата — весомый аргумент.

Медленно опуститься на колени. Грязь и помои пропитали брюки. Руки за голову. Пальцы в замок.

Жандармы подошли, держа на прицеле. Один, тот что постарше, с усами, пнул ногой в спину.

— Лежать! Мордой в пол!

Удар лицом об асфальт. Вкус гудрона и пыли. Жесткие руки заломили запястья за спину. Холодная сталь наручников защелкнулась, впиваясь в кость.

Боль в плече пульсировала в такт мигалкам. Все тело ныло. Но разум оставался холодным. Он фиксировал детали.

Количество полицейских: двое здесь, еще двое, судя по звукам, заходят через главный вход.

Оружие: HK MP5, старые, потертые. Пистолеты Beretta.

Транспорт: пикап Toyota Hilux с решетками на окнах.

Обыск. Грубые лапы пошарили по карманам.

— Ого, смотрите, что у нас тут, — усатый вытащил пачку денег. Присвистнул. — Гринго ограбил банк?

— Это мои деньги, — прохрипел Лях в асфальт.

— Были твои, стали наши, — рассмеялся жандарм, засовывая купюры себе в нагрудный карман. — Штраф за нарушение общественного порядка.

Второй вытащил бумажник и золотую цепь.

— И это тоже в вещдоки.

Ожидаемо. Крысы в погонах ничем не лучше крыс из подворотни. Просто у них зубы длиннее.

Рывок за шиворот. Подняли на ноги. Голова кружилась. Мир качался.

— Пошел!

Толчок в спину. Путь до машины показался бесконечным. Прохожие глазели из-за оцепления, тыкали пальцами. Для них это шоу. Бесплатный цирк.

Задняя дверь пикапа открылась. Клетка. Тесная, железная коробка, пахнущая мочой и хлоркой.

— Залезай, герой.

Удар прикладом под колени помог ускориться. Лях ввалился внутрь, ударившись головой о перегородку. Дверь захлопнулась с лязгом, отрезая от мира. Темнота. Только узкая полоска света через решетку.

Машина тронулась, подпрыгивая на ухабах. Наручники впивались в запястья при каждом толчке. Плечо кровоточило, рубашка прилипла к ране.

Вот и финал вечера. Без денег. Без оружия. Раненый. В полицейском «воронке».

Но почему-то на душе было спокойно. Зверь внутри, насытившись насилием, уснул. Напряжение, державшее в тисках последние дни, отпустило. Теперь не нужно ничего решать. Не нужно искать работу, еду, ночлег. Система взяла управление на себя.

Голова откинулась на холодную металлическую стенку. Глаза закрылись.

Перед внутренним взором стояло лицо Бритого в тот момент, когда колено встретилось с его носом. Этот звук. Этот хруст.

Губы тронула слабая, злая улыбка.

По крайней мере, это было красиво.

Камера предварительного заключения в центральном участке Санта-Крузы больше напоминала загон для скота перед бойней. Бетонная коробка пять на пять метров. Вместо туалета — дыра в полу. Вместо кроватей — бетонные нары вдоль стен. Окон нет, только узкая щель под потолком, затянутая ржавой сеткой, через которую не пробивался даже лунный свет.

Вонь стояла такая, что, казалось, ее можно резать ножом. Пот сотен тел, въевшийся в стены за десятилетия. Фекалии. Гниющая еда. Страх.

Когда дверь открылась, и Ляха втолкнули внутрь, с нар поднялось несколько голов. Тени. Сгустки мрака.

— Новенький...

— Белый...

Шепот прошелестел по камере, как ветер в сухой траве.

Наручники сняли перед входом. Руки были свободны, но онемели так, что пальцы не сгибались. Плечо горело огнем — адреналин ушел, и боль вернулась в тройном объеме.

Лях не стал искать свободное место на нарах — его там не было. Все занято местным сбродом: пьяницами, мелкими воришками, наркоманами. Он прошел в угол, подальше от дыры в полу, и сполз по стене вниз, сев на корточки. Привычная поза. Поза ожидания.

Глаза привыкли к полумраку. Он видел, как на него смотрят. Оценивают. Одежда в крови. Лицо разбито. Взгляд тяжелый, не мигающий. Местные хищники чуют запах опасности. Они поняли: этого лучше не трогать. От него пахнет смертью сильнее, чем от параши в углу.

Никто не подошел. Никто не спросил «кто такой?». Круг пустоты образовался вокруг него сам собой.

Время потеряло смысл. Час? Два? Ночь тянулась бесконечно.

Жажда мучила нестерпимо. Язык распух. Губы потрескались до крови. Организм требовал воды, чтобы восполнить потерю крови и пота. Но воды не было.

Мысли текли вяло, путались.

Что дальше? Суд? Депортация во Францию? Там трибунал за дезертирство? Нет, он ушел по контракту, но драка здесь может перечеркнуть всё. Лишат визы, вышлют. А дома... Дома нет. Есть только прошлое, которое не отпускает.

Задремал. Провалился в тяжелое, липкое забытье.

Снилась война. Не героическая, как в кино. А настоящая. Грязь. Вши. Ожидание. И запах горелого мяса. Лица друзей, которых уже нет. Они молчали, смотрели с укором. «Ты выжил, а мы нет. Почему?».

Пробуждение было резким. Лязг железной двери прозвучал как выстрел.

В камеру ворвался свет из коридора, режущий глаза.

— Эй, Француз! На выход!

Охранник, тот самый усатый, что забрал деньги, стоял в проеме, постукивая дубинкой по косяку.

Лях с трудом поднялся. Ноги затекли. Голова гудела, словно колокол.

— Куда? — голос сиплый, едва слышный.

— К начальнику. К тебе пришли.

Пришли? Кто? Консул? Вряд ли. Французскому консульству плевать на отставных легионеров, устроивших поножовщину в притоне.

Шатаясь, вышел в коридор. Яркий свет ламп дневного света выжигал глаза.

В кабинете начальника участка работал кондиционер. Прохлада казалась раем. За столом сидел жирный капитан полиции, перебирая бумаги. А напротив, у окна, стоял человек.

Высокий. Седой ежик волос. Осанка прямая, как лом. Одет в легкий льняной костюм, но даже через ткань чувствовалась мощь.

Он повернулся.

Лицо, иссеченное морщинами. Глаза холодные, голубые, как лед на вершинах Анд. Взгляд сканера. Он осмотрел Ляха с ног до головы, задержался на окровавленной рубашке, на сбитых костяшках.

Уголок рта дернулся в усмешке.

— Ну здравствуй, капрал, — голос был спокойным, уверенным. Голос человека, который привык отдавать приказы. — Весело ты проводишь время.

Лях молчал. Он узнал этот типаж. "Волкодав". Ветеран. Такой же, как он сам, только старше и опаснее.

— Кто вы?

— Твой шанс не сгнить в этой дыре, — незнакомец бросил на стол капитана пухлый конверт. Капитан моментально накрыл его ладонью, и конверт исчез в ящике стола.

— Свободен, — буркнул полицейский, не глядя на Ляха. — Дело закрыто за отсутствием улик. Свидетели... передумали.

Незнакомец кивнул на дверь.

— Пойдем. Есть разговор. И, судя по твоему виду, тебе не помешает выпить.

Лях медлил секунду. В голове сработала сигнализация. Бесплатный сыр бывает только в мышеловке. Но оглянувшись на камеру, из которой несло смертью, он понял: выбор невелик.

Он шагнул за порог. Навстречу неизвестности. Навстречу "Золотому Солнцу".

PS

Написал тут песню под эту книгу, так что рекомендую чекнуть тг-канал и послушать для погружения в атмосферу.

https://t.me/GRAYSONINFERNO

Глава 2

Дверь тяжелого внедорожника захлопнулась с глухим, вакуумным хлопком, отсекая внешний мир, словно гильотиной. Звуки ночного города — вой сирен, пьяные крики, лай бродячих собак, далекий гул порта — исчезли мгновенно. Осталась лишь тишина. Плотная, стерильная, дорогая тишина, пахнущая качественной кожей и лимонным ароматизатором.

После душной вони обезьянника, пропитанного мочой и страхом, воздух в салоне казался чем-то инопланетным. Климат-контроль работал на полную мощность, гоняя по салону ледяные струи. Пот на лице мгновенно остыл, стягивая кожу соленой маской. Рубашка, прилипшая к спине кровавыми лохмотьями, стала холодной и жесткой, как наждак.

Тело заныло. Адреналин, державший в тонусе последние часы, выветрился окончательно, уступив место тупой, свинцовой усталости. Каждая ссадина, каждый синяк, полученный в драке, теперь пульсировал, требуя внимания. Особенно плечо — разрез от «розочки» горел огнем, ткань присохола к ране, и любое движение отдавалось вспышкой боли под ключицей.

Лях откинулся на спинку сиденья. Мягкая бежевая кожа приняла грязное, окровавленное тело с покорностью дорогой шлюхи. Он знал, что оставляет на обивке пятна — смесь крови, портовой грязи и тюремной копоти. Но водителю, казалось, было плевать.

Водитель.

Взгляд скользнул влево. Тот самый седой «волкодав» из участка. Он вел машину расслабленно, одной рукой придерживая руль в нижней части. Никакого напряжения. Никакой суеты. Так ведут машину люди, которые уверены, что дорога принадлежит им.

Внедорожник — бронированная «Тойота Ленд Крузер» двухсотой серии. Тяжелая капсула безопасности посреди хаоса Санта-Крузы. Стекла толщиной в три пальца, усиленные стойки, двигатель, который едва слышно урчал где-то далеко впереди, скрытый слоями шумоизоляции. Танк во фраке.

— Пристегнись, — голос водителя прозвучал ровно, не перекрывая тихую музыку, льнувшуюся из динамиков. Старый блюз-рок. Тягучая гитара, хриплый вокал. Что-то из семидесятых, когда война еще считалась делом мужским, а не компьютерным.

Лях медленно потянул ремень. Замок щелкнул. Звук показался слишком громким в этой изоляции.

— Куда мы едем?

Вопрос повис в воздухе. Водитель не спешил с ответом. Он достал из подстаканника пачку сигарет, вытряхнул одну, закурил, не отрывая взгляда от дороги. Запах дорогого табака смешался с ароматом кожи.

— Подальше отсюда, капрал. Подальше от крыс.

Он назвал звание. Не по имени, не «парень», не «эй ты». Капрал. Это был маркер. Сигнал «свой-чужой». Человек за рулем знал систему координат.

Машина плавно тронулась, набирая скорость. За тонированным стеклом поплыли ночные улицы. Размытые пятна неона, тени пальм, силуэты людей, копошащихся в мусоре. Изнутри это выглядело как кино на экране дорогого телевизора. Без звука, без запаха, без возможности вмешаться.

Лях сканировал пространство салона. Профессиональная привычка: попал в новую среду — ищи угрозы и возможности.

Бардачок закрыт. В дверных карманах пусто. Между передними сиденьями — массивный подлокотник-холодильник. Но интереснее всего был сам водитель.

На вид ему было около пятидесяти. Может, чуть больше. Лицо, вырубленное из гранита, с глубокими бороздами морщин у рта и глаз. Кожа дубленая, как старый сапог, с характерным загаром тех, кто годами не вылезает из пустынь и тропиков. Короткий седой ежик волос.

Руки. Главное — руки. Крупные кисти, фаланги пальцев разбиты и зажили неправильно, узловатые суставы. На левом запястье — массивные механические часы на стальном браслете. На правом предплечье, когда рукав пиджака задрался при повороте руля, мелькнул край шрама. Ожогового или осколочного.

Это не турист. Не бизнесмен. И уж точно не дипломат. Это старый пес войны, который выжил там, где другие сдохли, и теперь, похоже, стал вожаком стаи.

— Ты выкупил меня, — это было утверждение, не вопрос.

Водитель выпустил струю дыма в приоткрытое окно.

— Арендовал, — поправил он с усмешкой. — Выкуп — это когда забирают навсегда. А ты мне нужен на время. Пока не отработаешь вложенное.

— Я не просил помощи.

— Не просил, — согласился седой. — Ты сидел в углу и ждал, пока тебя пустят по этапу в центральную тюрьму «Ла-Модела». Знаешь, что там делают с легионерами? Особенно с теми, у кого нет денег на «прописку»? Тебя бы нашли в петле через два дня. Или с заточкой в печени.

Лях промолчал. Он знал. Слухи про местные тюрьмы ходили страшные. Там правили картели, и жизнь гринго стоила меньше пачки сигарет.

— Зачем я тебе?

Водитель бросил быстрый взгляд на пассажира. Глаза холодные, прозрачно-голубые, сканирующие. В этом взгляде не было сочувствия, только расчет. Как механик смотрит на подержанный двигатель: «Потянет или сдохнет на подъеме?».

— Затем, что ты умеешь убивать, капрал. И делаешь это без лишних рефлексий. Я видел запись с камер в баре. Четверо против одного. Чистая работа. Жестко, эффективно. Минимум движений, максимум урона. Школа Второго парашютного полка. Кальви, Корсика. Я прав?

Лях напрягся. Откуда? Информацию о службе не пробить по щелчку пальцев, особенно здесь, в этой дыре.

— Ты копал под меня.

— Я всегда проверяю, что покупаю, — седой похлопал ладонью по торпеде, где лежала тонкая папка. — Личное дело № 1894... Имя: Ян. Позывной: Лях. Пять лет контракта. Две командировки в Мали, одна в ЦАР. Награды, благодарности... А потом — дисбат и увольнение с позором. Из-за инцидента в Банги. Превышение полномочий, неоправданная жестокость по отношению к пленным.

Слова падали тяжелыми камнями. «Инцидент». Красивое слово для кровавой бани.

В памяти вспыхнула картинка. Жаркая африканская ночь. Пленные боевики, которые смеялись им в лицо. Они знали, где база, они знали, где засада, в которую попал второй взвод. Но они молчали. А время шло. И тогда Лях перестал быть солдатом ООН и стал просто человеком, которому нужно спасти своих. Он достал нож. Командование не оценило методы. Результат был, взвод спасли, но карьере пришел конец.

— Ты много знаешь, — процедил Лях сквозь зубы. Рука невольно сжалась в кулак, кожа на костяшках натянулась, готовая лопнуть снова.

— Я знаю достаточно, чтобы понять: тебе некуда идти, — спокойно продолжил водитель. — Домой нельзя — там тебя ждут вопросы от военной прокуратуры. Здесь ты никто. Деньги кончились. Перспективы — ноль. Ты голодный, злой и загнанный в угол зверь. Идеальный материал.

— Материал для чего?

— Для работы. Грязной, опасной, но очень хорошо оплачиваемой. Такой, где твои навыки — это не «превышение полномочий», а необходимое условие выживания.

Машина подпрыгнула на ухабе. Город заканчивался. Огни стали реже, дома ниже. Асфальт сменился разбитой грунтовкой, но подвеска «Тойоты» проглатывала неровности с презрительным равнодушием. Вокруг сгущалась тьма. Джунгли подступали к дороге плотной стеной, нависая лианами и ветвями.

Лях смотрел в темноту. Выбора не было. Он это понимал. Этот седой мужик был прав во всем. Свобода, которую он получил, выйдя из камеры, была иллюзией. Он просто сменил маленькую клетку на клетку побольше.

— Кто ты такой? — спросил он, наконец, поворачиваясь к водителю всем корпусом.

— Зови меня Батя. Для твоих новых друзей я — командир. Для заказчика — подрядчик. А для тебя — твой бог, твой отец и твоя совесть на ближайшие пару недель. Если будешь слушаться — станешь богатым. Если начнешь пороть горячку — я сам тебя прикопаю в этих джунглях, и никто не узнает, где лежит храбрый легионер.

Батя улыбнулся. Улыбка вышла кривой, шрам на щеке дернулся. Но в ней не было злобы. Скорее, усталое снисхождение.

— Есть пить? — Лях перевел тему. Горло снова пересохло.

— В подлокотнике. Вода, кола. Виски не дам, ты и так на ногах едва стоишь. Тебе нужна ясная голова.

Лях открыл крышку холодильника. Синяя подсветка выхватила ряды запотевших бутылок. Он схватил ледяную воду, скрутил пробку и припал к горлышку. Вода была вкусной, без привкуса хлорки и ржавчины. Он выпил бутылку залпом, смял пластик в кулаке.

Стало легче. Мозг начал проясняться. Он начал анализировать ситуацию не как жертва, а как наемник, подписывающий контракт.

— Какая задача?

— Все узнаешь на месте. Не торопись. Сначала душ, еда, перевязка. Ты воняешь, как труп бомжа, пролежавший неделю на жаре. Моя домработница в обморок упадет.

Батя свернул с дороги. Фары выхватили массивные металлические ворота, перегородившие путь в джунгли. Высокий забор, колючая проволока поверху, камеры наблюдения с красными огоньками объективов. Серьезный периметр.

Ворота начали медленно отползать в сторону. За ними стояли двое вооруженных людей в камуфляже, без опознавательных знаков. Стволы автоматов опущены вниз, но пальцы на спусковых скобах. Профессионалы. Не местная шпана.

Лях отметил, как они проводили взглядом машину. Дисциплинированно. Короткий кивок водителю, сканирующий взгляд на пассажира. Они знали, кого везет Батя.

Машина въехала на территорию. Гравий захрустел под широкими колесами. Впереди, на холме, окруженная пальмами, светилась огнями вилла. Белый бетон, стекло, плоская крыша. Современная крепость, спрятанная в зеленом аду.

Здесь пахло деньгами. Большими, грязными деньгами, которые любят тишину и надежную охрану.

— Приехали, — Батя заглушил двигатель.

Тишина снова навалилась на уши, но теперь она была другой. Не стерильной, а настороженной. Стрекот цикад снаружи пробивался даже через броню.

— Слушай меня внимательно, Ян, — голос Бати стал жестким, металлическим. Он повернулся, и его глаза, освещенные приборной панелью, сверкнули. — Там, в доме, еще двое. Они тоже спецы. У каждого свои тараканы, свои грехи и свои пушки. Вы — одна команда. Мне не нужны разборки, мне не нужны альфа-самцы, меряющиеся яйцами. Мне нужен результат. Если сцепитесь — накажу обоих. Понял?

— Я работаю в команде, если команда работает, — ответил Лях. — Но если кто-то подставит спину...

— Если кто-то подставит, я сам его кончу, — перебил Батя. — Выходим.

Щелкнул центральный замок, разблокируя двери.

Лях толкнул тяжелую, бронированную дверь. Влажный, горячий воздух ночи ударил в лицо, мгновенно вытесняя прохладу кондиционера. Запах джунглей — прелой листвы, цветов и мокрой земли — заполнил легкие.

Он выбрался наружу, пошатнулся, схватился за дверцу. Ноги гудели, но держали.

Батя уже стоял рядом, поправляя пиджак. Он выглядел здесь, на фоне этой виллы и джунглей, как хозяин жизни. А Лях чувствовал себя псом, которого привели в дом. Псом, которого отмыли от грязи, но еще не решили, посадить на цепь или пустить на охоту.

— Иди за мной, — бросил Батя, направляясь к широкой лестнице, ведущей ко входу.

Лях сплюнул кровь на идеальный белый гравий дорожки. Поправил воротник рваной рубашки, пытаясь прикрыть татуировку.

Игра началась. Ставки сделаны. На кону — его шкура, а приз пока скрыт в тумане. Но это было лучше, чем гнить в камере. Намного лучше.

Он сделал шаг вслед за Батей. Тень от виллы накрыла его, поглощая целиком.

Ванная комната размерами напоминала малогабаритную квартиру в пригороде Парижа. Мрамор, хром, зеркала во всю стену. Свет здесь был мягким, рассеянным, не режущим глаза, но безжалостно высвечивающим каждую деталь.

Отражение в зеркале смотрело исподлобья. Чужой. Дикарь, ворвавшийся в храм чистоты. Лицо представляло собой карту боевых действий: левая скула распухла и посинела, над бровью запеклась корка крови, губа разбита. Но хуже всего была грязь. Она въелась в поры, забилась под ногти, покрыла кожу серой, жирной пленкой. Запах стоял соответствующий — смесь тюремной параши, протухшей рыбы, пота и дешевого портового алкоголя. В стерильной белизне ванной этот запах казался почти осязаемым, как ядовитое облако.

Одежда полетела на пол. Рваная рубашка, пропитанная сукровицей, грязные брюки, превратившиеся в тряпки. Ботинки стукнули о мрамор, как могильные камни. Носки... их лучше было сразу сжечь.

Шаг в душевую кабину. Стеклянный куб, изолированный от мира. Поворот хромированного рычага.

Вода ударила сверху мощным, горячим потоком.

Сначала было больно. Очень больно. Соленая вода (здесь, видимо, стояли фильтры, но привкус океана оставался) попала в открытые ссадины, в глубокий порез на плече. Тело дернулось, мышцы спазмировали. Хотелось выскочить, завыть. Но нужно терпеть. Боль очищает. Боль выжигает грязь.

Вода стекала в слив, окрашиваясь в бурый, ржавый цвет. Смывалась пыль дорог, смывалась чужая кровь, смывался позор последних дней.

Взять кусок мыла. Дорогого, пахнущего сандалом и хвоей. Тереть кожу жесткой мочалкой. До красноты. До скрипа. Сдирать с себя этот город, этот порт, этот день.

Плечо пришлось промывать осторожно. Края раны разошлись, мясо белело, пульсируя в такт сердцу. Глубоко, но артерия не задета. Заживет. На легионерах всё заживает быстро, как на бродячих псах. Главное — чтобы не загноилось в этом влажном климате.

Десять минут под кипятком. Пар заполнил кабину, создавая эффект турецкой бани. Мысли потекли медленнее, спокойнее. Звериное напряжение, державшее за глотку, чуть ослабло.

Выключить воду. Тишина вернулась, нарушаемая лишь стуком капель.

На полке лежало полотенце. Огромное, белое, пушистое. Вытираться им было кощунством, но выбора не было. Ткань впитала влагу мгновенно.

На мраморной столешнице у раковины обнаружился "ремкомплект". Батя, или его люди, предусмотрели всё. Перекись, йод, бинты, пластырь, хирургический клей. И бритвенный станок.

Обработка ран — привычная рутина. Залить перекисью, смотреть, как пенится белая шапка, выедая инфекцию. Стиснуть зубы, когда йод жжет живое мясо. Стянуть края пореза на плече пластырем, заклеить крест-накрест. Замотать бинтом. Движения точные, отработанные. Сам себе медик, сам себе пациент.

В зеркале теперь отражался другой человек. Чистый. С мокрыми волосами, пахнущий сандалом, с белыми повязками на смуглом теле. Глаза всё те же — холодные, пустые, — но в них уже не было безумия загнанной крысы. Появился фокус.

На стуле у двери стопкой лежала одежда. Не камуфляж, но и не гражданское тряпье. Брюки карго цвета "койот", тактические, с усиленными коленями. Черная футболка из плотного хлопка. Легкие трекинговые ботинки "Solomon".

Размер подошел идеально. Как будто снимали мерки, пока спал. Это напрягало. Батя знал слишком много. Знал рост, вес, размер ноги. Значит, следили давно. Или досье, которое он купил, было очень полным.

Обуваясь, Лях почувствовал, как возвращается уверенность. Хорошая обувь — половина успеха на войне. В этих ботинках можно бежать, можно бить, можно идти по горам. Это не стоптанные берцы, которые натирали мозоли до крови.

Выход из ванной. Коридор виллы тонул в полумраке. Стены украшали какие-то маски, африканские копья, щиты из шкур зебры. Трофеи. Дом охотника.

Запах еды ударил в нос, заставив желудок сжаться в болезненном спазме. Запах жареного мяса. Настоящего, сочного, с дымком. Рот наполнился слюной мгновенно, до боли в скулах. Голод, заглушенный на время стрессом и водой, проснулся и теперь ревел раненым медведем.

Ноги сами понесли на запах.

Терраса выходила на сторону океана. Огромное пространство без стен, только колонны и крыша. Внизу, в черноте, шумел прибой, разбиваясь о скалы. Вдалеке, на горизонте, мигали огни кораблей. Ветер здесь был свежим, соленым, выдувающим духоту джунглей.

В центре террасы стоял стол из массивного тика. На нем — белая скатерть, приборы, горящие свечи в стеклянных колбах (чтобы ветер не задул).

Батя сидел во главе стола. Перед ним стоял бокал с чем-то темным, янтарным. Он не ел, ждал.

— Садись, — кивок на стул напротив.

Лях подошел. Сел. Дерево стула приятное, теплое. Но взгляд был прикован не к интерьеру, не к виду на океан, а к тарелке.

На ней лежал стейк. Огромный кусок рибая, толщиной в три пальца. Сверху таял кусочек масла с травами. Рядом — горка овощей гриль. Аромат был настолько сильным, что кружилась голова.

— Ешь, — коротко скомандовал Батя. — Разговоры потом.

Приглашение повторять не пришлось.

Вилка и нож легли в руки как оружие. Сталь звякнула о фарфор. Нож вошел в мясо легко, как в масло. Срез был розовым, сочащимся горячим соком. Медиум рэр. Идеально.

Первый кусок во рту. Взрыв вкуса. Мясо, соль, перец, розмарин. Рецепторы, привыкшие к тюремной баланде и гнилой рыбе, сошли с ума от восторга. Челюсти работали быстро, жадно. Лях едва пережевывал, глотал кусками, чувствуя, как тяжелый, горячий ком падает в желудок, даря тепло и сытость.

Он забыл о манерах. Забыл о том, что напротив сидит работодатель. Сейчас существовал только он и этот кусок мертвой плоти, дающий жизнь. В этом процессе было что-то первобытное. Хищник ест добычу.

Батя наблюдал. Он медленно крутил бокал в руке, следя за переливами жидкости в свете свечи. Его лицо оставалось непроницаемым, но в глазах читался интерес. Так натуралисты наблюдают за кормлением тигра в зоопарке. Он оценивал не аппетит, а характер. Жадность к жизни. Агрессию. Энергию.

Половина стейка исчезла за минуту. Темп чуть замедлился. Пришло осознание вкуса, не просто насыщения.

Батя протянул руку и пододвинул к Ляху второй бокал.

— Виски. Односолодовый. Поможет пищеварению.

Лях отложил вилку. Вытер губы тыльной стороной ладони (салфетка осталась нетронутой). Взял бокал. Запах торфа и дыма. Сделал глоток. Жидкость обожгла небо, но это был благородный ожог, не чета портовой сивухе.

— Спасибо, — голос прозвучал глухо, но уже не так хрипло. Связки смазались жиром и алкоголем.

— На здоровье, — Батя откинулся на спинку плетеного кресла. — Смотрю на тебя, Ян, и вижу себя двадцать пять лет назад. Такой же голодный. Такой же злой. И такой же уверенный, что весь мир мне должен.

— Мир мне ничего не должен, — отрезал Лях, отрезая очередной кусок мяса. — Я просто беру свое.

— Свое? — Батя усмехнулся. — А что тут твое? Твоя жизнь сейчас не стоит и ломаного песо. Ты это знаешь. Если бы я не вмешался, ты бы завтра кормил вшей в «Ла-Модела». Или лежал бы в канаве с перерезанным горлом.

Лях замер с вилкой у рта. Мясо вдруг показалось безвкусным. Он положил прибор на тарелку. Взгляд снова стал жестким.

— К чему этот цирк? Душ, одежда, стейк, виски... Ты меня купил, окей. Я понял. Что нужно делать? Кого убить?

— Не торопись, — Батя покачал головой. — Убивать — это ремесло. А мне нужен партнер. Ну, или хотя бы исполнитель с мозгами, а не просто курок на ножках. Я хочу понять, что у тебя внутри, капрал. Ради чего ты полезешь под пули?

Вопрос был простым, но подвох чувствовался за версту. Идеология? Патриотизм? Честь мундира? Все эти слова остались там, за воротами полка, вместе с парадной формой и кепи. Здесь, в джунглях, валюта была другой.

— Деньги, — честно ответил Лях. — Много денег.

— Банально.

— Зато честно. Мне нужны деньги, чтобы свалить. Отсюда, из прошлого, от себя. Купить дом где-нибудь на островах, где нет войны, нет легиона, нет памяти. Пить ром, смотреть на закат и ни хрена не делать.

Батя рассмеялся. Смех был сухим, каркающим.

— Острова... Все мечтают об островах. А знаешь, что происходит с такими, как мы, на островах? Мы спиваемся за год. Или вешаемся от скуки. Потому что война — это наркотик. Ты уже на игле, парень. Тебе нужен адреналин, нужен риск, нужно чувство, что ты ходишь по краю. Без этого ты тухнешь, как рыба на том пирсе.

Лях промолчал. В словах старика была правда. Горькая, неудобная правда. Мирная жизнь пугала его больше, чем перестрелка. В перестрелке всё понятно: враг там, ты здесь, стреляй или умри. А в мирной жизни правил нет, враги улыбаются тебе в лицо, а ты сам себе главный противник.

— Допустим, — кивнул Лях. — Но деньги делают ожидание смерти комфортным.

— Справедливо, — Батя допил виски, поставил бокал на стол с легким стуком. — Деньги будут. Большие. Такие, о которых ты не мечтал даже когда грабил караваны бедуинов в Мали.

Он полез во внутренний карман пиджака и достал сложенный лист бумаги. Развернул, положил перед Ляхом. Это была не карта, не схема. Фотография.

На снимке — грузовики. Колонна тяжелых «Уралов», выкрашенных в тропический камуфляж. Снято с дрона или спутника, качество зернистое, но детали различимы. Бронированные кунги, пулеметные турели на крышах кабин. Рядом — БТРы сопровождения. Люди в черном обвесе, охраняющие погрузку.

— Что это? — спросил Лях, вглядываясь в снимок.

— Это, мой друг, пенсионный фонд диктатора Санта-Крузы. Генерал Альварес решил, что климат в стране становится слишком жарким для его здоровья. Оппозиция давит, народ бунтует, американцы грозят санкциями. Крыса бежит с корабля. И, как положено умной крысе, она тащит с собой сыр.

Батя наклонился вперед, понизив голос, хотя на террасе никого, кроме них, не было.

— В этих грузовиках — золотой запас республики. Слитки, монеты, конфискат. Всё, что Альварес и его папаша копили сорок лет. Три тонны, Ян. Три гребаные тонны чистого золота.

Цифра повисла в воздухе. Три тонны. Лях попытался перевести это в деньги. Миллиарды? Сотни миллионов? В голове не укладывалось. Это было слишком много. Настолько много, что становилось нереальным.

— И куда они едут?

— На частный аэродром в горах, в секторе «Зеро». Там ждет транспортник. Если золото погрузят в самолет — оно исчезнет навсегда. Осядет в швейцарских банках или оффшорах. Но пока оно на колесах... оно ничье.

— Ничье? — Лях усмехнулся, ткнув пальцем в фигурки охранников на фото. — А эти парни в курсе?

— Это «Эскадрон Смерти». Личная гвардия. Фанатики. Их готовили израильтяне и русские инструкторы. Экипировка лучше, чем у регулярной армии. Тепловизоры, бронебойные, связь. Они будут защищать этот груз до последнего патрона.

— И ты хочешь их грабануть? — Лях откинулся на спинку стула, глядя на Батю как на умалишенного. — Сколько у нас людей? Батальон? Рота?

— Четверо.

Лях поперхнулся воздухом.

— Четверо? Ты смеешься? Три «Урала», два БТРа, взвод элитного спецназа... И нас четверо? Это самоубийство. Даже не самоубийство, это просто тупой способ сдохнуть.

— Не просто четверо, — спокойно возразил Батя, наливая себе еще виски. — Четверо специалистов. У нас есть снайпер, который может попасть мухе в глаз с километра. У нас есть подрывник, который может превратить гору в щебень зубочисткой и банкой удобрений. Есть я — координатор и тактик. И теперь есть ты.

— А я кто? Мясо?

— Ты — таран. Штурмовик. Тот, кто зайдет внутрь периметра, когда начнется хаос, и сделает так, чтобы никто не встал. Мне нужна твоя агрессия, Ян. Твоя способность действовать на рефлексах, когда план летит к чертям. Снайпер работает издалека, сапер боится собственной тени. А ты... ты любишь контакт. Близкий, грязный контакт.

Лях посмотрел на свои руки. Сбитые костяшки, шрамы. Да, он это умел. Ближний бой, зачистка помещений, подавление огнем. Это была его стихия. Но соотношение сил...

— Три тонны золота, — повторил Батя, словно гипнотизируя. — Даже если мы унесем десятую часть... Это по двадцать пять миллионов долларов на брата. Двадцать пять миллионов, капрал. Твой остров, ром и мулатки до конца жизни. Или ты можешь вернуться в порт, таскать ящики с рыбой за пятьсот песо и ждать, пока тебя зарежут за косой взгляд.

Выбор.

С одной стороны — верная смерть в бою с превосходящими силами. С другой — медленная, унизительная смерть на дне жизни.

Лях снова посмотрел на стейк. Он уже остыл, жир начал застывать. Сытость пришла, но теперь появился другой голод. Голод азарта.

— Почему я? В мире полно наемников.

— Потому что ты здесь. Потому что ты дешево стоишь на старте. И потому что тебе нечего терять. Люди, которым есть что терять, начинают осторожничать. А мне нужны смертники, готовые поставить на кон всё.

Батя достал из папки еще один лист. Контракт. Простой, на одной странице. Никаких юридических терминов. Просто условия дележа и пункт о неразглашении (под страхом смерти).

— Доля равная. Двадцать пять процентов каждому. Расходы на экипировку и подготовку — из моей доли. Выход — завтра.

— Завтра?! — Лях снова удивился. — А подготовка? Разведка? Слаживание?

— Времени нет. Конвой может двинуться в любой момент. Мы работаем с колес. Импровизация — наше всё.

Батя достал ручку. Дорогой «Паркер» с золотым пером. Положил поверх контракта.

Ветер с океана усилился, раздувая пламя свечей. Тени на террасе заплясали дикий танец.

Лях смотрел на ручку. На золотое перо. Золото. Оно уже здесь, рядом. Манит, обещает, дразнит. Кровавый металл.

Он вспомнил лицо Бритого в баре. Вспомнил ощущение, когда бутылка врезается в лицо. Вспомнил тот кайф, когда враг падает.

Война не отпускает. Батя прав. Он наркоман. И ему только что предложили самую чистую, самую убойную дозу в его жизни.

Рука потянулась к ручке. Пальцы, еще недавно сжимавшие горлышко разбитой бутылки, теперь легли на гладкий лак.

— Если это подстава... — тихо сказал Лях, глядя Бате в глаза. — Если ты меня кинешь... Я достану тебя даже из ада.

— Я в аду уже был, Ян, — улыбнулся Батя, и эта улыбка была страшнее любой угрозы. — Там скучно. Подписывай.

Лях размашисто черканул подпись. Бумага чуть прорвалась под нажимом.

Контракт с дьяволом подписан. Теперь обратной дороги нет. Только вперед, через джунгли, кровь и свинец. К золотому солнцу, которое, возможно, станет последним, что он увидит.

— Добро пожаловать в семью, сынок, — Батя забрал лист, спрятал в папку. — А теперь доедай. Завтра тебе понадобятся силы. Идем смотреть игрушки.

Лях воткнул вилку в остатки стейка. Аппетит вернулся. Теперь он ел не просто чтобы набить живот. Он заправлял машину перед гонкой. Гонкой со смертью.

Подвал виллы оказался не просто подвалом. Это был полноценный командный бункер, залитый холодным, стерильным светом люминесцентных ламп. Здесь не пахло сыростью или плесенью, как в обычных подземельях. Воздух был сухим, кондиционированным, с легким привкусом озона и оружейной смазки — ароматом, который для любого профессионала был слаще французских духов.

Вниз вела винтовая лестница из перфорированной стали. Ступени гулко отзывались под подошвами новых ботинок. С каждым шагом звук внешнего мира — шум океана, стрекот цикад — отдалялся, пока не исчез окончательно за массивной гермодверью.

Пространство внизу было разделено на зоны. Справа — стеллажи с оборудованием, ящики с маркировкой ООН и НАТО, какие-то кабели, аккумуляторы. Слева — оружейная мастерская: верстаки, тиски, инструменты, запах растворителя. А в центре, как алтарь в храме войны, стоял огромный сенсорный стол, над которым мерцали мониторы.

Батя подошел к столу, коснулся панели. Экраны ожили, заливая лицо синеватым свечением. На центральный дисплей вывелась подробная спутниковая карта местности. Зеленое море джунглей, изрезанное змеями рек и серыми шрамами дорог.

— Смотри, — Батя указал пальцем на извилистую линию, пересекающую горный хребет. — Это трасса R-12. Старая лесовозная дорога, построенная еще при деде нашего диктатора. Местные называют её «Камино-де-ла-Муэрте». Дорога Смерти.

Лях подошел ближе. Взгляд моментально переключился в тактический режим. Он видел не просто картинку, а рельеф. Высоты, низины, сектора обстрела, «зеленку», где можно спрятать хоть танковую дивизию.

— Покрытие? — короткий вопрос.

— Грунтовка, местами размытый асфальт. После сезона дождей там черт ногу сломит. Скорость колонны не превысит сорока километров в час. Это нам на руку.

Батя увеличил масштаб. Карта приблизилась, показывая крутой поворот серпантина, зажатый между отвесной скалой и пропастью.

— Точка контакта, — пояснил командир. — Сектор 44. Здесь дорога сужается до одной полосы. Справа — стена песчаника высотой метров двадцать. Слева — обрыв в реку Рио-Верде. Глубина падения — полсотни метров. Ограждений нет.

Лях кивнул. Классическое место для засады. «Бутылочное горлышко». Если подбить головную машину и замыкающую, колонна окажется в капканe. Свернуть некуда, развернуться невозможно. Остается только умирать.

— Идеально для расстрела, — заметил он, проводя пальцем по линии скал. — Но у них БТРы. Крупнокалиберные пулеметы КПВТ. Они превратят эти скалы в щебень вместе с нами. Сверху позиция выгодная, но если они накроют плотным огнем, мы даже голову не поднимем.

— Верно, — Батя хищно улыбнулся. — Если будем играть по их правилам. Но мы не будем.

Он нажал еще одну кнопку. На экране появились фотографии техники. Три тяжелых трехосных «Урала-4320» с бронированными кунгами. Кабины обшиты дополнительными листами стали, на стеклах решетки. На крышах — турели с пулеметами «Печенег».

— Это наши цели. «Уралы». В каждом — по тонне золота. Плюс экипаж: водитель и стрелок. В кунгах охраны нет, только груз. Двери заблокированы изнутри электронной системой, ключи у начальника конвоя.

— А охрана?

На экран выплыли изображения двух БТР-80, выкрашенных в черный цвет с красной полосой — символикой «Эскадрона Смерти».

— БТР идет первым. Он — «мясорубка». Его задача — подавить любую угрозу огнем. Второй БТР замыкает колонну. Внутри каждого десант — по восемь человек. Плюс экипажи. Итого, считаем: около двадцати пяти-тридцати бойцов элиты против нас четверых.

Лях присвистнул.

— Тридцать стволов. Броня. Тяжелое вооружение. А у нас что? Стрелковка? РПГ?

— У нас есть Швед, — загадочно произнес Батя. — И у нас есть физика.

Он снова вернул карту серпантина.

— План такой. Мы не вступаем в перестрелку с БТРами. Это глупо. Мы их ликвидируем до начала боя. Швед заминирует скалу над дорогой. Направленный взрыв обрушит породу прямо на головную коробочку. Ее просто похоронит под тоннами камня. Или столкнет в пропасть.

— А замыкающий?

— Замыкающий получит сюрприз под брюхо. Фугас, заложенный в водосточную трубу под дорогой. Взрыв — и он кувыркается вниз к реке. Если повезет, десант даже не успеет понять, что произошло.

Лях скептически покачал головой. На бумаге (или на экране) всё выглядело гладко. Взрыв там, взрыв тут, враги повержены. В реальности пластид может не сработать, детонатор заест, БТР проедет на метр дальше расчетной точки.

— Слишком много «если», — проворчал он. — Если заряд не сработает? Если они пустят вперед разведку на легком джипе?

— Разведки не будет. Они спешат. Альварес паникует. Они пойдут на прорыв, надеясь на броню и скорость. А насчет «если»... Риск есть всегда. Но это единственный способ уравнять шансы. Мы отсекаем голову и хвост. Остаются три грузовика, зажатые посередине. Экипажи «Уралов» — не спецназ. Обычные водилы из армейского автобата. Когда они увидят, как БТРы превращаются в металлолом, они обосрутся. Наша задача — подавить их огнем, не дать использовать пулеметы на крышах, вскрыть кунги, перегрузить золото и уйти.

— Перегрузить три тонны? — Лях поднял бровь. — На горбы?

— Нет. Мы возьмем один из их же грузовиков. Тот, что останется на ходу. Или подгоним свой транспорт по старой просеке, которая выходит к серпантину чуть выше. Это уже детали. Главное — захватить груз.

Лях отошел от стола, прошелся по бункеру. Новые ботинки приятно пружинили. Он думал. План был дерзким, наглым, но в нем была логика. Логика пиратов, идущих на абордаж галеона. Не топить, а обездвижить и выпотрошить.

Но что-то царапало.

— «Эскадрон Смерти», — произнес он задумчиво. — Я слышал о них. Эти парни не сдаются. Даже если подорвать БТРы, кто-то выживет. Контуженные, раненые, злые. Они будут отстреливаться до последнего.

— Именно поэтому мне нужен ты, — Батя развернулся к нему, опираясь спиной о стол. — Швед нажмет на кнопку. Эль-Турко снимет пулеметчиков. А ты пойдешь вниз. В самое пекло. Ты будешь зачищать дорогу. Добивать подранков. Вскрывать кабины. Ты — метла, которая выметет мусор, чтобы мы могли забрать золото.

— Метла... — Лях усмехнулся. — Красивое название для палача.

— Называй как хочешь. Санитар леса. Чистильщик. Главное — результат.

Батя подошел к одному из ящиков, откинул крышку. Внутри в поролоновых ложементах лежали рации, гарнитуры, тактические планшеты.

— Связь у нас своя, шифрованная. Глушилки тоже возьмем, чтобы они не вызвали подмогу. Вертушки у Альвареса есть, подлетное время с базы — двадцать минут. У нас будет ровно столько времени. Двадцать минут на всё: бой, погрузку, отход.

— Двадцать минут... — Лях покачал головой. — Это вечность в бою и секунда, когда таскаешь тяжести.

— Золото тяжелое, Ян. Очень тяжелое. Кровь легче.

Они помолчали. Гул вентиляции заполнял паузу. Лях смотрел на карту, представляя этот серпантин. Жара, пыль, грохот взрыва. Запах гари. Крики. Он уже был там, в своем воображении. Он уже чувствовал отдачу винтовки в плечо.

— Ладно, — выдохнул он. — Допустим, мы их сожгли. Забрали золото. Куда потом? Вся армия Санта-Крузы встанет на уши. Границы перекроют.

— У меня есть коридор. Через «зеленую зону», территорию партизан. Я заплатил кому надо. Нас пропустят к побережью. Там ждет катер. Быстроходный, океанского класса. Через четыре часа мы будем в нейтральных водах. Там перегрузка на сухогруз, и ищи ветра в поле.

Схема выглядела рабочей. Батя явно готовил это не один день. Может, месяцы. Он продумал маршруты, купил информацию, подготовил снаряжение. Не хватало только исполнителей. Расходного материала.

— Почему остальные согласились? — спросил Лях. — Швед, Турок? Им тоже нечего терять?

— У каждого своя история, — уклонился от ответа Батя. — Швед должен много денег очень плохим людям в Йоханнесбурге. Если он не заплатит, его разберут на органы. А Турко... Турко просто любит убивать. Он маньяк, Ян. Профессиональный, высокоэффективный социопат. Ему плевать на деньги, ему нужен процесс. Но он лучший снайпер, которого я знаю.

— Отличная компания. Псих, должник и бродяга. И старый лис во главе.

— Идеальная команда для идеального преступления, — Батя хлопнул ладонью по столу, выключая карту. — Хватит болтать. Теория без практики мертва. Идем вооружаться.

Он жестом пригласил Ляха в зону мастерской, где вдоль стены стояли высокие оружейные шкафы.

Это был самый волнующий момент. Момент, когда воин выбирает свой меч. Сердце забилось чуть чаще. Не от страха, а от предвкушения.

Батя открыл первый шкаф.

Внутри, на стойках, матово поблескивал металл. Черный, серый, песочный. Запах оружейного масла стал гуще, ударил в ноздри, как наркотик.

Здесь было всё. Русская классика, немецкая точность, бельгийская мощь, американские технологии. Автоматы Калашникова сотой серии в полном обвесе, винтовки AR-15 от Daniel Defense, пистолеты-пулеметы MP7.

Лях провел рукой по рядам. Пальцы скользили по холодной стали ствольных коробок, по шершавому пластику рукояток. Он искал не просто ствол. Он искал продолжение себя.

— Выбирай, — сказал Батя, прислонившись к верстаку. — Всё пристреляно, всё обслужено. Патронов — хоть жопой ешь.

Взгляд Ляха зацепился за знакомый силуэт. Массивная, угловатая, похожая на деталь космического корабля. FN SCAR-H. Калибр 7.62 НАТО. Тяжелая пехотная винтовка.

Он снял её со стойки. Вес — привычный, родной. Три с половиной килограмма смерти. Приклад лег в плечо как влитой. Щека коснулась холодного пластика. Глаз моментально нашел прицельную марку в коллиматоре EOTech.

Это была любовь. Жестокая, мужская любовь.

— Хороший выбор, — одобрил Батя. — Семерка. Пробивает бронежилеты, кирпичные стены, блоки цилиндров. То, что нужно для работы по конвоям. Пятерка (5.56) там будет как горох об стену.

Лях передернул затвор. Звук был сочным, маслянистым. Клац-клац. Механизм работал идеально. Ни люфтов, ни скрипов.

— К ней нужны магазины. Много магазинов. Она жрет патроны, как свинья помои.

— Вон в том ящике. Двадцатизарядные. Бери сколько унесешь.

Лях положил винтовку на верстак. Начал осматривать обвес. Тактическая рукоятка, фонарь SureFire, лазерный целеуказатель. Глушитель? Нет, глушитель здесь не нужен. В бою на серпантине грохот — это тоже оружие. Психологическое давление.

Рядом лежал подствольный гранатомет FN40GL.

— Ставить? — спросил он, вопросительно глядя на Батю.

— Лишний вес. Для взрывов у нас есть Швед. Тебе нужна мобильность. Ты штурмовик, а не артиллерия.

Лях кивнул. Согласен. Лишний килограмм на стволе меняет баланс, замедляет прицеливание. Снял гранатомет, отложил в сторону.

Теперь вторичка.

Пистолет — это оружие последнего шанса. Когда винтовка заклинила или пуста, а враг в двух шагах. Он должен быть надежным, как молоток.

Glock 17. Четвертое поколение. Ничего лишнего. Простота и безотказность. Лях взял пистолет, проверил ход затвора, нажал на спуск. Сухой щелчок. Вставил в тактическую кобуру на бедре. Отрегулировал ремни. Сидит плотно, под рукой.

— Нож? — спросил Батя.

— Нож у меня есть. — Лях похлопал по карману, где лежал трофейный выкидной.

— Это зубочистка, — фыркнул Батя. — Для колбасы. Тебе нужно что-то посерьезнее.

Он открыл ящик верстака и достал ножны из кайдекса. В них сидел хищный, тяжелый клинок. Faca de Mato. Тесак португальских коммандос. Широкое лезвие, серрейтор на обухе, удобная рукоять. Таким можно рубить лианы, вскрывать цинки с патронами и отрубать конечности.

Лях вытянул нож. Сталь тускло блеснула. Баланс смещен к острию — для рубящего удара.

— Подарок, — сказал Батя. — Вернешь, если выживешь.

Лях прикрепил ножны к поясу слева, рукоятью вниз, для быстрого хвата.

Теперь разгрузка. Плейт-керриер с керамическими плитами. Тяжелый, но необходимый. В джунглях в броне жарко, как в духовке, но лучше потеть, чем остывать с дыркой в легком.

Он надел жилет. Затянул липучки. Подогнал подсумки. Магазины для SCAR — четыре на груди, два на поясе. Сбросник для пустых магазинов. Аптечка (жгут турникет на самом видном месте). Гранаты. Две наступательные РГД, две дымовые.

Вес экипировки давил на плечи. Килограммов двадцать пять, не меньше. Но этот вес давал чувство защищенности. Чувство силы.

Лях посмотрел в ростовое зеркало, прислоненное к стене.

Бродяга из порта исчез. На него смотрел воин. Профессионал. Машина для убийства, собранная из плоти, кевлара и стали. Шрам на шее был скрыт воротником тактической футболки. Синяки на лице терялись в тенях. Глаза горели холодным, ровным огнем.

Он поднял винтовку. Вскинул к плечу. Поймал в прицел отражение Бати.

Командир не шелохнулся. Даже не моргнул. Он смотрел с одобрением, как мастер смотрит на заточенный клинок.

— Годен, — констатировал он. — Теперь ты похож на человека, которому можно доверить спину.

— Патроны, — напомнил Лях.

— Набивай.

Следующий час прошел в медитативном молчании. Лях снаряжал магазины. Пальцы привычно утапливали латунные цилиндры в пружины. Щелк, щелк, щелк. Ритм успокаивал. Каждый патрон — это чья-то смерть. Или чья-то жизнь. Тридцать патронов — тридцать жизней.

Батя занимался своими делами в другом конце зала, что-то проверял в ноутбуке, говорил по рации на непонятном языке (иврит? арабский?).

Когда последний магазин занял свое место в подсумке, Лях почувствовал странное опустошение. Страх перед боем ушел. Осталась только сосредоточенность. Он был готов.

— Эй, Ян, — окликнул Батя.

Лях обернулся.

— Лови.

Командир бросил ему небольшой предмет. Лях поймал на лету. Это был спутниковый телефон Iridium в защищенном корпусе.

— Твой канал связи с внешним миром. Только для экстренных случаев. И еще... — Батя замялся на секунду, что было ему не свойственно. — Там, в файлах, которые я нарыл... У Альвареса есть привычка. Он не доверяет банкам, не доверяет людям. Он возит с собой не только золото. В одном из грузовиков может быть его личный архив. Компромат. Документы.

— И что?

— Если найдешь — бери. Это стоит дороже золота. Это страховка. Если нас прижмут, этим можно торговаться.

— Понял. Архив. Черная папка, жесткий диск?

— Скорее всего, кейс. Титановый, наручники.

Лях кивнул. Золото, архив, эскадрон смерти. Задача усложнялась с каждой минутой. Но это уже не пугало. Чем сложнее задача, тем интереснее решение.

— Отбой, капрал, — Батя посмотрел на часы. — Спи, пока можешь. Завтра в пять утра подъем. Знакомство со стаей. И поверь, они будут рады тебе не больше, чем ты им.

— Где спать?

— Здесь, — Батя указал на койку в углу за стеллажами. — Или наверх, в гостевую. Но я бы советовал здесь. Ближе к оружию. Сон крепче.

Лях усмехнулся. Старый лис прав. Спать рядом с винтовкой — привычка, от которой трудно избавиться.

Он положил SCAR рядом с койкой, так, чтобы можно было дотянуться рукой, не открывая глаз. Снял разгрузку, поставил ботинки. Лег, закинув руки за голову.

Свет в бункере погас, остались только дежурные красные лампы.

В темноте слышалось гудение серверов и дыхание спящей виллы. Лях закрыл глаза. Перед внутренним взором снова возникла карта. Изгиб дороги. Пропасть. Взрыв.

Завтра начнется война. Его война. И на этот раз он собирался выиграть. Не ради медали, не ради флага. Ради себя.

"Золотое Солнце"... Красивое название для мясорубки.

Сон пришел мгновенно, выключив сознание, как рубильник. Сон без сновидений. Черная, глубокая яма, в которой набирались сил демоны, чтобы утром вырваться наружу.

Будильник в голове сработал ровно в 05:00. Глаза открылись без скрипа, без липкой сонливости, словно кто-то щелкнул тумблером, подавая питание на системы жизнеобеспечения. Подвал все так же гудел серверами, красные диоды подмигивали в полумраке, создавая иллюзию рубки подводной лодки, залегшей на дно перед атакой.

Тело за ночь немного отошло. Мышцы, переставшие получать сигналы о смертельной опасности, расслабились, но теперь, при пробуждении, вернули должок ноющей болью. Плечо дергало, словно там ворочался жук-короед. Синяки на ребрах напоминали о ботинках бандитов в «Эль-Корасоне». Но это была хорошая боль. Живая. Она говорила о том, что организм функционирует и готов к новым нагрузкам.

Подъем. Рывок с койки. Ноги коснулись прохладного бетона.

Короткая разминка. Растянуть спину, хрустнуть шеей, прогнать застоявшуюся кровь. Отжимания от пола — пятьдесят раз в быстром темпе. Дыхание ровное, через нос. Кровь побежала быстрее, вымывая остатки сна.

Одевание заняло минуту. Тактические брюки, футболка, ботинки. Шнуровка тугая, армейская, чтобы голеностоп был зафиксирован намертво. Нож — на пояс. Пистолет — в набедренную кобуру. Винтовка осталась лежать на койке. Тащить длинный ствол на завтрак — дурной тон, да и паранойя должна иметь границы.

Путь наверх, по винтовой лестнице, казался восхождением из преисподней в чистилище. С каждым шагом воздух становился теплее и влажнее. Запах оружейной смазки сменялся ароматом крепкого кофе и жареного бекона.

Гостиная виллы тонула в утренних сумерках. Огромные панорамные окна были распахнуты настежь, впуская в дом звуки джунглей: истеричные крики попугаев, далекий рев обезьян-ревунов, шелест пальмовых листьев. Солнце еще не взошло, но небо на востоке уже наливалось багровым, кровавым цветом. Предвестник жары.

На террасе, у бассейна с лазурной подсветкой, уже было людно.

Двое.

Первый сидел за столиком, сгорбившись над какой-то электроникой. Худой, жилистый, похожий на оголенный высоковольтный кабель. Бледная кожа, почти прозрачная, словно он годами не видел солнца, живя в бункерах. Белесые волосы торчали в разные стороны, как у безумного профессора. Руки... Руки жили своей жизнью. Тонкие, длинные пальцы с обкусанными ногтями непрерывно двигались, перебирая разноцветные проводки, скручивая контакты, работая кусачками.

Швед. Подрывник.

Второй стоял у края бассейна, спиной к дому. Мощная, коренастая фигура. Широкие плечи обтягивала черная футболка. На бритом затылке — складки кожи, как у бойцового пса. Он стоял абсолютно неподвижно, глядя на темную воду. Даже дышал, казалось, через раз. От него исходила волна тяжелого, давящего спокойствия. Как от бетонной плиты, висящей на тонком тросе.

Эль-Турко. Снайпер.

Появление нового человека не осталось незамеченным. Швед дернулся, едва не выронив кусачки, и резко повернул голову. Глаза у него были водянистые, бегающие, с расширенными зрачками.

— О, свежее мясо! — голос у подрывника оказался визгливым, скрипучим. — Батя говорил, привезет легионера. Я думал, будет здоровяк, шкаф с антресолью, а тут... жилистый. Это хорошо. Меньше площадь поражения осколками.

Он захихикал, и смех этот напоминал кашель гиены.

— Заткнись, Бьорн, — голос от бассейна прозвучал низко, гулко, с тяжелым акцентом. Турко медленно развернулся.

Лицо у снайпера было таким же, как и спина — широким, грубым, словно вытесанным топором из куска мореного дуба. Густая черная борода, аккуратно подстриженная. Нос перебит, с горбинкой. Глаза — два черных угля, смотрящие не на человека, а сквозь него, выискивая уязвимые точки.

— Капрал, значит, — Турко сплюнул в траву. — Из 2-го полка. Слышал. Бегаете по пустыне, поете песни про кровяную колбасу, думаете, что вы элита. А на деле — пушечное мясо для французских политиков.

Приветствие не задалось. Ожидаемо. В мире наемников новичков не встречают хлебом-солью. Их пробуют на зуб. Проверяют, не треснет ли скорлупа.

Лях подошел к столу, где стоял кофейник. Налил себе чашку черной, густой жидкости. Запахло арабикой и кардамоном. Сделал глоток, не отводя взгляда от снайпера. Кофе обжег горло, но это только взбодрило.

— Мясо бывает разное, — спокойно ответил он, ставя чашку на блюдце с легким звоном. — Бывает мясо, которое едят. А бывает мясо, которое застревает в горле и душит.

Турко усмехнулся. Улыбка не коснулась глаз, лишь обнажила желтоватые, крупные зубы.

— Дерзкий. Это хорошо. Пока не прилетит первая пуля. Потом дерзость вытекает вместе с дерьмом. Ты хоть раз работал по-настоящему, мальчик? Или только патрулировал деревни и гонял негров с калашами?

Провокация. Грубая, прямая. Турко метил территорию. Он здесь альфа, он старый волк, а пришел какой-то щенок и претендует на равную долю.

— Мали, ЦАР, Гайана, — перечислил Лях сухо. — Зачистки, конвои, штурмы. Убивал ножом, стрелял, взрывал. Тебе детальный отчет предоставить, или на слово поверишь?

— На слово верят в церкви, — вмешался Швед, снова уткнувшись в свои провода. — А здесь верят только детонаторам. Если цепь замкнулась — бум! Нет — тишина. Ты, француз, похож на неразорвавшийся снаряд. Лежишь в земле, ржавеешь, а потом — бах! И никому не поздоровится. Я люблю неразорвавшиеся снаряды. В них есть загадка.

Псих. Однозначно псих. Швед явно сидел на чем-то, что разгоняло его нейроны до космических скоростей. Амфетамин? Или просто профессиональная деформация мозга, привыкшего думать ударными волнами?

Турко шагнул вперед. Тяжелая поступь, уверенная. Он сокращал дистанцию, вторгаясь в личное пространство. Давление нарастало. Воздух между ними загустел, наэлектризовался.

— Батя говорит, ты штурмовик, — турок остановился в метре. От него пахло дорогим табаком и оружейным маслом. — Таран. Но я вижу только тощего пацана с бешеными глазами. Ты выдержишь, когда начнется ад? Когда «Уралы» будут гореть, а гвардейцы пойдут в атаку? Или побежишь спасать свою шкуру?

— Я не бегаю, — Лях поставил чашку. Правая рука незаметно сместилась к поясу, ближе к рукояти ножа. — Я иду вперед. А если кто-то встанет на пути — перешагну. Даже если это будет жирный турок с комплексом бога.

Тишина повисла над террасой. Даже попугаи в джунглях заткнулись.

Швед перестал хихикать, с интересом наблюдая за сценой, словно зритель в первом ряду гладиаторской арены.

Глаза Эль-Турко сузились. В них вспыхнул опасный огонек. Оскорбление было нанесено. Перчатка брошена. В мире таких людей слова имеют вес свинца.

— Ты назвал меня жирным? — голос снайпера упал до шепота, похожего на шипение змеи.

— Я назвал тебя проблемой, — Лях чуть сместил центр тяжести, готовясь к рывку. — Если ты сейчас не отойдешь, мы проверим, кто быстрее: твой кулак или мой нож.

Ситуация накалилась до предела. Одно лишнее движение, один вздох — и начнется бойня. Здесь, на красивой террасе, среди пальм и кофе. Бессмысленная и беспощадная.

Турко напрягся. Его мышцы вздулись под футболкой. Он был медленнее, но сильнее. Если схватит — сломает хребет. Шанс Ляха был в скорости и ноже. Ударить первым. В горло или в пах.

— Отставить!

Команда прозвучала как удар хлыста. Громко, властно, перекрывая шум крови в ушах.

На террасу вышел Батя. В одних брюках, босиком, с полотенцем на шее. Торс у него был жилистым, перевитым шрамами, как старая коряга. На груди — татуировка скорпиона. Он выглядел расслабленным, только что из душа, но в руке держал кружку так, словно собирался проломить ею чей-то череп.

— Что здесь происходит? — он обвел тяжелым взглядом собравшихся. — Петушиные бои? Я вас нанял, чтобы вы делали работу, а не мерились членами.

Турко медленно выдохнул. Напряжение в его позе спало, но взгляд остался прикованным к Ляху.

— Проверял новичка, — буркнул он, отступая на шаг. — Нервный он. Чуть за нож не схватился.

— Нервный — значит живой, — отрезал Батя. — Мертвые не нервничают. Ян, убери руку от ножа. Кемаль, сядь и выпей кофе. Бьорн, прекрати щелкать кусачками, ты меня раздражаешь.

Швед послушно отложил инструмент, подняв руки в примирительном жесте.

— Я просто настраиваю таймеры, босс. Точность — вежливость королей и палачей. Хи-хи.

Лях расслабил пальцы. Адреналин отступил, оставив легкую дрожь в коленях. Он снова взял чашку с кофе. Рука не дрожала.

— Знакомьтесь нормально, — Батя подошел к столу, налил себе воды. — Это Ян, позывной Лях. Бывший капрал 2-го парашютного. Специалист по ближнему бою и зачистке. Тот самый, кто будет вытаскивать ваши задницы, если снайпер промахнется, а бомба не взорвется.

— А это, — он кивнул на снайпера, — Кемаль, позывной Эль-Турко. Лучший стрелок на Ближнем Востоке. Работал в Сирии, Ливии, Карабахе. Если он говорит, что попадет — он попадет. Даже не сомневайся. Просто не стой у него на линии огня.

Турко коротко кивнул, принимая характеристику как должное. Презрение в его взгляде сменилось настороженным равнодушием. Тест пройден. Новичок показал зубы, значит, с ним можно работать. Не уважать, нет. Уважение нужно заслужить кровью. Но считаться — придется.

— А это чудо природы, — Батя указал на Шведа, — Бьорн. Швед. Хотя какой он швед, никто не знает, паспорт у него литовский, рожа рязанская, а душа — тротил в чистом виде. Гений взрывного дела. И законченный наркоман, но пока работа делается, я закрываю на это глаза.

Швед помахал рукой, глупо улыбаясь.

— Я не наркоман, босс. Я психонавт. Я расширяю сознание, чтобы лучше понимать природу взрыва. Взрыв — это искусство. Это симфония. Ба-бах! И нет проблем.

— Ладно, художники, — Батя стал серьезным. — Времени на светские беседы нет. Завтрак — десять минут. Потом — погрузка боекомплекта в машины. Выезжаем двумя группами. Я и Ян на «Крузаке», Турко и Швед на пикапе с оборудованием.

— Почему раздельно? — спросил Турко, откусывая кусок тоста.

— Потому что вы друг друга переубиваете по дороге, если посадить вас в одну машину, — усмехнулся Батя. — И потому что пикап пойдет по грунтовке через перевал, чтобы заложить сюрприз для хвоста колонны, а мы с Яном займем позицию на скале. Встречаемся в точке «Зеро» в 14:00.

Лях слушал, запоминая вводные. План обрастал деталями. Люди обрастали мясом и характерами. Теперь это были не просто функции (снайпер, сапер), а живые, опасные, неприятные типы, от которых зависела его жизнь.

— Вопрос, — Лях поднял руку. — Что с отходом? Если карту с маршрутом найдут в машинах?

— Карты нет, — Батя постучал себя по виску. — Все здесь. Координаты точек сбора я вам скину на планшеты за минуту до выхода. Пароли для связи меняем каждые полчаса. Я не доверяю электронике, Ян. Электронику можно взломать. Голову взломать труднее.

— Смотря чем бить, — хихикнул Швед.

Завтрак проходил в относительной тишине. Ели быстро, деловито. Яичница, фасоль, мясо. Калории. Топливо. Никто не знал, когда удастся поесть в следующий раз. Может, никогда.

Лях наблюдал за командой.

Турко ел аккуратно, разрезая мясо на ровные квадратики. Эстет. Любит порядок. Значит, его позиция будет идеальной, сектор обстрела расчищен. Но если что-то пойдет не по плану, он может запаниковать из-за нарушения порядка.

Швед глотал куски не жуя, запивая литрами кофе. Энергия прет через край. Ему нужно постоянно что-то делать руками. В бою он будет быстрым, но может ошибиться из-за спешки. За ним нужен глаз да глаз.

Батя... Батя был скалой. Он ел спокойно, читал новости в планшете, словно собирался не на ограбление века, а в офис. Уверенность командира передавалась остальным. Если старый знает, что делает, значит, шансы есть.

— Ян, — Кемаль вдруг обратился к нему, вытирая бороду салфеткой. — Твой SCAR. Хорошая машинка. Но тяжелая. В горах замучаешься таскать.

— Своя ноша не тянет, — ответил Лях.

— Посмотрим. Если отстанешь при отходе — ждать не буду. Пулю в ногу, чтобы задержать погоню, и адью.

— Договорились, — кивнул Лях. — Если промахнешься по пулеметчику — я сам тебя пристрелю. Чтобы не мучился от позора.

Турко вдруг рассмеялся. Громко, басисто.

— А ты мне нравишься, француз. Злой. Злость — это хорошо. Злость помогает выжить. Батя умеет выбирать псов.

Лед треснул. Это не было дружбой, но это было признанием права на существование. Напряжение чуть спало, сменившись деловой сосредоточенностью.

В этот момент планшет Бати пискнул. Короткий, тревожный сигнал. Не сообщение в мессенджере, а звук приоритетного оповещения по защищенному каналу.

Батя замер. Чашка с кофе остановилась на полпути ко рту. Глаза пробежали по экрану. Лицо закаменело. Морщины стали глубже, словно их прорезали ножом.

— Твою мать... — выдохнул он.

Все за столом замерли. Ложки зависли в воздухе. Инстинкт подсказывал: случилось дерьмо. Большое дерьмо.

— Что? — спросил Турко, мгновенно подобравшись.

Батя медленно опустил планшет на стол.

— Информатор из дворца вышел на связь. График изменился.

— Насколько? — уточнил Швед, перестав дергаться.

— Кардинально. Они не едут завтра. Они едут сегодня.

Тишина стала звенящей. Слышно было, как жужжит муха, бьющаяся о стекло.

— Когда? — голос Ляха прозвучал сухо.

— Конвой уже формируется. Выход из города через час. Пройдут первый блокпост, выйдут на трассу R-12... У нас есть три часа, чтобы добраться до точки засады и заминировать всё.

Три часа. До точки ехать два. Остается час на подготовку, минирование, маскировку. Это не просто мало. Это катастрофически мало. Это цейтнот.

— Мы не успеем, — покачал головой Турко. — Швед не успеет заложить заряды в скалу. Нужно бурить шурфы, тянуть провода...

— Значит, будем работать без шурфов! — рявкнул Батя, вскакивая со стула. Стул с грохотом упал. — Накладные заряды! Пластид в щели! Импровизируйте!

— Это снижает эффективность... — начал было Швед.

— Плевать на эффективность! Главное — остановить их! Если они пройдут перевал, мы их уже не достанем. Золото уплывет.

Батя обвел взглядом команду. В его глазах полыхал холодный огонь ярости и азарта.

— Всё, курорт закончился. Объявляю боевую готовность номер один. Сбор снаряжения — пять минут. Грузимся и валим. Ян, помоги Шведу с ящиками. Турко, проверь связь. Бегом!

Стая пришла в движение. Завтрак был забыт. Недопитый кофе стыл на столе. Мир сузился до размеров тактической задачи.

Лях вскочил, опрокидывая салфетку. Сердце забилось ровным, мощным ритмом боевого барабана. Страха не было. Было понимание: началось.

Времени на притирку, на разговоры, на сомнения больше не осталось. Теперь они — единый механизм. Ржавый, скрипучий, непроверенный, но единственный, который есть.

Он встретился взглядом с Турко. Снайпер кивнул. Коротко, жестко. Теперь они в одной лодке.

— Погнали, француз, — бросил Кемаль, хватая свою винтовку. — Посмотрим, чего ты стоишь.

Лях рванул к лестнице в подвал. Вниз, в оружейную. Забрать «скар», надеть броню.

Золотое Солнце уже вставало над джунглями, обещая кровавый рассвет. И этот рассвет наступит раньше, чем они планировали. Гораздо раньше.

Покой на вилле умер мгновенно, словно кто-то перерезал ему горло. На смену ленивому утру с запахом кофе пришла лихорадочная, потная суета сборов. Пять минут. Триста секунд, чтобы превратиться из расслабленных туристов в диверсионную группу.

Внизу, в оружейной, царил организованный хаос. Лях влетел туда, перепрыгивая через две ступени винтовой лестницы. В висках стучала кровь. Мозг работал в режиме форсажа, отсекая лишние эмоции, оставляя только алгоритмы.

Броня.

Плейт-керриер с тяжелым лязгом упал на плечи. Керамические плиты класса IV+ придавили к земле, но это была приятная тяжесть. Тяжесть, гарантирующая жизнь. Застегнуть липучки на боках. Проверить плотность посадки. Жилет не должен болтаться, он должен стать второй кожей.

Винтовка.

SCAR-H лежала на койке, черная, хищная, холодная. Подхватить, проверить предохранитель, дослать патрон в патронник. Нет, рано. Патронник пуст. Магазин примкнут. Ствол вниз. Ремень через шею.

Боеприпасы.

Лях сгребал со стола снаряженные магазины, распихивая их по подсумкам. Четыре на грудь, два на пояс, один в сбросник (на всякий случай). Вес рос с каждым килограммом свинца. Разгрузка начала оттягивать плечи.

В бункер вбежал Швед. Он выглядел как безумный электрик, опаздывающий на пожар. В руках — мотки детонирующего шнура, за пазухой торчат брикеты пластида С-4, словно бутерброды.

— Быстрее, быстрее, кролики! — визжал он, хватая со стеллажа зеленые деревянные ящики с маркировкой «Опасно». — Время — деньги, а у нас нет ни того, ни другого!

— Смотри не взорвись здесь, придурок, — рыкнул Лях, застегивая кобуру на бедре.

— Не ссы, пехота! Пластид инертен! Его можно жевать, можно поджигать, можно бить молотком! Ему нужен детонатор! А детонаторы у меня вот тут, — он похлопал себя по нагрудному карману, прямо у сердца. — В тепле и уюте!

Швед схватил два ящика, крякнул от натуги и потащил их к лестнице. В его движениях было столько суетливой энергии, что казалось, он сам сейчас сдетонирует от переизбытка адреналина.

Лях подхватил свой рюкзак (вода, сухпайки, запасные батарейки для прицела, аптечка) и рванул следом.

Наверху, во дворе, уже ревели моторы. Солнце поднялось над пальмами, заливая все вокруг безжалостным, слепящим светом. Воздух дрожал над капотами машин. Влажность была такой, что одежда промокла за минуту.

Два зверя ждали своих всадников.

Черный Toyota Land Cruiser 200 — машина Бати. Бронированная капсула.

Серый пикап Toyota Hilux — рабочая лошадка. Кузов открыт, дуги безопасности, усиленная подвеска.

Турко уже был там. Он грузил в кузов пикапа длинные жесткие кофры со снайперскими винтовками. Движения спокойные, плавные, экономные. Никакой паники. Он укладывал кейсы, прокладывая их маскировочными сетями, чтобы не бились на ухабах.

— Эй, смертник! — крикнул он Шведу, который вывалился из дверей дома с ящиками взрывчатки. — Не кидай! Это тебе не мешки с картошкой!

— Лови! — Швед, игнорируя предупреждение, швырнул один ящик с борта в кузов.

Турко перехватил его в воздухе, спружинив ногами. Ящик весил килограммов тридцать. Снайпер даже не поморщился, только глаза его потемнели от злости.

— Еще раз так сделаешь, Бьорн, и я засуну тебе детонатор в задницу и нажму кнопку, — пообещал он тихо, ставя ящик аккуратно между колесными арками.

— Скучные вы, — фыркнул Швед, запрыгивая в кузов и начиная крепить груз стяжками. — Никакого полета фантазии.

Лях подошел к «Крузаку». Открыл заднюю дверь, бросил рюкзак на сиденье. Рядом уже лежала черная сумка. Батя стоял у капота, разговаривая по спутниковому телефону. Лицо его было каменным, на лбу выступили бисеринки пота.

— Да... Понял... Координаты подтверждаю... Конец связи.

Он спрятал телефон, повернулся к команде.

— Внимание! — гаркнул он, перекрывая шум двигателей.

Все замерли. Швед перестал возиться со стяжками, Турко оперся о борт пикапа, Лях встал в стойку «вольно», держа винтовку за цевье.

Батя подошел к багажнику джипа, достал оттуда четыре спортивные сумки. Небольшие, плотные. Бросил по одной каждому под ноги. Звук падения был глухим, тяжелым.

— Что это? — спросил Швед, подозрительно косясь на сумку. — Парашюты?

— Это ваша страховка, — ответил Батя. — В каждой сумке — пятьдесят тысяч долларов. Наличными. Мелкими купюрами. Доллары и евро.

Лях наклонился, расстегнул молнию. Внутри плотными пачками лежали деньги. Зеленые и разноцветные бумажки. Запах типографской краски ударил в нос, смешиваясь с запахом бензина.

Пятьдесят кусков. Аванс. Для парня, который вчера дрался за триста песо, это было состояние.

— Это задаток, — пояснил Батя. — Если всё пойдет по плану, это будет вашими карманными расходами. Если всё пойдет через жопу и нам придется разбегаться — это ваш билет на выживание. Хватит, чтобы купить новые документы, билет на самолет и исчезнуть.

— Или чтобы нас похоронили в красивых гробах, — мрачно заметил Турко, закидывая сумку в кабину пикапа.

— Оптимизм — наше всё, Кемаль, — усмехнулся Батя. — Всё, погрузка окончена. Вводная по маршруту.

Он развернул на капоте джипа бумажную карту. Старую, потертую, с пометками карандашом.

— Мы находимся здесь, — палец ткнул в точку в джунглях. — Конвой выходит из президентского дворца через двадцать минут. Они идут по центральному шоссе, потом сворачивают на R-12. Нам нужно проскочить перевал «Глотка Дьявола» раньше них.

— Сколько у нас времени до контакта? — спросил Лях, склонившись над картой.

— Расчетное время встречи — два с половиной часа. Ехать нам час сорок. У вас, — он посмотрел на Шведа и Турко, — будет меньше часа на минирование. Это очень мало. Бьорн, никаких сложных схем. Закладываешь заряды в ключевых точках скалы. Обрушение должно быть гарантированным. Если скала не упадет — мы трупы.

— Упадет, босс, — Швед хищно оскалился. — Я так заложу, что даже земная ось сдвинется.

— Не надо ось. Надо дорогу перекрыть. Турко, твоя позиция — «Гнездо». Вон тот выступ. Сектор обстрела — вся кишка серпантина. Первым делом гасишь пулеметчика на головном БТРе. Потом водителей грузовиков. Они не должны сдвинуться с места после взрыва.

— Понял. Ветер там сильный?

— Порывистый. Восходящие потоки от реки. Учти это.

— Справлюсь.

— Ян, мы с тобой внизу. Сразу после подрыва выдвигаемся на «Крузаке» к хвосту колонны. Работаем по второму БТРу из гранатометов (они у меня в багажнике), потом зачищаем пехоту. Твоя задача — вскрыть ведущий «Урал» и проверить груз. И ищи кейс. Помнишь?

— Помню.

— Всё. По машинам. Радиомолчание до точки сбора. Связь только в случае ЧП. Пароль на сегодня — «Валькирия».

— Красиво, — хохотнул Швед. — Люблю Вагнера.

— Пошел!

Команда рассыпалась. Лях запрыгнул на переднее сиденье «Крузака». Дверь захлопнулась, снова отсекая шум. Но теперь внутри не было той расслабленной атмосферы, как ночью. Теперь здесь пахло войной. В подстаканниках вместо воды стояли рации. На заднем сиденье лежали РПГ-26 «Аглень» — одноразовые гранатометы, «трубы».

Батя сел за руль. Он надел темные очки-авиаторы, скрывая глаза. На руках — тактические перчатки.

— Готов? — спросил он, поворачивая ключ зажигания.

Двигатель V8 ожил с низким, утробным рыком. 400 лошадиных сил под капотом. Зверь проснулся.

— Всегда готов, — ответил Лях, кладя винтовку между колен, стволом в пол.

Впереди пикап Турко и Шведа уже тронулся с места, вздымая облака пыли. Колеса с агрессивным протектором вгрызлись в гравий. Машина рванула к воротам.

«Крузак» последовал за ним.

Ворота виллы открылись медленно, словно нехотя выпуская своих обитателей. Охрана на периметре отдала честь. Они знали, куда едет эта группа. И, наверное, делали ставки: вернутся они или нет.

Выезд на дорогу. Сразу удар подвески. Асфальт здесь был условным понятием — ямы, заплатки, колеи. Но скорость никто не сбавлял. Стрелка спидометра поползла вверх: 60, 80, 100...

Пикап впереди летел, как бешеный, подпрыгивая на ухабах. Видно было, как в кузове подлетают ящики под маскировочной сетью. Швед, сидевший на пассажирском, высунул руку в окно и показывал средний палец джунглям.

— Псих, — покачал головой Лях. — Он точно не взорвется по дороге?

— Швед знает свое дело, — спокойно ответил Батя, уверенно держа руль. Машина шла мягче пикапа, броня гасила вибрации. — Его безумие — это защитная реакция. Когда дело дойдет до проводов, у него руки будут тверже, чем у хирурга.

Джунгли мелькали за окном зеленым смазанным пятном. Стена деревьев, лианы, свисающие как висельные петли. Жара снаружи нарастала, солнце стояло уже высоко. Даже кондиционер с трудом справлялся, стекло начинало нагреваться.

Лях смотрел на дорогу. В голове крутились мысли. Не о золоте. Не о деньгах в сумке у ног. О бое.

Он прокручивал сценарий. Взрыв. Пыль. Грохот. Выход из машины. Рывок к укрытию. Оценка обстановки. Выстрел. Перебежка.

Это была профессиональная визуализация. Чем детальнее представишь, тем меньше сюрпризов будет в реальности.

— Волнуешься? — спросил Батя, не поворачивая головы.

— Нет. Планирую.

— Правильно. План — это хорошо. Главное, не влюбиться в свой план. Потому что у врага тоже есть план. И обычно он заключается в том, чтобы убить тебя.

— У них численное преимущество. И броня.

— А у нас внезапность и наглость. Знаешь, Ян, почему пираты захватывали огромные галеоны? Не потому что они лучше фехтовали. А потому что они были отмороженными. Купцы хотели жить, сохранить товар, договориться. А пираты шли умирать или богатеть. Страх — наше главное оружие сегодня. Когда мы ударим, они должны подумать, что на них напал целый полк. Грохот, огонь, хаос. Они должны обосраться от страха раньше, чем поймут, что нас всего четверо.

— Надеюсь, Турко не промахнется.

— Не промахнется. Он ненавидит промахи больше, чем людей.

Машины свернули с относительно ровной дороги на грунтовку. Указатель «R-12» был прострелен в нескольких местах и зарос мхом. Дорога Смерти.

Начался подъем. Серпантин.

Джунгли отступили, сменившись скалами и редким кустарником. Слева открылся вид на ущелье. Глубокое, зеленое, с блестящей лентой реки на дне. Пропасть. Ограждений действительно не было. Одно неверное движение рулем — и лететь будешь долго.

Пикап впереди сбавил скорость, входя в «тещин язык» — крутой поворот на 180 градусов. Пыль стояла столбом, видимость упала.

— Надевай гарнитуру, — скомандовал Батя.

Лях достал наушник с ларингофоном, вставил в ухо, закрепил на шее. Нажал кнопку PTT на груди.

— Проверка связи. «Валькирия», я Лях. Как слышно?

В наушнике зашипело, потом прорезался голос Турко:

— Слышу тебя, француз. Громко и четко. Не ори в эфир.

— Швед на связи! — вклинился визгливый голос. — Прием, прием! Мы на американских горках! У меня задница отбита об сиденье! Если пластид сдетонирует, я даже не обижусь, просто перестану страдать!

— Заткнись, Бьорн, — голос Бати был спокойным. — Следи за дорогой. Мы входим в зону отсутствия сотовой сети. Дальше только радио. До точки двадцать километров.

Лях посмотрел на спидометр. Они шли с опережением графика. Но и конвой мог ускориться. Это была гонка. Кто займет высоту первым — тот и победит. Закон войны в горах: кто выше, тот и прав.

Внезапно «Крузак» резко затормозил. Ремни безопасности впились в грудь. Лях дернулся вперед, рука инстинктивно схватила винтовку.

— Что за...

Впереди, за поворотом, стояла старая, ржавая «Нива». Поперек дороги. Капот открыт, из-под него валит пар. Рядом суетится какой-то крестьянин в соломенной шляпе, размахивая руками.

Пикап Турко тоже встал, не доезжая метров десять.

— Препятствие на дороге, — доложил Турко в эфир. — Гражданские. Одно корыто, один «амиго».

— Убрать, — приказал Батя холодно. — Не убивать, если не обязательно. Просто спихнуть с дороги. У нас нет времени на объезды.

Лях видел, как из пикапа выпрыгнул Турко. Снайпер подошел к крестьянину. Тот начал что-то объяснять, тыкая в мотор. Турко слушал ровно секунду. Потом просто ударил мужика в челюсть. Коротко, без замаха. Крестьянин рухнул в пыль как мешок.

Турко сел за руль «Нивы». Машина чихнула, завелась (пар был просто от перегрева). Снайпер включил передачу, вывернул руль и загнал машину в кусты на обочину, ломая ветки.

Путь свободен.

Турко вернулся к пикапу, на ходу вытирая кулак о штаны. Крестьянин остался лежать в пыли. Очнется через час, с больной головой, но живой. Ему повезло.

— Движемся, — скомандовал Батя. — Минус две минуты. Ускориться.

Лях выдохнул. Это была первая встреча с реальностью. Здесь не действуют правила дорожного движения. Здесь действует право силы.

— Жестко, — прокомментировал он.

— Необходимо, — ответил Батя. — Если бы мы начали помогать ему чинить мотор, мы бы потеряли десять минут. Эти десять минут могут стоить нам жизни. На войне нет жалости, Ян. Ты это знаешь. Жалость — это роскошь мирного времени. Мы ее не можем себе позволить.

Колонна снова набрала ход.

Чем выше они поднимались, тем опаснее становилась дорога. Скалы нависали справа нависающим карнизом, закрывая небо. Слева обрыв становился всё глубже. Внизу, в ущелье, уже плавали облака.

Воздух стал разреженным, прохладным. Но в машине напряжение только росло. Каждый поворот мог скрывать засаду. Или встречный грузовик, который снесет их в пропасть.

Лях проверил рацию. Проверил пистолет. Потрогал пальцами магазин в винтовке. Ритуал успокоения.

— Подходим к сектору 44, — голос Бати стал стальным. — Приготовиться. Сейчас начнется работа.

Впереди показался тот самый участок. «Бутылочное горлышко». Скала из красного песчаника, нависающая над дорогой, как гигантский молот. Дорога узкая, едва разъедутся две машины. Идеальное место.

Пикап затормозил, свернув в небольшую выемку в скале — «карман» безопасности. Швед уже выпрыгивал из кузова, таща ящики. Турко доставал кофры.

Батя остановил «Крузак» рядом.

— Приехали, — он заглушил мотор.

Тишина гор навалилась на них. Ветер свистел в скалах. Где-то далеко кричал орел. И ни звука моторов. Пока.

Лях открыл дверь. Свежий горный воздух ударил в лицо. Но он знал: скоро этот воздух наполнится гарью и смертью.

Он вышел, поправил разгрузку. Взглянул вниз, в пропасть. Далеко. Если упасть — костей не соберешь.

— Ян, помогай Шведу! — скомандовал Батя, открывая багажник и доставая «трубы» РПГ. — Турко, на позицию! Время пошло! У нас сорок минут до появления гостей!

Лях закинул винтовку за спину, подхватил ящик с пластидом, который протягивал ему подпрыгивающий от нетерпения Швед.

— Давай-давай, пехота! — осклабился подрывник. — Сейчас мы устроим такой рок-н-ролл, что горы запляшут!

Работа началась. Фальстарт превратился в гонку. И финишная черта была нарисована кровью где-то здесь, на 44-м километре Дороги Смерти.

Лях чувствовал, как внутри поднимается холодная волна азарта. Страха не было. Было только желание сделать всё чисто. И забрать своё золото.