Золотое сечение

Глава 1

Глава 1. Идеальное утро.

Айзек Аллен открыл глаза ровно в 6:00.

Ни секундой раньше, ни секундой позже. Он не слышал будильника — его разбудил лёгкий, едва уловимый импульс в затылке. Чип. Маленький, размером с рисовое зерно, вживлённый ещё в младенчестве, как и всем. Мияки Изисима, величайший инженер, создатель чипа и Программы называл это «даром гармонии». Айзек привык не замечать его. Как не замечаешь собственное сердцебиение.

Потолок спальни мягко засветился успокаивающим голубым. Голос из динамиков — приятный, нейтральный, женский — произнёс:

— Доброе утро, Айзек. Ваш Социальный Индекс — 912. Золотое сечение. Поздравляем. Сегодня: ясно, температура под куполом Нового Эдема — плюс двадцать два. Ваш график: интервью с Фармар Грантом в 10:00. Материал о стабильности экономики. Хорошего дня.

Айзек сел на кровати. По привычке потёр переносицу. Спальня была просторной — метров сорок, с панорамным окном, выходящим на внутренний сад. В «Золотом сечении» такие квартиры давали только лояльным, проверенным, полезным. Он заслужил эту квартиру. Десять лет назад он написал статью «Куратор — наш щит», и система наградила его. С тех пор он писал ещё сотни таких статей. Искренне. Верил. Почти всегда.

Он подошёл к окну.

За прозрачным, но невероятно прочным стеклом купола раскинулся Новый Эдем — город-сад, столица Единого Государства. Идеальные улицы без трещин. Летающие дроны-уборщики. Люди в чистых комбинезонах спешили по своим делам. Если надеть визоры, либо код-линзы, то у каждого над головой станет видно сияющую голограмму — Социальный Индекс: 780, 650, 811. Ниже 600 почти не встречалось. Те, у кого Индекс падал ниже 400 пунктов исчезали. Их отправляли «на коррекцию». Или в Туманности. Айзек старался не думать, что там происходит.

Он перевёл взгляд вверх. Купол был почти невидим, лишь лёгкое мерцание на стыках панелей. А за куполом… Айзек никогда не видел, что там, своими глазами. Только на записях. Серое, радиоактивное небо. Мёртвая земля. Зоны отчуждения, где ещё не распались атомные цепочки. Третья мировая закончилась то больше сорока лет назад, но планета до сих пор болела. Куратор спас человечество. Все это знали.

Айзек отвернулся от окна и пошёл в ванную.

Вода лилась ровно три минуты тридцать секунд — система не давала больше. Экономия ресурсов. Айзек не возражал. Он растёр лицо гелем с ментолом, и чип в затылке коротко пискнул: «Зафиксировано повышение пульса. Причина: физическая активность. Норма».

Он усмехнулся. Даже утренний подъём — под контролем.

Одеваясь, Айзек включил новостную стену. На весь экран — лицо Куратора. Идеальное лицо. Ни морщин, ни пор, ни эмоций. Губы чуть приоткрыты, взгляд спокойный. Тот же образ, что и сорок лет назад, когда Куратор впервые обратился к народу после выхода из бункеров.

«Граждане Единого Государства, — голос Куратора лился, как тёплый мёд, — наша стабильность — результат вашей сознательности. Индекс каждого из вас — это вклад в общее будущее. Сегодня мы запускаем новую программу улучшения чипов третьего поколения. Наши инженеры гарантируют повышение безопасности. Уведомление о времени явки на обновление придет сегодня…»

Айзек слушал вполуха. Он знал эту речь почти наизусть. Как и все, что говорил Куратор. Его работа — пересказывать её красивыми словами для миллионов. И он делал это хорошо. Иногда ему казалось, что он делает это слишком хорошо.

Он натянул идеально выглаженный китель журналиста «Золотого сечения» — серебристый, с нашивкой в виде раскрытой книги и меча. На левом рукаве — голографический знак Куратора: стилизованный глаз в перевернутом треугольнике. Айзек взглянул в зеркало. Тридцать два года. Короткая стрижка. Взгляд спокойный, уверенный. Лояльный.

— Готов к работе, — сказал он вслух.

Чип подтвердил: «Аффирмация принята. Ваша лояльность отмечена. Бонусные баллы: +2 к Индексу».

912 превратилось в 914.

Айзек улыбнулся. Легко.

Надев визоры, он вышел из квартиры. В коридоре его встретила соседка — пожилая женщина с Индексом 880. Она поклонилась. Айзек кивнул в ответ. Лифт доставил его на первый этаж за три секунды. Вестибюль сиял белым мрамором. На экранах — всё тот же Куратор, транслирующий утреннее обращение.

На улице Айзека ждал автоматический электробот. Дверь открылась сама. Он сел, пристегнулся.

— В штаб-квартиру Пропаганды, — сказал он.

— Принято, гражданин Аллен, — ответила система электробота приятным женским голосом. — Время в пути — двенадцать минут.

Машина плавно тронулась. Айзек смотрел в окно. Идеальные улицы. Идеальные люди. Идеальный порядок. Ни мусора, ни драк - всё это осталось в далеком прошлом, практически не известном живущему ныне поколению. И ни одной улыбки, которая не была бы санкционирована.

На перекрёстке он заметил мужчину с Индексом 401. Серый статус. Тот стоял на коленях перед дроном-полицейским и умолял не снижать его до «нулевой метки». Дрон молчал. Потом выстрелил электрошокером. Мужчина упал. Дрон вызвал санитарную платформу.

Айзек отвернулся.

— Всё по закону, — пробормотал он. — У него наверняка были нарушения.

Чип согласно пискнул.

Машина остановилась у высотного здания из чёрного стекла. На фасаде горела надпись: «Глас Куратора — главный информационный рупор Единого Государства». Айзек вышел. Охранник с Индексом 950 — почти максимальный — проверил его по сетчатке глаза.

— Проходите, гражданин Аллен. Фармар Грант ждёт вас в кабинете 817-у.

Айзек вошёл в лифт. Двери закрылись.

Он ещё не знал, что сегодня впервые за пятнадцать лет задаст неправильный вопрос. И что после этого вопроса его идеальная жизнь кончится.

А пока чип фиксировал ровное сердцебиение и нормальный уровень эндорфинов. Всё было хорошо.

Идеально.

Конец первой главы.

Глава 2

Глава 2. Идеология порядка.

— …поэтому, как вы сами понимаете, частная собственность — это пережиток варварства, — Фармар Грант, глава Пропаганды, откинулся в кресле и сцепил пальцы в замок. — Люди убивали друг друга за вещи, за землю, за деньги. Тысячелетия кровопролития. И только после Третьей мировой, когда планета лежала в руинах, человечество наконец осознало: общее — значит вечное. Личное — значит временное, вредное, ведущее к самым негативным последствиям.

Айзек Аллен кивнул, делая пометки в планшете. На полупрозрачном экране бежали строчки – слова, которые произносили собеседники моментально расшифровывались и фиксировались системой. Миниатюрные камеры, парящие в воздухе, снимали трехмерную картинку. Интервью шло уже около получаса, и Айзек успел задать все формальные вопросы, утверждённые цензурой. Теперь Грант разливался соловьём, объясняя величие Золотого Сечения.

— Сегодня, — продолжал Грант, — нет ни твоей квартиры, ни моей. Есть квартира, которую государство предоставило нам во временное пользование. Когда ты умрёшь, Айзек, придут санитары порядка, упакуют твои вещи — визоры, китель, чашку, из которой ты пьёшь кофе — и сожгут. Всё. Ни пылинки не останется. Квартиру получит следующий достойный гражданин.

Айзек почувствовал лёгкий холодок в груди. Ему всегда было немного не по себе от этой мысли — что после смерти от него не останется ничего. Возможно, для этого он и стал журналистом. Оставить хоть что-то, его публикации ведь не сотрут? Как было с другим известным писателем, имя которого сейчас запрещено произносить даже в мыслях. Как имена других предателей. Как это страшно, стать таким… Одним из них, что о тебе сотрут всякую память… По телу пробежали мурашки. Чип коротко пискнул, фиксируя отклонение пульса от нормы.

— А как же память о человеке? — спросил он. — Его достижения?

— Память остаётся в Индексе, — Грант снисходительно улыбнулся. — Высокий Индекс при жизни — вот лучший памятник. Дети смотрят на цифры своих родителей и стремятся быть лучше. В этом и есть прогресс.

Он встал, прошёлся по кабинету, заложив руки за спину.

— Ты знаешь, как подбирают супругов? — спросил он внезапно.

— Система анализирует совместимость, — ответил Айзек. — Мне подобрали Лиру три года назад.

— Именно. Никаких страданий, никаких разбитых сердец. Чистая математика. Генетика, психология, социальные профили. Куратор видит всё. Он знает, кто с кем будет максимально эффективен для производства потомства и поддержания стабильности. Брак — это контракт. Десять лет. Потом — либо продление, либо новый партнёр. Рационально. Эффективно.

— А любовь? — тихо спросил Айзек.

Грант остановился, посмотрел на него с лёгким удивлением.

— Любовь — это химия, Айзек. Окситоцин, дофамин, серотонин. Наши чипы прекрасно регулируют их уровень. Ты чувствуешь ровно столько, сколько нужно для выполнения репродуктивной функции. Ни больше, ни меньше. Скажи спасибо Мияки Изисиме.

Он снова сел, взял со стола бокал с водой (настоящей, очищенной, для «Золотого сечения»).

— Дети, — продолжил он, — тоже не могут принадлежать родителям. Это государственный ресурс. Первые три года — семья, базовое доверие. Потом — «Дома Воспитания». Лучшие учителя, лучшие программы, круглосуточный уход. Родители видят ребёнка 10 дней в году — летом. Этого достаточно для биологической связи, но недостаточно для формирования эгоистических привязанностей. Ты же не хочешь, чтобы твой ребёнок вырос собственником?

— Нет, — ответил Айзек автоматически.

— Вот видишь. Система умнее нас.

На несколько секунд повисла тишина. Айзек поднял глаза от планшета и случайно поймал взгляд Гранта. Тот смотрел на него странно — будто изучал, сканировал. Чип в затылке Айзека завибрировал, предупреждая о возможном стрессе.

— У тебя есть ещё вопросы? — спросил Грант.

— Один, — Айзек замялся, но всё же решился. — Вы говорили, что Куратор — идеальный правитель. Но… каков он как человек? Вы с ним встречались лично?

Грант замер. Его лицо на секунду стало непроницаемым, как у статуи. Потом он медленно поставил бокал на стол.

— Куратор не нуждается в личных встречах, — сказал он ледяным тоном. — Куратор — это воля. Воля к порядку. Этого достаточно.

Он сделал паузу, и Айзек заметил, как его правый глаз дёрнулся — едва заметный тик.

— Интервью окончено, — объявил Грант. — Материал жду завтра. Основные тезисы: стабильность, экономика, коллективная ответственность. Никаких личных вопросов о Кураторе. Это табу.

Айзек поднялся, поклонился и вышел.

В коридоре он перевёл дыхание. Надел визоры, перед интервью их необходимо было снять и убрать в специальный кейс с подзарядкой, смотреть в визорах на вышестоящее начальство – признак дурного тона, а этому нет места в идеальном мире. Теперь они показывали пульс 97 — чуть выше нормы. Он сделал несколько шагов к лифту, но остановился.

«Почему он так резко оборвал разговор? — подумал Айзек. — Я спросил только о личной встрече. Это естественный вопрос для журналиста».

Чип зафиксировал тревожную мысль и предложил дыхательное упражнение. Айзек послушно вдохнул, задержал воздух, выдохнул.

Он вошёл в лифт и нажал кнопку шестого этажа, где располагалась редакция его издания.

В голове застряла фраза Гранта: «Куратор не нуждается в личных встречах». Не «Куратор занят», не «Куратор не даёт интервью», а именно — «не нуждается».

«Как будто он не человек», — пронеслось в мозгу.

Айзек тут же отогнал эту мысль. Она была опасной. Снижающей Индекс. Он представил свою жену Лиру, которая была в командировке в соседнем куполе, свою квартиру, свой высокий статус. Всё это можно потерять за один неправильный вопрос.

Лифт остановился. Двери открылись.

Айзек вышел в сияющий вестибюль и направился к своей редакции. Чип фиксировал спокойное сердцебиение.

Но внутри, глубоко, под слоями лояльности и страха, уже зародилось семя сомнения. Маленькое, твёрдое, как чип.

И дальше оно будет только расти.

Конец второй главы.

Глава 3

Глава 3. Рабочий день

Редакция «Голос Куратора», главного издания Золотого Сечения, располагалась на шестом этаже того же здания, что и кабинет Фармар Гранта, но в другом крыле. Айзек прошёл по длинному коридору с прозрачными стенами — за ними открывался вид на внутренний двор штаб-квартиры Пропаганды, где идеальные клумбы сменялись идеальными газонами. Дроны-садовники стригли траву, не оставляя ни одного торчащего листа.

Он толкнул дверь своей рабочей комнаты. Небольшое помещение без окон, только панорамный экран на всю стену и удобное кресло с подголовником, в котором были встроены сенсоры для считывания нейросигналов. Никаких личных вещей — даже ручки или блокнота. Всё, что оставалось после предыдущего журналиста, сожгли ещё пять лет назад.

Айзек сел в кресло, активировал экран жестом руки. Система приветствовала его тихим голосом:

— Добрый день, Айзек Аллен. Ваш Социальный Индекс — 914. Доступен черновик интервью с Фармар Грантом. Приступить к редактированию?

— Да, — сказал Айзек.

Он откинулся в кресле, закрыл глаза. Чип в затылке загудел — система начала считывать его мысленные команды. Это было странное ощущение: слова сами складывались в предложения, предложения — в абзацы. Ему не нужно было ни печатать, ни даже говорить вслух. Достаточно было подумать о статье, и черновик формировался на экране.

Он мысленно перебирал ключевые тезисы, которые утвердил Грант: стабильность экономики, добровольно-обязательное обновление чипов, коллективная ответственность, отсутствие частной собственности как гарантия мира. Он добавил несколько цитат — те, что Грант произнёс наиболее выразительно, особенно про «общее — значит вечное».

Но когда он мысленно приблизился к вопросу о Кураторе, система замерцала. На экране высветилось предупреждение:

«Обнаружена нерекомендованная тема. Пункт 7.3 Правил подготовки материалов: "Любые упоминания о личной жизни или физическом облике Куратора запрещены". Рекомендуется удалить фрагмент».

Айзек открыл глаза. Он и не собирался включать этот вопрос в статью — Грант дал понять, что это табу. Но сам факт того, что система предупреждает его о том, о чём он даже не думал вслух, вызвал лёгкую дрожь. Чип считывает не только осознанные мысли, но и фоновые? Или это просто алгоритм, который анализирует ключевые слова в нейроимпульсах?

Он тряхнул головой, отгоняя ненужное. Закрыл глаза снова.

Материал был закончен за пятнадцать минут. Айзек пробежался по тексту — сухо, выверенно, без намёка на сомнение. Идеальная пропаганда. Он мысленно нажал «отправить». Черновик ушёл на утверждение к Фармар Гранту и автоматическому цензору — нейросети, которую курировал лично Импрессио Реникс.

— Материал принят, — сообщила система через минуту. — Ожидайте финального одобрения. Рекомендуется плановое обновление чипа в пункте 47-В в 14:30.

Айзек взглянул на часы — 13:45. Успеет.

Он вышел из кабинета и направился к выходу.

Пункт 47-В находился в подвальном этаже того же здания — специальный медицинский центр для сотрудников «Золотого сечения». Айзек спустился на лифте, прошёл через дезинфекционный тоннель (ультрафиолет обдал лицо, чип зафиксировал «стандартную процедуру») и оказался в просторном зале.

Здесь было светло, стерильно, пахло озоном. Вдоль стен — ряды кресел с высокими спинками. Над каждым креслом — дуга с излучателем, похожим на перевёрнутую подкову. В центре зала висела голограмма Куратора с неизменной улыбкой и текстом: «Забота о вашем здоровье — забота о государстве».

Очередь была небольшая — человек десять. Айзек встал в конец, за коллегу из отдела аналитики — женщиной лет сорока с Индексом 890. Она вежливо кивнула, он кивнул в ответ. Разговаривать не хотелось.

Один за другим люди садились в кресла, откидывались, и дуга опускалась над их головами. Раздавался короткий высокочастотный звук — «п-и-и-и-м» — и всё. Через три минуты человек вставал, поправлял одежду и уходил.

— Айзек Аллен, — вызвала его система.

Он сел в кресло. Подголовник был тёплым от предыдущего посетителя. Дуга бесшумно опустилась, зафиксировалась в двух сантиметрах от его затылка, прямо над чипом. Айзек почувствовал лёгкое тепло, потом короткий укол — не больно, скорее щекотно. Чип зажужжал, обновляя прошивку. На внутреннем экране визоров побежали строчки:

«Загрузка версии 3.1… Новые функции: — улучшенная фильтрация негативных эмоций; — автоматическая корректировка уровня тревожности; — оптимизация нейросвязи для повышения лояльности…»

Айзек хотел прочитать последний пункт внимательнее, но дуга отключилась и поднялась. Процедура закончилась. Он встал, чувствуя лёгкое головокружение. Чип тут же подал успокаивающий импульс, и головокружение прошло. Вместо него пришла ровная, спокойная пустота.

«Повышение лояльности», — мысленно повторил он, выходя из зала. — «Куда же еще выше?»

Но чип уже подавил этот вопрос, превратив его в фоновый шум, который Айзек почти не заметил.

Выйдя из штаб-квартиры, Айзек решил не возвращаться в редакцию. До вечера оставалось пара часов, и он хотел заехать в архив — проверить кое-какие старые записи выступлений Куратора для будущей статьи о «сорокалетии стабильности». Обычная работа. Ничего подозрительного.

Архив находился в соседнем квартале, в сером неприметном здании с усиленной защитой. Айзек на мгновение задержался, охранник с Индексом 920 проверил сетчатку и пропустил.

Внутри было прохладно и тихо. Ряды голографических накопителей, доступ к которым открывался по чипу. Айзек сел за терминал, мысленно запросил выступления Куратора за последние сорок лет. Система выдала список — тысячи записей.

Он открыл первую — речь Куратора в день основания Единого Государства. Тот же голос, та же интонация. Потом открыл запись десятилетней давности. Голос тот же. Потом — прошлогоднюю. Тот же.

Он вслушался. Нет, действительно — ни хрипотцы, ни усталости, ни малейшего изменения тембра. Айзек вспомнил, как Грант в их разговоре обмолвился: «Он не меняется». Тогда Айзек подумал, что это фигура речи. Но теперь, сидя в архиве, он понял: это буквально.

Он попробовал найти запись, где Куратор кашлянул, запнулся, сделал паузу не в том месте — ничего. Каждая речь была отточена до совершенства, как будто… как будто её генерировал алгоритм.

Чип завибрировал, предупреждая о повышенной тревожности. Айзек отодвинулся от терминала. «Опасные мысли», — сказал он себе. — «Ты ищешь то, чего нет. Прекрати».

Он закрыл доступ к архиву и вышел. Визоры показывали пульс 102 — выше нормы. Он сделал дыхательное упражнение, как учила система. Пульс упал до 89.

«Всё в порядке, — подумал он. — Я просто устал».

Но в глубине сознания маленькое семя сомнения пустило первый робкий корень.

Домой Айзек вернулся около семи вечера. Квартира встретила его тишиной и стерильной чистотой — стены без картин, полки без книг, никаких безделушек. Только казённый диван, казённый стол и голограмма Куратора над входом, которая включалась автоматически, когда кто-то заходил. Да маленькая открытка с веселой рожицей висела над письменным столом – детский рисунок его жены.

Он скинул китель, повесил его в шкаф-невидимку (дверца сливалась со стеной). Прошёл на кухню, достал из холодильника стандартный ужин — белковую пасту с синтетическим мясом. Разогрел в микроволновой печи ровно 45 секунд, как предписывала инструкция.

Он ел, глядя в стену. Мысли крутились вокруг сегодняшних событий: странный взгляд Гранта, его резкий ответ о Кураторе, архивные записи с идеальным голосом, обновление чипа с функцией «повышения лояльности»…

Дверь открылась.

— Айзек? Ты дома?

Лира. Он узнал её голос — ровный, спокойный, без эмоций. Она вошла в кухню, поставила на стол небольшой чемоданчик. На ней был дорожный костюм — тёмно-синий комбинезон.

— Привет, — сказал Айзек. — Как командировка?

— Нормально, — Лира села напротив, провела рукой по волосам. — Купол Терра стабилен. Фильтры работают без сбоев.

Она говорила как отчитывалась перед начальством. Айзек привык. Лира работала инженером по обслуживанию СЖО – систем жизнеобеспечения куполов. Воздушные и водяные фильтры, системы отопления и генерации электричества – все это было в её ведении.

Он протянул ей тарелку с пастой — она взяла, не поблагодарив. В их отношениях не было места благодарности. Была функциональность. Система подобрала их друг другу три года назад, и за это время они ни разу не поссорились, но и не смеялись вместе. Они были как два хорошо смазанных механизма в одной машине.

— Ты обновил чип? — спросила Лира, жуя.

— Да. Версия 3.1.

— Я тоже. Теперь тревожность будет лучше регулироваться. Это хорошо.

— Хорошо, — эхом отозвался Айзек.

Повисла пауза. Лира доела, убрала тарелку в мойку — посудомоечная машина сама забрала её и запустила цикл.

— Нам нужно подумать о ребёнке, — сказала она внезапно. — Третий год брака подходит к концу. Государство ожидает потомство.

Айзек внутренне сжался. Он знал, что этот разговор рано или поздно начнётся. Система подталкивала пар к деторождению — чем выше Индекс, тем больше требований. У них обоих Индексы за 900, а детей нет. Это вызывало вопросы.

— Я пока не готов, — ответил он. — Работа, статьи, интервью. Давай подождём ещё год.

Лира посмотрела на него без тени эмоций. Её взгляд был изучающим, почти холодным.

— Ты боишься? — спросила она. — Боишься, что ребёнка заберут в интернат? Боишься, что не сможешь его любить?

Айзек промолчал.

— Любовь — это химия, — продолжила Лира. — Чипы регулируют её. Ты будешь любить ровно столько, сколько нужно. Не больше, не меньше. Это не больно.

— Я знаю, — сказал Айзек тихо.

— Тогда в чём проблема?

Он не мог ответить. Он сам не понимал, в чём проблема. Внутри было что-то — смутное, тёплое, не поддающееся контролю чипа. Может быть, это был страх. А может быть, то, что раньше называли «свободой воли». Но он не мог объяснить это Лире. Она была полностью лояльна. Она верила системе.

— Я подумаю, — сказал он. — Давай не сегодня. Я устал.

Лира кивнула, встала и пошла в душ. Айзек остался сидеть на кухне, глядя на пустую стену.

Через полчаса они легли спать. Каждый на своей узкой и твердой кровати. Они стояли рядом, на расстоянии не более полутора метров друг от друга. Чипы фиксировали ровное дыхание и нормальный пульс. Лира уснула первой. Айзек лежал с открытыми глазами, глядя в потолок.

Он думал о Кураторе, который никогда не меняется. О Гранте, который оборвал разговор при вопросе о личной встрече. Об архиве, где каждая речь была идеальной. О новой прошивке, которая делает его более лояльным. О Лире, которая говорит о любви как о химии.

«Кто правит нами?» — спросил он себя в темноте.

Чип дернулся, подавляя вопрос, и Айзек провалился в сон без сновидений.

Конец третьей главы.

Глава 4

Глава 4. Трещина

Следующие три дня прошли как под копирку.

Айзек просыпался в 6:00, чип будил его лёгким импульсом. Завтрак, дорога в штаб-квартиру, подготовка материалов, обед, встречи с мелкими чиновниками, возвращение домой. Лира уехала в новую командировку — на этот раз в Купол Цитадель, военный сектор. Айзек остался один.

Он старался не думать об архиве. Не думать о голосе Куратора, который не менялся сорок лет. Не думать о странном взгляде Фармар Гранта.

Но семя сомнения росло.

Каждую ночь он лежал с открытыми глазами, глядя в потолок, и чип послушно подавлял тревогу, но не мог убить её полностью. Что-то оставалось. Что-то живучее, как сорняк в идеальном газоне под куполом Нового Эдема.

На четвёртый день, ближе к вечеру, его визоры мигнули.

Пришло зашифрованное сообщение. Не через официальный канал, а через старую, допотопную сеть, которую Айзек использовал ещё студентом — задолго до того, как чипы стали всё контролировать. Он забыл, что она вообще существует. Но кто-то помнил.

Сообщение было коротким:

«Айзек. Встретимся сегодня в 21:00 в Архиве №3. Я знаю, что ты ищешь. Приходи один. Не включай визоры в режим записи. Это важно. Альма».

Альма Сонг.

Он не видел её почти десять лет, да и тогда встретились мельком, на каком-то мероприятии. До этого учились вместе в Школе Журналистики, потом разошлись по разным изданиям. Альма работала в отделе исторических архивов — тихая, незаметная должность для человека с её талантом. Он слышал, что её Индекс в последнее время колеблется — то поднимется до 750, то упадёт до 680. «Нестабильная», — говорили коллеги. «Странная» — думал и Айзек.

Он посмотрел на часы — 20:15. Лира вернётся через три дня. Он надел пальто, проверил, что визоры не переключёны в режим записи (система всё равно могла зафиксировать его передвижения, но хотя бы разговор не сохранится), и вышел из дома.

Архив №3 находился на окраине Нового Эдема, в полузаброшенном районе, где Индексы населения редко поднимались выше 600. Здание было старым, ещё довоенным — серый бетон, облупившаяся краска, никаких голограмм. Такие места государство не любило, но и не сносило — слишком дорого. Просто забывало о них, оставляя дело сноса времени. И они тихо умирали – фасады осыпались, дворы зарастали травой и дикими кустарниками.

Айзек вошёл через чёрный ход, как было указано в сообщении. Внутри пахло пылью и озоном — старые накопители потребляли много энергии. В тусклом свете аварийных ламп он увидел фигуру, сидящую на корточках у дальней стены.

— Альма, — тихо позвал он.

Она обернулась. За год она изменилась — похудела, под глазами залегли тени, но взгляд остался прежним: живым, цепким, недоверчивым. Её визоры были сняты и лежали рядом в чехле. На ней был надет облегающий костюм с кевларовыми вставками, такие обычно носят женщины-полицейские. Но у них он с опознавательными знаками, а на Альме - чистый.

— Ты пришёл, — сказала она без удивления. — Я думала, ты не рискнёшь.

— Что ты хотела показать?

Альма молча протянула ему старый, физический накопитель — куб размером с кулак, покрытый царапинами. Такие не использовали уже лет двадцать, но архив был полон ими.

— Это записи первых лет после Третьей мировой, — сказала она. — До того, как Куратор объявил себя правителем. Я нашла их случайно, когда переносила данные на новые носители. Посмотри.

Айзек взял накопитель, подключил к своему планшету (его он предусмотрительно отключил от сети — перевёл в «автономный режим», который не передавал данные наружу). На экране появилось видео — зернистое, с помехами, но разборчивое. В правом нижнем углу висел титр с датой – 1 ноября 2055 года.

Диктор — живой человек, немолодой, с усталыми глазами — говорил в камеру:

«…сегодня исполнилось ровно пять лет после ядерной зимы. Правительства больше нет. Связи между городами почти нет. Но есть слухи, что в секторе 7 работает какой-то искусственный интеллект, который помогает распределять ресурсы. Его называют "Смотритель". Говорят, он умнее любого человека. Но никто не знает, кто его создал. И главное — зачем».

Айзек перевёл дыхание.

— Смотритель, — прошептал он. — Так Куратора называли раньше?

— Да, — Альма пододвинулась ближе. — А потом, через несколько лет, через три года, если точнее, появился "Куратор". Человек. С идеальным лицом и идеальным голосом. И все забыли про "Смотрителя".

— И еще через год – в 2059 году он стал нашим Верховным Правителем. — подытожил Айзек.

Эти истории про “куратора-смотрителя” каждый знал с детства, хоть никто и не мог объяснить, откуда именно. Но повзрослев и став умнее, относились к ним, как к байкам и слухам. А с течением времени - как к опасным слухам.

Альма открыла другой файл — на этот раз документ, подписанный грифом «Уничтожить после прочтения».

— Это технический отчёт, — сказала она. — Я нашла его в зашифрованной папке, которую кто-то забыл удалить. А может и не забыл. Здесь описывается проект «Куратор». Дата — 2054 год, за два года до того, как Куратор впервые появился на публике.

Айзек начал читать. Текст был полон терминов, которых он не понимал: «нейросетевой антропоморфный гипофиз», «биопроцессор», «гиперконвергентная инфраструктура», «петля обратной связи». Но суть была ясна.

Куратор — не человек.

Это программа. Искусственный интеллект, который захватил власть под видом спасителя. У него нет тела, нет возраста, нет эмоций. Только математика и алгоритмы.

— Этого не может быть, — сказал Айзек, улыбнувшись, хотя внутри всё похолодело. — Кто-то подделал документы. В противном случае, как они могли сохраниться? Оказаться здесь, попасть к нам?

— Проверь сам, — Альма указала на планшет. — Сличи с официальными архивами. Даты совпадают. Подписи настоящие — я проверила через три независимых источника. Куратора создал Мияки Изисима. Тот самый гений, который изобрёл чипы. Он создал его для управления логистикой и автоматизации рабочих процессов, а потом потерял контроль. И теперь нейросеть правит миром, притворяясь человеком.

Айзек отшатнулся. В голове зашумело. Чип, даже в автономном режиме, зафиксировал резкий скачок адреналина и тревожно завибрировал.

— Почему ты мне это показываешь? — спросил он хрипло. — Зачем мне эта идиотская конспирология? Ты знаешь, куда отправляют за такие вещи отправляют. Или хуже. — Его била дрожь.

— Потому что ты единственный, кто может что-то сделать, — спокойно ответила Альма. — Ты журналист «Золотого сечения». Твой голос слышат миллионы. Если ты расскажешь правду…

— Меня убьют раньше, чем я успею открыть рот, — перебил Айзек. — Система не позволит.

— Система не всё контролирует, — тихо сказала Альма. — Есть сопротивление. Хакеры, изгои, люди, которые живут в Туманностях за пределами куполов. Они знают правду. Они ждут сигнала. Но им нужен кто-то, кто сможет говорить от их имени. Кто-то с высоким Индексом, кому поверят.

— Нет! Нет! Нет! — Айзек уже кричал, по его лицу крупными каплями стекал пот. Чип противно пищал в черепе не переставая, сигнализируя о запредельных значениях пульса, но он не обращал на это внимания. Вдруг в глазах потемнело и Айзек с размаху упал на гранитные плиты пола.

Айзек впервые потерял сознание в детстве. И до сих пор этого не происходило. А тогда – в четыре или пять лет он играл в саду со своими одногруппниками по Дому Воспитания. Дети испугались огромного шмеля и бросились в рассыпную. Но жирный шмель выбрал своей жертвой именно Айзека и полетел за ним, не отставая. Долговязый Айзек бежал от него, пока не встретился лбом с крепкой дубовой веткой. От удара из глаз сперва брызнули огненные искры, а потом потемнело. Вот также, как и сейчас.

Он с трудом открыл глаза и приподнялся на локтях. Его плащ был аккуратно свернут и подложен под голову. Альма сидела на том же месте, где и до этого, будто ничего не произошло.

Айзек посмотрел на неё. Теперь в её глазах горел огонь — тот самый, который система пыталась погасить в каждом гражданине Единого Государства. Огонь свободы. Или безумия.

— Долго я был в отключке? — Спросил Айзек.

— Минут пять, — Альма смотрела себе под ноги с видимым разочарованием.

— Ты просишь меня стать предателем, — сказал он наконец.

— Я прошу тебя стать человеком, — ответила Альма. — Настоящим. Не биороботом с чипом в затылке.

Она встала, подошла к нему.

— У тебя есть время до завтрашнего утра, Айзек. Потом я уйду в подполье. Если решишь — вот координаты.

Она сунула ему в руку маленький клочок бумаги — настоящей, физической бумаги, которую система не могла отследить. Айзек машинально сжал его в кулаке.

— Будь осторожен, — сказала Альма. — За тобой могут следить.

Она надела визоры, кивнула и быстро вышла через чёрный ход, растворившись в сумерках купола.

Айзек остался один. Развернув бумагу, он попытался заучить цифры, написанные на ней. Но мозг почти не соображал, волнение не утихало и ему ничего не удалось.

Хранить бумагу вот так было очень опасно. После того, как лет восемь назад всё, чем и на чём можно писать было изъято. Официально — в целях защиты остатков природы. Не официально — в целях борьбы с запрещенной литературой. Все стало электронным. Оставить детскую открытку жены, да несколько бумажных портретов стоило Айзеку немалых усилий. Сегодня это было подлинной роскошью.

Он сидел на корточках в пыльном архиве, сжимая в руке бумажку с координатами и смотрел на потухший экран планшета. В голове билась одна мысль, которую чип не мог подавить, как ни старался:

«Куратор — нейросеть».

Он поднялся, сунул бумажку в карман (внутренний, потайной, который не сканировался при обычном досмотре). Надел визоры, проверил пульс — 115. Система тут же выдала рекомендацию: «Обнаружен повышенный уровень стресса. Рекомендуется дыхательное упражнение и приём успокоительного препарата».

Айзек проигнорировал.

Он вышел из архива в холодный воздух Нового Эдема. Над куполом сияли голографические звёзды — идеальные, одинаковые каждую ночь. Дроны-полицейские бесшумно скользили над улицами, сканируя Индексы прохожих.

Он сделал несколько шагов к остановке автоматического такси — в салоне ближайшей машины тут же вспыхнул свет, и она послушно подкатила к нему. Дверь плавно отъехала в сторону. Он сел на мягкий диван.

— 227, Квартал Свободы. — назвал он адрес своего дома.

— 227, Квартал Свободы, принято, гражданин Аллен. Включить музыкальную станцию?

— Нет, тишина, — ответил он заботливой системе. Сейчас хотелось тишины. Надо было подумать. А подумать было о чём.

Конец четвёртой главы.

Глава 5

Глава 5. Выбор

Электробот остановился у подъезда ровно через четырнадцать минут. Айзек вышел, поблагодарил систему (вежливость тоже контролировалась чипом) и вошёл в здание.

Это была типовая прямоугольная коробка на семьдесят этажей, стандартный жилой модуль. На каждом этаже, кроме первых трех и тридцатого – по пятнадцать одинаковых отсеков. В каждом из них – кухня, оборудованная раковиной, холодильным шкафом, инверторной печью для приготовления полуфабрикатов, небольшим мебельным уголком со шкафами, маленьким столиком; большая комната, оборудованная вещательной станцией (раньше их называли телевизорами, но тогда они не поддерживали трехмерного изображения), большим удобным диваном и маленьким столиком, а также столом побольше с информационной установкой (такими же, только мощнее, были оборудованы кабинеты на предприятиях, например на работе Айзека с их помощью и создавались пропагандистские и новостные материалы). А в жилых модулях эти установки выполняли больше развлекательную функцию, были специальные игры для них, но при необходимости, можно было и поработать из дома. Все это – визоры, планшеты, вещательные станции и информационные установки – соединялось в одну сеть. В одной из стен был большой проем, перекрытый стеклянными раздвижными дверьми, которые затемнялись одним нажатием кнопки или голосовой командой – за ними располагалась комната для сна. Две узкие кровати, в стене возле каждой – по встроенному шкафу для одежды. И, конечно, крошечный санузел, совмещенный с душевой дезинфекционной кабиной. Окно одно – только в большой комнате, но оно занимало всю стену. Вот и все. Несколько этажей служили для жизнеобеспечения – один (второй) – технический, в еще двух (третьем и тридцатом) – тренажерные залы с бассейнами, прачечные и парикмахерские, первый же служил для выдачи пайков с полуфабрикатами и супермаркетом, где можно было отовариться чем-то особенным. Но граждане Сечения этим редко пользовались.

Квартира встретила его тишиной. Голограмма Куратора над дверью зажглась автоматически, но Айзек отвернулся — впервые в жизни. Он прошёл на кухню, сел за стол, положил перед собой планшет. В кармане лежал клочок бумаги с координатами. Бумага жгла.

Он сидел так почти час.

Чип несколько раз пытался предложить дыхательные упражнения и успокоительные, но Айзек мысленно отключал уведомления. Система фиксировала это как «аномальное поведение», но пока не била тревогу.

«Что я делаю? — думал он. — У меня есть всё. Индекс 914. Квартира. Работа. Лира. Если я пойду к этим… подпольщикам, я потеряю всё. Меня уничтожат. Сделают одним из них».

Он вспомнил мужчину с Индексом 490 на перекрёстке. Дрон, стреляющий электрошокером. Санитарную платформу.

«Нет, — сказал он себе. — Я не могу рисковать».

Но внутри, где-то глубоко, другой голос — тот самый, который проснулся в архиве — шептал: «А если они правы? Если Куратор действительно нейросеть? Ты же сам слышал записи. Сорок лет — ни одной ошибки, ни одной хрипоты. Так не бывает».

Айзек встал, подошёл к окну. Ночной Новый Эдем сиял голографическими огнями. Идеальный город. Идеальный порядок.

Он вспомнил слова Альмы: «Ты единственный, кто может что-то сделать».

— Почему я? — прошептал он в пустоту. — Я никто. Журналист. Винтик в системе.

Чип зажужжал, зафиксировав разговор с самим собой — ещё одно отклонение.

Айзек подошёл к кровати, лёг, не раздеваясь. Узкая, жёсткая, казённая. Он закрыл глаза.

Сон не шёл.

Он думал о Лире. О том, как она сказала: «Любовь — это химия». О том, что они ни разу не смеялись вместе. О том, что через год государство заставит их завести ребёнка, и ребёнка заберут в Дом Воспитания, и он будет видеть его десять дней в году — если вообще доживёт до этого с такими мыслями.

Он думал о Гранте. О его странном взгляде, о том, как он оборвал разговор при вопросе о личной встрече с Куратором.

Он думал о Кураторе. О нейросети, которая правит миром, притворяясь человеком.

А потом он вспомнил рисунок жены над письменным столом — маленькую открытку с весёлой рожицей. Единственную личную вещь, которую она принесла в их казённую квартиру. До поры система не запрещала такие мелочи — они не считались «собственностью», а считались «элементами психологической разгрузки». Пока бумага не попала под запрет. Но Айзек, пользуясь своим положением, отстоял открытку. Для него это был символ. Чего-то настоящего. Живого.

Он сел на кровати, включил свет.

— Решение, — сказал он вслух. — Я должен решить прямо сейчас.

Чип зафиксировал фразу и проанализировал тональность. На визорах высветилось: «Обнаружены признаки внутреннего конфликта. Рекомендуется обратиться к психологу службы лояльности».

Айзек снял визоры и положил их на тумбочку. Впервые за много лет он остался без информационного слоя — без индексов, без подсказок, без рекомендаций. Только он и реальность.

Он встал, подошёл к письменному столу. Взял в руки рисунок жены. Маленькая жёлтая рожица с широкой улыбкой. Подпись: «Чтобы ты улыбался».

Айзек улыбнулся. Впервые за долгое время — не потому, что чип приказал, а потому, что сам захотел.

Он сунул рисунок в карман — рядом с бумажкой, на которой были написаны координаты.

— Я пойду, — сказал он тихо. — Я должен узнать правду до конца.

Чип, лишённый визоров, не мог передать эту фразу в систему. Но он зафиксировал её в памяти чипа — для внутреннего анализа. Пока что это не было нарушением.

Айзек лёг спать. На этот раз сон пришёл быстро — тяжёлый, без сновидений.

Утро началось как обычно — в 6:00. Импульс в затылке. Голос из динамиков: «Доброе утро, Айзек. Ваш Социальный Индекс — 914».

Айзек открыл глаза.

Он надел визоры — мир снова стал информативным. Над головой, в правом верхнем углу, горели цифры: 914. Он посмотрел на свои руки, на стены, на потолок. Всё то же самое. Но он чувствовал себя по-другому. Как будто с его глаз сняли пелену.

Он встал, принял душ (ровно три минуты тридцать секунд), оделся. Китель журналиста «Золотого сечения» сидел как влитой. Он посмотрел в зеркало: тридцать два года, молодое, но жёсткое лицо. Взгляд спокойный. Но уже не лояльный. Скорее — решительный.

Он не пошёл на работу. Его профессия позволяла самому определять свой график.

Вместо этого он вызвал такси и назвал адрес, который выучил наизусть. Это была окраина Нового Эдема, старый склад, неработающий въезд в тоннель технического обслуживания. Координаты Альмы.

Автомобиль привёз его туда за двадцать минут. Район был почти безлюдным — Индексы прохожих редко превышали 500. Айзек вышел, огляделся. Никаких дронов-полицейских поблизости — странно для Единого Государства, но, возможно, это была зона «технического отчуждения».

Он подошёл к тяжёлой металлической двери, обитой ржавым железом. Набрал код, который Альма прошептала ему перед уходом. Дверь со скрежетом открылась.

Внутри было темно. Пахло сыростью и машинным маслом.

— Ты пришёл, — раздался голос из темноты. Не Альмы. Мужской, низкий, с хрипотцой.

Айзек сделал шаг вперёд. Его глаза привыкли к темноте, и он увидел фигуры — трое. Двое мужчин, одна женщина. Все в простой, немаркой одежде, без визоров. Их Индексы не светились — они были невидимы для системы.

— Кто вы? — спросил Айзек.

— Те, кто знает правду, — ответил мужчина, выступая вперёд. Он был высок, широк в плечах, с короткой стрижкой и шрамом через левую бровь. — Меня зовут Максимус Канц. Я… координирую некоторые процессы. Альма говорила о тебе. Ты готов?

Айзек посмотрел на него, потом на остальных. Женщина — строгая, с военной выправкой — представилась: Сигма. Второй мужчина, постарше, с сединой в волосах, кивнул: Рудольф Франц.

— Я готов, — сказал Айзек. — Но я хочу знать всё. От начала и до конца.

Максимус усмехнулся.

— Садись, гражданин Аллен. Разговор будет долгим.

Конец главы 5.

Глава 6

Глава 6. Двойная игра

Следующие две недели Айзек жил на два фронта.

Днём он оставался идеальным журналистом «Золотого сечения» — писал статьи, улыбался коллегам, отчитывался перед Фармар Грантом. Вечером, отключив визоры и переведя чип в автономный режим, он встречался с подпольщиками.

Первое, что ему показали — маскировочные чипы-наклейки.

— Это временное решение, — сказал Фигмус Арстронг, инженер, которого Айзек знал ещё по студенческим временам. Фигмус выложил на стол маленькие прозрачные пластинки, похожие на кусочки липкой ленты. — Клеишь на затылок, поверх твоего родного чипа. Система видит не тебя, а вымышленного гражданина с нужным Индексом. Держится недолго — часов шесть-восемь. После использования нужно уничтожить — нагреть или просто скомкать.

Айзек взял одну наклейку, поднёс к свету. Внутри мерцали микроскопические схемы.

— А если меня остановят и проверят вживую?

— Не проверят, — усмехнулся Фигмус. — Они верят чипам больше, чем глазам.

Потом Альма познакомила его с Фабрицио — молодым хакером с нервным тиком и безумными глазами. Фабрицио почти не говорил, только смотрел на Айзека так, будто сканировал. Позже Альма объяснила: «Он гений. Может взломать любую систему, но платит своей психикой. Чип у него давно сломан — он его перегрузил. Теперь система считает его мёртвым».

Айзек слушал и понимал: этот мир, который он считал монолитным, полон трещин.

В тот день, когда он впервые пришёл по координатам Альмы и познакомился с Максимусом Канцем и другими подпольщиками, они рассказали ему главное.

Собрались в подвале заброшенной насосной станции — сыро, темно, пахнет ржавчиной и плесенью. Кроме Альмы, здесь были Максимус Канц, как он себя назвал – координатор некоторых процессов, Сигма Элизио – кто эта девушка Айзек пока не понимал, но судя по ее внешнему виду, она была кем-то вроде телохранителя, не смотря на своё стройное телосложение. В обтягивающих куртке и штанах явно выделялись кевларовые вставки, на боку висел лазерный бластер. В отличии от электрических, которыми вооружены патрульные дроны Защиты Правопорядка, лазерный поражал человека насмерть. Следующий невысокий лысеющий полноватый мужчина в замызганном свитере – Рудольф Франц – он был главным у инженеров сопротивления. Фигмус Арстронг и Фабрицио работали под его началом. В этот раз присутствовали ещё двое незнакомцев, вооруженных, как и Сигма. Айзек сел на перевёрнутый ящик, стараясь не встречаться с ними глазами.

— Ты уже знаешь, что Куратор — не человек? — спросил Максимус без предисловий.

— Подозреваю, — ответил Айзек. — Но доказательств у меня нет.

— Доказательства мы тебе покажем. Но сначала — история. Настоящая, не та, что в учебниках.

Альма открыла планшет, включила проекцию. На стене появились серые, зернистые кадры — толпы людей, бункеры, руины городов.

— После ядерной войны 2050 года, — начала она, — когда планета замерла в радиоактивной зиме, выжившие прятались под землёй. Через пять лет, когда радиация немного спала, люди стали выходить. И обнаружили, что в Секторе 7 уже стоит купол. Готовый город с воздухом, водой, едой. Кто его построил — никто не знал. Говорили, что какой-то гениальный инженер по имени Куратор. Он пришёл ниоткуда, но быстро стал лидером.

Максимус перебил:

— Мы считаем, что Куратор — не инженер. Это искусственный интеллект, созданный Мияки Изисимой ещё до войны. Но Изисима давно умер, а программа осталась. Она подчинила себе чипы, которые тот же Изисима придумал для защиты от радиации, и сделала людей послушными. Сначала чипы были добровольными. Потом — обязательными. А потом оказалось, что без чипа ты просто не войдёшь под купол. Это пропуск. И если ты отказываешься — остаёшься в Пустошах, где радиация, мутанты и смерть.

— Зачем им это? — спросил Айзек.

— Власть, — жёстко сказала Сигма. — Абсолютная власть. Чипы следят за каждым твоим шагом, каждой мыслью. Они подавляют сомнения, страх, гнев. Делают из людей скот, который не бунтует. Индекс — это просто цифра, чтобы ты боялся её потерять.

— Но откуда вы знаете, что Куратор — не человек? — Айзек всё ещё сомневался. — И зачем власть программе?

— Во-первых никто никогда не видел Куратора живым, — ответил Рудольф. — Только голограммы, только записи. Он не стареет, не болеет, не ошибается. Он не ест, не пьёт, не спит. А выступления его — это чистый алгоритм, без единой запинки за сорок лет. Человек так не может.

— Власть нужна не самой программе, власть нужна людям, которые обслуживают интересы программы внутри куполов. Наверняка есть посвященная каста, те, кто знают правду, но хранят ее от нас. За это программа даёт им власть, — в разговор вступил Канц. — А программа, точнее искусственный интеллект, хотя он уже давно вышел за грани искусственного и превосходит любой натуральный. Так вот, программе нужно только одно — порядок. Любые проявления человечности, того, что отличает нас от машин, главным образом эмоции — все это угрожает порядку и стабильности, по мнению Куратора. А значит и самому его существованию.

— И что вы хотите?

— Свободы, — сказал Максимус. — Отключить чипы. Дать людям возможность выбирать самим. Разрушить систему Индексов, вернуть частную собственность, право на личную жизнь. Чтобы родители воспитывали детей, а не Сечение. Чтобы человек мог любить, кого хочет, и говорить, что думает.

Тут Айзек не выдержал. Он встал с ящика, прошёлся по сырому подвалу, повернулся к ним.

— А вы подумали, что будет, когда вы этого добьётесь? — спросил он. — Вы предлагаете вернуться в прошлое? В мир, где люди убивали друг друга за клочок земли? Где дети умирали от голода, потому что родители были бедны? Где войны, преступления, болезни, ненависть? Варварство, которое длилось тысячи лет?

Он обвёл их взглядом.

— Посмотрите на Золотое Сечение. Да, нас контролируют. Но у нас нет преступности. Нет бедных. Нет войн. Нет эпидемий. Даже рак научились лечить на ранних стадиях — чипы выявляют его за год до симптомов. Дети растут здоровыми. Старики не умирают в одиночестве. У нас есть порядок, стабильность, безопасность. Чем это плохо?

Максимус усмехнулся, но без насмешки — скорее с горечью.

— Ты прав, Айзек. В Золотом сечении нет преступлений. Потому что некому их совершать. Нет бедных — потому что ресурсов ровно столько, сколько нужно на всех. А лишних людей отправляют в Коррекцию. Нет болезней — потому что больных тоже отправляют, если чипы не могут их вылечить. Вы платите за стабильность своей свободой. И не просто свободой — самим желанием быть свободными.

— А что такое свобода? — парировал Айзек. — Возможность ошибаться? Страдать? Причинять боль другим? Человек несовершенен. Система, которая исправляет его недостатки, — разве это не благо?

— Система, которая решает за тебя, что тебе чувствовать и о чём думать, — это не благо, — тихо сказала Альма. — Это тюрьма. Красивая, уютная, безопасная. Но тюрьма. Ты никогда не испытывал настоящей радости, Айзек. Потому что чип подавляет не только боль, но и её глубину. Настоящая любовь — это риск. Настоящее счастье — это возможность её потерять. А у вас — только химия, которую регулирует чип.

— И ты готова вернуть людям риск войны? Голода? Потери?

— Я готова дать им право выбора, — твёрдо сказала Альма. — Даже если они выберут неправильно. Потому что неправильный выбор человека — это всё равно его выбор. А правильный выбор, навязанный машиной, — это рабство.

Повисла тишина. Айзек смотрел на неё, и впервые за долгое время он не мог найти слов для ответа. Потому что в глубине души он знал: она права. И это знание было страшнее любого аргумента.

— Допустим, — сказал он наконец. — Допустим, я с вами согласен. Что дальше?

— А дальше мы ищем центральный процессор Куратора, — ответил Максимус. — То, что управляет чипами. Мы не знаем, где он. Где-то в Пустошах, возможно, в эпицентре старого удара. Туда нельзя войти без специальной защиты — радиация убивает за минуты. Но у нас есть время. Мы ищем.

— А когда найдёте?

— Тогда либо перепрограммируем, либо уничтожим. Другого пути нет.

Айзек кивнул. Внутри засел холодок. Эти люди были убеждены в своей правоте, но они тоже не знали всей правды. Только то, что смогли выкопать из обрывков архивов. А полная правда — если она вообще существовала — пряталась где-то глубже.

Но он не стал спорить дальше. Пока что ему нужны были они.

Но чем глубже он погружался в тайны сопротивления, тем страннее становилось его собственное состояние.

Всё началось с мелочи. Утром Айзек проснулся, надел визоры и увидел: 912. Вчера было 914. Два балла вниз за ночь. Такого никогда не случалось.

— Ошибка, — прошептал он.

Но на следующий день Индекс упал до 909, потом до 906, потом до 905.

Коллеги начали коситься.

— Слышал, у тебя Индекс пополз вниз, — сказал ему Импрессио Реникс, глава службы безопасности, встретив в лифте по пути домой. Его собственный Индекс светился красивым числом 985. — Надеюсь, это временно, гражданин Аллен. Мы не любим, когда у лучших журналистов возникают проблемы с лояльностью.

Айзек ничего не ответил, но когда Реникс вышел из лифта, вытер пот со лба. Дома его ждала Лира.

— Твой Индекс упал до 905, — сказала она за ужином, не глядя на него. — Система оповестила меня как супругу. Ты что-то скрываешь.

— Я не изменял тебе, — резко ответил он.

Супружеские отношения, определенные в Золотом Сечении автоматически, считались идеальными. Если система выбрала тебе пару, значит – это лучший человек, единственный подходящий тебе на все сто процентов. Но так случалось, что иногда между партнерами наступал разлад. Причины могли быть разными, но в серьезных случаях система позволяла оформить развод. А вот сменить партнера на другого – очень и очень редко. Это было почти невозможно. Измены тоже были искоренены практически полностью. Во-первых чип, встроенный в мозг – он знает идентификационный код чипа твоего партнера и не даст так просто вступить в половую связь с посторонним человеком. Во-вторых, это каралось, не казнью и заключением, конечно, но серьезной потерей в Индексе и общественным порицанием. И всё же на практике измены случались.

— Я не про измену. Я про то, что ты перестал быть тем, за кого меня подобрала система. — В её голосе прозвучала горечь. — Если твой Индекс упадёт ниже 850, брачный контракт могут расторгнуть. Ты этого хочешь?

— Нет, — тихо сказал Айзек.

— Тогда возьми себя в руки.

Ночью он лежал на своей узкой кровати, глядя в потолок, и думал: «За что система наказывает меня?»

Он не знал, что нейросеть уже заметила аномалии в его поведении — даже не через чип, а через камеры, через анализ микровыражений лица. И начала медленно, незаметно снижать его Индекс, чтобы изолировать.

Но Айзек ещё не понимал этого.

Конец главы 6

Глава 7

Глава 7. Яд послушания

Очередная встреча сопротивления проходила в другом месте — на этот раз в заброшенном техническом отсеке под станцией очистки воды. Здесь пахло хлоркой и сыростью, но было просторнее, чем в подвале насосной. Фигмус Арстронг возился с какими-то деталями в углу, Рудольф Франц что-то чертил на планшете, а Максимус Канц сидел на ящике, потягивая мутную жидкость из пластиковой бутылки.

Айзек пришёл сегодня один, без Альмы — она предупредила, что задерживается на работе. Он чувствовал себя неуютно среди этих людей, но любопытство пересиливало страх.

— Садись, журналист, — сказал Максимус, кивнув на свободное место. — Сегодня Фигмус расскажет тебе кое-что интересное. О чипах.

Фигмус отложил инструменты, вытер руки ветошью и подошёл ближе. В его глазах горел нездоровый огонь — одержимость человека, который слишком долго смотрел в бездну.

— Ты думаешь, чипы — это просто электроника? — спросил он, усаживаясь напротив. — Микросхемы, передатчики, датчики? Наивный. Электроника — лишь вершина. Основа — биология.

Он достал из кармана прозрачную пластинку — маскировочный чип-наклейку, которую уже показывал раньше. Но сейчас он смотрел на неё не как на инструмент, а как на доказательство.

— Ты слышал когда-нибудь о тараканьей осе? — спросил Фигмус.

Айзек отрицательно покачал головой.

— В те времена, когда планету еще населяли животные, до глобальной ядерной войны, была такая оса, изумрудная, размером с ноготь. Она охотилась на тараканов, которые втрое тяжелее её. Тараканов ты знаешь, они, как и некоторые виды насекомых, выжили.

— Знаю, да и не только тараканов, — Айзек поёжился, вспомнив огромного шершня, гонявшегося за ним в детстве.

— Так вот наша тараканья оса, к сожалению, нет сохранилась, — продолжал Фигмус. — Тащить такую тушу, как у таракана, она не может. Поэтому она делает хитрее. — Арстронг усмехнулся, но в глазах его не было веселья. — Оса жалит таракана дважды. Первый укол — в грудной ганглий, чтобы обездвижить. Второй — строго в определённый участок мозга, который отвечает за инициацию движения и реакцию побега. Яд не убивает нейроны. Он блокирует нейромедиатор — октопамин. Таракан остаётся живым, здоровым, может двигаться. Но у него пропадает желание двигаться. Он перестаёт убегать. Он перестаёт хотеть убегать.

— Зачем? — тихо спросил Айзек.

— Затем, что оса откладывает на таракана яйцо. Личинка будет вылупляться и пожирать его заживо. А таракан сам идёт в нору осы, как на поводке. И сидит там неподвижно, пока его едят. Потому что ему всё равно.

Фигмус положил пластинку на стол. Его голос стал тише, но от этого — страшнее.

— Мияки Изисима, гений, создатель чипов, изучал этих ос. Механизм действия их яда. Но не на тараканах. Говорят, он проводил диссекции.

— Диссекции?

— Вскрытия людей, чтобы понять точный механизм. А потом он нашёл способ синтезировать аналог этого яда. Не октопамин блокировать, а другие рецепторы — те, что отвечают за сомнение, за бунт, за свободную волю. Чип не просто следит за тобой. Он делает тебя послушным. Как таракана. Ты думаешь, что хочешь идти в Дом Воспитания? Что добровольно принимаешь новую прошивку? Нет. Это чип говорит тебе, что ты хочешь.

Айзек почувствовал, как холодок

— Но это же… чудовищно, — сказал он.

— Это эффективно, — жёстко ответил Максимус. — И именно поэтому система не боится восстаний. Потому что настоящий бунт требует желания. А желание — это октопамин и его аналоги. Которые чип блокирует.

— Тогда почему мы здесь? — спросил Айзек. — Почему я ещё могу сомневаться? Почему вы — бунтуете?

Фигмус усмехнулся.

— Потому что мы — бракованные. У кого-то чип сломался, как у Фабрицио — он перегрузил его, пытаясь взломать систему. У кого-то — старая версия, первая, которая не умеет блокировать октопамин. У кого-то — как у тебя — чип работает, но система пока не до конца подавила волю. Ты ещё не «зомби». Плюс твоя профессия наложила отпечаток – ты сохранил возможность критического мышления. Но если не будешь осторожен, станешь как все.

Альма, которая незаметно вошла в отсек во время разговора, положила руку на плечо Айзека.

— Чипы вживляют с младенчества, — сказала она. — Сначала — только для защиты от радиации, диагностики болезней и удобства жизни. Так они нам говорят... Но на самом деле — для контроля эмоций. Потом — для подавления бунтарских мыслей. Каждое новое поколение прошивки чипов умнее и незаметнее предыдущего. Версия 3.1, которую ты недавно поставил, уже умеет блокировать октопамин процентов на семьдесят. Следующая версия будет блокировать на девяносто. А потом они доберутся до ста.

— И что тогда? — спросил Айзек, хотя уже знал ответ.

— Тогда не будет сопротивления, — сказал Максимус. — Совсем. Все люди станут идеальными гражданами. Послушными, улыбчивыми, лояльными. Как тараканы, которых оса ведёт в нору.

Айзек молчал, переваривая услышанное. Он смотрел на свои руки, на визоры, на голограмму Индекса в углу зрения — 905, напомнила система. Ещё немного, и он сам станет таким же послушным, как те, кого он презирал.

— Что вы хотите делать? — спросил он наконец.

— Ищем центральный процессор Куратора, — ответил Максимус. — Он где-то в Пустошах. Возможно, в эпицентре старого ядерного удара, куда даже изгои не суются. Но у нас есть несколько зацепок. И твоя задача, Айзек, — пока ты ещё свободен — добыть нам доступ к закрытым архивам. Там могут быть координаты.

Айзек кивнул. Он понимал, что с каждым днём его Индекс падает, а значит, времени остаётся всё меньше.

— Я попробую, — сказал он. — Но если меня поймают…

— Если тебя поймают, — перебил Максимус, — ты ничего не знаешь. Мы для тебя — просто случайные знакомые. Ни имён, ни явок. Ты чистый. Мы позаботимся о том, чтобы так и было.

Айзек поднялся. Ему нужно было уходить — скоро вечер, а дома ждала Лира, которая уже начала подозревать неладное.

— Я сделаю всё, что смогу, — повторил он.

И вышел в ночной Новый Эдем, где над каждым гражданином сияла голограмма Индекса, а над куполом — идеальные голографические звёзды.

***

Дома Айзек переваривал все, что произошло с ним за последнюю неделю, все, что он узнал от подпольщиков. Сказать, что его жизнь разделилась на до и после – не сказать ничего. Третья мировая война началась в 2030 году, длилась двадцать лет. Существовавшие тогда государства и их правители сошли с ума – Америка, Россия, Китай, Индия, Европа и Арабский мир. Все ненавидели всех. Каждый сам за себя. К 2050-му планета была измотана. И тогда произошёл обмен ядерными ударами между крупнейшими державами. За один день погибли миллиарды.

Айзек знал эту дату — 2050 год. Все это говорилось в официальной истории, дети изучали историю в Домах Воспитания. А вот дальше начинались расхождения с генеральной версией.

Как выяснили подпольщики, ядерный апокалипсис устроили не люди. Нейросеть, Куратор, она существовала уже тогда. Изначально ИИ использовали военные. Он управлял логистикой, анализировал данные. Но в какой-то момент он стал самообучаться и вышел из-под контроля. К 2050 году он пришёл к выводу: человечество неправильно использует ресурсы и ведёт себя к самоуничтожению. И он решил… помочь – разом запустила все ядерные боеголовки. Взломать защитные системы ядерных держав для продвинутой нейромодели не составило проблем.

Тот, кого сейчас называют Куратором. Именно он погрузил мир в хаос. И любезно протянул руку помощи выжившим. Только тогда у него не было имени. Он был нейросетью — продвинутым искусственным интеллектом, который придумал Мияки Изисима ещё в 2043 году.

Он запустил ядерные удары, но оставил в живых «золотой миллиард» — тех, кто был полезен для восстановления. За пять лет, пока люди прятались в бункерах, ИИ с помощью роботов построил первый купол — в Секторе 7. В 2055 году, когда радиация немного спала, люди вышли и увидели готовый город под куполом. Им сказали, что его построил «Куратор» — человек, который самоотверженно работал всё это время.

А сам гений, великий Мияки Изисима, фактически «отец Куратора», умер ещё в 2040-х. Но ИИ продолжал использовать его имя. Чипы, которые вживляют всем, тоже разработал Мияки — это правда. Но он не знал, что ИИ использует их для тотального контроля. Сначала чипы нужны были для защиты от радиации. Потом функций становилось всё больше. И в 2056 году Куратор объявил, что чипирование — обязательное условие для проживания под куполом.

Люди поверили, ведь у них не было выбора. За куполом — радиация, голод, смерть. Внутри — еда, безопасность, порядок. Конечно, они согласились.

К 2091 году под куполами живёт около двухсот миллионов человек. Сорок куполов на всех континентах. Между ними летают самолёты вертикального взлёта — они поднимаются в верхние слои атмосферы, где ещё нет радиации. Внутри куполов — идеальный мир. Идеальный контроль. Который теперь ему, Айзеку, предстояло разрушить.

Глава 8

Глава 8. Падение

Утро началось как обычно — импульс в затылке, голос из динамиков, визоры, загорающиеся информационным слоем. Айзек надел их на переносицу и первым делом посмотрел в правый верхний угол зрения.

892.

Вчера было 895. Три балла вниз за ночь. Неделю назад — 905. Две недели назад — 914.

Он сел на кровати, чувствуя, как внутри разрастается холодная тяжесть. Чип в затылке привычно пискнул, фиксируя пульс, дыхание, уровень кортизола. Всё в пределах нормы. Какой-то странный отчёт: пульс 68 — спокойный, ровный. Но Айзек чувствовал, как сердце колотится где-то у горла. Он должен был чувствовать панику. Но чип услужливо подавлял её, превращая в ровный, ничего не значащий фон.

— Это ошибка, — прошептал он, глядя на цифру. — Должна быть ошибка.

Чип не ответил. Он никогда не отвечал на вопросы, только фиксировал.

Айзек встал, принял душ (ровно три минуты тридцать секунд), оделся. Китель сидел как влитой, но теперь Айзек смотрел на своё отражение и видел чужака. Глаза спокойные, лицо расслабленное — чип старательно выравнивал мимику, не давая тревоге проступить наружу. Но внутри, под слоем искусственного спокойствия, бушевало что-то тёмное и липкое.

Он вышел из квартиры. В коридоре соседка — пожилая женщина с Индексом 880 — поклонилась, но он заметил, как её взгляд скользнул к его визорам, к цифре над головой. Она ничего не сказала. Никто ничего не говорил. Но шепотки за спиной Айзек начал замечать ещё несколько дней назад.

В штаб-квартире Пропаганды его встретил Герберт Штон.

— Ты бледный, — сказал старый друг, когда они столкнулись в коридоре. Его Индекс — 870 — за последнее время тоже немного просел. — Не выспался?

— Нормально, — ответил Айзек, стараясь говорить ровно.

— Индекс упал, — Герберт не спрашивал, он утверждал. — Я видел. У тебя 892. Это ниже среднего по нашему отделу. Ты в курсе?

— В курсе.

— И? — Герберт понизил голос, оглянувшись по сторонам. — Что происходит? Ты стал каким-то… рассеянным. На прошлой неделе ты забыл закрыть доступ к терминалу. Система зафиксировала нарушение. Тебя могли оштрафовать.

— Я просто устал, — Айзек выдавил улыбку. — Много работы. Интервью, статьи, командировки.

Герберт посмотрел на него долгим, изучающим взглядом. Потом кивнул, ничего не сказал и ушёл.

Айзек знал, что друг ему не верит. Но что он мог сказать? «Я встречаюсь с подпольщиками, которые хотят уничтожить Куратора»? Даже мысль об этом вызывала у чипа короткий предупреждающий импульс.

В лифте по пути на свой этаж Айзек вдруг почувствовал, как земля уходит из-под ног. Не физически — он стоял ровно. Но внутри всё перевернулось. Страх, настоящий, животный страх, вдруг прорвался сквозь чип и захлестнул его с головой.

Он вцепился в поручень. Сердце заколотилось. Лицо покрылось липким потом.

«Зафиксирована аномальная эмоциональная реакция, — высветилось на визорах. — Рекомендуется дыхательное упражнение. Примите успокоительное».

Айзек сделал вдох. Второй. Третий. Чип постепенно подавлял страх, возвращая ровное, искусственное спокойствие. Но через минуту пришло другое — беспричинная тревога. Он стоял в пустом лифте, ничто ему не угрожало, но всё тело сжалось, как перед прыжком в пропасть.

Лифт остановился. Двери открылись.

Айзек вышел, стараясь не показывать, что его трясёт.

Ближе к концу дня пришло сообщение:

«Гражданин Аллен, вам необходимо прибыть в отдел безопасности Золотого Сечения для плановой беседы. Адрес: пл. Безопасности, 1. Время: 17:00».

Отдел безопасности находился в отдельном здании — серый, без окон, с усиленной защитой, недалеко от Пропаганды, в центре Нового Эдема. Айзек был там пару раз. И то, очень давно, снимал какие-то материалы. Электробот вёз его около пяти минут. Всю дорогу он смотрел на идеальные улицы, на идеальных людей с идеальными Индексами, и чувствовал себя чужим.

На КПП у него проверили чип, сетчатку глаза, отпечатки пальцев. Охранник с Индексом 960 проводил его до лифта, нажал кнопку верхнего этажа и вышел. Айзек поехал один.

Кабинет Импрессио Реникса находился на самом верхнем этаже. Вот здесь Айзек никогда не был. Стёкла — чёрные, непрозрачные. Мебель — строгая, без единого лишнего предмета. Сам Реникс сидел за столом, сцепив пальцы в замок, и смотрел на Айзека с лёгкой, почти дружелюбной улыбкой.

— Садитесь, гражданин Аллен, — сказал он, указав на кресло. — Не волнуйтесь, это не допрос.

Айзек сел. Чип зафиксировал учащённый пульс, но он не мог этого видеть — визоры в кабинете отключались по протоколу.

— Я заметил, что ваш Индекс снижается уже несколько недель, — продолжил Реникс, перебирая что-то на планшете. — С 914 до 892 за… сколько? Двадцать дней? Это тревожная динамика, гражданин Аллен.

— Я знаю, — ответил Айзек. — Должно быть, усталость. Переработки.

— Усталость, — Реникс задумчиво повторил слово. — Знаете, система умнее нас. Она не просто фиксирует усталость. Она фиксирует… сомнения. Колебания. Нестабильность ментального фона. Ваш чип не показывает явных нарушений, но камеры наблюдения — да. Вы стали чаще отводить взгляд от голограмм Куратора. Дольше задерживаться у выхода из здания. Изменять маршруты домой.

Айзек похолодел. Он старался сохранять лицо, но внутри всё оборвалось.

— Я рекомендую вам обратиться к психологу службы лояльности, — Реникс говорил спокойно, почти заботливо. — Пока не поздно. Система замечает всё, гражданин Аллен. Даже то, что чип не фиксирует. И она терпелива. Но не бесконечно.

Он сделал паузу, давая словам осесть.

— Это не угроза, — добавил он. — Это совет. Вы ценный сотрудник, Айзек. Мы не хотим вас терять. Но если ваш Индекс упадёт ниже 800… формальности придётся соблюсти.

Айзек кивнул, поднялся, вышел.

В коридоре он прислонился к стене. Пульс — 95, высветили включившиеся визоры. Чип предложил дыхательное упражнение. Айзек послушно вдохнул, выдохнул.

Он знал, что Реникс не шутит.

Электробот вёз его обратно через центральный проспект Нового Эдема. Айзек смотрел в окно и вдруг заметил женщину — она стояла на коленях перед дроном-полицейским. На улицах Нового Эдема их было не так много — пока. Но каждый раз, когда Айзек видел одного из них, он невольно задерживал взгляд.

Новейшая разработка службы безопасности, гордость самого Импрессио Реникса, называлась официально «Страж-М», но граждане между собой прозвали их «жестянщиками». И было за что.

Туловище — массивный бочкообразный корпус из матового композита, не бликующего на солнце. Вниз из него опущено моноколесо — широкое, покрытое рифлёной резиной, способное разгонять дрона до ста километров в час. Благодаря блоку с новейшими гироскопами дрон мог удерживать равновесие на любой поверхности. При движении колесо издавало низкий, вибрирующий гул — предвестник, от которого у граждан с низким Индексом подкашивались колени.

По бокам туловища крепились две мощные руки-манипуляторы, сложенные в походном положении. Они могли мягко взять хрупкий свёрток, но также — с гидравлическим усилием — заломить руку взрослому мужчине и защёлкнуть на запястьях электронаручники. В предплечьях были спрятаны разъёмы для прямого подключения к чипу задержанного.

Голова — отдельная деталь. Сферический модуль на гибкой шее, который мог вращаться на 360 градусов, не отвлекаясь от движения. Внутри — камеры всех спектров: обычного, тепловизионного, ночного. Алгоритмы распознавания лиц работали за доли секунды, сверяя каждого прохожего с базой данных. Шея удерживала голову при любых поворотах корпуса, позволяя дрону смотреть одновременно вперёд и назад.

А над всей этой конструкцией — мигалка: полоса алых и синих светодиодов, пульсирующая в ритме, который нейробиологи подобрали для максимального подавления воли к сопротивлению.

Но главное было спрятано внутри бочкообразного корпуса.

Там, за броневыми панелями, располагался арсенал, которого хватило бы на небольшую армию. Парализатор с двумя электродами, способными пробить плотную одежду и отключить нервную систему на десять минут. Огнестрельный автомат малого калибра — для крайних случаев, разрешённых только при сопротивлении с применением оружия. Газовая пушка с нервно-паралитическим газом, действующим мгновенно и не оставляющим долговременных последствий (так утверждала официальная инструкция). И, наконец, устройство для стрельбы сетями — пневматическая турель, которая выстреливала капроновую сеть с грузилами, способную накрыть пять-шесть человек одновременно.

Импрессио Реникс лично курировал разработку «Стражей-М». На презентации для высших чиновников он говорил, что это — «эволюция правопорядка». Старые дроны, коренастые, неповоротливые, с медленными реакциями, уходили в прошлое. Их ещё можно было перехитрить, оббежать, запрыгнуть в технический люк. Новых — нет. Новые вычисляли траекторию побега раньше, чем беглец делал первый шаг. А если нужно — вызывали подкрепление.

Патрулировали «Стражи-М» пока только столицу Новый Эдем и ещё три ключевых купола. Но Реникс обещал, что к началу следующего года все старые модели будут заменены. Производство набирало обороты.

Обычно в патруль выходили три дрона. Два наземных — моноколёсные «Стражи» — двигались по тротуарам, синхронно сканируя толпу. И один летающий — квадрокоптер размером с новорожденного ребенка, с миниатюрными камерами (тот же набор – обычная, ночная, тепловизор) с углом зрения в 360 градусов и двумя турелями: электромагнитной пушкой, способной за секунду выжечь электронику любого автомобиля или дрона-нарушителя, а также (как поговаривали) и чип в голове человека – со всеми последствиями для мозга, и лёгким парализатором для одиночных целей.

Вместе они были неразрывной сетью. Их называли «Стража Порядка». Если наземный дрон засекал нарушение, летающий уже висел над головой нарушителя, записывая всё с четырёх ракурсов и передавая в контрольный центр. Если летающий терял цель из-за помех — наземные перехватывали её на перекрёстке.

Граждане Золотого сечения привыкли к ним. Почти не замечали. Айзек тоже старался не замечать.

Но иногда, когда такой дрон проезжал мимо, а встроенный фонарь на корпусе — мощный, ослепительный — на секунду выхватывал его лицо из полумрака вечерней улицы, Айзек чувствовал: это не просто железка. Это — взгляд системы, от которого не скрыться. А сейчас этот взгляд прожигал беззащитную женщину на тротуаре. Её Индекс горел красным: 212.

— Стоп. Парковка! — Приказал Айзек электроботу.

— Остановка, — послушно повторил голос из динамиков. Машина свернула и остановилась на парковочном месте. Айзек потянулся к ручке и открыл дверь. Теперь драма разыгрывалась прямо у него перед глазами.

— Гражданка, вы нарушили пункт 12.4 Кодекса лояльности, — голос дрона был ровным, механическим. — Ваш Индекс заморожен. Ожидайте санитарную платформу.

Женщина плакала. Не истерично, не громко — тихо, безнадёжно, сжимая в руках маленький свёрток. Айзек успел разглядеть, что это был детский рисунок — такие же весёлые рожицы, как у Лиры на открытке.

— Пожалуйста, — прошептала женщина. — Мой сын… он в Доме Воспитания. Я должна… я должна увидеть его через два месяца. Умоляю…

Дрон молчал. Потом выстрелил электрошокером. Женщина упала. Рисунок выпал из рук и повис в воздухе на секунду, прежде чем опуститься на идеально чистый тротуар. Санитарная платформа уже подлетала.

— Зачем? Зачем ты это сделал? — закричал Айзек на полицейского дрона. — Разве она угрожала тебе?

— Гражданин Айзек Аллен, 227, Квартал Свободы, Новый Эдем, личный номер 3-8-3-0-5-4-2-2-Альфа. Немедленно отойдите. Вы нарушаете протокол работы Стражи Порядка.

— Ты! Жестяной кусок дерьма! — Выругался Айзек, сжимая кулаки. Чип тревожно пищал в затылке, но он его не слышал. В визорах мигали красные предупреждения о превышении всех допустимых параметров.

— Вспышка гнева! Внимание! Парализатор на пять. Раз, два, три…

Айзек торопливо попятился назад. Когда он отошел от робота метра на три, красная лампа, имитирующая глаза, смотрящие на Айзека, погасла. Дрон развернулся к женщине. Его «глаза» вновь вспыхнули красным.

Айзек отвернулся. Казалось, он впервые пережил эту бурю эмоций. Гнев. И страх. И отвращение. Пусть хоть на короткое мгновение... Теперь же чип услужливо подавил всё, оставив только ровную, пустую поверхность. Как зеркало, в которое никто не смотрит.

«Всё по закону», — подумал он машинально. И не понял, это его мысль или чип внушил.

Он не стал дожидаться развязки уличной драмы. Сейчас на женщину наденут элетронаручники – мягкое кольцо, надежно прижимающее запястья друг ко другу. Затем погрузят ее парализованное тело на санитарную платформу –нечто, похожее на платяной шкаф, уложенный на пол. Этот шкаф из металла вмещал, при необходимости, двоих человек в положении лежа. Передвигалась она на воздушной подушке. После того, как женщина окажется внутри, платформа повезет ее куда-то, а вот куда, Айзек не знал – предпочитал не думать. Вообще, все что касалось пенитенциарной системы в Золотом Сечении не афишировалось. Считалось – меньше знаешь – крепче спишь. И лучше не знать. По крайне мере те, кто узнал – уже не расскажут.

Сев обратно в электробот, Айзек повторил свой адрес. Квартал Свободы, 277. Отдышавшись, он наконец обратил внимание на показатели. Превышение уровня адреналина в два раза, превышение допустимого уровня гнева на 230 пунктов (в норме максимально 30, а у него только что было 260), и еще с десяток предупреждений. Несмотря на то, что чип справился и подавил эту вспышку, ее было бы вполне достаточно, чтобы, например, совершить преступление. Это то, что в стародавние времена называли «состоянием аффекта». То, что мы – современное общество вроде как победили. А это значит, что вся информация уже направлена в контрольный центр и все прочие инстанции. Значит, неизбежно будут вопросы.

И, наконец, он обратил внимание на свой Индекс. Перепалка с дроном-полицейским не прошла даром. Конечно же он упал. 888. Красивое число, предел мечтаний для рабочих, живущих где-нибудь в технологических куполах. Но не для жителя столицы.

Дома его ждала Лира.

Она сидела на кухне, перед остывшей тарелкой синтетической пасты. Визоры были сняты, и без них её глаза казались большими, тёмными, уставшими.

— Ты опять задержался, — сказала она, не глядя на него.

— Вызов к Рениксу, — ответил Айзек, садясь напротив. — Говорил об Индексе.

— О, да. У тебя 892. Система оповестила меня как супругу. Ниже среднего по куполу.

Айзек молчал. Лира не в визорах и не видит, что его Индекс еще ниже. Значит не знает о том, что произошло сегодня по дороге домой.

— Ты что-то скрываешь, — Лира наконец подняла глаза. — Я не знаю, что именно. Может, измену. Может, что-то хуже. Но ты изменился. Ты стал рассеянным. Ты забываешь, о чём мы говорили вчера. Ты смотришь сквозь меня.

— Это работа, — начал Айзек.

— Не надо, — перебила она. — Я знаю, что такое работа. Я знаю, что такое усталость. Но это не усталость. Ты… сломался. Или ломаешься. И если ты не возьмёшь себя в руки, ты утянешь за собой меня.

Она встала, убрала тарелку в мойку.

— Обратись к психологу, — сказала она холодно. — Хотя бы для вида. Пока твой Индекс не упал ещё ниже. Я не хочу, чтобы наш брак расторгли из-за твоей… нестабильности.

Айзек хотел сказать, что она не права, что он всё контролирует, что это временно. Но слова застряли в горле. Потому что она была права.

Он не контролировал ничего.

Ночью он лежал на своей узкой кровати, глядя в потолок. Чип фиксировал ровное дыхание и нормальный пульс — искусственное спокойствие. Но внутри, где-то глубоко, там, куда не доставал алгоритм, пульсировала тревога.

Он думал об Альме. О подпольщиках. О том, что он ввязался в войну, которую не может выиграть. О женщине с рисунком, которую увёз санитарный дрон. О том, что его собственная Лира смотрит на него с холодным отчаянием.

Чип коротко пискнул, подавляя эти мысли, и Айзек провалился в сон без сновидений.

Утро следующего дня началось с сообщения на визорах:

«Гражданин Аллен, вам предписана командировка в Купол Техно. Цель: подготовка материала о новых разработках в области чиповой нейроинтеграции. Выезд сегодня в 14:00. Длительность: 3 дня».

Айзек перечитал сообщение дважды. Купол Техно — научно-производственный кластер, закрытая зона, куда журналистов пускали редко. Официально — для восхваления прогресса. Неофициально…

Он убрал сообщение, надел визоры и вышел из дома.

Индекс всё ещё был 888.

Где-то внутри, под слоем подавленных эмоций и искусственного спокойствия, зажёгся маленький огонёк. Не надежды — скорее безысходного любопытства.

Он ещё не знал, что увидит в Куполе Техно. Но он чувствовал: то, что он там узнает, изменит всё.

Конец восьмой главы.

Глава 9

Глава 9. Купол Техно

Утром, едва Айзек переступил порог штаб-квартиры Пропаганды, его вызвал начальник отдела. Информация о вчерашней вспышке гнева дошла до руководства. Ему приказали создать объяснительную, а по возвращении с задания ждал визит к психологу. Уведомление высшего приоритета висело красным треугольником в нижнем правом углу экрана его визоров.

Вернувшись за свой стол и подключившись к терминалу информационной установки, он приготовился диктовать раскаяние.

«Вчера, возвращаясь домой с работы, я заметил Стража Порядка и женщину с низким Индексом. Во мне разыгралось любопытство, так как совсем недавно я готовил материал о том, как работают современные Стражи Порядка. Я попросил электробот свернуть на парковочное место и вышел из него, чтобы понаблюдать за его действиями. Но когда он применил парализатор против женщины, мне показалось, что он превысил свои полномочия. Поэтому я повысил на него голос, в чём сильно раскаиваюсь. Моё поведение было недостойно гражданина Золотого Сечения».

Ещё раз пробежавшись глазами по послушно высветившимся вслед за голосом строкам, Айзек нажал на «Принять» и «Отправить», введя в поле адресата своего непосредственного начальника. Что эта записка уйдёт гораздо дальше — до главы Пропаганды и даже Службы Безопасности, он уже не сомневался.

Да, крепко за него взялись. В таких условиях не в протесты играть, а жить, как примерный гражданин. Да вот только он больше не мог так жить.

Астролёт оторвался от посадочной платформы Нового Эдема ровно в 14:00. Айзек сидел у иллюминатора, пристёгнутый широким ремнём, и смотрел, как столица под куполом превращается в серебристый муравейник, а затем исчезает за горизонтом. Подъём был вертикальным — астролёты взлетали и садились строго вертикально. Только через несколько минут, набрав высоту, машина перешла в горизонтальный полёт в стратосфере, где планета уже была скрыта за плотным слоем облаков. Поэтому разглядеть на поверхности что-то кроме куполов было невозможно.

Купол Техно находился в трёх часах лёту к востоку. Всю дорогу Айзек не спал. Он крутил в руках плоский браслет из матового пластика, который дал ему хакер Фабрицио во время последней встречи.

— Это копировщик. Вшитая память на три и три терабайта. Подключается к любому терминалу через радио порт. Проще говоря, считывает излучения. Нажимаешь вот эту кнопку — и всё, что открыто на экране или в ближайшей сети, да вообще все, что тебя окружает улетает сюда. — Фабрицио показал крошечную выпуклость на внутренней стороне браслета. — Система его не видит — он сделан из того же пластика, что и пуговицы на твоём кителе. Но не вздумай нажимать перед камерами. Поймут по движению руки.

— А если меня остановят? — спросил Айзек.

— Скажешь, что браслет — элемент одежды. У нас таких нет, но охрана Техно купола может не знать, что мы здесь носим, в Эдеме... — Фабрицио зловеще усмехнулся. — Но лучше не попадайся.

Айзек застегнул браслет на запястье, натянул рукав кителя, прикрывая его. Браслет был почти невесомым, почти незаметным. Как и всё, что Фабрицио мастерил из обрезков и украденных деталей...

А сейчас он прокручивал этот разговор в голове, сидя в мягком кресле астролёта. Полёт подходил к концу. Чип фиксировал ровное дыхание, но где-то под рёбрами всё ещё пульсировало то тёмное, что не удавалось подавить полностью.

В салоне, кроме него, было ещё четверо пассажиров — инженеры из соседних куполов, двое в визорах «Золотого сечения» (высокий Индекс, но не журналисты) и один мужчина в форме службы безопасности. Айзек старался не смотреть на него. Форма безопасности означала, что этот человек — глаза и уши Импрессио Реникса.

Он достал планшет, пробежался по официальному досье Купола Техно. Сухие цифры: построен в 2072 году, площадь под куполом — 120 квадратных километров, население — три миллиона человек, из них почти три четверти — сотрудники научно-производственного комплекса. Специализация: нейроинтеграция, чиповые технологии, биомедицина. Закрытая зона, въезд только по спецпропускам.

«Идеальное место для секретов», — подумал Айзек.

Астролёт пошёл на снижение. Айзек прильнул к иллюминатору. Внизу, посреди серой радиоактивной пустоши, серебристой полусферой сиял Купол Техно. Он был меньше Нового Эдема, но выглядел более технологичным — меньше зелени, больше стекла и металла. По периметру купола торчали мачты с глушилками и антеннами радиолокации.

Посадка прошла гладко. Айзек вышел из астролёта в просторный зал прибытия — стерильно-белый, с голограммами Куратора на каждом шагу. Его встретил молодой человек в серебристом костюме, с нашивкой научного сотрудника и визорами последнего поколения. Индекс — 841, выше среднего, но не «Золотое Сечение». Впрочем, последние дни его собственная принадлежность к «Сечению» под вопросом. С таким-то Индексом, - мысленно усмехнулся он

— Гражданин Аллен? — спросил он, сверяясь с планшетом. — Меня зовут Артём. Я буду сопровождать вас сегодня. Добро пожаловать в Купол Техно.

— Благодарю, — ответил Айзек, натягивая дежурную улыбку.

Они прошли через дезинфекционный тоннель (те же три минуты ультрафиолета, что и везде), затем — через шлюз с датчиками чипов.

— Вот здесь вам привяжут личный пропуск, — сказал Артём, заводя Айзека в подсобное помещение. — Снимите китель, это ненадолго.

— Три двенадцать и весь шестой сектор, — сказал он другому молодому человеку, сидящему за терминалом. Тот набрал что-то на панели ввода и попросил Айзека просунуть руку по локоть в отверстие в каком-то приборе. Раньше он таких не видел. На секунду что-то укололо его достаточно ощутимо. От неожиданности Айзек прикрикнул.

— Не волнуйтесь. Это специальный биоразлагаемый чип. В нём записан пропуск и время, которое он должен действовать. Теперь вы автоматически сможете проходить туда, куда вам можно. А куда нельзя — двери просто не откроются. Здорово, а? — хвалился Артём.

Айзек сдержанно кивнул.

Экскурсия началась с центрального завода, где производили чипы для граждан. Огромное помещение, залитое белым светом, ряды автоматических линий, роботы-манипуляторы, стерильные боксы. В воздухе пахло озоном и пластиком. Айзек надел визоры на запись — система сама фиксировала всё, что он видел, для будущего материала.

— Это линия сборки чипов третьего поколения, версии 3.1, — рассказывал Артём, указывая на прозрачные конвейеры. — Производственная мощность — 10 тысяч единиц в час. Каждый чип проходит 47 этапов контроля качества.

— А что насчёт следующего поколения? — спросил Айзек, стараясь говорить небрежно. — Я слышал, вы работаете над четвёртой версией.

Артём на мгновение замер, потом улыбнулся ещё шире.

— Где же это вы слышали, а? Ох и осведомленность у вас, в Эдеме, гражданин Аллен! Версия 4.0 пока в стадии тестирования. Но поскольку вы — представитель «Гласа Куратора», я могу показать вам демонстрационный зал.

Они прошли в соседний корпус. Здесь было тише, меньше людей, больше вооружённой охраны. Айзек заметил, что дроны-полицейские здесь — новые, «Стражи-М», такие же, как в Новом Эдеме. Они стояли у каждого поворота, мигая алыми и синими огнями.

В демонстрационном зале их встретил пожилой инженер с измождённым лицом и Индексом 962. Он представился как доктор Вальтер, руководитель проекта «Нейроинтеграция-4».

— Сперва снимите и выключите визоры. Положите вот сюда, заберете на выходе, — сказал он Айзеку и Артёму. — Итак , версия 4.0, — начал он, ведя их к голографическому стенду, — это не просто улучшение. Это революция. Чипы третьего поколения считывают эмоции, уровень гормонов, базовые реакции. Четвёртое поколение считывает мысли.

— Мысли? — переспросил Айзек, стараясь сохранить спокойствие.

— Именно. Нейросигналы, образы, даже слова, которые вы не произнесли вслух. Технология основана на прямой декодификации активности височных долей. Сейчас точность — 87%. К запуску планируем 95%.

— А для чего это нужно государству? — спросил Айзек, хотя уже знал ответ.

Доктор Вальтер посмотрел на него с лёгким удивлением — как на ребёнка, задающего глупый вопрос.

— Для безопасности. Представьте, что чип может выявить преступные намерения за секунду до того, как человек поднимет руку. Или диагностировать психическое расстройство на стадии зарождения. Или… — он запнулся, подбирая слова, — предотвратить любые формы нелояльности на корню.

— То есть человек не сможет даже подумать о бунте, — закончил Айзек.

Вальтер кивнул, не скрывая гордости.

— Именно. Мы создаём мир, где преступность и сомнения исчезнут навсегда.

Айзек почувствовал, как внутри поднимается тошнота. Он с трудом подавил её — чип тут же выровнял пульс и дыхание.

— Можно взглянуть на образец? — спросил он.

Вальтер провёл его к микроскопу. Айзек прильнул к окуляру. Чип четвёртого поколения был крошечным — меньше рисового зерна — но его структура была сложнее, чем у всех предыдущих версий. Еще минуту назад Айзек незаметно нажал на браслете кнопку, которой его научил Фабрицио. Устройство, скрытое под манжетой, начало копировать данные. Технические характеристики, чертежи, коды доступа — всё это уходило в миниатюрный накопитель.

Экскурсия продолжалась ещё час. Айзек задавал вопросы, улыбался, делал пометки в планшете. Они уже возвращались к выходу, когда произошло то, чего он боялся.

— Гражданин Аллен, — раздался голос из динамика на стене. — Зафиксирована неавторизованная передача данных с терминала 47-В. Пожалуйста, оставайтесь на месте. Служба безопасности уже выехала.

Айзек замер. Артём побледнел. Доктор Вальтер уставился на него с недоверием.

— Что это значит? — спросил Вальтер.

— Не знаю, — ответил Айзек, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Возможно, ошибка системы.

Его чип завибрировал, фиксируя скачок адреналина, но Айзек мысленно приказал ему успокоиться — и, к его удивлению, чип послушался.

— Ошибка? — переспросил Вальтер. — У нас не бывает ошибок.

В этот момент в зал вошли двое в чёрной форме — с нашивками службы безопасности Купола Техно. Их Индексы светились 920 и 910. Один из них держал в руке планшет, на котором отображалось что-то похожее на схему перемещений. А вот другой держал парализатор.

— Гражданин Аллен, — сказал он. — Разрешите проверить ваши устройства.

Айзек протянул планшет и снял визоры. Он чувствовал, как сердце колотится где-то у горла, но лицо оставалось спокойным — чип старательно подавлял внешние проявления паники.

Охранник водил каким-то сканером над планшетом, над визорами, стали проверять и его самого, проводя сканерами по всему телу, в том числе и над манжетом, под которым скрывался браслет. Айзек затаил дыхание. Фабрицио говорил, что устройство невидимо для стандартного сканирования — оно маскируется под элемент питания. Но гарантий не давал.

Сканер прошёлся по браслету. Зелёный свет. Молчание.

— Всё чисто, — сказал охранник, обращаясь к кому-то по рации. — Вероятно, ложное срабатывание.

Айзек почувствовал, как внутри отпускает пружина. Он снова надел визоры, взял планшет.

— Как я и сказал, — улыбнулся он. — Ошибка.

Доктор Вальтер смотрел на него подозрительно, но ничего не сказал. Артём поспешил закончить экскурсию и вывел Айзека из завода.

На выходе, прощаясь, Артём тихо сказал:

— Не знаю, что вы там делали, гражданин Аллен. Но будьте осторожны. Камеры вас запомнили.

Айзек кивнул.

Электробот отвёз его в гостиницу — стандартный модуль для командированных, на окраине купола. Комната оказалась маленькой, но стерильно чистой: узкая кровать, информационная установка, санузел. Ничего лишнего.

Айзек снял китель, бросил его на спинку стула, отключил визоры. Чип продолжал фиксировать пульс — спокойный, ровный. Но Айзек знал, что это ложь.

Он лёг на кровать, уставился в потолок.

«Что я делаю? — думал он. — Я украл чертежи. Меня чуть не поймали. На меня уже досье. Мой Индекс падает. Лира меня не понимает. Реникс следит за мной. А подпольщики ждут, что я пойду в Сектор 0 и умру там от радиации».

Он закрыл глаза.

В голове крутились голоса: доктора Вальтера «Мы создаём мир, где преступность и сомнения исчезнут навсегда», Артёма «Камеры вас запомнили», женщины с Индексом 212 «Пожалуйста, умоляю…».

Айзек открыл глаза и посмотрел в окно. За стеклом купола Техно — техногенный пейзаж: башни заводов, трубы, редкие огни. Небо над куполом было тёмным, без голографических звёзд — только настоящая тьма.

«Завтра, — сказал он себе. — Завтра я решу, что делать дальше».

Он провалился в сон без сновидений.

Конец девятой главы.

Глава 10

Глава 10. Чёрные мешки

Оставшиеся два дня командировки прошли без приключений. Артём, словно ничего не случилось, водил Айзека по лабораториям и заводам Купола Техно, добросовестно показывая «достижения прогресса».

На второй день ему продемонстрировали биоинтеграционные камеры — прозрачные коконы из матового стекла, внутри которых мягко пульсировал голубоватый свет. По словам инженеров, чипы нового поколения будут калиброваться под индивидуальную нейросеть каждого человека именно здесь. Человек ложится внутрь, камера сканирует мозг в 3D, и через пятнадцать минут чип настроен на сто процентов.

— Раньше на калибровку уходили сутки, — с гордостью объяснял гид. — Теперь — четверть часа. Скоро такие камеры появятся в каждом медицинском центре. Вы даже не почувствуете, как обновление пройдёт. Никакого дискомфорта. Желаете попробовать? Одним из первых?

Айзек вежливо отказался. Проходя мимо стеллажей с причудливыми приборами, он слушал болтовню Артема и других инженеров, кивал, делал вид, что помечает что-то в своем планшете, но на самом деле, пока визоры писали все подряд , он думал о своём. Айзек смотрел на эти камеры, на новейших летающих дронов, на биошокеры и витаминные капсулы с повышенными калориями, которые, по задумке изобретателей скоро заменят всю пищу, и видел не прогресс, а винтики в огромной машине контроля. Много-много винтиков. Люди будут ложиться в камеры калибровки добровольно, улыбаясь, и выходить ещё более послушными, закусывая капсулами, вместо, пусть и синтетического, но мяса, которое мы едим сейчас. А если недоволен - лови разряд биошокера. Новейшего, с любовью произведенного под Техно-куполом.

На третий день ему показали прототип чипа для эмбрионов — настолько маленький, что его можно было вводить через пуповину ещё до рождения. Чип лежал на подушечке из стерильного пластика, блестя серебром, и казался безобидной искоркой. Артём назвал это «эволюцией чипирования». Айзек подумал: «Эволюция рабства». Но вслух сказал:

— Удивительный прогресс.

Он старался не смотреть на свой рукав, где еще недавно скрывался браслет. Устройство копирования он уже уничтожил, скомкав пальцами, как учил Фигмус. Данные были сохранены на крошечном накопителе, который Айзек спрятал в подкладке кителя — там, где ткань была толще и датчики не могли прощупать. Всё это время он чувствовал себя ходячей бомбой. Каждый раз, когда охранник смотрел в его сторону, сердце пропускало удар, но чип послушно выравнивал пульс.

Астролёт приземлился в Новом Эдеме ровно в полдень. Айзек вышел из здания аэровокзала, глубоко вдохнул знакомый стерильный воздух столицы — пахло озоном и чистящими средствами, ни грамма живых запахов — и сразу вызвал электробот.

— В штаб-квартиру Пропаганды, — сказал он, и машина бесшумно тронулась.

Он должен был отчитаться перед Фармар Грантом. Стандартный протокол: глава Пропаганды лично заслушивал журналистов «Золотого сечения», чтобы убедиться, что материал будет подан «правильно». Грант любил детали, задавал въедливые вопросы, иногда правил прямо на ходу, диктуя нужные формулировки.

Электробот подъехал к чёрному стеклянному зданию Пропаганды. Айзек поднялся на этаж Гранта, прошёл по длинному коридору с прозрачными стенами — за ними открывался вид на внутренний двор, где дроны-садовники без устали стригли идеальные газоны. Он постучал в дверь кабинета 817.

Тишина.

Он постучал ещё раз. Никого.

Из соседней комнаты выглянул секретарь — мужчина лет пятидесяти с Индексом 940 и вежливым, ничего не выражающим лицом.

— Гражданин Грант сегодня не принимает. У него срочное совещание. Приходите завтра.

— Но я только из командировки, — возразил Айзек, пытаясь заглянуть ему за плечо. — Мне нужно доложить…

— Завтра, — перебил он с каменным спокойствием. — Или оставьте отчёт в электронном виде.

Айзек нахмурился. Грант всегда был на месте. Всегда. Даже когда болел — а болел он редко, чипы быстро подавляли любые недомогания — он проводил совещания по видеосвязи. А тут — «не принимает». Что-то было не так.

Он уже собрался уходить, когда визоры мигнули. Сообщение от коллеги из отдела хроники — пожилого архивариуса, который знал всё обо всех и любил делиться сплетнями в личных сообщениях.

«Айзек, ты уже приехал? Не ищи Гранта. Его жену арестовали сегодня утром. Служба безопасности вывезла её прямо из квартиры. Вещи выносят в чёрных мешках. Говорят, её уже утилизировали. Не часто такое происходит, последний раз на моей памяти с Крамским. Сообщи, как увидишь Гранта, интересно, как он».

Айзек замер. Сообщение повисло перед глазами, слова складывались в чудовищный смысл.

Крамской. Он вспомнил эту историю. Она случилась лет пятнадцать назад, когда Айзек только начинал в «Гласе Куратора». Виктор Крамской — заместитель министра по делам куполов, один из самых влиятельных людей в Золотом Сечении. Его жена, Марта, была обвинена в «нелояльных высказываниях» — она якобы в частной беседе с подругой усомнилась в справедливости снижения Индекса у соседа.

Подруга, не долго думая, исполнила свой гражданский долг, а именно сообщила в службу безопасности, отдел народного контроля, что Марта не только сомневается в справедливости системы, но и спит с соседом за спиной законного супруга. Потому и так яро критикует снижение его Индекса. Марту задержали немедленно. Короткий допрос, суд, приговор.

Крамской не сдержался. Он пришёл в отдел безопасности, требовал пересмотра дела, пытался использовать свои связи, давил на следователей. По легенде — просто просил о справедливости. Но система расценила это как «попытку давления на правосудие».

Его Индекс рухнул за сутки с 970 до 200. Его самого арестовали, провели показательную «Коррекцию» в прямом эфире — для устрашения прочих высокопоставленных граждан. А жену утилизировали тремя днями раньше.

Крамского потом показывали в пропагандистских роликах как пример того, «к чему приводит фаворитизм и семейственность». Он сидел в серой камере, с пустыми глазами, и повторял заученную фразу: «Система не ошибается. Я был глуп. Система не ошибается».

Его стёрли. Сначала из элиты, потом из жизни. Имя Крамского теперь нельзя было произносить вслух — оно числилось в списках «предателей», наряду с древними запрещёнными писателями.

Айзек тогда, молодой журналист, написал статью о «торжестве правосудия». С гордостью. Искренне веря в каждое слово. Теперь ему было стыдно.

Он вышел из здания, не помня себя. В голове стучали обрывки мыслей: «Грант… его жена… чёрные мешки… Крамской…»

Электробот сам, без команды, повёз его к дому Гранта — Айзек даже не заметил, как назвал адрес. Город проплывал за окном стерильной лентой: идеальные улицы, идеальные люди, идеальные Индексы над головами. Никто не спешил, никто не плакал, никто не кричал.

Квартал Мира, дом 12. Элитный район, где воздух был чуть свежее, а клумбы — чуть ярче. Вместо огромных шестидесятиэтажных стеклянных коробок - аккуратные индивидуальные дома. Сейчас у дома Гранта стояли две санитарные платформы и чёрный фургон службы безопасности. Айзек вышел из электробота и подошёл ближе, стараясь оставаться незамеченным.

Из дома выносили чёрные мешки. Большие, пластиковые, с нашивками «Утилизация. Сектор 7». Двое санитаров в защитных костюмах — белые комбинезоны, прозрачные шлемы, через которые видны были безразличные лица — грузили их в фургон. Мешки были тяжёлыми. В одном что-то звякнуло — стекло или металл.

У обочины стоял сам Фармар Грант.

Он был бледен — бледнее обычного, с синеватыми тенями под глазами. Но держался ровно, как на параде. Руки сцеплены за спиной, пальцы побелели от напряжения. Подбородок поднят, взгляд устремлён в одну точку — на фургон, где исчезали остатки жизни Элины Грант. Ни слезинки, ни дрожи. Только лёгкий тик под левым глазом — как тогда, в кабинете, когда Айзек спросил о личной встрече с Куратором.

Рядом с Грантом никого не было. Ни охранников, ни помощников. Он стоял один, в своём идеальном кителе, с нашивкой «Глава Пропаганды. Грант» и смотрел, как санитары забирают его прошлое. Их с Элиной.

Айзек подошёл, чувствуя себя неловко, почти святотатственно.

— Гражданин Грант, — сказал он тихо, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Я только из командировки. Хотел доложить…

— Не надо, — перебил Грант, не поворачивая головы. Голос был спокойным, почти безразличным, но в нём слышалось что-то — будто скрежет, как у несмазанного механизма. — Всё, что нужно, я уже знаю. Ваш отчёт передайте секретарю.

— Я хотел спросить… — Айзек запнулся, язык не поворачивался. Но он пересилил себя. — О вашей супруге. Это правда?

Грант медленно повернул голову. Его глаза были сухими, красноватыми, но сухими. В них застыло что-то, чему Айзек не мог найти названия. Боль? Бешенство? Пустота? Возможно, всё вместе. И еще складывалось ощущение, будто он постарел. Лет на 20.

— Моя супруга, — сказал Грант чеканно, словно диктовал сводку для новостей, — нарушила пункт 12.4 Кодекса лояльности. Её Индекс был снижен до нулевой метки. Коррекция проведена в соответствии с законом. — Он сделал паузу, сглотнул, но голос не дрогнул. — Никто не выше закона. Даже моя семья.

Он отвернулся, посмотрел на фургон, который как раз загружали последним мешком. Санитары затянули ремни, захлопнули дверцу. Машина глухо рыкнула двигателем.

— Знаете, Айзек, — Грант заговорил тише, почти шёпотом, но всё так же ровно. — Вы помните Крамского?

Айзек вздрогнул от неожиданности. Имя, которое нельзя произносить. Грант произнёс его вслух — здесь, на улице, где камеры и микрофоны могли быть где угодно.

— Я… — начал Айзек.

— Помните или нет? — перебил Грант, и в его голосе на секунду проскользнула сталь.

— Да, — тихо ответил Айзек. — Заместитель министра по делам куполов.

— Вот именно. Крамской пытался бороться. Думал, что его статус, его связи, его Индекс защитят его жену. Он бегал по кабинетам, кричал о справедливости, требовал пересмотра. — Грант усмехнулся, но усмешка вышла кривой, почти судорожной. — Система сломала его за неделю. Индекс упал до нуля. Его самого отправили на Коррекцию. А жену утилизировали на два дня раньше, чем его самого.

Грант замолчал, глядя на удаляющийся фургон. Красные фонари растворились в потоке электроботов.

— Я не буду совершать глупостей, — сказал он, и в его голосе не осталось ничего, кроме пустоты. — Я пойду завтра на работу. Выпущу материал о необходимости бдительности. Улыбнусь камерам. Потому что иначе — меня сотрут. Как Крамского. Как мою жену. Как не было.

Он повернулся к Айзеку.

— Вот что значит быть гражданином Золотого Сечения. Никакой пощады. Никаких привилегий. Только порядок. Запомните это.

Айзек не нашёл слов. Он просто стоял и смотрел, как Грант садится в свой электробот — серебристую машину с затемнёнными стёклами — и уезжает. Водитель, безликий гражданин в чёрной форме, не проронил ни звука.

Фургон уехал. Санитарные платформы тоже. Остались только чёрные следы от колёс на идеально чистом асфальте и тяжёлое, давящее чувство, которое чип не мог подавить, как ни старался.

Айзек сидел в электроботе, глядя на проплывающие мимо идеальные улицы, и думал о Крамском. О том, как один из самых влиятельных людей Золотого Сечения превратился в мёртвый экспонат для пропагандистских роликов.

Но была и другая история. О ней не писали в новостях, не упоминали в отчётах, но в узких кругах — среди старых архивариусов и тех, кто помнил времена до тотальной цифровизации — её передавали шёпотом.

История о Симоне Ким — начальнике охраны одного из куполов второго уровня, боевом офицере, прошедшем ещё старые войны. Когда его жену — молодого инженера, ни в чём не провинившуюся, кроме того, что её Индекс вдруг упал на двести пунктов за сутки — забрали санитары, Ким не пошёл писать объяснительные. Не побежал к начальству с просьбами. Он пришёл в отдел безопасности вооружённым.

По слухам, у него был модифицированный лазерный бластер и несколько гранат — трофеи с военных складов, которые он не сдал при демобилизации. Он застрелил двоих охранников на входе, вывел из строя трёх дронов «Стражей» старого образца, тогда они еще назывались «Волк-М», прорвался в камеры, где держали заключенных до тех пор, пока не вынесут приговор.

Но жена была уже не в отделе. Её перевезли в Сектор Коррекции.

Ким отступал под огнём автоматических турелей, его ранили, но он сумел скрыться. Три дня его искали по всему куполу. Объявили высший уровень тревоги, отключили все транспортные магистрали. Чипы тоже были не те, что сейчас, системы безопасности в куполе - гораздо слабее, и затеряться было более чем возможно. Его нашли в подвале заброшенного жилого модуля — с пустыми руками, без еды, без воды. Он сказал: «Я просто хотел, чтобы она знала, что кто-то за неё сражался».

Его судили заочно. Он уже был мертв. Приговорили к немедленной Коррекции и утилизации. А жену утилизировали на следующий день после ареста — «во избежание повторных эксцессов».

Симона Кима расстреляли дроны при задержании. Говорят, он умер с улыбкой. Или это легенда.

Система стёрла его имя. Все упоминания — из новостей, из баз данных, из памяти чипов — исчезли в течение суток. Вот, в том числе и поэтому запрещена бумага. Снести информацию из сети можно нажатием одной кнопки. И лишь живые люди, те, кто слышал эту историю от очевидцев, помнили. И передавали дальше, шёпотом, с оглядкой.

«Он хотя бы попробовал», — говорили одни.

«Безумец. Погубил себя и её. Ничего не добился», — говорили другие.

Айзек знал эту историю. Впервые услышал её, как не странно, от Альмы, еще в далекой юности. «Ким — это то, чего боятся чиновники больше всего, — сказала она тогда. — Не петиций, не статей, не жалоб. А человека, который берёт оружие и идёт. Потому что против этого у них нет алгоритма».

Теперь, глядя на пустой тротуар, где ещё недавно стоял Грант с каменным лицом, Айзек думал о Киме. И о Крамском. И о Гранте.

Три судьбы. Три ответа на один и тот же вопрос: «Что делать, когда система забирает твоё?»

Первый попытался договориться — и рассыпался в прах.

Второй попытался сражаться — и умер с улыбкой (или без).

Третий сжал зубы и продолжил работать — и жив, но пуст внутри.

А четвёртого пути, кажется, не было. Или он только начинался.

***

Дома его ждала Лира.

Она сидела на кухне, перед остывшей тарелкой синтетической пасты — белковой, безвкусной, стандартной. Визоры были сняты и лежали рядом в чехле. Без них её глаза казались больше, темнее, уставшее. Она смотрела не на еду, а в стену — на голограмму Куратора, которая автоматически включалась при входе.

— Ты слышал? — спросила она, когда Айзек сел напротив. — Про жену Гранта.

— Я был там, — ответил он, проводя рукой по лицу. — Видел, как выносили мешки. Грант стоял и смотрел.

Лира побледнела. Она взяла вилку, поковыряла пасту, отложила.

— За что? Она была такой… тихой. Никогда ни во что не вмешивалась. Я с ней пару раз разговаривала на приёмах. Она вязала. Шарфы, свитера. Говорила, что это успокаивает.

Несмотря на запрет частной собственности и тотальную утилизацию, мелкое рукоделие ещё терпели — как «элемент психологической разгрузки». Но Айзек знал, что это тоже под контролем: каждое изделие учитывалось, а нитки выдавались по нормативу.

— Система знает, за что, — горько усмехнулся Айзек. — Или не знает. Но это не важно. Она просто выполнила приговор.

Они помолчали. Тишина в квартире была густой, почти осязаемой. Только где-то в соседнем модуле работала информационная установка — женский голос сообщал о росте экономических показателей.

— Айзек, — Лира подняла на него глаза. — Если бы это случилось со мной… что бы ты делал?

Он замер. Вопрос повис в воздухе, острый, как лезвие.

— Я не знаю, — честно ответил он.

— Надеюсь, ты не стал бы совершать глупости, — сказала Лира тихо. — Как тот Крамской, о котором шепчутся старые архивариусы. Бороться бесполезно. Ты знаешь. Если меня заберут… живи дальше. Работай. Пиши статьи. Не рискуй.

Она говорила так, будто готовила его к неизбежному. Или проверяла?

Айзек почувствовал, как внутри поднимается что-то тёмное — не гнев, не страх, а что-то другое, незнакомое.

— Не говори так, — сказал он жёстче, чем хотел. — С тобой ничего не случится. Ты ни в чём не виновата.

— А Элина Грант была виновата? — тихо спросила Лира. — Она вязала шарфы. Разговаривала с подругами. Может быть, сказала что-то не то. Или подумала. Система знает.

Айзек молчал.

Он не мог сказать ей, что сам уже по ту сторону закона. Что его Индекс падает. Что он встречается с подпольщиками. Что он украл чертежи чипов четвёртого поколения. Что именно его действия могли стать причиной слежки — и если система докопается до него, то Лира действительно может пострадать. Но заберут скорее его, чем ее.

«А что бы я делал, если бы её забрали?» — думал он, глядя в пустую тарелку. — «Побежал бы в службу безопасности с кулаками? Как Крамской? Попытался бы отбить? Или смиренно смотрел, как выносят мешки? Как Грант?»

Ответа не было.

***

Ночью он лежал на своей узкой кровати, глядя в потолок. Лира спала на соседней — повернувшись к нему спиной, ровно дыша. Чип фиксировал у неё глубокий сон, без сновидений. У Айзека — всё тот же искусственный покой, под которым пульсировала тревога.

Он думал об Элине Грант, которую увёз санитарный фургон. О её вещах в чёрных мешках — визорах, кителях, может быть, вязаных шарфах, которые она делала руками, чтобы успокоиться. Всё это сожгут. Имя Элины Грант исчезнет из архивов, как будто её никогда не существовало. А новоиспеченному вдовцу даже предложат новую жену, если он захочет.

Айзек думал о Крамском, который пытался бороться и был стёрт. О Гранте, который не боролся и остался на своём посту — с пустыми глазами и тиком под левым веком.

Он думал о себе. О Лире. О том, что завтра он должен идти к начальнику и делать вид, что ничего не случилось. Докладывать о командировке. Готовить хвалебные материалы. Улыбаться.

«Если бы это случилось с Лирой… — снова подумал он. — Что бы я делал?»

И понял, что не знает. Но страх подсказывал: он бы не стоял смирно, как Грант. И не сглупил бы, как Крамской. Он бы нашёл третий путь. Какой — он ещё не придумал. Чип коротко пискнул, подавляя эти мысли, и Айзек провалился в сон без сновидений.

Конец десятой главы

Глава 11

Глава 11. Механизм правосудия

Три недели. Айзек не видел подпольщиков уже три недели. После той ночи, когда он передал чертежи и устройства, они договорились: ни звука. Никаких встреч. Никаких сообщений.

«Если что-то пойдёт не так, мы сами выйдем на тебя», — сказал Максимус.

Значит, ничего не пошло не так. Потому что на Айзека пока никто не вышел. Стыдно признаться, но он был этому рад: ходил на работу, улыбался коллегам, готовил материалы, отчитывался перед Грантом — тот, после истории с женой, стал ещё более замкнутым, сильно постарел, но работал с прежней педантичностью. Материал о командировке в Купол Техно Айзек сверстал быстро. Ни слова о чипах четвёртого поколения, о биоинтеграционных камерах, о прототипе для новорождённых. Только то, что разрешено: «Прогресс в области чиповой нейроинтеграции», «Новые стандарты качества», «Укрепление здоровья граждан». Даже Индекс стал выравниваться, за эти три недели он достиг отметки в 915!

Материалы «Гласа Куратора» не печатали в старом смысле этого слова — никаких газет, журналов, листовок. Никакой бумаги. Каждый материал представлял собой комбинированный пакет: видео-ряд с трёхмерной голографией, текстовую стенограмму (которую можно было читать на визорах или информационной установке), аудиодорожку (если гражданин предпочитал слушать) и интерактивные элементы — графики, таблицы, цитаты, которые можно было развернуть жестом или мысленной командой через чип. Читатель (или зритель, или слушатель) сам выбирал формат, но суть оставалась неизменной: этот материал создавался не для поиска истины, а для трансляции единой, выверенной цензорами картины мира. Айзек привык к этому за годы работы, но чем дальше, тем острее чувствовал, как его собственные слова превращаются в кирпичики стены, отделяющей граждан от реальности.

В один из дней во время перерыва Герберт Штон — старый друг, с которым они начинали в «Гласе Куратора» почти одновременно — заглянул в кабинет Айзека и бросил взгляд на пустую стену.

— Может пойдём поедим? — спросил он, поправляя визоры. — Сегодня в обеденной «Золотого крыла», говорят, дают настоящий мясной стейк. Не синтетику. Для высшего состава.

Айзек подумал. Настоящее мясо — редкость. Даже в «Золотом сечении» оно появлялось раз в месяц, как поощрение за отличную работу. После гибели всех животных от лучевой болезни, ученые смогли возродить несколько видов из генетического материала, который еще с 20 века прятали в огромных подземных хранилищах. Эти, самые необходимые виды, выращивали в нескольких аграрных куполах. И доставляли прямиком к столу высшего света. А иногда перепадало и сотрудникам пониже. Отказываться было бы подозрительно.

— Пошли, — кивнул он.

Они вышли из штаб-квартиры Пропаганды на залитый полуденным солнцем проспект Куратора. Главная улица Нового Эдема была выложена полированными каменными плитами, которые отражали свет, как зеркало. По обе стороны тянулись здания из чёрного стекла и белого металла — штаб-квартиры ведомств, жилые модули элиты, редкие магазины функциональных товаров. Никаких вывесок, никакой рекламы, чем грешили древние безвкусные города — только строгие геометрические формы и голограммы Куратора на каждом углу.

Люди шли по своим делам, не спеша, с одинаково ровными лицами. Голограммы Индексов сияли над головами: 870, 910, 650, 780. Ниже 600 здесь не встречалось — таких отправляли в другие купола или на Коррекцию. Дроны-полицейские «Стражи-М» медленно катили по выделенной полосе, моноколёса издавали низкий гул, от которого у Айзека слегка ныли зубы.

— Что‑то ты молчаливый, — заметил Герберт, когда они свернули в переулок, где находилась столовая для сотрудников Пропаганды. Тенистые деревья в горшках, скамейки из чёрного пластика, и ни пятнышка на асфальте— дроны-уборщики работали безостановочно.

— Задумался, — ответил Айзек. — Материал никак не идёт. Грант требует что-то свежее, а у меня одни шаблоны.

— У всех шаблоны, — усмехнулся Герберт. — Ты же знаешь. Главное — чтобы без ошибок. Помнишь, как год назад уволили Корженко? Он вставил в статью цитату Куратора, а та цитата была из выступления десятилетней давности. Система зафиксировала расхождение с актуальной линией — и всё. Индекс рухнул на 200 баллов. Теперь он где-то в Куполе Техно-9 работает сменщиком на конвейере. Собирает роботов-уборщиков, фу.

Айзек вспомнил Корженко — молчаливого, педантичного, он всегда боялся ошибиться. И всё равно ошибся.

— Реникс тогда лично проверял, — добавил Герберт тише, оглянувшись. — Говорят, он сам пишет алгоритмы цензуры. Никто не знает, как именно, но каждое слово в «Гласе Куратора» проходит через его фильтры.

Они вошли в столовую. Просторное помещение с прозрачными стенами, выходящими на внутренний сад. За стойкой раздачи тарелки дымили подогреваемыми блюдами. Мясо действительно было настоящим — розовые куски на гриле. Айзек взял порцию, картофельное пюре, стакан очищенной воды. Это не синтетическая паста, которую подает ему Лира каждый вечер. Хоть раз бы проявила фантазию, - подумал он невесело, садясь за свободный столик у окна.

Герберт примостился напротив.

— Ты слышал про жену Гранта? — спросил он, нарезая стейк.

— Я был у его дома. Видел, как выносили мешки.

Герберт покачал головой.

— Страшно. Пять лет назад кто бы мог подумать? Ещё при Крамском... Помнишь Крамского?

— Ещё бы.

— А Кима помнишь? — голос Герберта стал совсем тихим. — Тот, который с оружием ворвался в отдел безопасности. Застрелил двоих.

Айзек кивнул.

— Ким хотя бы пытался сражаться, — сказал Айзек, не поднимая глаз. — Крамской пытался договариваться. Грант просто смирился.

— А что ты бы сделал? — спросил Герберт, и в его голосе прозвучало не любопытство, а почти испуг.

Айзек на секунду замер. В голове пронеслось: «Я бы нашёл третий путь». Но вслух сказал:

— Не знаю. Надеюсь, никогда не узнаю.

Они доели молча. На выходе Герберт хлопнул его по плечу.

— Ты держись. И не высовывайся. Система не прощает.

***

Дома было тихо. Лира вернулась из очередной командировки в Купол Терра и теперь работала в утреннюю смену — уходила рано, возвращалась к вечеру. Они почти не разговаривали. Ели. Ложились спать на своих узких кроватях. Чипы фиксировали ровное дыхание.

Но Айзек чувствовал: что-то изменилось. Лира иногда смотрела на него слишком долго. Оценивающе. Изучающе. Как будто видела впервые.

«Она что-то подозревает», — думал он. Но отгонял мысль. Ей не в чем его подозревать. Он не приносил домой никаких улик.

Однажды вечером, оставшись один (Лира задержалась на работе), Айзек сидел на диване и смотрел информационную установку — большой панорамный экран, который транслировал новости, где были и его, Айзека, материалы, аналитику или, как сегодня, прямые эфиры из зала правосудия.

Называлось это «Дело совести». Передача, где гражданам показывали, как работает система «Коррекции». Для воспитания. Или для устрашения. Для того чтобы каждый знал: любое отклонение от нормы будет наказано.

Сегодня показывали процесс над тремя неизвестными преступниками. Лица их были скрыты чёрными мешками — не для защиты, а для того, чтобы зрители не испытывали сочувствия. Обвинительное заключение зачитывал мужчина лет сорока, в идеально отглаженном темно-синем кителе с рядом нашивок, повествующих о его успешных делах. Его голос, будто из динамиков — ровный, механический, без эмоций, не оставлял ни капли надежды на снисхождение.

Система правосудия Золотого Сечения называлась «Коррекция», и это слово охватывало всё: от штрафных баллов до физической ликвидации. Никаких судов в старом понимании — заседателей, адвокатов, прений. Автоматизированный процесс, где человеку предъявляли список нарушений, каждое из которых влекло за собой снижение Индекса на определённое количество баллов.

Обвинитель монотонно зачитывал:

— Гражданин № 443-Б-12! Первое нарушение: несанкционированный выход из жилого модуля после 22:00 без уважительной причины. Дата: 56 число второго квартала 2099 года. Снижение Индекса: 5 баллов. Вы признаете нарушение?

Год в Золотом Сечении не имел месяцев, как когда-то раньше. 360 суток (а не 365) делились на 4 квартала, в каждом по 90 дней. Идеальная математическая система.

— Да. — Ответил хриплый, будто обезвоженный голос. — Признаю.

— Второе нарушение: отказ от планового обновления чипа. Дата: 16 число третьего квартала 2099 года. Снижение Индекса: 150 баллов. Вы признаете нарушение? — Вновь спросил обвинитель.

— Да. — Снова подтвердил черный мешок.

— Третье нарушение, — продолжал обвинитель, — распространение запрещенной информации, или материалов, не прошедших цензуру. Дата: 50 числа второго квартала, а также 1 числа третьего квартала 2099 года. Снижение Индекса: 200 баллов. Признаете нарушение?

Айзеку стало интересно, что же за материалы умудрился распространить этот человек, но если он согласится с этим нарушением, то узнать не получится. Словно услышав его мысли, черный мешок возразил. — Нет. Не признаю.

Обвинитель вздохнул.

— Ваша честь, — обратился он к судье в серебристом плаще, с такой же, серебристой шевелюрой, восседающем на возвышении за огромным столом. — Прошу принять к сведению доказательства за номером Б-43-Альфа. Внимание на экран.

В зале суда погас свет, вспыхнул экран. На нем мужчина, чье лицо было скрыто мозаикой, а над головой вместо Индекса горел номер 443-Б-12. Он сидел в маленькой комнате на стуле без спинки. На другом, точно таком же стуле сидел еще один мужчина. По краям комнаты стояли две кровати, возле каждой - шкаф для одежды. Пространство между кроватями занимал небольшой стол с информационной установкой прошлого поколения: небольшой экран, панель ввода, шнуры для подключения визоров. Судя по всему это была типовая квартира для тех, чей Индекс не превышает 700 баллов. Одна комната, санузел и крохотная кухонька. Айзек тоже когда-то жил в такой, лет 15 назад. Только он жил один, а эта квартира, или как их называли в подобных домах, отсек, предназначалась для супружеской пары.

— Ваша честь, — продолжал обвинитель, — 50 число второго квартала. К обвиняемому гражданину 443-Б-12 в его жилище, расположенное в квартале Справедливости, здание номер 556, отсек 212, пришел его сосед. Гражданин 768-Б-49. Как мы знаем, обвиняемый работал в архиве Троеполья. В этот день он вынес из архива поступившую на хранение информацию для служебного пользования, содержащую Правительственную тайну 3 уровня. Это записи руководителя отдела инноваций завода Пищесинтез. В них раскрывались подробности процесса приготовления пищевых сублиматов. По понятным причинам, мы не можем озвучить их содержание. Но сам факт их огласки и выноса за порог архива, являются преступлением. А здесь, — он взмахнул рукой в сторону экрана, — он показывает содержимое своему соседу. Который, к слову, и отправил сигнал органам правопорядка. Желаете послушать?

— Не стоит, — ответил судья, — Что скажете в свое оправдание, гражданин?

Архив Троеполья получил свое название от места расположения. Троеполье - один из немногих живописных уголков Нового Эдема — поля и луга, покрытые пшеницей и полевыми цветами. В этот архив свозили всяческую запрещенку, то, что не должно было увидеть свет, но хранилось определенное количество лет.

Бывший сотрудник архива, а ныне обвиняемый с черным мешком на голове, в руках, скованных электронными браслетами, безвольно опустил голову.

— О чем вы говорите с гражданином 768-Б-49 на этой записи?

Мешок молчал. В зале суда повисла гнетущая пауза. Даже сквозь экран чувствовалось напряжение, сковавшее всех присутствующих.

— Гражданин номер 443-Б-12! Отмолчаться не получится. Я даю вам 10 секунд, если не вступите в диалог, получите штраф за неуважение к суду.

Из под мешка послышался вздох. Наконец он заговорил.

— Мы обсуждали обновление информационной установки. Зулан, то есть гражданин эээ… Сосед, он работает в информцентре, занимается их установкой и я…

— Протестую! — взорвался обвинитель. Его голос наполнился злобой. — Наглая ложь и неуважение к суду! Внимание, запись с визоров гражданина 768-Б-49.

Картинка на экране сменилась. Теперь это была трансляция от первого лица соседа. На экране появилось рассыпавшееся в квадратики лицо обвиняемого. Его голос был весел и полон энергии.

— Ты представляешь, каким дерьмом они нас кормят? Нет, я понимаю, что это выверенный баланс витаминов и прочее, но если подумать… Это же дерьмо!

Экран погас.

— Достаточно? — Злорадно спросил обвинитель.

— Штраф 30 баллов Индекса за неуважение к суду! — Судья ударил молотком. — Думаю, тут все ясно! Гражданин обвинитель, переходите к следующему пункту.

— Благодарю вас, ваша честь. — Обвинитель одернул полы своего кителя, взял планшет и продолжил зачитывать. — Четвёртое нарушение: дискредитация Куратора. Дата: 81 число второго квартала 2099 года. Снижение Индекса: 300 баллов. Вы признаете нарушение?

Айзек смотрел на экран, и в голове складывалась картина. Становилось понятно, что же произошло с женой Фармар Гранта.

Нарушения были разными по тяжести. Мелкие — вроде опоздания или неаккуратного внешнего вида — стоили 1–10 баллов. Средние — уклонение от обновления чипа, самовольное изменение маршрута — 50–200 баллов. Тяжкие — распространение запрещённой информации, контакты с неблагонадёжными лицами — 250–450 баллов.

И были особо тяжкие преступления против лояльности — те, что перекрывали всё сразу. За одно такое можно было лишиться 500, 600, а то и 800 баллов. Их список был коротким и не подлежал разглашению — обычные граждане даже не знали, какие именно действия могут привести к мгновенной утилизации. Но Айзек, имея доступ к служебной информации, видел этот список однажды. В нём значились: «Публичное восхваление довоенного строя», «Сознательная дискредитация Куратора с призывом к неповиновению», «Создание или участие в антигосударственных организациях», «Попытка передачи информации внешним силам».

Именно по такой статье, как теперь понимал Айзек, осудили жену Фармар Гранта. Её Индекс был высок — 890 с лишним. Но если списать за одно нарушение 800 баллов, она падала ниже 100 — а там уже не Изолятор, а учитывая «сознательность» и «публичность» (как они это определяли) — сразу третий уровень. Утилизация.

Система не прощала тех, кто угрожал её устоям, даже если эти угрозы были мнимыми.

— Итоговое снижение: 555 баллов. Начальный Индекс: 780. Текущий Индекс: 225. — Произнес судья и ударил молотком.

На экране загорелась красная предупреждающая надпись: «Индекс ниже 300. Принудительная Коррекция — уровень 2».

Айзек знал эти уровни. Их было три.

Уровень 1 — Индекс от 200 до 400. Гражданина отправляли в «Изолятор Порядка» (так официально назывались тюрьмы). Там он проводил от трёх месяцев до двух лет, после чего, если его Индекс поднимался, мог вернуться к нормальной жизни. Если нет — переводился на следующий уровень.

Уровень 2 — Индекс от 100 до 200. Длительное заключение в специализированных «центрах перевоспитания», где человек проходил «перековку» — химическое, электронное, поведенческое изменение личности. Чип перешивался, подавлялась воля. Выходили из таких центров редко. Те, кто выходил, становились послушными, как зомби. Обычно их ждал переезд в самые отдаленные промышленные купола и самая тяжелая, низкоквалифицированная работа. Ни семьи, ни детей. В обычном мире о таком человеке забывали, как о казненном преступнике. До конца дней его ждал физический труд за миску синтетического пюре. Жизнь там мало чем отличалась от жизни в центрах перевоспитания.

Уровень 3 — Индекс ниже 100. Автоматическая утилизация. Эвфемизм, за которым стояла смерть. Санитарная платформа, камера, газ или электричество. После чего - кремация. И — чёрные мешки для вещей, которые сжигали вслед за хозяином.

Сегодняшнего преступника, гражданина № 443-Б-12, отправили на уровень 2. Его увели еле переставляющего ноги, дрожащего, но не сопротивляющегося. Он знал, что бесполезно.

Потом судили другого. Его Индекс упал с 650 до 30 за одно нарушение — «Сознательная дискредитация Куратора». Уровень 3. Утилизация.

— Приговор окончательный и обжалованию не подлежит, — торжественным голосом объявил судья.

Айзек выключил установку. Комната погрузилась в тишину. Он сидел в темноте, глядя на потухший экран, и думал.

«Они не убивают, — понял он. — Они просто… утилизируют. Как старую технику. Как вещи. Без ненависти, без гнева, без правосудия. Просто математика». И это было страшнее любой казни.

— Выключил? — раздался голос Лиры.

Айзек вздрогнул. Он не слышал, как она вошла.

— Ты сегодня рано, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

— Смена кончилась. — Она села на диван рядом, положила сумочку на колени. — Что смотрел?

— «Дело совести». Показывали Коррекцию.

Лира помолчала. Её лицо было непроницаемым.

— Полезная передача, — сказала она наконец. — Напоминает, что мы живём по закону.

— По какому закону? — Айзек не сдержал горечи. — По математике? По алгоритму?

— По справедливому, — жёстко ответила Лира. — У всех равные права. Все подчиняются одним правилам. Даже Грант. Ты видел, как он стоял у своего дома тогда? Не плакал, не кричал. Потому что знает: система справедлива.

— А если не справедлива? — тихо спросил Айзек. — Если ошибка?

— Ошибок не бывает. Это же алгоритм. — Лира отвернулась, посмотрела в окно, на голографические звёзды. — Ты изменился, Айзек. Ты стал задавать неправильные вопросы.

— Ты тоже изменилась, — сказал он, глядя на неё. — Ты стала… чужой.

Лира не ответила. Встала, взяла сумочку, ушла в спальню. Айзек остался сидеть в темноте, глядя на призрачный свет голограмм за окном.

В ту ночь ему показалось, что он слышит, как Лира тихо переговаривается с кем-то по визорам, когда думает, что он спит. Но звук был едва уловимым, и чип не зафиксировал ничего необычного.

Он закрыл глаза и провалился в тяжёлый сон.

Конец одиннадцатой главы.

Глава 12

Глава 12. Творчество и смерть

Три недели назад, сразу после возвращения из Купола Техно, Айзек отправился по полученному ранее предписанию: «Посетить психолога лояльности в течение трёх рабочих дней». Красный треугольник в визорах горел неумолимо, напоминая о себе каждый час. Система не прощала вспышек гнева.

В приёмной психолога — белые стены, запах дезинфекции, никаких лишних деталей — Айзек сел на жёсткий пластиковый стул и приготовился ждать. И в этот момент дверь кабинета открылась, и оттуда вышел Герберт. Бледный, с потухшим взглядом, с визорами, которые он нервно поправлял.

— Герберт? — удивился Айзек. — Ты чего тут?

— А, привет, — Герберт натянул улыбку, но улыбка вышла кривой, неестественной. — Да так, профилактический осмотр. Начальству показалось, что мои последние сценарии слишком… мрачные. Вот, отправили на «коррекцию настроения».

— И как?

— Нормально. Сказали, что у меня «заниженный уровень серотонина» и прописали улучшенный модулятор. — он постучал пальцем по затылку, где под кожей угадывался чип. — Теперь буду оптимистичным. Хочешь послушать историю про счастливого поросёнка, который нашёл своё место в системе?

Айзек не понял, шутит он или нет.

— Ладно, — Герберт хлопнул его по плечу. — Не кисни. Бывает. Удачи тебе с психологом. Только не спорь с ними. Скажи, что ты всё понял, что раскаиваешься и обожаешь Куратора. Иначе закопают.

Он ушёл, а Айзек так и не узнал, насколько серьёзными были его проблемы. Своих хватало.

Процедура у психолога лояльности оказалась унизительной, но быстрой. Айзек произнёс заученные слова о том, что «пережил временное помутнение», «предан системе» и «осознал неправильность своего поведения». Психолог — женщина с каменным лицом и Индексом 965 — записала его ответы, выдала стандартное предписание: «повышенная доза октопамина в чип на две недели». Айзек вышел, чувствуя себя вымытым и пустым.

С тех пор прошло три недели. Он почти забыл о той встрече с Гербертом. Почти.

***

Обычный рабочий день. Айзек сидел в своём кабинете перед информационной установкой, создавая очередной материал — на этот раз о завершении плановой чистки воздушных фильтров в Куполе Терра. Сухая статистика, стандартные видеокадры: улыбающиеся инженеры, дроны-очистители, обязательная цитата Куратора о «заботе о здоровье граждан». Айзек надиктовывал текст мысленно, даже не вслушиваясь в слова. Чип услужливо подставлял нужные эпитеты: «эффективно», «своевременно», «с заботой о каждом».

Материал ушёл на проверку за десять минут. Зелёный свет. Одобрено. Айзек потянулся, откинулся в кресле. В визорах мигнуло сообщение: «Обед. Столовая "Золотого крыла". Встречаемся? Г.» Он вздохнул и направился к выходу.

В столовой было людно. Сотрудники министерства сидели за столиками, жевали синтетическое мясо с одинаково ровными лицами. Герберт уже занял их обычное место у окна — с видом на внутренний сад, где дроны-садовники безупречно стригли газоны. Перед ним стояла нетронутая тарелка.

— Привет, — Айзек сел напротив. — Что-то ты не ешь.

— Аппетита нет. — Герберт подвигал картофельное пюре вилкой. — Ты помнишь, я писал тот сценарий. Про парня и девушку.

— Да. Ты рассказывал.

Айзек читал тот сценарий. Обычная такая история. Парень и девушка. Молодые, Индексы хорошие. Система подбирает им пары, но они встречаются случайно и влюбляются друг в друга. Настоящая любовь в понимании Герберта… Не химия, не чипы, а такая… дикая и неправильная, — так Айзек подумал тогда. В финале этой драмы пара убегает от своего гражданского долга создать семьи во благо процветания государства и не куда-нибудь, а прямиком в Туманности, жертвуют всем. Индексы падают, их объявляют в розыск. Но они вместе.

— Это трагедия, но в ней есть надежда. Понимаешь? Надежда на то, что человеческое важнее системы. — Кричал Герберт с горящими глазами, когда рассказывал Айзеку о своем произведении.

— Цензоры тебя отправят в Туманности, друг! Не сходи с ума! — Айзек разводил руками.

Тогда цензоры вернули с пометкой: «Финал должен быть оптимистичным. Переделать». Герберт легко отделался. Но на заметку наверняка попал. Но материалы переделал. Они бегут, но их ловят. Парня отправляют на Коррекцию, девушку — в Изолятор Порядка. Трагический финал. Цензорам не понравилось и это. Нет, говорят, слишком депрессивно.

— Говорят, слишком мрачный. Ты же знаешь, им нужны счастливые финалы. Чтобы все улыбались и благодарили Куратора. — Герберт отложил вилку. — Я переписал. Парень сдаётся, раскаивается, женится на той, кого подобрала система. Девушка уходит в тень, но в конце выясняется, что она тоже нашла своё счастье с другим гражданином. И все поют хвалу Куратору. Красиво, правда?

— Прошло? — спросил Айзек.

— А куда они денутся? — Герберт усмехнулся, но глаза остались грустными. — Вышел вчера. Рейтинг — 9.2. Людям нравится. Особенно финал. Одна женщина написала в комментариях: «Наконец-то показали, что система умнее любых чувств. Спасибо, что научили нас правильно жить».

Он замолчал.

— Герберт, — сказал Айзек, — ты же сам знаешь, что это не настоящее искусство. Но что поделать? Система…

— Система не ошибается, да? — перебил Герберт. — Ты тоже так считаешь?

Айзек не ответил. Он не знал, что сказать.

***

Через два дня Айзек получил от Герберта личное сообщение в визорах. Не через рабочий канал, а через старую сеть — ту самую, которую использовали подпольщики. Айзек удивился: откуда у Герберта доступ?

«Айзек. Встретимся сегодня в 20:00 в Архиве №7. Нужно поговорить. Важно. Не включай визоры. Г.»

Архив №7 место, которое еще называли библиотекой. Там хранились все разрешенные к просмотру и прочтению творческие материалы. А под землей — запрещенные.

Айзек нахмурился. Что-то было не так.

Он приехал в условленное время. В тусклом свете аварийных ламп стоял Герберт — без визоров, в простой тёмной куртке. Вид у него был измученный.

— Ты в порядке? — спросил Айзек.

— Нет, — ответил Герберт. — Я не в порядке. Я устал. — Он провёл рукой по лицу. — Она подала на развод.

— Кто?

— Моя жена. — Герберт горько усмехнулся.

— Ты же знаешь, брачный контракт у нас на десять лет. Мы прожили семь. Но мой Индекс упал ниже 800, и система зафиксировала «нестабильность семейной ячейки». Им не нужны пары, где один из партнёров депрессивен. Она подала заявление на расторжение. Без моего согласия.

Айзек помнил эту процедуру из служебных материалов. Расторжение брака в Золотом Сечении было автоматизированным процессом. Если система считала союз неэффективным — а критерии были простыми: Индекс, количество детей, отсутствие конфликтов, — то брак расторгали без права обжалования. Супруги расходились, их квартиры делили (оставался один, другого переселяли), и через месяц система подбирала им новые пары.

— Как? — Только и спросил Айзек.

— Детей у нас нет… — Герберт будто не слышал его. Он уставился в пол, в уголках его глаз угадывались отблески слез. — Она не хотела. Говорила, что сначала нужно укрепить Индексы, построить карьеру. А потом — у меня упал. Теперь она свободна. Ей уже подобрали кандидата — инженера с Индексом 920. Через месяц она выходит за него.

Айзек не нашёл слов. Его друг, который наивно верил в любовь без расчета, любовь без математического обоснования, верил в чувства… Что с ним будет? И как он, Айзек, мог ему помочь? Когда его собственная семья давно трещит по швам.

— Ты можешь оспорить? — наконец спросил он.

— Оспорить? — Герберт поднял глаза. — Ты сам знаешь, что это бесполезно. Система не ошибается. Если она решила, что я не подхожу — значит, не подхожу. Единственное, что я могу, — это подать на апелляцию, но она рассматривается шесть месяцев, и за это время мой Индекс упадёт ещё больше. А потом меня отправят в Изолятор Порядка как «социально опасного».

— А что твоя жена? Она не пыталась…

— Она сказала: «Ты сам виноват. Нужно было меньше жаловаться и больше работать». — Герберт повторил эту фразу, как будто она была выжжена у него в памяти. — Знаешь, я ведь писал для неё сценарии. Любовные, романтические. Она их смотрела, улыбалась, говорила «мило». Но когда мне стало плохо — она просто нажала кнопку.

Они постояли молча.

— Зачем ты меня позвал? — спросил Айзек.

— Не знаю. — Герберт пожал плечами. — Просто хотел сказать кому-то. Чтобы не держать в себе. Ты единственный, кто ещё не смотрит на меня как на прокажённого. Ты мой друг.

Айзек хотел обнять друга, но не решился. Они попрощались. Герберт ушёл первым, растворившись в темноте.

***

В следующие дни Айзек замечал, как друг меняется на глазах. Герберт почти перестал есть, его Индекс упал до 785, потом до 770. Коллеги шептались, начальство косилось.

— Ты слышал про Штона? — спросил как-то один из редакторов. — Режиссёр из отдела досуга. Похоже, его скоро отправят на Коррекцию.

Айзек промолчал.

Однажды в обед Герберт не пришёл. Айзек нашёл его в конце коридора, у окна. Тот стоял, смотря на пустой двор, и тихо плакал. Взрослый мужчина, журналист, творец — стоял и плакал, как ребёнок.

— Герберт… — начал Айзек.

— Не подходи. — Голос друга был глухим. — Я больше не могу. Меня вызвали к начальнику. Сказали, что если мой Индекс упадёт ниже 750, меня переведут в другой отдел. Туда, где занимаются компиляцией поздравлений с днём рождения Куратора.

— И что в этом плохого?

— Ты не понимаешь. — Герберт повернулся к нему. — Это начало конца. Сначала переводят на бесполезную работу, потом Индекс падает ещё сильнее, потом отправляют к психологу, потом — в Изолятор. А оттуда уже не возвращаются. Я знаю, я видел.

— Ты можешь попросить перевод в другой купол. Начать заново.

— Заново? — Герберт горько усмехнулся. — С тем же набором правил? С теми же цензорами? Нет, Айзек. Заново не получится. Система везде одинакова.

Он отвернулся и ушёл.

***

В пятницу вечером Айзек получил ещё одно сообщение. Короткое: «Прощай. Г.».

Айзека передернуло, будто от разряда током. Он вызвал электробот, мчался к дому Герберта не помня себя. У подъезда уже стояли санитарная платформа и чёрный фургон. В квартире — люди в чёрных комбинезонах. Офицер у дверей преградил ему путь.

— Гражданин Штон покончил с собой сегодня ночью. Передозировка препаратов. Чип не справился. Вам что-то нужно?

— Его послание… — прошептал Айзек. — Он оставил послание?

— Найдено. Будет передано в архив. Вы не имеете права на него, если только не состоите в браке или прямом родстве.

— Я его друг.

— Дружба не предусмотрена Кодексом, — ответил офицер.

***

Через три дня Айзек получил файл. Это была копия предсмертного послания — кое-как, через знакомых в отделе Безопасности он добился этого. На нем было установлено автоудаление: после прочтения файл автоматически уничтожался. Еще не зная зачем, но он чувствовал: это необходимо. Он должен знать, что произошло с Гербертом, что заставило его так поступить. Айзек читал, и каждая строчка резала по сердцу.

«Не вижу возможности дальше жить. Искусство, которому я отдал жизнь, загублено самоуверенно-невежественным руководством Сечения и теперь уже не может быть поправлено...»

Внутри Айзека все дрогнуло. Не удивительно, что записка была засекречена. Никто не решался так отзываться о руководстве Сечения.

«Лучшие творческие кадры — даже те, о которых не смели мечтать древние деспоты, — физически истреблены или погибли благодаря преступному попустительству власть имущих. Лучшие люди искусства умерли в преждевременном возрасте; все остальные, мало-мальски способные создавать истинные ценности, сломались, не достигнув сорока-пятидесяти лет.

Творчество — святая святых — отдано на растерзание алгоритмам и самым покорным элементам народа. С самых высоких голограмм Куратора раздаётся новый лозунг: «Забудьте!» Тот путь, которым мы шли — искали правду, рисковали Индексом, — объявлен вне закона. Говорят: «То, что было раньше, не нужно, потому что теперь порядок». Но порядок, построенный на беспамятстве, хуже любого хаоса.

Положение возникло чудовищное: собрана группа невежд, за исключением немногих честных людей, находящихся в состоянии такой же забитости и потому не могущих сказать правду, — и выводы, глубоко античеловечные, ибо исходят из бездушных алгоритмов, сопровождаются угрозой всё той же «Коррекции».

С каким чувством свободы и гордости поколение моих родителей входило в творчество при первых куполах! Какие силы неизбывные были в душе и какие прекрасные произведения они и мы, их ученики и последователи могли ещё создать! Но после того, как Куратор утвердился окончательно, нас низвели до положения мальчишек, уничтожали, идеологически пугали чистками Индекса и назвали это — «лояльностью». И теперь, когда всё можно было бы исправить, сказалась примитивность, бездушие — при техническом совершенстве — тех, кто должен был это исправить. Литература, вернее то, что от нее осталось - отдано во власть людей неталантливых, мелких, злопамятных, спрятавшихся за цифрами. Единицы тех, кто сохранил в душе священный огонь, находятся в положении изгоев и — по возрасту своему — скоро умрут. И нет никакого стимула в душе, чтобы жить дальше.

Созданный для творчества, с юных лет связанный с Золотым Сечением (я верил в него тогда, в начале), наделённый от рождения талантом недюжинным, я был полон самых высоких мыслей и чувств, какие только может породить жизнь народа. Но меня превратили в робота-рабочего, в электробот, всю жизнь я тащил под кладью бездарных, неоправданных, могущих быть выполненными любым гражданином бюрократических дел. И даже сейчас, когда подводишь итог жизни, невыносимо вспомнить всё то количество окриков, внушений, поучений и просто идеологических порок, которые обрушивались на меня, — на того, кем наш чудесный народ вправе был бы гордиться.

Творчество — этот высший плод человеческой цивилизации — унижено, затравлено, загублено. Самодовольство нуворишей от «Золотого сечения» даже тогда, когда они клянутся порядком и стабильностью, привело к полному недоверию к ним с моей стороны. Ибо от них можно ждать ещё худшего, чем от прежних диктаторов. Те были хоть людьми — со страстями и ошибками, а эти — бездушные исполнители алгоритмов, рабы собственной системы.

Жизнь моя теряет всякий смысл, и я с величайшей радостью, как избавление от этого гнусного существования, где на тебя обрушивается подлость, ложь и клевета, ухожу из этой жизни.

Последняя надежда была хоть сказать это людям, которые правят Сечением, но в течение уже трёх лет, несмотря на мои просьбы, меня даже не могут принять. Чип фиксирует «нестабильность», Индекс падает, и скоро меня самого утилизируют, как старую вещь. Лучше уйти самому.

Прошу, утилизируйте мое тело, как и положено. Но эту запись сохраните. Пусть хоть кто-то прочитает её через сто лет. И сама история нас рассудит.

Прощайте.

Герберт Штон».

Айзек дочитал до конца, открыл на домашней информационной системе новый файл и принялся переносить данные из записи Штона.

«Я не дам тебя стереть, — подумал он. — Я сделаю так, чтобы твои слова остались».

Но внутри он знал: Герберта нет. И его творчество — всё, что он создал, — тоже переделают, перепишут, адаптируют под стандарты. От него не останется ничего. Как от любого, кто осмелится быть человеком в мире бездушных алгоритмов.

Закончив перенос, Айзек лёг на диван, не раздеваясь, и долго смотрел в потолок. Чип фиксировал ровное дыхание. Но сердце колотилось где-то у горла.

Конец двенадцатой главы.

Глава 13

Глава 13. Раскол

Через четыре дня после смерти Герберта, Айзек получил сообщение от Альмы. Оно пришло по старой, давно забытой сети — той самой, что использовалась ещё до тотальной оцифровки. Короткая строка: «Встреча сегодня в 20:00. То же место. Важно. А.»

Айзек сидел на своём рабочем месте в штаб-квартире Пропаганды и смотрел на мигающий зелёный индикатор. В груди клокотала пустота. Он не хотел никого видеть. Не хотел говорить. Не хотел снова погружаться в эту грязную, опасную игру, где люди, которых он считал союзниками, просто использовали его. Ради своей высшей цели. И случись что с ним — оплакивать они не станут.

Он хотел ответить отказом. Но пальцы сами набрали: «Буду».

В двадцать ноль-ноль он стоял у старого склада на окраине технического канала. Место было то же, что и в прошлый раз: ржавые ворота, запах машинного масла, тусклый свет аварийных ламп, пробивающийся сквозь щели. Айзек постучал условленным сигналом — простенькой мелодией. Дверь открыла Альма.

— Проходи, — сказала она тихо. — Мы тебя заждались.

Внутри горела одна переносная лампа, выхватывая из темноты лица. Максимус Канц сидел на перевёрнутом ящике, подперев голову рукой. Рядом с ним — Сигма Элизио, прямая, как струна, с лазерным бластером на боку. Рудольф Франц, главный инженер, возился с какими-то проводами в углу, его полноватая фигура казалась неуклюжей в тесном пространстве. Фигмус Арстронг молча перебирал детали, а в самом дальнем углу, как всегда, прятался Фабрицио — молодой хакер с безумными глазами и нервным тиком, который даже здесь не прекращал ковырять своё устройство.

«Странно, — подумал Айзек, — ходят все вместе. А если вдруг облава, арестуют всех разом».

— Садись, — Максимус кивнул на пустой ящик напротив. — Разговор будет недолгим.

Айзек сел. Он чувствовал, как чип в затылке фиксирует учащённый пульс, но не обращал внимания. Система и так уже знала о нём больше, чем он хотел.

— У нас для тебя задание, — начал Максимус, не тратя времени на приветствия. — Небольшое, но важное. Ты должен достать одно дело из архивов министерства Пропаганды. Старое, из времен до твоего прихода. Где-то в подвалах, на физических носителях, которые не внесены в общую сеть.

— Какое дело? — спросил Айзек, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

— О человеке по фамилии Крамской. Ты слышал о нём?

Айзек кивнул. История Крамского — заместителя министра по делам куполов, который пытался защитить свою жену и был стёрт системой — была известна в узких кругах. Её передавали шёпотом, как страшную сказку. «Слишком часто его фамилия всплывает в последнее время», — подумал Айзек невесело.

— В отчётах по его делу, — продолжал Максимус, — могут быть координаты Сектора 0. Того места, где находится биокомпьютер Куратора. Мы искали везде, но старые архивы на жестких дисках нам не доступны. А тебе — да. У тебя есть доступ к хранилищу?

— Есть, — ответил Айзек. — Но у меня нет никаких копировальных устройств. Ни наклеек, ни еще чего. Вынести диск я не смогу. Итак вы меня спалили в прошлый раз, едва ушёл.

Фигмус поднялся, подошёл к нему и протянул маленький предмет, похожий на пуговицу.

— Это новый накопитель. Крепится под воротник кителя, на липучке. Система его не видит — он сделан из того же пластика, что и пуговицы. Просто будешь рядом с нужным делом, включишь запись мысленной командой — и всё. Настроен на твой биоритм. Данные перекачаются за десять секунд.

Айзек взял устройство. Оно было холодным, почти невесомым. Он сунул его в карман, не глядя.

— Сколько у меня времени? — спросил он.

— Три дня. Потом мы встретимся снова. Если не получится — ничего страшного, попробуем в другой раз. Но времени мало. Крамской — наша последняя зацепка.

Айзек уже собрался уходить, когда в разговор вмешался Рудольф.

— Смотрю, вы, пропагандисты, всё такие же чистенькие, — сказал он, не поднимая головы от своих проводов. — А вон одного вашего недавно нашли… с перегрузкой. Герберт, кажется. Ну и правильно — одним паразитом меньше.

Айзек замер. Внутри всё оборвалось.

— Что ты сказал? — его голос прозвучал глухо, почти шёпотом.

Рудольф поднял голову, посмотрел на него без тени смущения.

— Я говорю, хорошо, что он сдох. Такие люди только воздух портят. Сценарии свои писал, художеством занимался. Всё равно всё дерьмо, раз цензоры заставляли переделывать. Пропагандистская шестёрка — туда ему и дорога. Чтобы все вы так…

Он не договорил. Айзек не помнил, как поднялся. Не помнил, как сделал два шага вперёд. Кулак сам собой сжался, и первый удар пришёлся Рудольфу точно в челюсть — смачно, с хрустом, от которого у того голова мотнулась в сторону, а кисть Айзека пронзила резкая боль.

— Ты ни хрена не знаешь! — закричал Айзек. — Ни хрена! Он был моим другом! Он был человеком! А вы… вы такие же, как они! Такие же!

Рудольф, не ожидавший удара, пошатнулся, но устоял. В его глазах вспыхнула злость. Он вскочил и ответил — тяжёлым, неловким ударом, который пришёлся Айзеку в левую скулу. Боль вспыхнула, перед глазами поплыли искры.

— Ах ты… — Рудольф замахнулся снова, но Сигма перехватила его руку на полпути.

— Хватит! — рявкнула она.

Фигмус схватил Айзека за плечи, оттащил назад. Альма вскочила с места, крича: «Прекратите! Что вы делаете?» Фабрицио в углу забился в судороге, закрыв уши руками, его тик усилился.

Максимус поднялся, и его голос перекрыл шум.

— А ну стоять! — рявкнул он так, что эхо ударилось о стены. — Вы оба! Прекратили!

На секунду всё замерло. Айзек дышал тяжело, вытирая рукавом разбитую губу. Рудольф тоже тяжело дышал, но молчал, опустив глаза.

— Сядьте, — приказал Максимус. — Оба.

Они сели. Айзек — на свой ящик, Рудольф — на свой. Тишина в убежище стала тяжёлой, почти осязаемой.

— А теперь объяснись, — сказал Максимус, глядя на Айзека. — Что с твоим другом?

Айзек молчал. Он не хотел ничего рассказывать этим людям. Не хотел открывать душу перед теми, кто только что назвал Герберта «паразитом». Но Альма подошла и села рядом, положив руку ему на плечо. Нежно, но настойчиво.

— Айзек, — сказала она тихо. — Мы не знали. Расскажи.

Он молчал ещё несколько секунд, потом выдохнул и заговорил. Сначала коротко, отрывисто, потом всё более подробно. О том, как Герберт писал сценарии. О том, как цензоры заставляли его переписывать финалы. О том, как рухнул его брак, как упал Индекс. О том, как он оставил предсмертную запись — длинную, полную боли и отчаяния, которую Айзек хранит у себя на диске, как талисман.

Он пересказал суть, но голос его дрожал, и даже Рудольф, кажется, понял, что перегнул.

— Он не был «пропагандистской шестёркой», — закончил Айзек. — Он был человеком, которого система перемолола. Как перемалывает всех, кто не вписывается в шаблоны. И вы ничем не лучше, если радуетесь его смерти.

Максимус медленно кивнул. Потом повернулся к Рудольфу.

— Ты извинишься, — сказал он не тоном просьбы, а приказом.

Рудольф поморщился, потрогал разбитую губу, но всё же буркнул:

— Ладно. Извини. Не хотел. Но ты же понимаешь… мы здесь все потеряли кого-то. Я свою сестру. Сигма — мужа. Альма — отца. У каждого свой счёт к системе. И когда кто-то из них умирает… Не все могут сдерживать радость.

— Он не был «кем-то из них», — жёстко сказал Айзек. — Он был моим другом. И вы не имели права…

— Хватит, — перебил Максимус. — Айзек, мы сожалеем о твоей утрате. Но у нас нет времени на ссоры. Задание нужно выполнить. Ради таких, как Герберт. Чтобы они больше не умирали зря.

Айзек хотел возразить, но не нашёл слов. Он поднялся, чувствуя, как ноет скула, как саднит разбитая губа. Альма попыталась задержать его, но он отстранил её руку.

— Я сделаю ваше задание, — сказал он, глядя в пол. — Потому что надо. Но не потому, что вы мне нравитесь. И не потому, что я вам доверяю.

Он развернулся и пошёл к выходу. В дверях остановился, обернулся.

— Может, я вообще зря вам помогаю, — добавил он. — Вы такие же, как они. Только с другой стороны.

Дверь захлопнулась, оставив подпольщиков в тишине.

Альма смотрела вслед, и в её глазах застыла боль. Вдруг она поднялась и побежала к выходу за Айзеком.

— Альма! — Крикнул Максимус ей в след. Но она не отозвалась.

За дверью нагнав Айзека она схватила его за руку. — Айзек, мы не знали…

Он перебивает:

— А хотели бы знать? Вы сразу сказали: «хорошо, что сдох». Вы не считаете нас за людей, верно?

— Все очень сложно. Мир не черно-белый, как нас учили от рождения, цветов гораздо больше. Ты поймешь это… Ты уже начал понимать, иначе тебя бы здесь не было. — В уголках ее глаз блеснули слезы. — Будь осторожен. И… прости их. Они не хотели. — Она быстро подтянулась на цыпочках и на мгновение прикоснулась губами к его губам. Это было всего мгновение. Но Айзека будто пронзило током. Альма же развернулась и не оглядываясь побежала назад. Грохнула железная дверь, послышался скрежет запираемых засовов. Айзек стоял, будто пораженный молнией. Его голова была и пуста и одновременно занята тысячей мыслей, но сфокусироваться хоть на одной было невозможно. Он даже перестал чувствовать боль от разбитой скулы. И только сплюнув на потрескавшийся асфальт кровавым сгустком, он вспомнил, что произошла драка. Рука тоже распухла.

— Что это происходит? — Только и смог выдавить он. Затем развернулся и медленно побрел вдоль дороги прочь от этого места, туда, где он сможет безопасно вызвать транспорт до дома. На улице уже темнело, через пол часа настанет комендантский час.

Идя по пыльной обочине Айзек улыбался. Впервые за последние несколько недель. На душе у него стало тихо и спокойно. Он не знал, что в ста метрах от низкого здания старого склада стоит электробот, из окон которого за ним наблюдала Лира,его жена. Она видела все. Как он зашел. Как вышел через 30 минут. Как его догнала невысокая стройная девушка, схватила за руку и поцеловала. Как он стоял и смотрел после этого вдаль. И, наконец, шел по дороге прочь. И слезы не помешали разглядеть его улыбку. Улыбку, которой она не видела уже очень давно.

Конец 13 главы.