Золото змея. Власть хаоса

Пролог

Личные записи Кавы-асаларим (Каавы Ваарнанен)

24 сентября 9824 года (за шесть лет до пожара в Корпусе специальных научных исследований)

«Желания имеют свойство сбываться. Профессор Кирпэ Нораг из Республики Фиар-не-Фар наконец-то приехала со своей знаменитой лекцией по генетической инженерии, на которую я давно мечтала попасть.

Кирпэ Нораг выделили самую престижную площадку — читальный зал в Соборе, за час до мероприятия заполненный уже до отказа. Я убедила начальство делегировать меня от кафедры, поэтому мне досталось неплохое место в пятом ряду, по соседству с коллегами-биологами. Неподалеку сидели ученые из Корпуса. Хотелось удержаться и не разглядывать их так настырно, но у меня ничего не выходило. Интересно, они понимают, насколько им повезло? Я три раза подавала заявку на получение ставки в Корпусе, и три раза мне отказывали. Один мой коллега сказал, что руководство Корпуса берет в штат ученых с амбициозными, новаторскими проектами. И у меня как раз появилась идея для такого проекта. Я хочу изучать эндемики Заокеанья. Я чувствую: это приведет к прорыву.

Оказалось, профессор Нораг неплохо говорит на алинском. Почти всю лекцию она провела без помощи переводчицы, которая тихо скучала в углу. Профессор рассказала, как благодаря изменению генов удается лечить редкие заболевания. Если внедрить эту технологию в медицину, то можно будет сделать иммунитет устойчивым ко всем существующим вирусам, оставив в прошлом вакцины. Победа над болезнями — это благородная научная цель. Мне нравится то, что делает Нораг.

Было множество вопросов из зала. Кто-то уточнил, не приведет ли развитие генетической инженерии к новому витку научной гонки между странами. Нораг в ответ долго говорила про этический кодекс, который следует принять на международном уровне, чтобы провести красную черту: разрешить править генетический код только в тех случаях, когда есть риск развития тяжелых заболеваний, и запретить использовать биотехнологии для селекции нашего вида. Предложения логичные, но далекие от реальности. Как они собираются контролировать соблюдение этих условий?

Такой вопрос тоже прозвучал, и профессор ответила вполне конкретно. Если обнаружится, что государство, подписавшее этический кодекс, нарушило правила, против него должны быть приняты ограничительные экономические меры. Дальше разговор ушел в сторону политики, и я плохо запомнила. Но дискуссия меня взволновала. Я задумалась о тех, кто родится с отредактированными генами. Будет ли заметно, что они другие? Смогут ли они жить среди обычных людей? И главное: будут ли они благодарны ученым за эти изменения?

После окончания лекции на выходе из Собора образовалась очередь. Пока мы медленно продвигались к дверям, я прислушивалась к разговорам. Двое мужчин передо мной обсуждали возможность развития генетической инженерии в Брэйе. Один из них сказал, что, если бы не скандал с проектом «Новое поколение» тридцать лет назад, этим направлением занимались бы и у нас.

Вот, оказывается, в чем дело. Члены Совета не спонсируют эти исследования, опасаясь повторения истории. Надо будет побольше узнать про этот проект и про то, чем он завершился. Глупо, когда события давно минувших дней руководят нашими действиями в настоящем».

***

13 января 9826 года (за четыре года до пожара в Корпусе специальных научных исследований)

«Вчера на комиссии решали вопрос об увольнении профессора Каруна. Ему уже больше восьмидесяти лет, он еле говорит, а соображает и того хуже. Студенты, у которых он преподает, два раза подавали на него жалобу. Написали длинное письмо о своих правах получать знания высокого качества, об обязанностях преподавателя не засыпать на лекции, пуская слюни, и не отвлекаться на воспоминания о своих женах. Он уже сам не помнит, сколько их было — пять или семь, и кто из них умер, а с кем его развели «непреодолимые обстоятельства». На этом моменте зачитывания письма мы все подавились смехом, удержался только председатель комиссии.

Три года студенты терпели этого маразматика, а сейчас поставили ультиматум: или им меняют преподавателя, или они пишут коллективное письмо в Рикистарию по науке. Заменить его некем, только освобождать от должности и брать нового человека в штат. И как бы мы ни были привязаны к чудаку Каруну, пришлось с ним попрощаться. А перед этим, как положено, наградить почетным званием заслуженного преподавателя Университета Айхенлина.

Перед уходом он произнес пафосную речь. Почти уверена, что давно ее заготовил. «Люди, выбравшие путь науки, — сказал Карун, — это истинные лидеры и герои. Они отказываются от многих благ жизни, чтобы разгонять мрак невежества светом знания». (Я даже записала эту фразу.) Посвятить себя науке — достойнейшая миссия. Наука — наш «бог», и мы служим ему, как умеем. И дальше все в таком духе.

В чем-то я с ним согласна: мы действительно верим в науку так, как монахи какого-нибудь религиозного ордена верят в своего бога. Мы приносим ей в жертву все, что попросят. Другие интересы. Личное время. Иногда — даже собственный брак. И как служители культа не знают жизни за стенами своего монастыря, так и мы оторваны от земли. Ходим только по облакам. Притрагиваемся к эфемерным субстанциям. Стремимся в познании мира достать до звезд.

А многие ли из нас задумывались, для чего нужны знания, на поиск которых мы тратим десятки лет? Какова их цель? Делать жизнь человека лучше? Иногда мне кажется, что мы нашу жизнь не столько улучшаем, сколько усложняем. Пытаемся решить одну проблему, создавая взамен десяток других. Замкнутый круг какой-то. Разорвется ли он, если остановиться?

Люди не осознают, что знания, приносящие им комфорт, добываются не просто так. Приходится бить током мышей, умерщвлять для препарирования лягушек, держать в зоопарках умнейших слонов и свободолюбивых волков. Я уже не говорю о первых натуралистах-любителях, которые превращали в чучело или сажали на иголку всех живых существ, встреченных в новых землях.

Один исследователь получил признание, доказав важность детско-родительской привязанности для дальнейшей жизни индивида. Как он это сделал? Запер обезьян в клетках, лишив их общения с матерью в первые месяцы жизни. Вместо заботливой родительской руки у обезьяны был кусочек шкуры в углу, вместо материнской груди — железная поилка с молоком. А кому-то и этого не досталось. Обезьяны выросли агрессивными, многие рано погибли. Я стараюсь не думать об этом, когда читаю о таких экспериментах. Но иногда не получается.

В последнее время я все больше склоняюсь к мысли, что Карун не прав. На самом деле ради нового знания мы приносим в жертву не себя. Мы приносим в жертву весь остальной мир. Вот только оправдана ли эта цена?»

***

7 августа 9828 года (за два года до пожара)

«Я опять пишу ночью. Вчера поздно вышла из Корпуса и поехала в аптеку за заживляющей мазью. Придя домой, сразу легла спать, а около двух вскочила и больше не могла сомкнуть глаз. Это все из-за последних событий. Может, если я напишу о них здесь, то бессонница отступит?

Раны на руках пощипывает от мази. Всему виной реджкандротеки. За последние пару недель животные пристрастились к кормежке с рук, вот только строение челюсти не позволяет им открывать рот широко, и они задевают кожу рук острыми зубами. Вчера я не выдержала и высказала им все, что думаю об этом. Один уплыл: обиделся; а второй остался слушать дальше. В такие моменты мне кажется, что они все понимают.

Сейчас мы много времени проводим втроем — я и реджкандротеки. После их появления в Айхенлине прошел месяц, журналисты почти перестали нам надоедать, и я могу спокойно наблюдать за животными. Оказалось, что они оба самцы. Это меня немного расстроило: в глубине души я надеялась на потомство. Правда, не было гарантий, что они захотят размножаться вдали от среды обитания.

Но журналисты не единственная наша проблема. Три дня назад в Корпус приходили члены Совета. Конечно, они берут на себя финансирование исследований реджкандротеков. И конечно, я ни в чем не буду нуждаться. И на меня возлагают большие надежды, раз уж животные ни с кем не идут на контакт. Они лили мне этот елей с четверть часа, а потом вдруг стали интересоваться возрастом реджкандротеков. Один даже спросил, можно ли будет, если окажется, что животные долгожители, использовать их гены для увеличения продолжительности жизни людей. Я чуть не рассмеялась ему в лицо, хотя сейчас мне уже не смешно.

Совету плевать на реджкандротеков, они смотрят на них как на инструмент для достижениях своих целей. Для них они не живые существа, а расходный материал. Чему удивляться, ведь их предшественники проводили эксперименты над людьми. Но я не допущу, чтобы история повторилась. Не после того, что я узнала о проекте «Новое поколение». Не после того, что они сделали с Рагилем.

Это были не все «сюрпризы» того дня. Стоило членам Совета уйти, как в лабораторию ворвался коллега и сообщил, что меня срочно требуют к телефону. Звонила мама. Услышав ее неестественно оживленное приветствие, я сразу почувствовала: что-то не так. Она сказала, что бабушка при смерти.

Когда я приехала к родителям, бабушка была плоха, но еще могла говорить. Я осталась с ней в комнате, и у меня градом полились слезы. Но бабушка, к счастью, этого не замечала. Она держала меня за руку и рассказывала про свою семью, которую оставила много лет назад в Лаомоо.

В какой-то момент она стала снимать кольца, которые носила, сколько я ее помню. Казалось, эти движения лишили ее последних сил. Она заставила меня взять эти кольца и пообещать, что я никогда не забуду свои корни. Я была сама не своя и соглашалась со всем, о чем она просила. Ее голос смолк, и мы побыли некоторое время в тишине. Я снова плакала.

Прежде чем уйти, бабушка сделала над собой последнее усилие и сказала: «Каава, — она впервые за долгое время произнесла мое имя по-лаомооски, — их сто семь. Не забывай об этом. В Лаомоо все знают, что их сто семь». Я решила, у бабушки начался предсмертный бред, и от этого мне стало еще больнее. «Чего сто семь, бабушка?» — спросила я. Она тихо ответила: «Островов. Не забывай: сто семь островов».

Это были ее последние слова.

Утром я взяла в библиотеке карты и учебники по географии. Бабушка сказала, что у Лаомоо сто семь островов, но данные говорят другое: их только сто шесть. Я перепроверила во всех источниках. Их могло быть сто семь только при одном условии: если бы Заокеанье лаомоосцы считали своим, еще одним своим островом.

Казалось бы, кому какое дело, что думают лаомоосцы. Но после того, что я видела в экспедиции, эта мысль уже не кажется такой безобидной.

Однако эту тайну я не смогу доверить даже бумаге».

Глава 1. Доверие

Рагиль

— С вас двести пятьдесят мер, — сказала девушка, поставив передо мной белую кружечку и блюдце с печеньем в качестве комплимента.

Я ошарашенно посмотрел на официантку, решив, что она, должно быть, шутит. Двести пятьдесят мер за кофе? Это в пять раз больше, чем пару месяцев назад!

— И давно у вас такие цены? — я достал купюру и вручил официантке, не скрывая недовольства в голосе.

Девушка пожала плечами и положила деньги в передник.

— Сейчас кофе везде так стоит. Люди стали чаще брать чай.

Чай… чай я и дома попью. А вот хорошо приготовить кофе могут только в кафе.

Сделав глоток обжигающе горячего напитка, я бросил взгляд в окно и потер тяжелые веки. Небо заволокло свинцовыми тучами, город вот-вот снова зальет. В этом климате выжить без кофе или, на худой конец, без крепкого чая практически невозможно. Уверен, что люди ходят на работу и как-то выдерживают нашу погоду только благодаря этим эликсирам бодрости.

Нет, с ценами на кофе надо что-то делать.

Я поставил кружку и принюхался. Витающий в зале аромат жареных кофейных зерен смешивался с тусклым древесным запахом. Откуда он исходит? Ах да, это же запах засохшей веточки каштана, которую я оставил на стуле. Там же, где и дневник Кавы, в котором лежал этот сухоцвет.

Я вложил веточку обратно в листы, закрыл блокнот и замотал кожаным шнуром. Отпил еще кофе, горького, как мои мысли. Сегодня я прочел последнюю запись в дневнике Кавы, и меня можно торжественно поздравить с освобождением из плена иллюзий, в котором я пребывал не один год. Это ли не очевидная польза от наглого заглядывания в чужую душу? Впрочем, почему наглого, если Кава сама рассказала мне о дневниках? Интересно, она подозревала, что своими записями снова сделает мне больно? Правда, эта боль была не такой острой, как после нашего расставания. Тогда Кава по живому резала, сейчас же скорее омертвевшие участки кожи сдирала. Ощутимо, но терпеть можно.

Если бы меня попросили составить рейтинг вещей, которые по-настоящему волновали Каву, то я бы оказался на предпоследнем месте, аккурат перед модой или политикой, а первые три позиции заняли бы наука, этика и реджкандротеки. Гравитационное поле этих тем было такое сильное, что, читая посвященные им записи, я сам заражался ее эмоциями: то радостью и волнением от очередного открытия, то отчаянием и бессилием при столкновении надежд с бетоном реальности. А что до меня… Моя же скромная персона удостаивалась только кратких, протокольно отстраненных упоминаний: Рагиль на работе, Рагиль ездил со мной к родителям, рассказала Рагилю про намечающуюся экспедицию. В то время как я думал о ней постоянно, она не думала обо мне вообще.

Не думала и не хотела ничем делиться. Кава ведь даже не сказала мне о том, что узнала про мою связь с проектом «Новое поколение»! Хотя, если говорить по правде, может, это и к лучшему: меня бы такая новость выбила из колеи.

Получается, мы толком ничего не знали друг о друге. Было ли будущее у двух незнакомцев с общими бытом и кругом общения? Кажется, что нет. Когда я это осознал, меня накрыло ощущение абсурдности. Как будто все эти годы я играл не ту роль, которая мне предназначалась, и узнал об этом, только когда спектакль провалился.

Но был от чтения дневников и явный положительный эффект. Мое расследование мотивов Кавы сдвинулось, и теперь я отчасти понимаю, почему она подожгла Корпус. Так поступают с прогнившим лесом. Его выжигают, чтобы напитанная углем почва обновилась и на ней выросли новые здоровые деревья.

Я убрал дневники в портфель, запретив себе думать о них. Довольно. Я гонял эти мысли по кругу уже несколько дней, нужно сдерживать свои мазохистские порывы, иначе сойдешь с ума. А еще стоило бы помнить, что я больше не увижу Каву, а значит, копить претензии и обиды бессмысленно: она о них никогда не узнает. Этот увесистый мешочек жизненных разочарований и личного несчастья пора сдернуть со своей шеи и выбросить куда подальше.

Стремясь как-то отвлечься, я огляделся. Кофейня, несколько пустая в это пасмурное утро, постепенно заполнялась людьми. Я поморщился от новоприбывших запахов и, чтобы перебить их, поднес к носу чашку и глубоко вдохнул аромат кофе. Официантка настроила стоящий в углу телевизор и отправилась выполнять заказ.

Начались новости. Диктор вещал что-то про отравление чаем, а на выпуклом экране появилась женщина. Камера снимала ее со спины, и можно было разглядеть только светло-розовое платье, шляпку и темные волосы. Женщина присела на больничную койку, наклонилась вперед и прижала к себе какого-то мальца, чья голова тут же появилась над ее плечом. Мальчик был так слаб, что напоминал тряпичную куклу. Она поцеловала его в макушку и отпустила, а камера сдвинулась и показала ее сбоку.

На экране была Меллар. И я не мог оторвать от нее взгляд.

Удивительно, как эта женщина умела преображаться. В первый раз я увидел ее уверенной в себе главой государства в помпезном кабинете. Увидел — и сразу же невзлюбил. Она пыталась разговорить меня, используя свои женские чары, а я такое терпеть не могу. Потом мы отправились в Корпус, и там место политика заняла испуганная и беззащитная женщина. Но все такая же настырная. Я вспомнил, как она потащила нас в подземные лаборатории и ковыляла там с травмированной лодыжкой. Почему-то потянуло улыбнуться, хотя веселого в этих воспоминаниях мало.

А сейчас, среди белизны больничной палаты, рядом с этим светловолосым ребенком и его родителями, стоящими по обеим сторонам кровати, она напомнила мне героиню детских сказок. Фею, которая легким касанием пробуждает мальчика к жизни, избавляя от проклятия, наложенного колдуньей. Фею, которая очаровывает одной своей улыбкой.

Я оторвался от телевизора и скользнул взглядом по лицам в зале. Потер лоб. Что за глупости лезут мне в голову?

Отвернувшись к окну, я стал рассматривать стоящий через дорогу дом в классическом алинском стиле, белый, невысокий, с серыми оконными рамами и выступающими козырьками, на которых сидели нахохлившиеся голуби. Я смотрел на дом слепым, невидящим взглядом, а мысли мои продолжали блуждать вокруг Меллар, чей яркий образ почти вытеснил из головы потускневший лик Кавы. В памяти всплыла наша последняя встреча: тесный салон дорогого автомобиля и заполнивший его запах, который явно отдавал влечением. В животе тут же стало щекотно, а по телу прокатился жар. Я собрал свои вещи и выскочил наружу, натягивая по пути куртку.

На улице было душно. С дороги раздавался шум проносящихся машин, пахло выхлопными газами и приближающимся дождем. Я перекинул портфель через плечо, залез на свой велосипед, крутанул педали и поторопился домой. В ушах загудел ветер, создавая заслон от звуков города и запирая меня в собственных мыслях, но сосредоточиться на чем-то еще не получалось. В сознании по-прежнему властвовала Меллар.

Надо быть честным с самим собой и не отрицать очевидное: она меня привлекала. Меллар красива и умеет пользоваться своей красотой. И она умна, конечно же. Глупые люди не достигают таких высот. А еще она по другую сторону баррикад в моей картине мира. И дело даже не в деньгах и власти, которые у нее есть, но которых у меня, по крайней мере в том же количестве, нет. Дело в том, что она из среды людей, которых я презираю больше, чем преступников. Преступники в большинстве своем не скрывают, что им нужна исключительно нажива. А вот политики из Совета будут красиво говорить о патриотизме и высоких достижениях Брэйе, хотя их цели ровно те же — получить еще больше денег и влияния. А может быть, войти в историю. И к этим же кругам принадлежит Меллар.

Если смотреть на вещи реалистично, проблема ведь не только в ней, но и во мне. Что я могу ей предложить? У меня за спиной лишь распавшийся брак, два года самобичевания по этому поводу, багаж нереализованных из-за нюха амбиций, фобия стать подопытной крысой, связанная с ней мания преследования… а еще работа без особых перспектив, кредит на квартиру и так и не завершенные отношения с соседкой!

Когда я заводил велосипед в дом, казалось, от меня должен идти пар: настолько злым я себя чувствовал. Злым на самого себя за очередной приступ самобичевания, глупые надежды и неумение выбирать женщин. Я захлопнул дверь квартиры, разделся, оставшись только в майке и штанах, и подошел к окну, услышав стук капель по козырьку. Вовремя успел спрятаться.

Накрывший город дождь постепенно усиливался, и по лобовому стеклу стоящего возле дома темно-синего автомобиля задвигались дворники. Я присмотрелся к машине, понимая, что где-то ее уже видел. Перевел взгляд на металлическую эмблему на капоте, пытаясь разобрать, какой она формы. Крылатый змей? Неужели здесь снова машина члена Совета?

В дверь постучали, и я вздрогнул от неожиданности. Принюхался. Покрутил головой, разминая шею и пытаясь попутно понять: может ли мне чудиться запах Меллар на лестничной площадке только потому, что я думал о ней весь последний час? Стук повторился, став настойчивее, и я поспешил открыть дверь.

Это действительно была Меллар, и первые секунды я просто стоял и смотрел на нее, как на невиданное явление.

— Здравствуйте, Рагиль. — Меллар постучала по полу зонтиком-тростью, стряхивая с него капли, и бросила на меня смущенно-удивленный взгляд.

И тут я вспомнил, в каком виде встречаю гостью. В майке, как какой-то… рабочий! Сначала стало неловко, а потом внутри царапнуло раздражение. Почему я должен смущаться, я ведь в собственном доме! Это она заявилась без приглашения.

— Здравствуйте, госпожа председатель.

— Просто Меллар, я больше не председатель, — сухо поправила она и стрельнула глазами в сторону квартиры. — Мы можем поговорить?

Поколебавшись пару секунд, я открыл дверь шире.

— Проходите.

Меллар перешагнула через порог, и аромат ее волос и тела, усиленный влажным воздухом, шлейфом расстелился следом. Запах ощущался как бархатный и глубокий, но вместе с тем легкий и свежий, вызывая ассоциации с раскрывшимися после дождя бутонами роз.

Чертов запах.

Я пристроил зонт в углу, помог Меллар снять плащ и проводил в гостиную. Быстро прошелся критическим взглядом по поверхностям. Вроде похоже на порядок.

— Можно на диван, — сказал я, приглашая ее присесть.

Меллар устроилась на самом краю и расправила фалды юбки. Я невольно поежился. Госпожа-бывшая-председательница была, как всегда, при параде, а я, в домашней одежде, чувствовал себя перед ней все равно что голым. Интересно, о чем она хотела поговорить? Надеюсь, не учинить очередной допрос. Она вполне могла стребовать отчет о моем посещении квартиры Кавы. Если так, придется снова врать, потому что про дневники я ей рассказывать не собираюсь.

— Обстоятельства моего появления в вашей квартире опять какие-то нерадостные, — пробормотала Меллар, осматриваясь. — Вы будете стоять?

«Да, я буду стоять», — захотелось ответить мне. Но это было бы совсем по-детски. Вместо этого я сел рядом на диван, чем вызвал у Меллар удовлетворенную полуулыбку. Можно было подумать, что сейчас она заведет светский разговор, если бы не ее пальцы. Они были так крепко сплетены в замок, что аж костяшки побелели.

— Я почему-то так и думала, что у вас нет телевизора, — проговорила она.

Я еле удержался, чтобы не закатить глаза. Сначала Летти, теперь Меллар. Все мне сватают этот телевизор.

— А зачем он мне? Пыль на себя собирать?

— Новости узнавать. Вы, наверное, и не слышали про отравления.

— Новости я и по радио послушаю. — И мысленно добавил: это будут именно что новости, четкое изложение событий, а не показательные кадры с политиками. Пусть и такими… фотогеничными. — О каких отравлениях вы говорите?

— О массовых отравлениях чаем.

И тут я вспомнил.

— Подождите, утром в кафе я видел вас по телевизору. Вы навещали мальчика в больнице, и диктор сказал, что он отравился чаем.

— Его зовут Кинни, — сообщила Меллар. — К счастью, скорая приехала вовремя и его удалось спасти. Кинни был первым пострадавшим, но сейчас уже далеко не единственным. За последнюю неделю случаев отравления чаем стало в сотни раз больше. — Меллар понизила голос и посмотрела мне в глаза. — Что-то страшное происходит, Рагиль.

От прозвучавшего в ее шепоте отчаяния по спине прошел холодок. А новая информация сразу породила вопросы:

— И в чем причина отравлений? Это какая-то бракованная партия чая? Может, просто изъять ее из магазинов?

Меллар покачала головой.

— Нет, это не брак. Под видом обычного чая в страну попала отрава. И она действует как наркотик. Вызывает у людей зависимость после первой чашки, вынуждает организм требовать еще. А потом наступает смерть. И таких смертей уже… много.

Повисла тишина, нарушаемая мерным стуком капель по козырькам окон. Раздался гудок машины. Хлопнула соседская дверь. Навстречу вернувшейся домой женщине с радостным визгом побежал ребенок. Скажи Меллар то, что собиралась, позже, и я бы даже не заметил эти звуки. Но сейчас они гулом отозвались в пустой голове.

— Если все так серьезно, почему об этом не кричат на каждом углу? — спросил я.

— Совет медлит с официальным заявлением. Боится, что начнется паника и остановить распространение отравы станет труднее. — Голос Меллар звучал устало и монотонно, и я почувствовал себя тоскливо, как на похоронах. — Я позвонила родным и друзьям, предупредила их о чае. Вашего номера у меня не было, но я запомнила адрес. Тогда, после Корпуса, вы привели меня сюда.

Я удивленно уставился на нее.

— Вы пришли, только чтобы сообщить мне о чае?

Очень хотелось сдержать сарказм, но в прозвучавшем вопросе он вырвался наружу. Невозможно было поверить в бескорыстность ее поступка и в то, что она здесь ради меня. Как бы я этого ни желал.

— А что вас так удивляет? — Меллар нервно усмехнулась и повела плечами. — Я не хочу, чтобы вы пострадали. Вы просто не представляете, с какой бедой мы столкнулись. Это может затронуть каждого.

Если бы силу моего удивления отражал спидометр, стрелка бы давно ушла вправо.

— Да, но вы могли прислать кого-то с сообщением или, в конце концов, найти мой номер в справочнике. А вы пришли сами, хотя у вас очень напряженный график, я полагаю.

Меллар пружинисто встала с дивана и двинулась в сторону коридора. Ее статуэточно прямая спина кричала об обиде.

— Знаете что, — она резко развернулась, — могли бы хоть спасибо сказать, а не вздергивать брови! Кто я, по-вашему? И почему не могу найти время прийти в дом к… — Меллар запнулась.

— К кому? — я тоже встал.

— К кому-то, кто мне небезразличен! — выпалила она.

Я опешил. Несколько секунд мы смотрели друг на друга, и пока я соображал, что должен сказать, и совпадает ли это с тем, что я хочу сказать, Меллар крутанулась на каблуках.

— Где ваша кухня? — спросила она, двигаясь, в общем-то, в правильном направлении.

— А зачем вам? — я настиг ее уже у шкафчиков.

— Доставайте весь чай, что у вас есть, — скомандовала она. — Доставайте, доставайте.

Я послушался, но спросил:

— Что вы будете с ним делать?

— Выкину. Раз уж вы с таким подозрением относитесь к моим словам, я не могу быть уверена, что вы сами избавитесь от чая. Давайте его сюда.

Меллар забрала у меня из рук четыре жестяные банки и поставила перед собой. Деловито огляделась.

— Слушайте, я вам верю. Я выкину этот чай, не утруждайтесь, — сказал я.

— Дайте мне вон ту коробку, за радиатором, — указала она пальцем.

Я вздохнул и достал коробку. Сложил ее и поставил перед Меллар, обреченно наблюдая за ее действиями. Меллар открыла три банки одну за другой и высыпала чай в коробку. Четвертая банка ей не поддалась.

— Давайте, — я забрал у нее банку и не без усилия открутил крышку. Этот чай я ещё не пробовал.

Скрученные листики, терпко пахнущие землей, отправились на дно коробки, покрыв ее, точно ковер.

— Я заберу это с собой, — Меллар взвесила коробку в руках. — И больше не покупайте никакого чая.

— Вообще-вообще никакого? — насмешливо спросил я.

Меллар строго глянула на меня, отбив желание ерничать.

— Слушайте, если серьезно, неужели вы еще не знаете, какой именно чай — ваш наркотик? Не может же быть абсолютно весь чай отравой? — я взял банку и прочитал этикетку. — Вот этот, например, черный пийкрунский. А этот, — я перешел к следующей банке, — красный из Лаомоо. И вот этот тоже лаомооский. И этот...

Я замолчал, замерев с банкой в руке.

Лаомоо. И снова — Лаомоо…

В памяти вдруг всплыли записи Кавы:

«… Бабушка, к счастью, этого не замечала. Она держала меня за руку и рассказывала про свою семью, которую оставила много лет назад в Лаомоо».

Я поставил банку и озвучил свою догадку:

— За этим стоит Лаомоо, да? Это их чай — отрава?

Меллар кивнула. Лицо ее было мрачным.

Я опустился на стул. Осевшие в памяти разрозненные факты стали соединяться невидимыми линиями. Лаомоо распространило отравленный чай. Бабушка Кавы была из Лаомоо. Она оставила ей кольца, одно из которых Кава отдала мне. Кольцо старшего ребенка в знатной лаомооской семье, подтверждающее ее связь с этой страной. А еще Кава подожгла Корпус… И за этим, получается, тоже стоит Лаомоо?

Я решил прямо спросить об этом у Меллар: вдруг она знает.

— В Эльзасе мы обменялись разведданными с пострадавшими от террористов странами Альянса. — Меллар села напротив, поставила перед собой коробку и начала загибать клапаны. — И если говорить кратко, то практически в каждом теракте есть след Лаомоо. Кроме пожара в Корпусе специальных научных исследований. Возможно, эти события не связаны.

Меллар придвинула ко мне коробку, и я побарабанил по ней пальцами.

— Думаю, они все же связаны, — сказал я. — К пожару причастна Кава. — Я решил избегать формулировок, в которых на нее ложится вся ответственность за поджог. — А у Кавы лаомооские корни.

Меллар выразительно посмотрела на меня.

— Да? И давно вы об этом знаете?

Я потер шею.

— Недавно.

— Как же вы это выяснили? — она прищурилась.

Я крепко задумался, что ответить. Отвлекали запахи. Запрятанный в коробку чай из разных сортов то горчил, отдавая дымом и землей, то обволакивал ароматами южных трав и сухофруктов. Еще чай пах своим домом — картоном коробки и металлом жестяной банки. Из угла потянуло запахом его нового пристанища — мусорного ведра и одиноко лежащего в нем огрызка яблока. Пахло сыростью и дождем с улицы. Тушеной капустой из вытяжки наверху. Засохшими хлебными крошками на разделочной доске. Пахло Меллар.

Я не собирался сообщать ей про дневники. И если я хочу, чтобы она ушла и больше никогда не приходила, я ей ничего не расскажу. Казалось бы, все просто. Но я смотрю в ее глубокие карие глаза и все отчетливее понимаю: хочу ведь я совсем другого. Хочу, чтобы она осталась. Чтобы мой дом пропитался ее запахом. Чтобы она говорила со мной так же откровенно, как сегодня. И чтобы смотрела так же зачарованно, как тогда, в машине, думая при этом, что я не замечаю ее разглядываний.

— Вы как будто головоломку в уме решаете, — усмехнулась Меллар и добавила с обидой в голосе: — Не хотите говорить правду?

Чему и научило меня расставание с Кавой, так это тому, что тайны и ложь подточат самые прочные отношения, даже если на это уйдут годы. И что доверие не взрастет, если первым его не посеять.

— Помните, я попросил у вас разрешения на посещение квартиры Кавы? — начал я издалека. Меллар кивнула. — Я отправился туда не поностальгировать. Я искал ее дневники. Мне удалось найти их и вынести парочку с собой. Из них я и узнал, что бабушка Кавы была из Лаомоо.

— Дневники? — удивилась Меллар. — Их кто-то еще ведет? Я думала, это осталось в прошлом.

Я пожал плечами.

— Кава ведь ученый. Она привыкла записывать свои наблюдения.

— Я могу взглянуть на эти дневники? — поинтересовалась Меллар. — Вдруг там еще что-то важное. По-хорошему, их стоит отнести в полицию.

— По-хорошему, это личная вещь, — заспорил я. — И я никуда их не понесу. Поверьте, там не написано, где Кава может прятаться. Но там ее мысли и чувства, которые она не хотела бы раскрывать посторонним.

Меллар несколько мгновений молчала, а потом посмотрела в сторону и пробормотала:

— Да что ж такое, вы снова ее защищаете… А я просто идиотка, идиотка…

Она встала и ринулась в коридор.

— Подождите, — я схватил ее за руку. — На что вы обижаетесь? На то, что я отстаиваю неприкосновенность частных записей?

– Она преступница! – воскликнула Меллар. – Она устроила поджог! Погибли люди! Какая ещё неприкосновенность?!

Я передернул плечами.

– Вам, политикам, это слово не знакомо. Вы легко вмешиваетесь в чужую жизнь.

– Да сколько можно носиться со старыми обидами, Рагиль! Я ведь личность, а не ходячий социальный статус! Я возмущена вашей позицией не как политик, а как, быть может, неравнодушный гражданин. Или как просто женщина, которая… да неважно! — Меллар схватила свой зонт и потянулась к дверце шкафа в прихожей, где висел ее плащ.

— Подождите! — я прижал дверцу рукой. — Покажу я вам эти чертовы дневники, только…

— Что? — Меллар внимательно посмотрела мне в глаза, видно ожидая какого-то условия.

— Только не уходите, — тихо попросил я.

А дальше началось немое кино. Меллар молча вернула на место зонт, и мы снова пошли в гостиную. Она села на диван, я вытащил из портфеля дневники и отдал ей. Меллар полистала их, задержавшись взглядом на нескольких записях, закрыла и отложила в сторону. Наверное, наткнулась на какие-то научные размышления и ни строчки не поняла.

— Там правда нет ничего важного? — спросила она.

— Правда, — ответил я, на тот момент действительно в это веря.

Дневники лежали между нами, и это показалось мне символичным. Недолго думая, я убрал их с глаз и сел поближе к Меллар.

— Вы пришли, только чтобы предупредить меня о чае? — спросил я, разглядывая свои руки. Они показались мне жилистыми и какими-то несуразно крупными.

По ощущениям прошла целая вечность, прежде чем она спокойно произнесла:

— Не только.

Я посмотрел на Меллар и глубоко вдохнул, вслушиваясь в ее запах. И уже через мгновение по моей спине пробежал рой волнующих мурашек.

Глава 2. Под черным кителем

– Решили вернуться в профессию?

Рина вздрогнула и подняла глаза, замерев с открытым юридическим справочником в руках. Крегар-абвенц собственной персоной нависал над ее столом, заставляя трепетать только от одного своего недюжинного роста. Его тон был, как обычно, сух, а лицо – непроницаемо, но, когда она заглянула в его темно-карие глаза, ей показалось, что где-то в их глубине мелькнул насмешливый огонек.

Рина закрыла справочник и положила его на стол, стараясь сохранять самообладание. Она ощущала себя студенткой, которую преподаватель застал за посторонними делами на лекции.

– Всего лишь восстанавливаю в памяти некоторые законы, – как можно более невозмутимо ответила она. – Хочу суметь отстоять свои права, если со мной случится какая-нибудь неприятная история.

– И в какую же неприятную историю может попасть такая благонадежная на вид девушка? – поинтересовался Крегар.

Рина попыталась пожать плечами, но движение вышло неловким и резким, как будто ее мышцы свело судорогой.

– Например, меня с-силой заберут в полицейское управление и не предоставят защитника на допросе, – Рина несмело посмотрела Крегару в глаза. – Вот где былые знания пригодятся.

– Похвальная предусмотрительность, – сдержанно прокомментировал он. – И все-таки подумайте о профессии, из вас вышел бы неплохой юрист.

– Почему вы так считаете?

Крегар машинально коснулся пуговиц у горла.

– Я привык отслеживать потенциал. И видеть, когда человек больше, чем его место.

Повисла пауза, неудобной тишиной подчеркивающая дистанцию между двумя людьми. Рина нахмурилась, размышляя. Крегар-абвенц больше не вызывал у нее иррационального страха. После того вечера, когда он лично вызволил ее из допросной, мужчина перестал ассоциироваться с угрозой. В те недолгие минуты чуть более близкого знакомства она разглядела под черным кителем кого-то еще. Вот только этот образ нового Крегара так и не оформился в ее голове. И его странное внимание к ней еще больше размывало представление о том, что это за человек и как Рине к нему относиться.

Погруженная в свои мысли, она не заметила, как Крегар, словно наткнувшись на невидимую стену, отделяющую зону допустимого поведения от сферы вольностей, резко оторвал взгляд от Рины и посмотрел в сторону. Заметив на столе чашку с горячим зеленовато-желтым напитком, он весь подобрался и спросил тем строгим голосом, которым разговаривал с подчиненными:

– Что это у вас на столе? Что вы заварили?

Рина встрепенулась и проследила за его взглядом:

– О, это всего лишь горный чай! – поспешила заверить она. – Мы с братом сами собирали его в прошлом году. Вот, понюхайте, он пахнет алинскими травами.

Крегар взял протянутую ему кружку, дотронувшись пальцами до ее теплой руки, и тут же отдал обратно.

– Хорошо, оставьте. Я вам верю, – произнес он уже мягче. И, задумавшись, спросил: – Сколько лет вашему брату?

– Шестнадцать, а что?

– Где он учится?

– В школе символьных наук имени Режирана. А почему вы спрашиваете?

– Режирана? Это та, что возле квартала медиков?

Рина напряглась, снова почувствовав себя, как на допросе.

– Да, рядом со спортивным парком, – подтвердила она.

– Скажите брату, чтобы ближайший месяц там не появлялся. А еще лучше, переведите его на домашнее обучение хотя бы временно. Квартал медиков сейчас небезопасен: там появился черный рынок наркотического чая. Мои люди работают в этой зоне, планируется спецоперация… Впрочем, это вам знать уже необязательно.

Рина не обиделась. Наоборот, ее по-прежнему удивляло и слегка настораживало то, что начальник Главного полицейского управления после встречи с Меллар вообще решил подойти к ней и о чем-то заговорить.

«Может, он воспринимает это как часть своей работы, – предположила она. – Предупреждать людей об опасности».

Его манера общения – без лишних эмоций, по-бюрократически четкая и сухая, словно речь для него не мягкая глина, принимающая любую форму, а кусок мрамора, от которого нужно усилием отсекать лишнее, – была непривычна. В Совете люди разговаривали по-другому, и, когда Рина начала здесь работать, ей понадобилось некоторое время, чтобы научиться извлекать истинный смысл сказанного из-под вороха этикетных формул.

– А почему вообще возник этот черный рынок? – решила поинтересоваться она. – Новый чай ведь убивает людей, кто будет специально его покупать?

– Пока большинство летальных исходов – среди детей. Взрослому человеку нужно выпить за раз несколько чашек, чтобы его сердце перестало биться, – пояснил Крегар. – Если же принять небольшую дозу, то становишься просто зависимым. С подобным мы еще не сталкивались: подсаженные на чай люди не могут говорить, выполнять элементарные действия, они не способны даже питаться, пока снова не выпьют чай. Их организм все отторгает, кроме этой отравы.

Рина нервно сглотнула.

– И как вы понимаете, – продолжил Крегар, разглядывая кружку, – когда кто-то травится чаем, члены его семьи готовы пойти на что угодно, лишь бы близкий человек выжил. Хотя существование, на которое их обрекает дальнейшее употребление чая, я бы не назвал жизнью. Так или иначе, именно по этой причине в Айхенлине начал разворачиваться подпольный рынок наркотика. И я намерен в ближайшее время с этим разобраться. Действовать придется жестко, и мне бы не хотелось, чтобы вас… или вашу семью это как-то затронуло.

Рина заправила прядь волос за ухо, и ее взгляд заметался по столу, остановившись на телефоне.

– Вы не против, если я позвоню домой? – спросила она, взяв трубку и начав набирать цифры.

Крегар понимающе отошел в сторону.

После разговора с телефонисткой пошли гудки, но трубку так никто и не поднял. Рина вернула ее на место и попробовала дозвониться еще раз. На том конце провода по-прежнему не отвечали, и девушку охватило беспокойство.

В приемную из своего кабинета вышла Меллар.

– Спасибо, что дождались, господин Крегар, – обратилась она к начальнику полиции, а потом посмотрела на побледневшую секретаршу, по привычке вставшую с места на звук открывшейся двери. – Рина, что с тобой? Тебе плохо?

– За брата волнуюсь, – сдавленно произнесла она.

– Это моя вина, – вмешался в разговор Крегар. – Я рассказал госпоже Рине о том, что в некоторых районах города, где привык бывать ее брат, разгул преступности. Может быть, отпустите девушку домой, чтобы она предупредила семью и была спокойна?

Меллар натянуто улыбнулась.

– Рина – бесценный работник, я без нее как без рук, – попыталась воспротивиться она, но, посмотрев еще раз на перепуганную секретаршу и встретившись с настойчивым взглядом Крегара, сдалась: – Хорошо, Рина, ты свободна до завтра. А что касается нашего вопроса… – Меллар приблизилась к Крегару и заговорила шепотом, – я пообщалась с коллегами по телефону. Большинство должно вас поддержать, но сопротивление все равно будет. Вы уверены, что ввести чрезвычайное положение так необходимо?

– Обстановка ухудшается. Если не усилим контроль сейчас, то потом все силы уйдут на борьбу с последствиями этой задержки.

Меллар закивала, соглашаясь.

– Юротдел подготовит приказ о назначении вас Верховным военным комиссаром, как того и требует закон о чрезвычайном положении. И тогда все будет зависеть уже от вас.

Рина прислушивалась к разговору, перебирая бумаги на столе.

– Я настаиваю на этом не из-за новой должности, – вполголоса сказал Крегар. – Сейчас мне нужны все ресурсы, в том числе административные, чтобы остановить распространение отравы. Если для того чтобы взять под контроль малонаселенные пункты, достаточно сил местных полицейских управлений, то для сохранения порядка в крупных городах понадобятся военные. Мы не можем ждать согласования таких решений на уровне Совета. Вы сами видели цифры. Число пострадавших продолжает расти даже после того, как чай изъяли с прилавков.

– Я думаю об этом каждую минуту, – тихо призналась Меллар, приложив пальцы к губам. – Сколько людей уже пострадало и сколько еще пострадает… Будем надеяться, у вас все получится.

Пока они заканчивали разговор, Рина собрала свои вещи и приготовилась идти. Крегар распрощался с Меллар и придержал дверь, пропуская Рину вперед. Он покинул приемную сразу за ней, и по коридору они зашагали вместе.

До выхода из здания можно было добраться за пять минут, и обычно Рина даже не замечала, как преодолевала знакомый маршрут. Сейчас же, идя на небольшом расстоянии от начальника полиции, она задерживалась взглядом то на оконных шторах, то на мраморных ступеньках лестницы, то на идущих навстречу служащих. Рина считала шаги до выхода из здания и молилась, чтобы Крегар отправился по своим делам и не пытался с ней заговорить. Но, как только они спустились на первый этаж, он прервал неловкое молчание.

– Кажется, – непринужденно начал Крегар, – вы добираетесь до дома на служебном автобусе.

«И откуда он столько знает обо мне? – поежившись, подумала Рина. – Неужели и эта информация есть в моем досье?»

– И этот автобус наверняка ходит по расписанию, – продолжил мужчина. – Вы ушли с работы раньше, значит, его еще не будет. Но мой шофер может вас подвести.

Рина остановилась и повернулась к Крегару. Она сама не знала, что хочет сказать: благодарно согласиться или гордо отказаться. Но беспокойство за брата росло, и ужасные картинки, которые рисовало ей подстегнутое воображение, заставили принять приглашение.

Оказавшись у своего автомобиля, Крегар дал знак ожидавшему его помощнику, чтобы тот открыл пассажирскую дверь для девушки, а сам подошел к машине с другой стороны. Этот момент напомнил Рине тот вечер, когда она не послушала свою интуицию и села в машину Нильена, который оказался совсем не тем, за кого себя выдавал. Сердце сжал страх снова очутиться в подземелье Черного замка, и Рина застыла на месте.

Крегар не заметил ее замешательства и сел на заднее сиденье, давая водителю указание скорректировать маршрут. Помощник Крегара озадаченно смотрел на девушку, ожидая, пока она отомрет. Почувствовав себя неловко оттого, что заставляет всех ждать, Рина прижала к себе сумку и скользнула в салон. Дверь захлопнулась, и машина плавно тронулась. Рина смущенно осмотрелась.

Автомобиль выглядел дорого, хоть и строго. Двери были отделаны красным полированным деревом, мягкие сиденья покрыты гладкой черной кожей, под локтями лежали подушки, а затемненные стекла отгораживали от остального мира. Рина впервые ехала в такой машине, да еще и в окружении трех мужчин в полицейской форме. Они обсуждали свои дела, не замечая ее, но она все равно чувствовала себя не в своей тарелке.

Рина мельком глянула на Крегара, который передавал указания помощнику своим низким рокочущим голосом. Она не понимала, почему начальник полиции снова проявляет о ней такую подозрительную заботу, а распознать мотивы столь закрытого человека ей было непросто. Мысль о том, что у Крегара к ней исключительно мужской интерес, Рина отгоняла от себя, как опасного зверя.

Чтобы отвлечься, она повернулась к окну и принялась разглядывать центральные улицы Айхенлина. Первое, что бросилось ей в глаза, – это заколоченные двери и висящие на окнах пустых помещений объявления о сдаче в аренду. Город словно постигла ужасная болезнь, которая язвами выжгла на улицах прежде оживленные ресторанчики и магазины. Владельцы закрыли их после того, как люди стали реже посещать любимые места из-за страха отравления. Кто знает, что может оказаться в чашке, поданной с незнакомой кухни, и не превратятся ли в смертельный яд и другие привычные продукты.

Когда автомобиль покинул центральную часть города и въехал в относительно благополучный жилой район, виды улиц изменились, словно кто-то вставил другую кинопленку. Здесь уже не было пафосных исторических зданий, которые банкиры и бизнесмены снимали для отделений и офисов, обеспечивая им дополнительную охрану. Небольшой район был застроен самыми обычными малоэтажными домами, на которых уже виднелись следы уличного бандитизма: разбитые окна, яркие надписи, призывающие свергнуть Совет и рикистариат, провокационные инсталляции с подвешенными на крюках пачками чая. Из одной такой пачки ветер выметал сухие скрученные листики и кружил их по улице, заставляя людей в ужасе отшатываться.

Рина вспомнила, как каждое утро, проезжая на автобусе по этим местам, обнаруживала все новые раны, оставленные не столько распространением отравы, сколько захватившими людей страхом и жестокостью.

«Наверное, те, кто это все устроил, хотели, чтобы мы постоянно боялись, – взгрустнула Рина. – Но надо с этим бороться. Не только с наркотиком, но и со страхом».

– К вечеру подготовь список кандидатур окружных комиссаров, – голос Крегара ворвался в ее нерадостные мысли, возвращая к реальности.

Рина вспомнила о подслушанном четверть часа назад разговоре. Меллар и Крегар обсуждали введение чрезвычайного положения, при котором выбранный Советом человек назначается Верховным военным комиссаром и получает практически неограниченную власть в стране.

«И этим человеком станет он», – отрешенно подумала она, глядя на Крегара.

– Вы хотели что-то спросить? – Крегар не назвал ее по имени, но его властный голос, которым он разговаривал с помощником, стал чуть мягче и тише, и всем присутствующим в машине было понятно, что обратился он именно к Рине. – Вы уже несколько минут буравите меня взглядом.

Рина покраснела и собралась было проблеять что-то невразумительное, мол, задумалась, и все, но в последний момент решила: а почему бы не удовлетворить свое любопытство и не спросить самого Крегара о том, что будет происходить в Брэйе?

«Не съест же он меня», – подбодрила себя Рина и, набрав в грудь воздуха, сказала:

– Я случайно подслушала ваш разговор с госпожой Меллар. Вы хотите ввести чрезвычайное положение.

– Не то чтобы это мое желание, – пожал плечами Крегар. – Обстоятельства этого требуют.

– Получается, – продолжила Рина, начав вытаскивать информацию из закромов памяти, – в стране установят комендантский час и цензуру, поставят на паузу деятельность различных объединений, отменят развлекательные мероприятия. Полицейские будут проверять документы и жилища без особых распоряжений, рикистариат займется контролем оборота лекарственных средств и других жизненно необходимых товаров…

– А говорите, что не помните законы, – перебил ее Крегар с легкой иронией в голосе.

– Закон о чрезвычайном положении нетрудно запомнить, – парировала она. – Он включает довольно специфические мероприятия. Вы считаете… считаете, все эти ограничения как-то помогут? – спросила Рина, разглядывая серебряный лампас на его брючине. – Не думайте, что я сомневаюсь в вашем решении, просто…

– Просто что? – Крегар посмотрел Рине в глаза, приводя ее в растерянность.

– Просто жесткие меры всегда вызывают вопросы, господин Крегар, – промямлила она.

«И зачем я добавила этого “господина Крегара” в конце? — отругала себя Рина. — Дура! Подумает сейчас, что я огрызаюсь. А я лишь хочу понять, что там, под черным кителем. Авторитарный начальник, каким он кажется, или…»

— Что ж, — Крегар прочистил горло, — я все утро объяснял целесообразность этого решения Совету, а теперь, похоже, придется и вам. — Рина снова покраснела. — Видите ли, дело не в жесткости, а в том, эффективен ли выбранный инструмент. Если он поможет в решении проблемы группы людей, за которую я отвечаю, значит, это верный выбор. Сейчас я в ответе за безопасность жителей Брэйе. И этой безопасности угрожают маргиналы, которые воспользовались ситуацией с наркотиком, чтобы посеять хаос.

Рина облизала губы и решительно взглянула на Крегара.

— При чрезвычайном положении вы получите больше контроля, — сказала она. — И власти.

Крегар усмехнулся.

— Думаете, дело во власти? Должность Верховного военного комиссара временна, это первое. А еще она подразумевает куда более суровые меры ответственности за допущенные ошибки, это второе. Чтобы избежать этой ответственности, нужно стать узурпатором и установить диктатуру. Пожалуй, это решило бы обозначенную проблему, но ненадолго.

— Почему же ненадолго?

— Потому что диктатура не терпит перемен, а без изменений общество и страна не развиваются. У каждого следующего поколения свои потребности, и власть должна под них подстраиваться. Вот моему поколению важно было найти свое призвание, и чтобы оно тебя прокормило. А еще быть смирным и… скажем так, непроблемным гражданином. Вы же с трудом соглашаетесь на то, что дают. Впрочем, не настолько уж я вас старше. — Рине показалось, что Крегар на секунду смутился, но потом быстро взял себя в руки. — И, возможно, между нами не такая большая разница. Но это я отвлекся. А сказать я хотел вот что: диктатура не способна учитывать желания новых поколений, только свои. И мне это не кажется здравым.

Рина ошеломленно заморгала. Она не ожидала, что Крегар станет говорить с ней так откровенно, а еще больше — что его слова отзовутся в сердце. Но по опыту работы в Совете Рина знала: мир слов и мир действий не всегда пересекаются. Нельзя доверять всему, что тебе говорят, пусть и с такой ненаигранной прямотой.

— Дело не в поколении, — сказала Рина, сплетя пальцы в замок и посмотрев вперед, на кожаный подголовник сиденья, — а во мне. В том, что в нарушение… — она сглотнула, — в нарушение в-всех моих гражданских прав меня с-силой привели на допрос, не предоставив адвоката и даже не объяснив, в чем дело. П-просто потому, что вы и в-ваш следователь могли это сделать. Потому что у в-вас была такая власть. Возможно, я преувеличиваю, — чтобы не заикаться, Рина понизила голос до еле слышного шепота, — но если вы обошлись так со мной, какие гарантии, что так не поступят со всей страной?

Повисла тяжелая тишина, в которой Рина отчетливо ощущала, как громыхало ее сердце. Она вдруг поняла, что водитель и помощник Крегара стали свидетелями этого неуместного разговора, и у нее запылали не только щеки, но и уши. Рине было очень страшно так говорить с начальником полиции, но в глубине души она гордилась собой.

Крегар шумно выдохнул и нахмурился.

— Это была ошибка, Рина, — сказал он тоном, каким выносят приговор. — Человеческий фактор. Я поставил своему следователю жесткие условия, а он очень хотел их выполнить. И боюсь вас разочаровывать, но ошибки будут случаться. Главное, чтобы они не тянули вас назад, вы меня понимаете?

— Нет, не понимаю, — призналась Рина.

Она правда не понимала: это ведь не она ошиблась, почему ошибка будет тянуть назад именно ее?

Крегар помассировал переносицу и посмотрел в окно. После чего сказал:

— Мы приехали.

Рина огляделась и обнаружила, что машина уже стоит возле ее дома, а водитель глушит двигатель.

— Благодарю, что подвезли, — вежливо сказала она и потянула на себя ручку двери.

— Я провожу, — безапелляционно бросил Крегар.

Он быстро обошел машину и помог девушке выбраться. К счастью для Рины, в это время дня им не встретились соседи и кабина лифта, приветливо открывшая скрипучие двери, была пустой. Оказавшись близко к Крегару, Рина еще раз оценила рост мужчины и обнаружила, что едва достает ему до ключицы.

Когда они подошли к дверям ее квартиры, Крегар неожиданно нарушил молчание:

— Возвращаясь к нашему разговору про ошибки, которые тянут назад. — Его низкий голос с менторскими нотками эхом отозвался на лестничной клетке. — Вы знаете, велик соблазн войти в роль жертвы, если тебя однажды обидели. А это ни к чему хорошему не приведет. Вы не жертва, Рина. Вы смелая, умная и красивая девушка. А я не палач и уж точно не алчный до власти узурпатор, в чем вы меня явно подозреваете.

— Я не…

— Просто не судите по одной ошибке, — поднял руку Крегар, останавливая ее попытку оправдаться. — Доброго дня.

— До свиданья, — выдавила из себя Рина, наблюдая, как за Крегаром закрываются двери лифта.

Она повернула ключ в замке, шагнула в квартиру и стянула с шеи шарф. Из кухни вышел ее брат — светловолосый и, как большинство подростков, немного долговязый юноша. Его тело сохраняло детскую худобу, но руки, ноги и черты лица начали крупнеть, а голос — басить.

— И кто это был? — дерзко спросил он, дожевывая бутерброд.

— О ком ты? — уточнила Рина, отвернувшись к шкафу и снимая плащ.

Парень прошел в гостиную, постучал костяшкой указательного пальца по окну и громко сказал:

— А вот о том полицейском, который тебя провожал. Где-то я его видел.

— Тише ты, — Рина подошла к брату. — По телевизору ты его видел, Тин. Это начальник Главного полицейского управления.

Юноша с интересом взглянул на сестру.

— Губа не дура.

— Глупости не говори! — Рина попыталась потрепать его по голове, но он, увернувшись, отряхнул руки и серьезно посмотрел на сестру.

— Рина, он к тебе пристает? Хочешь, я с ним поговорю? Я обещал отцу, что присмотрю за тобой.

— Не выдумывай, Тин, — сказала Рина, покручивая колечко на пальце. — Он… он, кажется, очень старомодный и совсем не похож на этих мужчин из Совета, которые ни в чем не знают границ. Такие, как Крегар-абвенц, не пользуются своим положением. Я думаю.

— Ну как знаешь, — буркнул брат.

— Но мне приятно, что ты так беспокоишься. Дай я тебя обниму, братишка, — Рина потянулась к Тину, дразня его, но он отшатнулся.

— Еще чего! Иди кого другого тискай, — пробубнил он и убежал в свою комнату.

Рина какое-то время постояла у окна, рассматривая узкий выезд со двора, через который несколько минут назад проехал черный автомобиль. Мысли, встревоженные непривычным развитием самого обычного, казалось бы, дня, суетливо проносились в сознании. Перед ее внутренним взором вспыхивали картинки: то переживающая из-за отравлений Меллар, то покалеченные улицы города, то лоск и теснота дорогого автомобиля, то мужское лицо. У этого фрагмента памяти Рина задержалась подольше, рассматривая его. Лицо это было скуластое, с бороздами морщин на высоком лбу, широкими темными бровями, точно росчерками чернил на светлой коже, и прямым, проникающим внутрь взглядом. Портила его только прилипшая к нему, как маска, хмурость.

Внезапно в голову Рины закралась мысль, что она что-то упустила. Что-то очень важное. Рина провела пальцами по цепочке с кулоном, задумавшись, и направилась к матери, которая в последние годы была постоянным источником ее тревоги и забот. Как Рина и думала, после сделанных в обед уколов женщина крепко спала.

Девушка постояла в дверях, разглядывая родное лицо, такое умиротворенное в эти редкие часы спокойного сна, и вышла в коридор. Стены в нем были увешаны семейными фотографиями, с которых на Рину смотрели она сама и ее брат в разные годы своего взросления, родители, бабушки и дедушки с обеих сторон, а еще — многочисленные друзья отца. После его кончины они время от времени помогали Рине держать семью на плаву, оплачивая дорогое лечение матери и подготовку Тина к поступлению в университет.

Подумав о брате, Рина остановилась и едва не хлопнула себя по лбу.

— Тин! — вскрикнула она и двинулась в сторону одной из комнат. — Совсем забыла! Я же пришла пораньше, чтобы кое о чем с тобой поговорить! Послушай, а почему дома никто не отвечал, когда я звонила?!

Глава 3. Цивилизация

Рагиль

— Необычный выбор для первого свидания, — заметила Меллар, когда мы подошли к Собору.

Его высокие стены безмолвно взирали на посетителей, таких маленьких и незначительных на фоне древнего сооружения.

— Сегодня здесь кое-что намечается, — сказал я и, вытащив из внутреннего кармана пиджака два буклета с вложенными в них билетами, передал один Меллар.

— Классическая музыка? Хоровое пение? — заинтересованно озвучила она содержание программки. — Ну что ж, ведите, Рагиль-асар.

Я придержал тяжелую входную дверь, пропуская ее вперед, и мысленно возблагодарил Миаса. Накануне я предложил ему встретиться, чтобы попытаться реанимировать нашу дружбу, и он охотно согласился. Мы отправились в ближайший к историческому факультету бар, и, хоть моя голова разрывалась от обилия запахов, нам удалось поговорить и навести мосты, разрушенные моей отчужденностью.

Когда речь зашла о девушках, я рассказал про Меллар и про то, что не понимаю, как к ней подступиться. Тогда Миас посоветовал начать с того, что я о ней знаю. Например, она окончила факультет искусств и наверняка любит посещать всякие культурные мероприятия. Так мой выбор пал на концерт в Соборе.

У стойки регистрации столпились люди с такими же, как у нас, билетами. Меллар склонила голову, пряча лицо под полями шляпки и стараясь остаться неузнанной. Хотя, на мой взгляд, не так уж трудно было опознать в этой элегантной женщине персону, которая в последнее время появлялась в прессе чаще, чем дети богачей и прочие герои светской хроники. Я еще раз окинул взглядом ее наряд — темное платье с вырезом от плеча до плеча, длинные перчатки, неизменные каблуки и шляпка, — и мной овладели смешанные чувства: с одной стороны, перехватывало дыхание от ее красоты, а с другой — мне все еще казалось, что это происходит не со мной. Почему все-таки она согласилась на это свидание?..

— Пойдемте, я вам кое-что покажу. — Меллар взяла меня под руку и легонько подтолкнула вправо, к закрытым дверям, возле которых стоял скучающий охранник. Привычным движением достав из сумочки синюю корочку с гербом Брэйе, она показала ее мужчине, и он молча пропустил нас дальше.

Дверь позади мягко захлопнулась, и мы оказались в вытянутом помещении с крестовыми сводами. Слева потолок подпирали украшенные лепниной колонны, а между ними, вплотную к стене, стояли книжные шкафы со стеклянными дверцами. В дверцах отражался свет, льющийся сквозь огромные витражи напротив, и из-за этого они казались цветными.

— Это боковые нефы Собора? — уточнил я и удивился, как гулко прозвучал мой голос. Принюхался. Кажется, здесь были только мы.

— Они самые, — ответила Меллар, озираясь по сторонам. — Здесь стоят редкие книги, которые мало кому интересны, поэтому сюда нечасто заглядывают. Но зато в этой части библиотеки можно полюбоваться некоторыми любопытными деталями Собора.

Мы прошлись вдоль витражей, рассматривая выложенные из стекла картины.

— Вам нравится это место? — тихо спросил я, приблизившись к Меллар и вдыхая аромат ее кожи, в котором играли нотки жасмина и душистого мыла. — Я имею в виду Собор.

Мне он всегда казался особенным, отличающимся от других значимых сооружений Айхенлина. Может, причина была в том, что он пришелец из далекой эпохи, о которой мы мало что знаем. А там, где не хватает знаний, мы нередко додумываем и фантазируем, придаем чему-то больший смысл, чем есть на самом деле. Так или иначе, мне хотелось убедиться, что у нас с Меллар есть хоть что-то общее, кроме той ночи в Корпусе. Например, места, которые вызывают трепет у нас обоих.

— Я влюблена в Собор, причем с самого детства, — сказала она, и я мысленно возликовал. — И даже писала по нему выпускную работу в университете.

Вот значит как.

— Тогда вы должны знать, что Собор построил Орден Вирвадара, — проговорил я. — Вам известно о нем что-нибудь?

Меллар пожала плечами.

— Не больше, чем остальным.

— В некоторых книгах пишут, — продолжил я, вспомнив монографию Тиваса-асэвура, — что появление науки в этой стране — заслуга Ордена. Вы верите в это?

— Если бы люди внимательнее изучали искусство, вопроса веры здесь бы не стояло, — деланно произнесла Меллар. — Посмотрите на этот витраж. — Она подняла голову вверх, и я проследил за ее взглядом. — Что вы видите?

Некоторое время я всматривался в изображения, пока не понял, что множество цветных стеклышек, соединяясь, образовывали целые сюжеты.

— Я вижу человека, сидящего за книгой. А вот здесь еще один, он держит в руках колбы с растворами. А тут, — я указал пальцем на самую верхушку арочного витража, — группа людей смотрит на звезды. Это члены Ордена?

Меллар кивнула, продолжая рассматривать витраж, и спустя несколько секунд молчаливого любования сказала:

— Самое интересное, что здесь запечатлели такие простые, даже обыденные сцены. То, чем разные члены Ордена занимались каждый день. И я думаю, что это неспроста. Мне кажется, творцы оставили послание. Этими витражами они хотели сказать: вот настоящие ценности Ордена Вирвадара — труд, любознательность и стремление к истине. Именно они сделали Орден великим.

Я помолчал, размышляя над этими словами. Мне на память пришло одно изречение, которым я поспешил поделиться:

— «К величию приводят три вещи: добро, простота и правда».

Меллар слегка вздрогнула, будто выходя из транса, и посмотрела на меня.

— Это слова отца Сиама — основателя Ордена. Откуда они вам известны?

Я вспомнил, как несколько дней назад стоял в основной части библиотеки и по крупицам собирал информацию об Ордене, надеясь узнать, может ли он быть как-то связан с Кавой. Видимо, тогда мне и попались афоризмы отца Сиама.

— Где-то вычитал, — непринужденно ответил я и решил вернуть разговор в безопасное русло искусства. — Кстати, вы знаете, что для создания таких витражей песок и золу бука, из которых обычно изготавливают стекло, смешивают с различными растениями и оксидами металлов? Полученную смесь выдувают и раскатывают, застывшее стекло дробят на кусочки, и из них уже собирают витражную мозаику.

— Это вы тоже где-то вычитали? — иронично спросила Меллар.

— А вы сомневаетесь?

— Просто пытаюсь понять, что вам интересно. Пока выходит, что вы любите читать.

— Люблю, — признался я.

— И о чем же?

— Да обо всем. — Мы медленно шли вдоль нефа, искоса разглядывая декор помещения. Наша беседа была такой легкой, что вопросы напоминали касание перышка. И мне не хотелось, чтобы она заканчивалась. — Честно говоря, я с детства много чем увлекался и перед поступлением долго не мог решить, куда податься. Биологический факультет, как мне тогда казалось, мог открыть путь к знаниям обо всем мире, и в итоге я остановился на нем, выбрав кафедру антропологии.

— А чем вы хотели заниматься после окончания учебы?

Неожиданно под перышком почувствовался прутик.

— Одно время я думал остаться преподавать. Но, как оказалось, я не очень хорошо справляюсь с большими группами людей, поэтому с этой идеей пришлось расстаться. Потом я пару лет работал репетитором, писал научные статьи. Затем…

Я остановился, запнувшись на полуслове. Разговор свернул на опасную дорожку личностного кризиса, который случился несколько лет назад, когда Кава устроилась в Корпус, а я неожиданно осознал, как туманны мои перспективы реализоваться в жизни с таким обостренным восприятием запахов.

Видимо, Меллар почувствовала мое напряжение, потому что она взяла меня за руку и переплела наши пальцы. Даже сквозь перчатку я ощутил тепло ее кожи, и в животе приятно защекотало.

— Затем был сложный период, когда я хотел все бросить и уйти скитаться в горы, — неохотно проговорил я.

— В горы?

В горах притупляется обоняние и запахи кажутся менее интенсивными. А еще там нет людей, но есть вынужденная необходимость преодолевать себя и свое бессилие, когда взбираешься на вершину. Но вместо всего этого я сказал:

— Горы для меня — своего рода терапия. Я там набираюсь сил. Но, конечно, я никуда в итоге не поехал. Благодаря своим статьям устроился в научный журнал и стал работать редактором. На этом, пожалуй, все.

Меллар неожиданно рассмеялась. И хоть ее смех был приятным на слух и совсем беззлобным, я почувствовал себя полным дураком. Наверное, не стоило все это рассказывать…

— Мужчины… — многозначительно протянула она и покачала головой. — Вы совершенно не умеете расставлять яркие акценты.

— О чем вы? — спросил я, внутренне готовясь услышать что-то не слишком приятное.

— Скажем так, о самопрезентации. Рагиль, вы хотите показать, что вы совершенно обычный человек и у вас очень скучная жизнь. Но при этом упускаете важные детали! — Меллар слегка хлопнула меня по плечу. — Например, что вы приехали в Айхенлин из маленького городка и без труда поступили в университет, куда мечтают попасть студенты со всего мира. Разве это не говорит о том, что вы уже тогда были одаренным молодым человеком? Не смотрите на меня так. Да, я вычитала это в вашем деле. Или тот факт, что вам доверили готовить целый выпуск об экспедиции в Заокеанье. Руководство могло дать это задание это кому угодно, но поручило вам! Не потому ли, что они по достоинству оценили ваши способности? И уж, конечно, совсем не стоит говорить о том, что вы приложили руку к спасению председателя Совета Брэйе, вызволив нас обоих из подземных лабораторий. Совершеннейший пустяк!

Меллар посмотрела на меня с легкой укоризной, и я отвернулся, не зная, что ответить. Я понял, что она пыталась донести, но не ощущал того же. Она смотрела на меня сквозь линзу, которую мне никто и никогда не показывал. О существовании которой я вообще, честно говоря, не задумывался.

— Вы себя явно недооцениваете, — диагностировала Меллар. Она остановилась, заставив вновь обратить на себя внимание, подошла ближе и задрала голову, чтобы шляпка не упиралась мне в нос.

Висящий под сводчатым потолком светильник выхватил из тени ее лицо, открывая моему взору черничные глаза и бархатистую персиковую кожу. Мысли испарились, как влага в жару, и голова стала пустой и легкой. Я поднял руку и медленно провел пальцами по ее щеке, наслаждаясь этим творением, не сравнимым по красоте ни с одним витражом. Здесь были и сакральная геометрия, и золотое сечение, и божий замысел. Запах ее кожи заполнил сознание, и сердце ускорило темп, словно подталкивая к действиям. Правая рука скользнула по ее шее, наткнулась на жемчужное ожерелье и направилась ниже. Я обнял Меллар за талию и сильнее притянул к себе.

— Твои зрачки такие огромные, — прошептала она и лукаво улыбнулась. — Я не антрополог, но прекрасно знаю, что это значит.

Я тоже улыбнулся, даже не понимая чему, просто позволяя зеркальным нейронам делать свое дело. Закрыл глаза и потянулся к ее лицу, прикасаясь кончиком носа к ее носу.

— Я схожу по тебе с ума, — тихо сказал я, словно передавал какую-то тайну.

Меллар хихикнула, обнажая красивые белые зубы со слегка развернутыми клыками, и одними губами проговорила:

— Я по тебе тоже.

Тишина, в которой мы застыли, была томная, мягкая, обволакивающая. Я наслаждался повисшим молчанием, прячущим множество других признаний, как вдруг в помещение ворвались странные протяжные звуки. Мы синхронно вскинулись, и через несколько секунд я понял, что это пение и оно явно доносилось из зала библиотеки.

— Вы слышите? Кажется, мы пропустили начало концерта.

— Не велика беда… — пробубнила Меллар, пока я спешно вел ее в сторону голосов.

В главном зале библиотеки не было сцены, а стулья и столы для чтения заранее вынесли. Хористы стояли кругом в свободном пространстве, за их спинами застыли зрители. Мы аккуратно прошли среди людей и встали поближе к хору. С каждым шагом я ощущал, как голоса завладевают мной, окутывая невидимой глазу энергией.

Когда мы замерли вместе с остальными гостями, хор запел сильнее, и чистый, сияющий звук воспарил вверх. Я закрыл глаза и представил, как он покружил над бывшей алтарной зоной, а потом всей силой голосов устремился дальше, за колонны, после чего вернулся — и пронзил нас насквозь, заставляя внутренние струны резонировать.

Мне почудилось, что пение оживило даже камень, освобождая его от пыли накопленного знания и позволяя вновь дышать. И когда оно смолкло, Собор, заставленный книгами, показался душным и тесным. Хор будто бы наполнил его воздухом, которого ему так не хватало. Вернул к жизни древний дух, обитающий здесь столетиями. И я вдруг подумал, что Собор больше и значительнее всех книг, которые здесь поселили. Как всемогущий разум человека больше и значительнее тех знаний, которые в него вкладывают.

После окончания концерта я почувствовал усталость в ногах от долгого стояния на месте, и мы с Меллар немного прогулялись по библиотеке. Некоторые зрители выглядели оглушенными: они молча бродили по залу и рассматривали его так, будто видят впервые.

— Мне кажется, превратить Собор в библиотеку было ошибкой, — сказал я, когда мы остановились у одной из колонн, привлекшей нас выщербленными надписями на древнем языке.

— Да, лучше бы здесь открыли музей, — промолвила Меллар, проведя пальцем в перчатке по бороздам кривых строчек.

— И музей не нужен, — возразил я, засунув руки в накладные карманы пиджака. Быстро понял, как глупо это смотрится, и вынул обратно, вспомнив о своей любимой замшевой куртке. В последнее время я стал все чаще изменять ей с костюмом. — Собор ведь изначально служил святилищем. Зачем пытаться сделать из него что-то другое? Пусть останется таким, каким и был задуман. Не надо искажать природу вещей.

— Как же тогда развиваться, если отрицать перемены? — спросила Меллар таким тоном, будто в моих словах напрочь отсутствовала логика. — Изменения могут быть ошибочны, но совсем без них нельзя.

— Не все перемены — к лучшему,— не согласился я.

— Не узнаем, пока не попробуем.

— Вы за прогресс, понимаю, — усмехнулся я. Какие же мы все-таки разные. — От какой партии вы вошли в Совет? Не от консерваторов уж точно.

— Не от консерваторов, — улыбнулась Меллар. — А вы что же, совсем против изменений?

— Я против насильственных изменений. Я за то, чтобы был выбор. Конечно, когда решали открыть в Соборе библиотеку, спрашивать было некого. Орден Вирвадара, который его построил, давно исчез. Но в остальных случаях… должно быть уважение к чужому выбору, каким бы он ни был, понимаете?

— А если этот выбор неправильный? — спросила Меллар. — Бывают же и такие ситуации.

— Что вы имеете в виду?

— Если человек, например, хочет навредить себе, что делать? Оставить все как есть? Принять этот выбор? Согласитесь, это было бы неэтично и нецивилизованно.

— Цивилизованно! — воскликнул я. — По-вашему, игнорирование желаний другого — это цивилизация?

— Цивилизация — это взаимопомощь. На этом основании построен Альянс Эреары, в который входят все цивилизованные государства мира.

Уход разговора в сторону политики распалил меня еще сильнее, и я не сдержал негодование:

— А не эти ли страны жестоко подчинили себе другие народы и насадили в их землях свою культуру, потому что считали, что так будет лучше? Разве это похоже на действия цивилизованных государств?

Меллар сложила руки на груди и посмотрела в сторону.

— Если ты показываешь людям, как строить хорошие дома и лечить болезни, чтобы их дети не умирали, а они идут на тебя с копьями, приходится действовать жестко. Это цена прогресса.

— Нет, это уже не прогресс, это обычная экспансия, прикрытая лозунгами о добрых делах. И это уж точно не цивилизация! Потому что настоящая цивилизация — это уважение к чужому выбору. Если бы Эреара это понимала, мир был бы другим.

Я замолчал, борясь с тяжелым дыханием, как после марафона, и прикрыл глаза рукой. Черт! Зачем я все это наговорил? Вечер же был таким хорошим! И, чтоб его, романтичным! А теперь я, похоже, все окончательно испортил. Сейчас Меллар подумает, что я затеял с ней спор, чтобы что-то доказать. А я не хотел ничего доказывать! Только поделиться мыслями, которые пришли ко мне после концерта. И после чтения дневников Кавы. Я заметил, что мало-помалу начал соглашаться с ее взглядами. Или это и мои взгляды? А дневники меня лишь в этом убедили? Хотя какая разница? Все равно наше мнение произрастает на почве, которая впитала в себя слова десятков людей.

— Простите за категоричность, — сказал я, успокоившись. Меллар посмотрела на меня и улыбнулась, вновь покачав головой каким-то своим мыслям. — Вы не обижаетесь?

— Нисколько, — сказала она. — Мне было интересно. И мне нравится, как вы начинаете гореть, когда говорите о чем-то важном для вас. Мне кажется, в такие моменты весь этот панцирь, в котором вы себя держите, сразу рушится.

Я приподнял шляпу и пригладил волосы. Панцирь, значит.

Когда мы вышли из Собора, начинало вечереть. Теплый летний воздух ощущался приятнее прохлады, царившей внутри каменных соборных стен. Мы постояли некоторое время в тишине, смакуя последние мгновения свидания.

— Вы приехали на машине? — спросил я.

— Да, на служебной. Сразу из Совета.

— Тогда, похоже, прощаемся здесь.

— Мы с водителем можем вас подвезти, — предложила Меллар.

— Я бы лучше прогулялся, — ответ вырвался из меня быстрее, чем я успел подумать. Предложение Меллар было вроде бы невинным, но чем-то меня задело. Может, мне не хотелось оказаться в ситуации, когда меня подвозит женщина?.. Чтобы как-то оправдаться за свой отказ, я добавил: — Вы ведь знаете, что климатическое лето в Айхенлине — всего-то две недели. Не хочется упустить ни одного теплого вечера.

Меллар ничего не сказала, и мы медленно двинулись в сторону ее машины, скованные неловкостью неправильного расставания. Вроде бы взрослые люди, а…

— Стойте! — я инстинктивно вскинул руку, не давая Меллар сделать следующий шаг, и принюхался. В воздухе ощущался густой запах бензина. Он был намного сильнее, чем просто от проезжающих мимо машин. У меня возникло нехорошее предчувствие.

— Что случилось? — обеспокоенно спросила Меллар. — Рагиль?

Я огляделся, рассматривая людей. Их было немного, в основном такие же парочки, как и мы. Кто-то садился в машину, кто-то переходил улицу к трамвайной остановке. На первый взгляд, все было тихо и мирно. Но резкий запах бензина говорил о том, что это затишье перед бурей. Что-то происходит. Обоняние никогда меня не подводило.

Я продолжал жадно принюхиваться и поглядывать вокруг. Сделал шаг назад, утягивая за собой Меллар. Потом еще один. В тусклых вечерних красках мелькнул огонек чьей-то зажигалки. Я только и успел разглядеть темную сгорбленную фигуру возле парковки, прежде чем крикнуть:

— Назад!

Одна из машин вспыхнула ярким пламенем, и вслед за его языками ввысь потянулись темно-серые клубы дыма. Мы замерли, шокированно наблюдая, как взявшийся будто из ниоткуда огонь пожирает автомобиль. Казалось, время остановилось.

— Рагиль, — позвала меня Меллар, — это же…

Она не успела закончить фразу: прогремел мощный взрыв, и пламя раздалось в стороны, обдавая жаром. Полетели ошметки машины, и я повалил нас с Меллар на землю, закрывая голову и лицо. Когда взрывная волна сошла, мы отползли и спрятались за скамейку, хотя в этом уже не было смысла. Парковку завалило дымом, и я закашлялся. Кто-то закричал.

Меллар сжала пальцы на моем предплечье и часто задышала. Я поднялся, закрывая нос рукавом, и потащил ее подальше от горящего автомобиля. Мы встали у Собора, прислонившись к крепким холодным стенам. Меллар трясло.

—Тшш, — успокаивал я ее, гладя по волосам. Шляпка куда-то улетела. — Мы в безопасности.

— Рагиль, — прошелестела Меллар мне на ухо, — это был мой автомобиль.

— Что? — я посмотрел ей в лицо.

— Там только что взорвался мой автомобиль. — Меллар сглотнула. — И в нем мог находиться водитель.

Глава 4. Черный рынок чая

Лето в Айхенлине всегда было особенным временем. Солнце сияло во всю мощь практически без перерыва, не подпуская к себе ни облачка. Под его жаркими и жалящими лучами плавились ледники высоко в горах, освобождая маленькие речушки, раскалялась темная отполированная брусчатка на улицах города, блестел золотой айхенлинский змей на развешанных повсюду флагах. Люди страдали от зноя и духоты, но все равно наслаждались жарой, оставляющей меланиновый отпечаток на их светлой коже. Они заполняли городские скверы, когда появлялся перерыв на работе, и потягивали эти редкие знойные деньки, как бутылку коллекционного вина, которую надо испить сейчас, иначе потом она неизбежно выдохнется.

Но так было раньше.

Нынешним летом на смену радости и беззаботной неге пришел страх. Вязкой слизью он проник в сердца людей, заставляя их запираться дома на все замки и неотрывно следить за новостями, чтобы не пропустить известий об отраве. Там, на своих кухнях, под стук закрытых на ночь деревянных ставней, которые шевелил приходящий с гор ветер, они тихо переговаривались, делясь тревогами и опасениями. Сегодня их волновали не покупка нового автомобиля и не образование детей, все вчерашние заботы отошли на второй план. Людей, как простых, так и из привилегированных кругов, заботило только одно: как защитить себя от угрозы, которая проникла в их дома.

Конечно, они задавались вопросом, откуда эта угроза взялась и кто допустил, что она возникла. И пока еще редко, но с каждым днем все чаще в их разговорах вспыхивали огоньки недовольства властями. И у этого недовольства были причины.

Растерянный Совет, неготовый к новой беде, был инертен. Политики выходили к камерам, только когда страну сотрясала очередная трагедия: отравились дети в одной из провинциальных школ, целая семья умерла на больничных койках, из-за парализованных чаем рабочих закрыли завод. Выступления членов Совета превратились в один несмолкаемый монолог скорби и бессилия. Они не понимали, что делать, и они боялись так же, как и все остальные.

Вот почему новость о поджоге машины члена Совета Меллар-амардин была встречена цинично даже правыми изданиями. Действия анархистов, которые на фоне уходящего в прошлое порядка становились все смелее и откровеннее, конечно же, осудили, но очень сдержанно. Об этом еще не писали открыто, но думали многие: Совет это заслужил. Чего бы ни хотели анархисты — просто напугать или совершить убийство, — политики это заслужили. Своим бездействием. Своими неуместными утешениями и бессмысленными денежными выплатами очередному убитому горем родственнику. Своими заявлениями, которые все чаще расходились с тем, что на самом деле происходило на глазах многих и многих людей. Эти мысли и настроения, которые отозвались в народе после распространения наркотика, подогревались так же быстро, как камни брусчатки в жаркий летний день. И были способны обжечь.

***

Бирсен перевернул страницу газеты и достал из кармана платок, чтобы промокнуть вспотевшие виски, порадовавшись попутно, что в такую жару он не в гриме.

На новое задание его отправили всего через три дня после поджога машины Меллар-амардин. Крегар-абвенц был уверен, что за этим происшествием и за подпольной продажей наркотического чая родственникам пострадавших стоят одни и те же люди, у которых есть четкий продуманный план.

— Поначалу все было относительно безобидно, — сказал он Бирсену несколько часов назад, — особенно на фоне ситуации с отравой. Расписанные стены с призывами свергнуть Совет и немногочисленные пикетчики не выглядели большой проблемой. К тому же это закономерное желание людей выплеснуть агрессию, а агрессию копить в себе опасно. Но потом их выходки становились все серьезнее, и вот теперь они поджигают автомобили. Надо понять, кто управляет ими. И остановить. Ставлю монету на своей груди, что дилеры черного рынка чая и поджигатели связаны. Мы должны уничтожить это осиное гнездо, иначе нам никогда не победить наркотик.

Так Бирсен оказался в квартале медиков, где располагался госпиталь, принимающий отравившихся людей и где, по мнению полиции, мог скрываться подпольный рынок чая. Однако никто точно не знал, где конкретно он находится и есть ли у него вообще какая-то локализация, или за этим названием стоит группа людей, чье логово не привязано ни к одной точке на карте. Бирсен допускал и такое.

Посидев с открытой газетой несколько минут, он педантично свернул ее и положил рядом на лавку. Затем встряхнул на груди влажную рубашку и осмотрелся.

Солнце клонилось к горам, приближая окончание светового дня, и сквер начал пустеть. Горожане, которые вышли прогуляться в тени деревьев, потихоньку исчезали, будто гонимые призраком неспокойной ночи.

Бирсен взглянул на женщину в платье без рукавов, которая спешно везла перед собой коляску с младенцем. Хромированные колеса перекатывались так быстро, что едва можно было уследить за перепрыгивающим со спицы на спицу лучом.

Женщина с коляской пронеслась мимо двух бабушек, замерших на лавке и, казалось, не желавших никуда уходить. Они сидели молча, сложив руки на коленях, и смотрели пустым взглядом в сторону. Бирсен уже встречал этот взгляд, и не единожды, с тех пор как появилась отрава. Это был взгляд человека, который кого-то потерял.

Со стороны центрального входа в сквер зашел пожилой мужчина. Он прихрамывал, оглашая сонную аллею шарканьем подошв по гравию. Бирсен сделал вид, что праздно разглядывает незнакомца, а сам внутренне подобрался.

Мужчина был одет в светлый льняной костюм, а на голове у него сидела плетеная шляпа, из-под которой торчали седые волосы. Когда он поравнялся с Бирсеном, тот, приглядевшись, заметил солидный слой грима, наложенного на лицо. Благодаря этому гриму молодой напарник Бирсена превратился практически в старика.

Бирсен удовлетворенно выдохнул. Грим был хорош.

«Старик» сначала проковылял мимо Бирсена, задумавшись, а потом вдруг остановился и пошел обратно. Подойдя к скамейке, где сидел следователь, он спросил:

— Вы не подскажите, который час?

Бирсен колебался меньше секунды.

— Восемнадцать ноль четыре, — ответил он, повернув к себе запястье с часами.

«Старик» заохал.

— Как же так! Я опоздал, опоздал…

— Куда вы опоздали? — участливо спросил Бирсен, садясь ровно.

— В госпиталь! Приемные часы закончились, а моя дочка, моя дочка там совсем одна, — жалобно произнес «старик». — Ее только вчера привезли. Она выпила всего кружку, случайно. Понимаете? Случайно! Нет у нас с женой никакого чая, мы его сразу сдали. А дочка пошла в гости. «Этот чай мы давно покупали», — сказали ей. — «Он безопасный». А она доверилась… И все, все отравились… Все…

Бирсен прочистил горло, чтобы его голос звучал четко.

— Мне очень жаль вашу дочку, — сказал он. — Но, строго говоря, вы не так сильно опоздали. Давайте я вам помогу: схожу в госпиталь и попрошу, чтобы вас пустили. Скажу, что вы пожилой человек, хромаете и не успели вовремя. А вы пока посидите здесь, — Бирсен похлопал по лавке рядом с собой.

— Это было бы очень кстати, — отозвался «старик». — Вы бы мне так помогли. Ведь за моей девочкой некому присмотреть… И всего одна кружка. Говорят, таких еще можно спасти. После одной кружки не все уходят…

— Вы только не волнуйтесь. Присаживайтесь, тяжело же стоять, — Бирсен подхватил напарника под локоть и усадил на скамейку. — Я мигом. Вот, возьмите пока газету, чтобы не скучать.

— Спасибо вам… — прохрипел «старик».

Следователь поправил кепку и быстрым шагом направился в сторону больницы. Но не напрямую, а через переулок. Этот путь был короче, однако Бирсену было важно не это. Он и не собирался стучаться в двери больницы, ему нужно было спрятаться в тени здания и дождаться, когда рыбка клюнет на наживку.

«А рыбка непременно клюнет, — подумал он. — Если где-то здесь в самом деле находится черный рынок, то дилеры должны вылавливать у больницы таких вот стариков, готовых отдать последние деньги, чтобы получить еще одну порцию чая и помочь близким. Вот только эти несчастные не знают, что эффект от одной дозы будет длиться недолго».

Бирсен затаился и стать ждать. Через полчаса тень от деревьев и домов, за которыми заходило солнце, почти полностью затопила опустевшую аллею. Его напарник сидел на том же месте, теребя в руках газету.

Миновал еще час, а к «старику» так никто и не подошел. Бирсен переступил с ноги на ногу и достал из кармана маленький бинокль.

«Почему так долго? Вот же он сидит, одинокий и беспомощный. Чего вы ждете?!» — мысленно обратился он к преступникам.

Время близилось к восьми. Напарник встал и прошелся до питьевого фонтанчика, набрал в ладонь воды и отхлебнул ее, проливая часть на себя. Бирсен уже собрался было убрать бинокль и поискать другую точку для обзора, как вдруг в сквере кто-то появился. Еще секунду назад напарник в одиночестве смачивал горло, а сейчас какой-то человек поддерживал его за локоть. Бирсен не видел, откуда взялся незнакомец. Возможно, он все это время прятался среди деревьев и только сейчас незаметно возник возле «старика».

Бирсен убрал бинокль и тенью метнулся в сторону сквера.

— …давно ушел, — расслышал Бирсен голос напарника, спрятавшись в кустах. — Обманул, наверное. А я доверился.

— Сейчас никому нельзя доверять, — тихо проговорил неизвестный. — Особенно если видите человека первый раз в жизни.

— Я и вас вижу первый раз, — возразил напарник Бирсена.

— Ну я-то врач, от меня худа не будет.

— Врач? — с надеждой в голосе переспросил он. — Из госпиталя? О, какое счастье, какое счастье! Проведите меня в больницу, там моя дочка, одна, понимаете? Некому о ней позаботиться. А она еще будет жить. Всего одна кружка. После одной кружки они не уходят…

— Ну-ну, не волнуйтесь вы так, — бодро сказал незнакомец, взяв его за руку. — Все будет хорошо, вы увидите свою дочку.

— Когда?

— Прямо сейчас. Пойдемте, у меня есть пропуск, я вас провожу. Там же мы с вами и решим, как ей помочь.

— Помочь? — «старик» схватил его за рукав.

«Переигрывает», — с опаской подумал Бирсен.

— Так значит, это возможно?

— Есть один способ, — уклончиво ответил мужчина. — Он рискованный, поэтому о нем мало кто знает.

— Какой? Какой способ?! Расскажите о нем! — «Старик» схватил незнакомца за рукав, и Бирсен снова покрылся потом, только уже не от жары. Поведение напарника становилось все менее естественным, он мог загубить операцию.

Незнакомец огляделся по сторонам и наклонился к «старику». Бирсен быстро поднес к глазам бинокль и направил его на лицо мужчины, чтобы прочитать по губам. И если он не ошибся, то этот человек сказал что-то про чай.

Доктор и «старик» не спеша двинулись в сторону госпиталя, а Бирсен продолжал наблюдать за ними. Незнакомец время от времени посматривал назад, будто чуял слежку. Когда они скрылись за стенами больницы, Бирсен сорвался с места и побежал к ближайшей телефонной будке. Закрыл за собой дверь, предварительно осмотревшись, и набрал кодовый номер. Услышав голос с той стороны провода, он четко произнес:

— Это больница. Они развернули черный рынок чая в больнице.

Повесил трубку и облокотился одной рукой о стенку кабины.

— Вот же суки! — выругался себе под нос Бирсен. — Нашли кормовое местечко. Еще и врачей втянули.

Выйдя из будки, он надвинул на глаза кепку и скрылся в ночи. Теперь ему предстояло вытаскивать напарника из госпиталя.

«И желательно — без лишних подозрений».

Глава 5. Прошлое и настоящее

— Ты слышала про больницы? — донеслась до Меллар фраза сидящей справа коллеги, Алаид, крепкой женщины средних лет с коротко стриженными темными волосами. Дочь железнодорожного магната, унаследовавшая компанию отца, она отдала управление железными дорогами мужу, а сама пошла в политику и возглавила транспортное лобби.

— Я до сих пор не могу в это поверить, — ответила ее соседка и близкая подруга Лисата, бывшая казначейша. — В местах, где должны спасать людей, их еще больше калечат. Это же уму непостижимо!

Меллар обратилась в слух. После того как она стала рядовым членом Совета, ее место из центра стола переехало к самому краю. Ни с кем из сидящих здесь людей она раньше не общалась, поэтому в разговоры до начала заседания ее не вовлекали. Все, что оставалось Меллар, — это прислушиваться к чужой беседе, чтобы не упустить важные новости.

— Полиция устроила рейд, две крупнейшие больницы в квартале медиков закрыли, — продолжила Алаид.

— А что стало с пострадавшими?

— Их разместили во временных госпиталях. Утром мэр встречался с Дорманом, жаловался на пустеющую казну. Просил, чтобы Совет взял на себя содержание этих лазаретов.

— Можно, конечно, и взять. Но надо сначала все рассчитать, — со знанием дела заметила Лисата. — А что врачи? Их арестовали?

— На этот раз Крегар оказался умнее и не стал повторять ситуацию с учеными: почти всех отпустил к пациентам. Но знаешь, Лисата, там и дураку понятно, что копать надо не под врачей. Наверняка эти чайные барыги подкупили дирекцию.

— Само собой. Иначе бы они так не развернулись.

— Когда люди временно шли на поправку, приняв вторую дозу чая, больницы записывали их мнимое выздоровление на свой счет. И эти красивые цифры потом оказывались у нас на столе, убеждая в том, что все не так плохо. Куда там! В итоге смертей оказалось больше, чем мы предполагали. Этими махинациями они подмочили репутацию и себе, и Совету.

— Думаешь, не выкарабкаемся? — спросила Лисата, взглянув на подругу.

Алаид сложила свои широченные крепкие руки на груди.

— Посмотрим, что предпримет Крегар. Завтра он вступает в должность Верховного военного комиссара. Если наведет порядок, то, может, и выкарабкаемся, если нет… — Алаид поджала губы. — Не хочу делать прогнозы, Лисата, не проси меня об этом. Это ты любишь все просчитывать, вот и просчитывай. Я буду действовать по обстоятельствам. Если что — вернусь к железным дорогам.

Лисата шумно вздохнула. Помолчала некоторое время и со злостью добавила:

— Проклятые лаомоосцы! Это они стоят за отравлениями: чай же привозят с их островов. Напоить бы им посла, которого мы здесь ждем. Всех их напоить! Пусть почувствуют на своей шкуре, что они натворили!

— А ты что, не знаешь, что на них этот чай не действует? — удивленно уточнила Алаид.

Лисата, казалось, потеряла дар речи. Меллар перестала делать вид, что скользит глазами по строчкам бумаг, и повернула голову в сторону говорящих. Если про больницы она уже кое-что знала, то про то, что чай не вредит лаомоосцам, услышала впервые.

— Как не действует?! — возмутилась Лисата.

— Мне рассказывали про несколько случаев, когда лаомоосцы вместе со всеми пили чай и потом не то что коньки не отбрасывали, даже на больничной койке не оказывались.

— Но как это возможно?

— Да черт его знает, — пожала плечами Алаид. — Надо у этих, у ученых спрашивать, из чего этот чай состоит и почему косит он только «белых».

— А я это у посла спрошу, — заявила возмущенная Лисата.

— Попридержи коней, подруга. Мы все вопросы согласовывали. Ты сейчас что-то такое спросишь и дашь лаомоосцам оружие против нас. Осторожнее надо действовать, — наставнически проговорила Алаид.

И как только она замолчала, в зале раздался усиленный микрофоном голос Серьена, который временно взял на себя обязанности по ведению заседаний до выборов нового председателя.

— Коллеги, прошу тишины! Мы начинаем. Пожалуйста, — обратился он к распорядителям, — пригласите посла.

Двери открылись, и в зал вошел высокий худой мужчина, на вид чуть старше пятидесяти лет. Смуглый, скуластый, со впалыми щеками, с темной курчавой шевелюрой и густой короткой бородой с редкими седыми волосками. На нем была свободная синяя туника до колен с золотистым узорчатым кантом и вырезом на груди. Поверх туники в ряд висели золотые и серебряные медальоны, самый нижний из которых доставал до пупка. Меллар напрягла глаза, пытаясь разглядеть украшения, но с ее нового места ей это не удавалось.

Мужчина встал в центре зала перед овальным столом, приковав к себе взгляды сорока трех членов Совета, сложил руки и слегка поклонился. Меллар посмотрела на коллег и заметила, как Дорман высокомерно хмыкнул. Мужчину презентация посла не впечатлила.

— Приветствуем вас, господин Заафар Варн… — Серьен запнулся, пытаясь прочитать имя посла, — Варнасон.

— Заафар Ваарсанон, — тут же подсказал посол.

— Не понял, — пробасил Серьен.

— Имя моего рода — Ваарсанон. Так оно правильно произносится. И я нижайше прошу вас, господин Серьен, не искажать его. Род священен для нас.

Заафар Ваарсанон говорил с небольшим акцентом, который выражался в желании сместить ударение на последний слог и в излишне мягких согласных. Меллар отметила про себя приятный и дружелюбный голос посла, но его надменность, прикрытая церемонностью, вызвала раздражение.

— Господин Заа-фар Ваар-са-нон, — практически по слогам произнес Серьен, не удержавшись от издевки в голосе, — мы пригласили вас сегодня держать ответ за то, что вы устроили в Республике Брэйе и на всем континенте. За то, что вы воспользовались нашим доверием и хорошим отношением и распространили вместо чая, который мы у вас закупаем, наркотическое средство, убившее, по приблизительным оценкам, больше двадцати двух тысяч человек…

— За подозрения, господин Серьен, — перебил его посол.

Серьен начал багроветь.

— Что вы сказали?

— Мы здесь, уважаемые члены Совета, чтобы держать ответ за подозрения, что Лаомоо якобы устроило в Республике Брэйе и на всем континенте, и далее по тексту, — сказал посол и снова слегка поклонился.

Меллар округлила глаза от возмущения. Потом взглянула на Дормана, все еще не расставшись с привычкой ориентироваться на его реакции, и заметила, как тот внимательно и с живым интересом следил за послом.

«Да, Дорман, вот соперник тебе по душе, — подумала она. — С таким ты не прочь посостязаться в умении заговаривать зубы».

— То есть вы отрицаете все обвинения? — громко спросил Серьен.

— Нам не предъявляли никаких официальных обвинений, чтобы отрицать их, господин Серьен. Когда Альянс это сделает, тогда мы и ответим.

На этот раз поклона не было.

— Это ваш чай! — стукнул ладонью по столу сидящий недалеко от Меллар седовласый член Совета, которого звали Варс. Его реакция была объяснима: именно ему принадлежал завод, который закрылся после того, как там отравились все рабочие. — Его привезли из Лаомоо! И в накладных местом сбора и отправления значится Лаомоо! Не надо считать нас дураками!

Посол, удерживая яростный взгляд мужчины, невозмутимо произнес:

— Лаомоо отправило собранный на его землях чай. Но Лаомоо не отвечает за то, что происходит с товаром по прибытии на континент.

— Наглость! — снова вскричал Варс и ткнул указательным пальцем в посла. — Да вас только за такое надо арестовать! За наглость, жестокость, кощунство и полное равнодушие к тому, сколько людей вы убили!

— Вы ошибочно принимаете за равнодушие спокойствие, уважаемый член Совета, — парировал посол. — Как только стало известно об отравлениях, наш Владыка направил соболезнования в адрес Совета и предложил свою помощь. Это предложение все еще в силе.

На этот раз посол решил поклониться. Меллар подумала, что можно было бы уцепиться за предложение Владыки и вернуть беседу в дипломатическое русло.

«С ним нужно быть хитрее, иначе информацию не получить».

Но у нее не было авторитета, чтобы предложить это.

Серьен наклонился к микрофону, собираясь что-то сообщить, но Дорман жестом попросил передать ему слово. Включив свой микрофон, он сказал:

— Господин посол, я заметил, что вы предпочитаете говорить на языке фактов. Так давайте же обсудим факты, — Дорман начал загибать пальцы. — Чай, вызвавший отравления, был смешан с обычным лаомооским чаем, который мы закупаем у архипелага много лет. Это раз. Его доставили в тех же упаковках, в которых продавался, скажем так, безопасный чай, к которым люди привыкли и которым доверяли. Это два. Оба эти факта приводят к третьему: эта партия чая проходила таможенный контроль обычным способом, то есть без дополнительных проверок, и поэтому легко попала на прилавки магазинов. И, наконец, факт номер четыре: спрос на этот чай был искусственно создан повышением цен на кофейные зерна со стороны Лаомоо. Неурожай кофе в этом году, да-да, мы слышали, — опередил Дорман реплику посла, — слышали, но доказательств не получили. Поэтому к фактам мы это не отнесем. Но имеющихся четырех пунктов, — Дорман поднял кулак с оттопыренным большим пальцем, указывающим вниз, — уже достаточно, чтобы Международный уголовный суд возбудил против вас дело, а страны Альянса рассмотрели вопрос об интервенции. И если вы думаете, что Совет позвал вас сюда, потому что нам важно ваше мнение, то вы ошибаетесь: нам на него плевать. Мы пригласили вас, чтобы передать информацию, которую я сейчас озвучил. Впрочем, вы все это знаете из направленной вам ранее ноты протеста.

Дорман выключил микрофон и кивком головы дал понять Серьену, что закончил. Меллар нахмурилась.

«Ты не разговоришь его такими дешевыми угрозами, Дорман. Видно же, что это не такой человек», — подумала она. И припомнила свой разговор с Дериусом Айнцем в театре: «Я уже наступала на эти грабли».

— Благодарю вас, уважаемый член Совета, — подал голос посол. — Мы примем к сведению ваши слова. Заметим только, что вы говорили о прошлом и немного о будущем, насколько я понял вашу речь по-алински, и ни слова о настоящем. Я позволю себе заполнить эту пустоту и сказать, что в настоящем Лаомоо остается другом и союзником Республики Брэйе и всего Альянса.

— Прекратите философствовать, посол, — недовольно пробасил Серьен. — Если вам нечего сказать по существу, то мы вас не задерживаем.

— Никакой философии, господин Серьен. Я опирался только на язык. Видите ли, в алинском языке выделяют прошедшее и будущее время, и отдельно — настоящее. А в нашем языке есть только настоящее. Как считает мой сын — он, кстати, учится в Университете Айхенлина, куда, как я надеюсь, будут поступать и другие мои дети, дабы получить достойнейшее образование, — так вот, он считает, что в этом, возможно, кроется разница между нашими культурами. Для нас все, что происходило раньше, что происходит сейчас и что будет происходить когда-нибудь, — это неделимый на части круг времени, которому мы принадлежим. Обращаясь к прошлому, мы действуем в настоящем и закладываем почву для будущего. В нашем языке все едино. А в алинском — нет. Член Совета, выступавший перед вами, оставил настоящее нетронутым. И это дает мне надежду, что наше с вами настоящее еще предстоит определить.

Посол поклонился, на этот раз глубоко, и с чувством собственного достоинства, которое выражалось в неторопливых движениях и прямой, как жердь, осанке, направился на выход.

Члены Совета молча провожали его синюю тунику взглядами оставшихся без добычи волков.

Глава 6. Кольцо

Меллар постукивала пальцами по рулю своего автомобиля и нервно поглядывала по сторонам. Она даже сняла солнцезащитные очки и положила их рядом, чтобы лучше видеть, что происходит вокруг. И хотя двор возле дома Рагиля, где она припарковалась, выглядел мирно и по-летнему безмятежно, а из людей в такую рань на улицу выползли только старичок и два собачника, беседующие возле клумбы, Меллар была вся во власти тревоги. После того как ее служебный автомобиль подожгли, она нигде не чувствовала себя в безопасности.

Увидев выходящего из подъезда и спешащего к ней Рагиля, она немного успокоилась. Подойдя к машине, Рагиль бросил на заднее сиденье кожаный саквояж и сел рядом с Меллар. Захлопнул дверь, быстро втянул в себя воздух, наклонился к женщине, обнял ее одной рукой за плечи и крепко поцеловал в губы. Меллар порывисто прижалась к нему и прикрыла глаза. Сегодня особенный день. Сегодня они вырвутся из этого кошмара и поедут отдыхать. Как будто ничего вокруг не происходит.

«Мне это жизненно необходимо», — вскользь подумала Меллар.

— Едем? — спросил Рагиль, поглаживая ее напряженную спину.

— Едем! — сказала Меллар и повернула ключ зажигания.

На выезде из двора Меллар пришлось притормозить, пропуская перед собой блондинку, ведущую за руку маленькую наряженную девочку. Проходя мимо машины, женщина бросила взгляд на лобовое стекло и пораженно застыла посреди дороги. Затем резко отвернулась и, крепко сжав руку девочки, рванула вперед.

— Ты ее знаешь? — спросила Меллар, покидая двор. — Мне показалось, она тебя узнала.

— Это соседка, — коротко ответил Рагиль и отвернулся к окну.

Машина выехала на практически пустое шоссе и направилась в сторону пригорода. Пейзаж менялся быстро: вот остались позади жилые кварталы, и с обеих сторон вырос сосновый лес, за которым вскоре показались серебристые верхушки гор, богатых вольфрамом. Дорога постепенно сужалась, и горы плотнее обступали путников.

Меллар сдвинула назад крышу, и Рагиль глубоко вдохнул свежий хвойный аромат и запахи смолы. Натянув пониже кепку, он положил локоть на дверь и широко улыбнулся. Меллар посмотрела на его счастливое лицо, и ей стало так хорошо, словно она вышла из холодной каменной темницы на свет и солнце согрело ее изнутри, заставляя забыть обо всех трудностях.

Дорога завиляла, и скалы стали играть с ними в прятки: впереди вставала, скрывая за собой снежные пики на горизонте, то одна каменная глыба, то другая. Вверху они все заросли деревьями и казались плюшевыми, а внизу между ними шумели стремительные речушки. Меллар пару раз останавливала машину, и они с Рагилем подходили к воде, стояли, ловя дыхание проносящейся мимо реки, потом Меллар зачерпывала воду и умывалась, а Рагиль крепко держал ее, чтобы она не сорвалась. Они какое-то время сидели на теплом, нагретом солнцем камне, гадая, покажется ли им сегодня барс или другой горный зверь, а потом вставали и ехали дальше.

Остановившись у подножия одной из пологих гор, по которой змейкой вверх уходила протоптанная дорожка, они переобулись и отправились покорять склон. Меллар была в белой хлопковой рубашке с коротким рукавом, бежевых бриджах и высоких кожаных ботинках на шнуровке. Сверху она накинула темно-зеленую стеганую жилетку и повязала на голову платок того же цвета. Рагиль с удивлением обнаружил, что оделся ей в тон: тоже в белую рубашку и бежевые брюки, только на голове у него сидела кепка, на поясе была повязана куртка, а за спиной висел холщовый рюкзак с кожаными ремнями, который он вынул из саквояжа.

Рагиль бодро шел впереди, не говоря ни слова. Он привык гулять по горам в одиночестве, наслаждаясь тем, что на высоте обоняние утрачивает обычную остроту, и внимательно смотря себе под ноги: под травой могли прятаться коварные камушки, на которых легко поскользнуться.

Меллар с трудом поспевала за ним, ощущая одышку и усталость в ногах. Последний раз она выбиралась в такие походы еще в школе, но тогда запомнился не сам подъем, а веселье от вылазки в новое место, поэтому ей не пришло в голову, что выбранный мужчиной маршрут окажется для нее таким изматывающим.

— Скоро привал, осталось совсем немного, — громко подбадривал Рагиль, пока Меллар пыхтела у него за спиной.

— Я… больше… не могу… — жаловалась она, тяжела дыша. — И у меня заныла лодыжка, которую я в Корпусе повредила.

Такие заявления Рагиль принимал всерьез. Он садился на корточки и щупал ее ногу, спрашивая, где болит, и предлагая перешнуровать ботинки покрепче. И Меллар приходилось признаться, что не так уж и болит, но все равно она чертовски устала. И почему он не сказал, что дорога будет такой сложной?!

— Женщины… — недовольно бубнил себе под нос Рагиль и брал Меллар за руку, ведя за собой.

Через полтора часа подъема случился обещанный привал: они полностью обогнули возвышенность и оказались на краю впадины, заполненной голубой водой. Обессиленная Меллар окинула восторженным взглядом открывшийся пейзаж и осела на траву. Провела руками по раскинувшемуся вокруг цветочному ковру, пропуская сквозь пальцы желтые и синие лепестки, и вытянула усталые ноги. Рагиль скинул рюкзак и куртку и направился вниз, к озеру. Меллар наблюдала, как он ловко сбегает с горы, превращаясь в маленького человечка, как присаживается на берегу и начинает умываться. Она посмотрела на кристально чистую воду, в которой отражались окружающие ее горы и синее, практически без единого облачка, небо, на сочные, зеленые луга, на мужчину, к которому ее тянуло все сильнее, и подумала, что вот она, настоящая жизнь: не та страшная и сложная, что придумывают себе люди, а состоящая из самых простых вещей. Из ясного неба, вкусно пахнущих трав, долгожданного отдыха и надежного плеча рядом. Сейчас ей казалось, что больше ничего и не нужно.

Рагиль неслышно приблизился, сел рядом и коснулся своей рукой ее оголенного предплечья.

— Ай! — взвизгнула Меллар. — Почему такая холодная?!

— Это же горное озеро, — рассмеялся Рагиль, — вода туда поступает прямиком из ледника. Но в студенчестве мы окунались.

— Ненормальные, — усмехнулась Меллар и закрыла глаза, подставляя лицо солнцу. — Хорошо так, просто невозможно. И с погодой повезло.

— В дождь здесь тоже красиво, но нужна крепкая палатка, — сказал Рагиль, ложась на траву и закладывая руки за голову.

— Помнишь, — протянула через некоторое время Меллар, — в тот день, когда ты повел меня в Собор, тоже было тепло. Ты еще сказал, что хочешь погулять, пока в Айхенлине лето. А потом…

Меллар замолчала.

— Не думай об этом, — сонно пробормотал Рагиль, поняв, что она вспомнила про взрыв. — Все в прошлом.

Меллар повернулась к нему, привстав на локте.

— Есть одна вещь, которая не идет у меня из головы, — сказала она, и ноздри Рагиля затрепетали. — Как ты тогда понял, что произойдет? Ты ведь остановил меня за несколько мгновений до того, как машина загорелась.

— Тебе показалось, — ответил Рагиль, не открывая глаз. — Просто ты отвлеклась, а я был начеку.

— Ты среагировал раньше, я точно помню! — настаивала Меллар. — Ты будто почувствовал, что вот-вот случится что-то страшное.

Рагиль открыл глаза и повернул к ней голову. Во взгляде Меллар читалось ожидание зрителя, которому фокусник пообещал раскрыть свой трюк.

— Ты права, — сказал Рагиль, заправляя ей за ухо выбившуюся прядь. Косынка уже давно сползла на шею. — Это сработало чутье. Или рептильный мозг, называй как хочешь. В нас заложены эволюционно сформированные механизмы быстро реагировать на такие ситуации. Они помогают нам спастись.

Меллар вздохнула, не до конца удовлетворенная ответом.

— Не знаю, что там заложено, но мне-то чутье ничего не подсказало! А что, если такое произойдет снова?

— Ты ведь говорила, что теперь почти всегда берешь с собой охрану, — сказал Рагиль.

— Да, но… — Меллар снова вздохнула. — Нет ничего хуже, чем жить в страхе.

Рагиль сел и обхватил колени. Задумался о чем-то, рассматривая свои руки, а Меллар тем временем разглядывала его. Она заметила, что он часто уходит в себя, копается в своих мыслях, пытаясь найти решение очередной задачи, которую ему подкинула жизнь. В такие моменты она начинала по нему скучать сильнее, чем когда он отсутствовал физически. Ей хотелось вырвать его из раздумий, заставить быть с ней. Особенно сейчас, когда все катится в бездну, когда люди умирают и у них есть только этот день, чтобы успеть насладиться друг другом.

Меллар прильнула щекой к его плечу, сжала ладонями предплечье, желая показать: вот она я, здесь, с тобой, почему ты все время отдаляешься, что за стена стоит между нами, почему закрываешься на все замки?

Рагиль повернул голову и поцеловал ее в лоб, почти по-отечески, словно прочитав в ее требовательных жестах просьбу о защите. Замерев так на некоторое время, он снял с руки широкое серебряное кольцо со вставкой из голубого камня, взял кисть Меллар и надел ей украшение на средний палец. Оно село как влитое.

— Что это? — спросила Меллар, разглядывая кольцо. Такие вещи были не в ее вкусе, но от подарка Рагиля она отказываться не собиралась. К слову, первого подарка. Иногда Меллар было обидно, что он упускает эту часть ухаживаний, хотя с их разговора в его квартире прошло уже несколько недель, и материальные знаки внимания были бы вполне уместны. С другой стороны, забот сейчас хватало всем.

— Пообещай мне, пожалуйста, одну вещь, — сказал Рагиль серьезным тоном. — Пообещай, что не снимешь это кольцо, пока отравления не прекратятся. И пока на тебя не перестанут покушаться.

— Ты не объяснишь, в чем дело? — Меллар отстранилась, чтобы посмотреть ему в глаза. Она начала догадываться, что это не обычный подарок. Он отдает ей свою вещь, которую носил сам, и это что-то значит для него.

— Просто поверь: это кольцо — твоя защита, — по-своему ответил Рагиль. — Ты должна пообещать, что не снимешь его.

Его глаза с маленькими, суженными до предела зрачками, ставшие на солнце зелеными, как трава вокруг, и спокойный требовательный голос показались Меллар совсем чужими. Ее рыцарь снова что-то недоговаривал, и она снова не знала, как убедить его открыться ей.

— Хорошо, — согласилась Меллар, не желая омрачать этот день спором. — Я обещаю.

Рагиль кивнул и отвернулся. Посмотрел вдаль, поверх снежных вершин, уносясь мыслями в чужие края, где горы изливаются горячей магмой, вместо сосен возвышаются мощностволые пальмы, а берега омывает океан. Где во влажном теплом климате зреют плоды кофейных деревьев и какао-бобы, а на склонах холмов зеленеют плантации чайного куста. Где живут совершенно другие люди, со своей культурой, обычаями и языком. Люди, которые решили принести беду в чужой дом и к которым принадлежит она — Кава-асаларим. Каава Ваарнанен. Женщина, оставившая ему кольцо старшего ребенка знатной лаомооской семьи. И это кольцо он отдал Меллар. Потому что понял, что сейчас для него нет никого дороже.

Снова почувствовав, что Рагиль мыслями где-то не здесь, Меллар решила намекнуть ему на их планы:

— Ты ведь помнишь, куда мы едем дальше?

— О таком не забудешь, — иронично прокомментировал Рагиль, ложась обратно на землю.

— Ты сказал, что не против, — добавила она.

Рагиль потянулся.

— Не против, не против, — подтвердил он и взял ее за руку. — Но если мне будут задавать вопросы, которые мы с тобой не обговорили, я так и скажу, что ничего не знаю.

— Не будет никаких вопросов, — заверила его Меллар. — Они очень тактичные люди.

Несколько дней назад при планировании поездки выяснилось, что их маршрут пролегает через деревеньку, где живут на пенсии родители Меллар. Когда она предложила навестить их, — совсем ненадолго, просто убедиться, что у них все хорошо, — Рагиль не смог отказать. Так в их план вписался визит к родителям.

Близилась середина дня, когда Меллар съехала с грунтовой дороги на узкую проселочную и двинулась вверх по пригорку, где были разбросаны разномастные дома. Тот, в котором жили ее родители, оказался небольшим, одноэтажным и очень лаконичным, с белыми стенами, серой крышей, синими оконными рамами и флагом возле двери, — хозяева были патриоты.

Меллар припарковалась возле невысокого ограждения и вышла из машины навстречу уже ожидавшей их пожилой паре. Рагиль, забирая вещи из салона и искоса разглядывая родителей Меллар, сильно удивился, обнаружив, что они действительно старики, на вид им было семьдесят, а может, даже больше. Женщина с седыми, крашенными в белый волосами до плеч, одетая в теплый кардиган с блестящими пуговицами и юбку до середины икры, обняла дочь и, широко улыбаясь, шагнула к Рагилю. Видно было, что он интересовал ее больше.

Отец семейства, тоже седовласый, в хлопковой рубашке и шерстяной жилетке, перехватил Меллар и прижал ее к себе, поглаживая по плечам. Они о чем-то перешептывались некоторое время, не обращая ни на кого внимания, и Рагиль сразу понял, что у этих двоих особые отношения.

Когда приветствия и знакомство завершились, все перебрались в дом. Внутри оказалось уютно: деревянная мебель, небольшая белая печь в центре комнаты, обои в цветочек, кудрявые растения в глиняных горшках и умопомрачительный запах яблочного пирога, от которого у Рагиля и Меллар тут же заурчали животы.

— Зовите меня Линдар, — сказала женщина Рагилю, провожая гостей в их спальню. — А моего мужа просто Касиас, без титульных имен. Тем более мы давно на пенсии. Ну, вот ваша комната. У нас всего одна гостевая. Меллар, когда приезжает, спит или здесь, или в зале у печки: по ночам бывает прохладно.

Женщина добродушно улыбнулась, замерев у порога со сложенными лодочкой ладонями, коротко глянула на сумки в руках Рагиля и добавила, уходя:

— Располагайтесь и подходите на кухню.

Рагиль шагнул в тесную комнатку, положил у порога сумки и быстро оглядел разведенные по разным стенам односпальные кровати. Судя по их изголовьям, раньше они стояли рядом и составляли одно ложе, которое предусмотрительные родители решили разделить.

Рагиль перехватил озорной взгляд Меллар, и они прыснули со смеху.

— Как будто мне шестнадцать лет, — сказала она, вытирая слезинки в уголках глаз.

Рагиль сел на кровать у окна, спружинившую под ним, и вытянул ноги.

— Вот эта будет моя. И не вздумайте ко мне приставать, женщина, — сказал он строго, но Меллар снова засмеялась. — А то пойдете спать на печь.

На кухню они прибыли спустя четверть часа, веселые и румяные. Меллар стала помогать матери сервировать стол, а отец тем временем подхватил Рагиля под локоть и повел в свой кабинет.

— Пойдем, кое-что тебе покажу, — загадочно проговорил он.

Кабинет оказался таким же маленьким, как и остальные комнаты в доме. Здесь поместились только письменный стол, два книжных шкафа и кресло для чтения с торшером в углу. У одной стены стоял невысокий комод, а над ним все пространство занимали фотографии и награды Меллар.

Рагиль подошел ближе, чтобы разглядеть надписи. Казалось, любое хоть сколько-нибудь значимое событие в жизни дочери не осталось без внимания: здесь были дипломы и грамоты за спортивные достижения, за успехи в школе, за сданные экзамены; фотографии с дней рождений и праздников, выпускных, первых рабочих дней на новых местах; снимки с различных мероприятий, на которых Меллар стояла рядом со знаменитостями и политиками; вырезки из газет, где были запечатлены ее выступления; отрывки с яркими цитатами и многое другое. Понадобился бы час, чтобы все здесь изучить. И несколько дней, чтобы выслушать истории, которые скрываются за ними.

— Прямо стена славы, — прокомментировал Рагиль, почувствовав легкую зависть. Такая любовь отца к своему ребенку была ему незнакома.

— Меллар всегда была особенной, — сказал Касиас, встав рядом с Рагилем. — Она появилась у нас поздно, мы уже и не надеялись, что когда-нибудь услышим смех собственного ребенка. И с самого детства доказывала, какая она способная. За что бы ни бралась моя девочка, все у нее получалось. А если не получалось, она запрется у себя в комнате, похнычет, позлится, потом прибежит и скажет: «Папочка, завтра я точно победю!» — Мужчина рассмеялся. — И побеждала. А я и не сомневался, что так будет. И ей говорил: «Никогда в себе не сомневайся, ты добьешься всего, чего захочешь».

Они постояли возле стены еще некоторое время, пока Касиас делился воспоминаниями из детства Меллар и, указывая на снимки и дипломы, рассказывал о каких-то достижениях, которые считал особенно важными. Когда они вернулись на кухню, на лице Рагиля застыла грустная и растроганная улыбка. Он сел за стол, отпил теплого компота из стакана, откусил пирога, сделав комплимент Линдар, и после этого посмотрел на Меллар. Она приподняла брови, спрашивая, в чем дело, а он только помотал головой. Новые чувства, которые еще предстояло осмыслить, поселились в его душе. И главное из них — чувство счастья. Он был счастлив, что Меллар в семье так поддерживали.

За столом завязалась непринужденная беседа. Родители пересказывали последние новости деревни (кто сюда переехал, у кого дети женились, кто решил разводить овец), а Меллар что-то переспрашивала и вставляла свои комментарии. Рагиль съел три куска пирога и коротко поведал, как живет и чем занимается. Меллар несколько раз порывалась скрасить его рассказ, считая, что сухие факты недостаточно о нем говорят («Мама, это не просто научный журнал, а ведущий», «Машины нет, потому что он ведет активный образ жизни»), и Рагилю приходилось смиренно принимать ее попытки выставить его в лучшем свете.

В полшестого вечера зазвонил телефон, застав всех врасплох.

— Пап, сиди, — сказала Меллар, положив руки на плечи отца, — я сама подниму. Кто это может быть?

— Наверное, Валис, — ответила за мужа Линдар. — Она обещала поделиться своим домашним сыром. Но она бы, скорее всего, сразу зашла.

Меллар не было около пяти минут, и, когда она вернулась, непринужденная веселость напрочь стерлась с ее лица.

— Что случилось? — спросил Рагиль.

Меллар оперлась одной рукой о спинку стула, а другой провела по шее, выискивая отсутствующее ожерелье, жемчужины которого она привыкла перебирать в минуты волнения.

— Звонили из Совета. Я предупреждала секретаря, что вечером буду у родителей, и оставила этот номер, — сбивчиво проговорила она.

— Что случилось? — снова спросил Рагиль, глядя на нее снизу вверх.

— Сегодня утром умер член Совета. Отравился чаем.

Повисла тишина.

— Дорман срочно собирает всех у себя. Мы должны ехать.

Рагиль кивнул и направился в их комнату за вещами. Меллар села на его место, отодвинула тарелку и уронила голову на руки. Касиас погладил ее по предплечью, Линдар стала молча убирать со стола.

— Я заверну вам пирог с собой, — сказала спустя время женщина.

— Спасибо, мам, — не поднимая головы, проговорила Меллар.

«Вот и нагнала нас реальность, — угрюмо подумала она и посмотрела в окно. — И никуда от нее не скрыться».

Глава 7. Отрава пахнет кислотой

Рагиль

Мы погибнем. Если она сейчас не сбавит обороты, мы точно в кого-нибудь врежемся и погибнем. Твою мать!

Меллар неловко обогнала машину из соседнего ряда, едва не задев ее выступающие фары. Я схватился за сиденье и повернул к ней голову. Плечи сведены, тело подалось вперед, а руки так крепко сжимают руль, что скоро посинеют. Меллар вся как натянутая струна, и я не представляю, что сказать, чтобы она успокоилась.

Конечно, смерть члена Совета – это ужасно. Хотя, по правде говоря, не ужаснее, чем гибель других людей. Но я знаю, что она воспринимает это иначе. Боится. Я могу ее понять: меня эта новость тоже вывела из равновесия, обдав холодком близкой смерти. Если уж столь высокопоставленные люди не защищены, то что говорить о нас, простых смертных? Но, похоже, мой конец будет ждать меня не дома с чашкой чая, а на Восточном шоссе.

– Меллар, ты должна остановиться и выдохнуть, – громко проговорил я.

Она только сильнее сжала губы и продолжила смотреть вперед.

– Подумай о других людях. Статистика смертей в этой стране и без тебя неплохо поживает!

Меллар свернула на обочину, нажала на тормоз, и меня мотнуло вперед. Она резким движением отстегнула ремень, толкнула дверь и вышла из машины. Я посидел несколько секунд, приходя в себя, потом потянулся к ключу, заглушил двигатель и тоже выбрался наружу.

В нос ударили запахи выхлопных газов и дорожной пыли, вихрящиеся над проходящим слева шоссе. Спустя несколько мгновений к ним добавились ароматы насаженных справа хвойных деревьев, образующих лесополосу. У ее кромки и стояла Меллар, обхватив себя руками.

Я неспешно подошел к ней, приобнял за плечи и нагнулся, заглядывая в опущенные глаза.

– Что случилось?

Меллар прикусила губу и помотала головой.

– Не знаю. Накопилось, наверное. Покушение в Корпусе, предательство Кильяса, потеря председательского поста и поддержки в Совете, отравления, поджог машины, – затараторила она. – А теперь еще и мой коллега погиб. Ощущение, что я попала в смерч и он мотает меня из стороны в сторону, как соломинку. Ни в чем нет опоры, все разваливается на глазах. Везде хаос.

Я прислонился лбом к ее лбу, ощущая пропитавшие волосы запахи яблочного пирога и домашнего уюта. Заставил Меллар разжать руки и взял ее за кисти.

– Мне знакомо это чувство. У меня тоже выбивало почву из-под ног, и не единожды.

Последний раз это произошло из-за ухода Кавы, но я не стал уточнять.

– И как ты справлялся? – спросила она.

Я пожал плечами.

– По-разному. Самое лучшее, что можно сделать, чтобы смерч не сносил, – это зацепиться за кого-то, кто удержит тебя на земле. Ну или будет готов улететь вместе с тобой.

Меллар подняла на меня взгляд и улыбнулась.

– Вот зачем нужны человеческие отношения, – шутливо заметила она.

– Естественно! Для выживания и размножения. А ты думала для чего? Чтобы было с кем вести беседы о силе искусства под потолком древнего храма? Чепуха.

Меллар рассмеялась и прижалась ко мне, укутываясь в мои руки и щекоча шею своими длиннющими ресницами.

– Но разве путь лидера совершается не в одиночестве? Как ты можешь вести за собой людей, если не способен сам справляться с проблемами и сохранять хладнокровие в трудных ситуациях?

Мимо пронеслась машина, и последние слова Меллар потонули в визге шин, быстро напомнив, что обочина плохо подходит для таких интимных разговоров. Но мы не сдвинулись с места.

– Совершенно не понимаю, при чем здесь одиночество, – признался я, поразмыслив. – Как человек поведет за собой кого-то, если он не знает, что такое поддержка, дружеское плечо и безусловная любовь близких? Кому нужен лидер, который не умеет заботиться о других? И как этому абстрактному лидеру решиться на смелые поступки, которые от него все ждут, если ему не прикрывают спину? Ты выросла сильным лидером, потому что твои родители в тебя бесконечно верили, – я вспомнил горящие глаза ее отца, когда он рассказывал о достижениях маленькой Меллар, – и бесконечно тебя любили. Ты имеешь право полагаться на других – как лидер, да и просто как обычный человек.

Ответом мне было долгое молчаливое сопение и наконец легкий поцелуй в шею. Мы вернулись в автомобиль и спокойно преодолели остаток пути. Меллар расслаблено, но уверенно вела машину, будто и не было никакого нервного срыва несколько минут назад, а я, пригретый на мягком кожаном сиденье и почти убаюканный жужжанием мотора, ощущал странное удовлетворение от того, что помог ей успокоиться. Необычно выступать в роли человека, к чьим наставлениям прислушиваются. В этот момент расстояние между нами словно схлопнулось, и не было больше ни разницы в статусе и положении, ни различий в характерах, только естественное желание одного стать опорой другому. Хочется как-то лаконичнее назвать это чувство, но не могу, не знаю пока, что это такое.

Когда мы добрались до места, город уже потонул в сумерках и опустел. Выросшие перед нами высокие кованые ворота открылись, и Меллар медленно въехала на территорию, паркуясь под подсказки швейцара. Я посмотрел на стоящий впереди огромный особняк, на первом этаже которого ярко горел свет. Сразу же бросились в глаза старинные картины в золоченых рамах и умопомрачительно большая хрустальная люстра.

– Так ты считаешь, что мне тоже стоит пойти? – уточнил я, чувствуя нарастающую неуверенность. Это не уютный домик родителей в горах, я здесь не свой.

Меллар поразмыслила несколько секунд.

– Я бы хотела, чтобы ты был рядом, – сказала она, поворачивая ключ в замке зажигания. – Мне так будет спокойнее. Достанешь из багажника вещи?

Я вытащил портплед и коробку и передал Меллар. Она переобулась в туфли, надела на рубашку пиджак, всунула в уши золотые сережки и совершила еще массу каких-то действий, преображаясь в женщину, перед которой прислуга без слов открывает двери особняка.

В прихожей мы разделились. Меллар пригласили в библиотеку, где, видимо, собрались члены Совета, а меня проводили в гостиную, оставив в полном одиночестве.

Я сел на мягкий диван и посмотрел на свои ботинки.

– Черт… – с подошвы на светлый ковер упало несколько комьев застывшей грязи.

Вытянув ноги, я откинулся на спинку дивана и закрыл глаза. Интересно, кто-нибудь будет против, если я тут вздремну? Но расслабиться так и не получилось, и я стал праздно разглядывать комнату. Что ж, размеры ее вполне позволяли совершить небольшую прогулку или исполнить старинный танец со сложными схемами. В дальнем углу комнаты – или бальной залы? – стоял огромный черный рояль, рядом – какое-то старинное трюмо, в котором отражались горящие мягким теплым светом настенные торшеры. На журнальном столике передо мной лежали свежие газеты с выглядывающими друг над другом заголовками. У камина между двумя глубокими креслами замерла шахматная доска с расставленными к началу игры мраморными фигурами.

И ни одной книги. Надо же.

Похоже, придется развлекать себя своим обычным способом – выискивать и разбирать по нотам запахи нового места. Начну прямо с этой комнаты.

Я повел носом и ощутил… ничего. С точки зрения запахов комната была практически стерильна. Получается, сутки, а может, и больше, здесь никто, кроме меня, не бывал. И для кого тогда все это великолепие? Для непрошеных гостей вроде меня?

Библиотека, куда отвели Меллар, находилась отсюда далеко, потому что я почти не улавливал запахов людей, которых там должно было собраться несколько десятков. Совсем рядом, буквально в соседней комнате, мне почудился запах встретившего нас человека, вероятно, управляющего. Интересно, что он там делает? Вряд ли за стеной этого помпезного зала находится его кабинет. Хорошо еще, что он не остался со мной здесь. Вести пустые разговоры с прислугой в конце такого трудного дня было бы невыносимо.

В сознании вспыло воспоминание о мягкой кровати со взбитой белой подушкой, и я едва не застонал от сожаления, что нахожусь сейчас не в домике в горах. Гостеприимство этого дома ограничивалось только возможностью побездельничать в роскошном интерьере. Мне даже воды не предложили.

Кстати о воде. Где-то недалеко расположена кухня, а может, столовая с буфетом, потому что я отчетливо ощутил запахи готовой еды, но не самой готовки. Прикинул расстояние. Где-то в этой же части дома. И… да, там есть люди.

Эта новая комната показалась самой интересной для изучения, и, чтобы четче ощутить доносящиеся оттуда ароматы, я приоткрыл дверь и слегка высунул нос в коридор. Людей в той комнате было двое, но потом второй запах стал уплывать – значит, в помещении остался только один человек. Пах он так, будто только недавно принял ванну с ароматическими средствами. А еще его окружали запахи булочек с корицей, свежей клубники и чая. Ммм… кому-то повезло.

Я распахнул глаза, уставившись на белую дверь, которую придерживал рукой. Подождите. Какой еще чай? Откуда здесь может быть чай? От него ведь все отказались!

Сердце отчаянно забилось, почуяв неладное. Я отворил дверь и как следует принюхался. Это точно был запах черного чая, хорошо мне знакомый. Глубокий и терпкий, с немного землистым оттенком. Но в нем ощущалась какая-то странная нота… кислота. Это было что-то кислое. И мне это не понравилось.

Не отдавая себе до конца отчет в том, что делаю, я вышел в коридор и направился к той комнате, откуда доносился запах. Она находилась недалеко: нужно было пройти немного прямо, а потом всего один раз повернуть направо – и вот уже двустворчатые двери открываются под моим напором.

Это все же оказалась кухонька. Маленькая, в центре – стол-остров, а за ним сидела девочка-подросток со светлыми волнистыми волосами, пахнущая душистым мылом. Она воззрилась на меня широко открытыми глазами, буквально на сантиметр не донеся чашку до губ. Я резко втянул в себя воздух: тот самый чай с кислым запахом. И тут же мозг подсказал, что с этим запахом не так: это же отрава!

Я кинулся к девочке, не давая ей опомниться, и резким движением выбил чашку из рук. Чашка упала на пол, но уцелела, а вся жидкость из нее выплеснулась. Застигнутая врасплох, девочка истошно завизжала.

Дальше события галопом понеслись вперед, словно я дал им сигнал к старту. В комнату ворвался какой-то детина и повалил меня на пол. Я больно ударился скулой о мрамор и едва не взвыл, а через секунду почувствовал запах собственной крови. Мне скрутили сзади руки и ткнули коленом в районе лопаток, прижимая к полу. Голова от боли и страха пошла кругом.

Девочка прекратила вопить, как ненормальная, и кухню стали заполнять люди. Сначала вбежала женщина – из своего положения я разглядел только ее каблуки и худые лодыжки.

– Эффи! – вскрикнула она. – Что случилось? Ты в порядке?

– Этот человек меня напугал, – пролепетала девочка.

– Все хорошо, не бойся. Сейчас мы во всем разберемся.

Затем в кухню вошел мужчина, и я сразу узнал его запах. Тот самый член Совета, который приходил в мою квартиру за Меллар. Его ботинки остановились прямо напротив моего прижатого к полу лица.

– Что здесь происходит? Это еще кто такой? Эффи! – от его окрика даже мне стало не по себе.

– Эй, вы что делаете! – в комнату протиснулась Меллар и кинулась ко мне. – Отпустите его немедленно! Дорман, скажи своему человеку!

– Никто и пальцем не шевельнет, пока я не разберусь, что здесь происходит и почему мой ребенок напуган, – ответил мужчина. В его голосе сквозил такой холод, что я невольно покрылся мурашками.

Дорман подал какой-то знак, меня приподняли и поставили на колени. Разбитая скула горела.

Я сделал несколько коротких вдохов и почувствовал подступающую тошноту: слишком много людей. Здесь собралось человек пятнадцать, и все ждали, что со мной сделают. Паника тут же дала о себе знать спазмами в желудке и сухостью во рту. Я сглотнул.

Дорман посмотрел на меня сверху вниз. В его ледяном взгляде мне почудилось обещание мучительной смерти.

– Дорман, это Рагиль, он пришел со мной, и он не сделал ничего плохого, просто ждал меня, – скороговоркой проговорила Меллар. – Произошло какое-то недоразумение…

– Замолчи, – отрезал он. – И дай сказать ему.

Меллар затихла, и я стал лихорадочно соображать, как все объяснить. Не мог же я признаться, что почувствовал запах наркотика! Так и не найдя способа представить свои действия наиболее логичным и безопасным для себя образом, я просто сказал:

– Девочка собиралась выпить отравленный чай. Я выбил кружку у нее из рук. Сожалею, если напугал.

– В моем доме не может быть отравленного чая, – сдерживая гнев, отчеканил Дорман.

– Проверьте сами, – я кивком указал на стол, – там есть еще.

Все тут же посмотрели на стоящий на столе белый чайничек, который продолжал раздражать мои рецепторы кислотным запахом. В гробовой тишине Дорман подошел к девочке, которую прижимала к себе худощавая блондинка, и ласково спросил:

– Милая, кто заварил тебе этот чай?

Девочка пожала плечами.

– Я не знаю. Няня сказала, что на маленькой кухне для меня остались булочки, но про чай не было ни слова. Когда я пришла сюда, на столе стояли чайник и кружка. Ну, я налила.

– Понятно, – уронил Дорман. – Иста, отведи ребенка наверх.

Женщина с девочкой ушли, а Дорман взял заварник, поднял крышку и принюхался. Я огляделся. Все застыли с такими лицами, с какими люди наблюдают за горящим домом или автомобильной аварией, завороженные ужасом. Меллар побледнела. Мы встретились взглядами, и я постарался дать ей понять, что говорю правду.

– Посади его за стол и приведи ко мне Мартику, – обратился Дорман к верзиле, который меня держал. И тот, усадив меня на стул и заставив положить перед собой руки, кое-как протиснулся через толпу и скрылся в коридоре.

Все молчали, поглощая кислород и выделяя напряжение. Несмотря на тесноту, вокруг Дормана образовалось пустое пространство, словно к нему боялись приближаться, и он стал вышагивать по этим двум квадратным метрам, нагоняя на меня страх.

Что, если мне не поверят? Что тогда будет? А если поверят, как я все объясню? Я же не могу сказать про нюх! Черт, черт, черт…

На мои плечи легли чьи-то руки, отвлекая от приближающейся панической атаки. Запах, ставший уже практически родным. Меллар. Она коснулась большим пальцем оголенного участка моей шеи, слегка поглаживая, и по телу прокатилась дрожь: ее руки были ледяными.

– Дорман, ты уверен, что не хочешь вызвать полицию? – спросил какой-то мужчина. – Все выглядит очень подозрительно.

– Сначала я сам разберусь, что случилось с моим ребенком, – безапелляционно заявил Дорман. – И откуда в моем доме наркотик, если это действительно он.

– А это может быть не он? – уточнила стоящая рядом женщина.

– У меня оставались кое-какие запасы надежного чая, – признался Дорман. – Не из Лаомоо, а из Чыйвлина. И я сам его пил. Но после сегодняшних новостей собирался все окончательно выбросить.

На этих словах люди зашевелились, уступая дорогу охраннику, тащившему за собой невысокую темноволосую женщину в форме персонала. Она удивленно озиралась вокруг, будто не понимая, что происходит и почему ее сюда привели, но меня было не обмануть. Я уловил ее запах. Она пахла страхом.

– Мартика, это ты заварила моему ребенку чай? – деловито поинтересовался Дорман, сложив руки за спиной.

Женщина кивнула и с акцентом проговорила:

– Хороший чай. С моей родины. Я сама пить. И вы пить.

– И часто Эффи пьет чай? – продолжил допрос Дорман.

Женщина помотала головой.

– Нечасто. Но сегодня днем она няне сказать, что хочет чай. Няня на большой кухне нам передать.

– Получается, это няня попросила тебя заварить чай… – протянул Дорман и взял со стола заварник. Заглянул в него, покачивая в руке и прикидывая, сколько жидкости осталось. Посмотрел на верзилу-охранника, и тот, поняв все без слов, скрутил женщину так же, как несколько минут назад скручивал меня – двумя быстрыми и выверенными движениями. Она тут же заметалась в его руках, делая себе только больнее.

– Зафиксируй ей рот, – приказал мужчина.

– Дорман, что ты делаешь! – взвизгнула женщина, которая спрашивала его про чай. – Прекрати немедленно это варварство и вызови полицию!

Охранник одной рукой прижал к своей широкой груди маленькую чужестранку, а второй нажал ей на щеки, заставляя открыть рот. Дорман подошел к ней вплотную и громко спросил, явно пытаясь надавить на перепуганного человека:

– Так значит, ты здесь ни при чем, Мартика? Ты заварила обычный чыйвлинский чай, да? А если с ним что-то не так, то это няня виновата?

Дорман поднес носик заварника к ее губам. Женщина заскулила, из глаз ее брызнули слезы. На это невыносимо было смотреть.

Кто-то стал выходить из кухни, Меллар сжала мои плечи. Я боялся пошевелиться, понимая, что сейчас решается и моя судьба. И тут в голове промелькнуло: на месте этой женщины мог быть я. И никто бы его не остановил…

Мартика замычала, как в агонии, когда ей в рот потекла светло-коричневая жидкость. Этого было достаточно, чтобы понять: она знала. Знала, что ей вливают не обычный чай. Значит, она хотела отравить ребенка… Но даже подтвердив свои подозрения, Дорман не остановился. Он заставил ее проглотить все, что было в заварнике, после чего поставил его на место и приказал охраннику посадить свою подопытную за стол. Прямо напротив меня.

Женщина продолжала плакать, сжимая губы. Люди начали активнее расходиться, и Дорман гаркнул:

– Стойте, где стоите! Мне нужны свидетели. На моего ребенка сегодня покушались, и сейчас вы все в этом убедитесь.

Меллар снова провела своими ледяными пальцами по моей шее, давая понять, что она здесь, рядом. Я все еще не мог пошевелиться. Мой взгляд был прикован к этой женщине. Я должен бы желать ей всего самого худшего, но сейчас мне было ее до ужаса жаль. Все, о чем я мог думать, что самосуд не должен свершаться в цивилизованном государстве, даже если ты защищаешь свою семью. Кровная месть – не оправдание жестокости.

Руки женщины лежали на столе, как и мои, и через некоторое время я заметил, как они начали трястись. Сначала это была легкая дрожь, но спустя минуту ее уже всю колотило.

Когда из ее рта пошла пена и стало совершенно очевидно, что Дорман напоил ее тем самым отравленным чаем, который чуть не убил ребенка, все на кухне пришли в движение. Люди возмущались и спорили. Одни убеждали Дормана поскорее вызвать полицию и «скорую», другие его активно поддерживали. Многие стали спешно уходить.

Воспользовавшись неразберихой, я схватил Меллар за руку и выбежал из кухни. В проходах толпились люди, и мои рецепторы сходили с ума. Я выскочил на улицу и остановился, жадно вдыхая свежий ночной воздух. Холодный ветер хлестнул по опухшей скуле, и она стала гореть от боли.

– Рагиль, подожди, – запыхавшись, сказала Меллар. – Если приедет полиция, ты должен дать показания. Ты должен сказать, что пытался спасти девочку…

– Нет! – выкрикнул я. – Нет. Мне надо уходить. Срочно.

Я заметался взглядом по территории, ища выход. Ворота раскрылись, выпуская уезжающих членов Совета. Я потащил Меллар к ее автомобилю. Усадил ее на переднее сиденье и сказал:

– Езжай домой.

– А ты?! Рагиль! Куда ты пошел?

– Я не могу, Меллар… Не могу остаться. И не могу поехать с тобой, – я стал отдаляться от автомобиля, чтобы она не пыталась меня остановить. – Мне нужно спрятаться и обо всем подумать.

Меллар высунулась из открытого окна, сверля меня взглядом.

– Снова хочешь уйти от ответа? Снова ничего не объяснишь? Даже мне?!

Я повернулся к ней спиной, и она закричала:

– Не смей сейчас убегать, слышишь?! – рассердилась она. – Ты должен мне все сказать! Ты должен объяснить, что сегодня произошло! Откуда ты узнал о чае?! Рагиль!

Меллар продолжила звать меня, но я не обернулся на ее крик. Вместо этого я ускорил шаг и вскоре перешел на бег. Оказавшись за воротами, я остановился, пытаясь понять, в каком районе нахожусь, и побежал в ту сторону, откуда доносились запахи машинного масла и выхлопных газов.

Через некоторое время мои легкие начали гореть, потому что я уже долгое время не сбавлял скорости и не останавливался. Меня гнали страх неизвестности и ощущение, что земля окончательно провалилась под ногами. Я не думал о девочке, которую удалось спасти, о Дормане и о правильности его поступка, о той женщине, которая уже, скорее всего, мертва. Я думал только о том, как мне убежать.

Но бежал ли я от Меллар или от самого себя? От того, какой я есть и каким никогда не хотел быть? Наверное, от всего вместе. Я совершенно точно не мог совладать с реальностью, которая обрушилась на меня сегодня. И все, что я мог, – это бежать.

Глава 8. Дар или проклятие

Рагиль

Мне снился сон. Мы с Меллар участвовали в каком-то маскараде, и после танцев все вывалились на улицу. Под гротескно большим и сплошь покрытым золотом дворцом, как водится, был сад, а в саду – лабиринт. Толпа буквально внесла нас в него, и все начали бегать и метаться, ища то друг друга, то выход. Мы с Меллар тоже потерялись, разлученные потоками людей. Я слышал, как она зовет меня, но этот зов становился все тише, пока совсем не слился с шелестом кустов.

Внезапно все пропали, и я остался один. В полной тишине я стал бродить вокруг в поисках выхода. Мой нюх мне не помогал. Я шел и шел, и вот, когда почудилось, что где-то рядом спасение, передо мной выросла стена, сплетенная из толстых веток. Тупик. Я оказался в тупике.

Когда я проснулся, то не мог перестать думать об этом сне. Он был настолько ярким, что на некоторое время вытеснил даже тяжелые воспоминания о прошедшем дне. Ощущение, что я в тупике, хлынуло из сна в реальность и завладело мной. Казалось, последние несколько месяцев я только и делал, что пытался куда-то прийти, что-то найти. Но этот путь никуда не приводил. Может, потому, что у меня не было ясной цели? А может, тупик лишь в моей голове?

Я достал из-под кровати чемодан и раскрыл его. Верхняя крышка с грохотом упала на пол, обнажая пустое нутро, покрытое синей полосатой тканью, местами поеденной молью. Да, давно я не выводил его в свет. С тех самых пор как приехал в Айхенлин.

Часы показывали полдень. В любую минуту ко мне может постучаться полиция по поводу происшествия в доме того человека – Дормана. Если они до сих пор не сделали этого, то только потому, что завалены работой из-за наркотика. Но я тоже оказался замешан в истории с наркотиком, а значит… значит, за мной придут. Рано или поздно.

Подумав об этом, я подошел к комоду, выдвинул нижний ящик и достал из-под стопки теплых свитеров папку, перевязанную бечевкой. Ее я тоже не открывал после приезда в Айхенлин. Здесь было все, что касалось моего статуса неприкосновенности и проекта «Новое поколение». Это мне пригодится, если меня попытаются задержать.

Положив папку в портфель, я открыл шкаф и стал вытаскивать одежду. Все в один чемодан не помещалось, поэтому пришлось выбирать то, что мне понадобится на первое время. Остальное придется оставить здесь. Я вспомнил квартиру Кавы, перевернутую полицейскими верх дном, и мне стало так жаль свои вещи. Мебель, которую я так долго искал. Книги, которые собирал для своей библиотеки. И даже совершенно не утилитарные предметы вроде зонтика-трости с солидной деревянной ручкой в форме волчьей головы, который я выиграл в каком-то споре еще во времена студенчества. Это все составляло мой мир. Единственный мир, в котором я чувствовал себя в безопасности.

Да к черту все!

Я кинул в чемодан рубашки и хлопнул дверью шкафа. Надо уезжать. Ничего хорошего меня в Айхенлине больше не ждет.

Защелкнув чудом не заржавевшие металлические замки и скрепив чемодан ремнями, я поставил его в гостиной и пошел умыться. Если полиция первым делом вломится в ванную, она и не догадается, что я сбежал, ведь тут все останется на своих местах: зубная щетка, порошок и мыло без запаха.

Я обрызгал водой шторку для ванной, решив, что будет лучше, если она тоже повисит мокрой, как будто я все еще незримо здесь. Промокнул полотенцем лицо и посмотрел на себя в зеркало, разглядывая огромный синяк на разбитой скуле.

– И что она во мне нашла…

Внезапно меня накрыла бездонная тоска. Нет, нельзя думать об этом. Меллар лучше без меня. У нее есть любящие родители, есть друзья, есть охрана, в конце концов. Я ей совершенно не нужен. От меня одни проблемы.

И стоило подумать об этом, как раздался громкий стук в дверь. Я тут же принюхался. Нет. Нет-нет-нет… Зачем?!

Пока я отрицал реальность, в дверь уже не просто стучали – по ней со всей силы барабанили.

– Всполошит же всех соседей…

Я подбежал к двери и распахнул ее. Меллар влетела внутрь и сразу процокала в зал на своих каблуках, не сказав ни слова. Я выглянул в коридор, убедился, что шум не привлек лишнего внимания, и закрыл дверь. Постоял немного на месте, собираясь с мыслями. И направился в комнату.

– Какой чемоданище выставил! – нарочито дерзко сказала она. – Куда-то собрался?

Я не сразу нашелся с ответом, засмотревшись на Меллар. Она положила локти на спинку дивана, выставив на обозрение оголенные плечи и декольте. На губах ее горела красная помада.

– Я уезжаю из города, – сообщил я, прислонившись к дверному косяку.

– Не раньше, чем ты мне все объяснишь. – Она небрежно провела руками по спинке дивана, поглаживая ткань. – Сегодня я не уйду без ответов.

Да, стоило догадаться об этом, когда она снова появилась передо мной в красной помаде. Как в нашу первую встречу. Меллар нужны ответы, но не я сам.

И почему бы не дать ей то, чего она хочет? Пусть это будет прощальным подарком. Когда она узнает правду обо мне, ей будет проще забыть об этом странном месяце, когда мы поддались взаимному влечению, и примириться с тем, что мы больше не увидимся.

Я прошелся по комнате, собираясь с силами, и встал у комода. Провел рукой по волосам. Нашел точку для взгляда. Выдохнул. Как в ледяную воду ухнуть.

– Так и быть, я все тебе расскажу, – начал я. – Ты ведь знаешь о проекте «Новое поколение»? Ты намекала мне об этом в Корпусе. – Меллар кивнула. – И ты думаешь, что я один из тех двоих детей, на которых генетические эксперименты не сказались. На самом деле мне надо говорить только за себя: я ни черта не знаю о втором ребенке, даже его имени. Только то, что он существует. И как раз на меня эксперименты оказали определенное влияние. Я не совсем здоровый человек, Меллар.

Она спустила руки со спинки дивана и положила их на колени. Ее лицо выражало мрачное ожидание. Было во взгляде и немного беспокойства. Красная помада больше не кричала.

– Я… уф, как же это сказать! Я… у меня…

Сердце заколотилось.

– Расскажи, как ты спас вчера девочку, – подсказала Меллар.

– Да, девочку. Что ж. Дело вот в чем. Я сидел в какой-то комнате с камином и роялем и учуял запах чая. Он показался мне странным. Знаешь, таким, с кислинкой. Я пошел по его следу и вышел к той кухне.

– Пошел по следу…

– Да. Не перебивай, пожалуйста. На чем я остановился? Пришел я в ту кухню и увидел, как девочка собирается отхлебнуть чая. Того самого, со странным запахом. Она застыла, удивленная моим вторжением, и за эти миллисекунды мне пришла догадка, что именно с этим чаем не так, почему он пахнет кислотой. Я понял, что это отрава. И я… я выбил кружку из ее рук. А дальше ты сама все видела.

– Как ты почувствовал запах чая, находясь в другой части дома? – спросила Меллар, хмурясь.

– Дело в моих генах. Они были изменены в результате экспериментов. И я родился таким. Мой нюх лучше, чем у людей. И чем у животных, наверное.

– Насколько лучше? Ты можешь чувствовать запах чая, находясь далеко от него?

– Не только чая, а практически чего угодно. Главное, чтобы запах был достаточно летучим. Я могу рассказать, что едят соседи за стенкой, могу издалека ощутить приближение машины, могу по остаточным следам запахов описать людей, которых никогда не видел. Могу в принципе распознавать человеческие ароматы: как их собственные, так и те, которые они создают сами, например, любимыми духами или впитавшимся в кожу никотином от долгого курения сигарет.

– Это какая-то фантастика… – проговорила Меллар, и нотки восхищения в ее голосе меня насторожили.

– Нет-нет, подожди. Ты, наверное, думаешь, что это здорово – иметь такие способности. Но я расплачиваюсь за них каждый день! Я живу с этой информацией и никак не могу от нее избавиться! Ты можешь закрыть окно и не слышать, что происходит на улице. Ты можешь надеть очки и скрыться от слепящего солнца. Но запах ты контролировать не можешь! Он приходит раньше всех, раньше любого знака и сигнала, проникает в любые щели и тут же оказывается у меня в носу, заполняя пазухи и раздражая рецепторы.

– Но Рагиль…

– Не перебивай меня! Ты должна знать все, Меллар, чтобы ты себе не надумала того, чего на самом деле нет. За обоняние, – я указал пальцем на голову, – отвечают миндалина и гипоталамус, и они же связаны с памятью и эмоциями. Запахи, которые в меня проникают, управляют моими эмоциями и моим физическим состоянием, потому что мой мозг не может обрабатывать столько сигналов. Он, в отличие от рецепторов, ставших сверхчувствительными, не изменился! Ты понимаешь? Нет, наверное, я слишком сложно объяснил…

– Рагиль, – Меллар подошла вплотную, и мой взгляд сразу же примагнитился к ее лицу. К чистой бархатной коже, которую так и хочется погладить. К полным губам с четкой, подчеркнутой помадой линией. И к волосам, пахнущим как самый сладкий нектар. Ее-то природа сделала совершенной. – Я понимаю, что твой дар доставляет тебе определенные трудности. О многих из них мне только предстоит узнать, прожить их вместе с тобой. Но ведь его можно использовать на благо людей.

– Его? Мой нюх?

– Твой дар!

– Да почему ты называешь это даром?! Это проклятие, Меллар. Проклятие, лишившее меня нормальной жизни. Карьеры. Друзей.

Меллар помотала головой.

– Это ты лишил себя всего этого, а не твои способности. Ты и твое желание закрыться и спрятаться. – Она бросила взгляд на чемодан. – Убежать.

Я потер шею, чувствуя необходимость куда-то деть руки.

– Только представь, сколько пользы ты мог бы принести. Ты можешь… можешь делать научные открытия! Можешь массу интересного рассказать людям, описав запахи, которые им недоступны. Можешь помогать полиции находить преступников. Столько дорог перед тобой и столько твой дар дает возможностей, которых нет больше ни у кого!

У меня внутри все ходило ходуном. Я не ожидал, что Меллар поймет мою проблему, но я и помыслить не мог, что она все вот так перевернет!

– Эти возможности существуют только на словах, реальность же обходится со мной по-другому. Этот мир мне не подходит, как ты не понимаешь! Как не подходит он карликам, для которых все неудобное и громадное, или глухим, которые живут только в пространстве жестов. Я тоже не создан для этого мира: он приносит мне одни мучения!

Меллар взяла мое лицо в ладони и заставила смотреть на нее. Ее глаза источали огонь, став жгуче-карими.

– Ты думаешь МНЕ этот мир подходит?! Мир властолюбивых самцов, в котором женщина может играть только строго определенную роль? Он никому не подходит! Вся жизнь – это вызов. И можно бежать от него, как делаешь ты, но так ты никогда не узнаешь, что у тебя внутри. Не узнаешь, кто ты есть, пока не встретишь этот вызов с распахнутым забралом, подготовленным и вооруженным. Рыцарь ниже короля, но он танцует с королевой на балу, если выиграет турнир. Мир можно перевернуть вверх дном, если пожелаешь. Можно найти свое место и быть счастливым. Можно сражаться, можно искать, но нельзя бездействовать! Ты познаешь и создаешь себя в своих поступках, Рагиль. И пока ты не сделал все, что возможно, чтобы жить в этом мире, ты не имеешь права, слышишь меня, не имеешь никакого права говорить, что он тебе не подходит!

Мы стояли друг напротив друга, тяжело дыша. Она не справлялась с дыханием из-за своих эмоций, а я – из-за ее запаха, усиленного бешеным пульсом. Ее сердце гнало по венам кровь, заставив щеки порозоветь, ладони стать совсем горячими, а аромат зазвучать с новой силой. Я больше не мог себя сдерживать. И я поцеловал ее.

Меллар мой напор сначала застал врасплох, но через несколько секунд она пылко ответила на поцелуй, хватая меня за плечи и прижимаясь грудью. Я перестал контролировать свои руки. Они принялись то обнимать ее, то исследовать замурованное в одежде тело, пока я жадно целовал эти невозможно сладкие губы.

Когда я услышал ее первый стон, то окончательно потерял самообладание. Руки поползли по ее оголенным плечам вниз, стягивая кофту и обнажая светлую, слегка тронутую солнцем кожу. Нежную и теплую, местами идеально гладкую, а местами с легким, заметным только при прикосновении пушком. Она расстегнула бюстгальтер, я снял рубашку, и мы лихорадочно прижались друг другу.

Я отвел Меллар в спальню и задернул шторы. Мной владело такое сильное возбуждение, какого я не испытывал никогда в жизни. У меня было чувство, что я освободился от всего: не только от своей тайны, но и от каких-то внутренних цепей. Как будто я был тем пухлым чемоданом, стоящим в гостиной, и ремни на нем только что лопнули, позволяя раскрыться навстречу новой реальности.

Меллар не меньше меня хотела того, что происходило между нами. Влечение шло от нее пульсирующими волнами, сметающими любые сомнения. Когда я накрыл ее гладкое, горячее, зовущее тело своим, мы уже оба были без одежды. Продолжая целовать ее, я возвращал из памяти науку любви верными действиями и горячими откликами. Квартира все сильнее нагревалась от настойчиво проникающего внутрь солнца и жара страсти. Наши тела и ароматы переплелись, и я уже не мог различить, где ее собственный запах, а где наш общий.

Когда мы, утомившись, почти задремали, я подумал, что так и не нашел выхода из лабиринта. Но зато в этом лабиринте я снова обрел Меллар. Не это ли важнее?..

***

С трудом разомкнув веки, я сел и стал усиленно тереть глаза, пытаясь проснуться. Косой луч, скользнувший в щель между шторами и высветивший участок потертого паркета, говорил о том, что день подходил к концу. Тело чувствовало приятную усталость, призывая меня оставаться в кровати. Но мозг принялся усиленно работать, пытаясь осмыслить все, что сегодня произошло.

– Ты уже проснулся? – сонно протянула Меллар и прижалась к моей спине, обнимая.

К сладкому аромату ее парфюма примешался солоноватый запах секса. Я поцеловал ее руку.

– Несколько минут назад.

– О чем думал?

– Ну… например, о том, что поезд, на который у меня был куплен билет, отправляется через полчаса.

– Ты ведь понимаешь, что я тебя не отпущу? – спросила Меллар и по-кошачьи потерлась щекой о мой затылок.

– Даже после того, что узнала обо мне?

– Особенного после этого! Ты ведь, оказывается, такой ценный экземпляр, – прошептала она. – Единственный в своем роде.

Во мне опять проснулась тревога, что Меллар не поняла всей серьезности ситуации. Что для нее это просто игра.

– Я столько всего могу узнать о тебе по твоему запаху, – сказал я, чтобы немного отрезвить ее. – Ты даже не представляешь.

– А я ничего от тебя и не скрываю, – потушила она мою угрозу. – Только не от тебя.

Мы помолчали некоторое время, и я решил признаться еще кое в чем.

– Я собираюсь поехать в полицию.

– Рассказать про дочку Дормана?

– Не только. Я хочу… я решил… я решил, что ты права. Моя жизнь какая-то бесполезная. Сижу тут, как рак-отшельник в своей раковине. Ни к чему не иду, ничего не добиваюсь. Ты вчера сказала про пользу для людей. Так вот. Я хочу помочь полиции искать чай. С помощью моего… дара.

Меллар перебралась на край кровати, чтобы заглянуть мне в глаза.

– Ты уверен? Ты ведь говорил, что для тебя это связано со сложностями.

– Да какие, к черту, сложности, Меллар! Мир катится в бездну. Может, это мой единственный шанс сделать что-то важное в жизни. Может, я вообще для этого родился.

Она сжала мои руки.

– Тогда… знаешь что. Тебе нужно не просто в полицию, ты должен поговорить с Крегаром-абвенцем напрямую. – Я округлил глаза. – Не бойся его. Да, Крегар суровый человек, но еще он очень здравомыслящий руководитель. Он подскажет, что делать. Я наберу его прямо сейчас!

Меллар вскочила с кровати и заметалась, собирая с пола одежду.

– Ты не видел мою сумочку? А, вот она. Как хорошо, что у тебя такая компактная квартира.

Когда я оделся и вышел в коридор, Меллар уже вешала трубку на место. Она убрала записную книжку с номерами телефонов в сумку и сказала:

– Он ждет нас.

Что ж, вот и нарисовался новый путь, который выведет меня из лабиринта. Или же снова приведет в тупик.

– Хорошо, – окончательно решился я. – Ты на машине?

– Да.

– Сегодня я поведу сам.

Глава 9. Женщина – не к добру

Бирсен вошел в приемную Крегара и оторопел, увидев за столом нового секретаря. Он слышал, что Крегар наконец-то нашел замену Верту, но не ожидал, что ей станет молодая женщина. В Черном замке это было не принято.

– Здравствуйте. Вам назначено? – спросила брюнетка.

От Бирсена не укрылись прозвучавшие в этом дежурном вопросе краткость, четкость и быстрота, характерные для речи служителей порядка. Как и серебряный кружок на груди ее черного приталенного кителя.

«Значит, она из наших», – сделал вывод следователь.

– Бирсен-абвар, плановая встреча с начальником полиции по пятницам, в 13:00, – отчитался он.

Женщина зашелестела бумагами.

– Да, вижу. Это время забронировано в календаре. Присаживайтесь, господин Бирсен, придется подождать. У начальника полиции совещание.

– Если не возражаете, я постою, – учтиво сказал Бирсен и встал у окна спиной к секретарю.

Разглядывая рябую поверхность бегущей под замком реки, Бирсен время от времени присматривался к отражению в стекле. Там тусклыми красками вырисовывались стройная прямая спина, темные волосы, заплетенные в косу, уложенную пучком, и прижатые к телу локти.

«Интересно, где она раньше служила? – размышлял он. – И почему все-таки женщина? Это так непохоже на Крегара».

За дверьми кабинета послышался шум, и спустя несколько секунд они распахнулись, выпуская мужчин в черной форме. Секретарь заглянула внутрь, а потом пригласила Бирсена.

«Что за формальности, – проворчал он про себя. – Я уже два месяца захожу сюда практически без стука».

Поздоровавшись с Крегаром, Бирсен дождался его кивка и сел на свое обычное место за длинным столом, поближе к начальнику полиции.

– Как там наш нюхач? – без церемоний спросил Крегар, разминая затекшую шею. – Есть результаты?

– Рагиль-асар? Да, он помог обнаружить несколько точек с чаем, которые не удалось найти оперативникам с собаками, – Бирсен усмехнулся. – Кинологическая служба уже начала задавать вопросы.

– Не вздумай ничего им говорить, – напомнил свои инструкции Крегар. – О способностях нюхача знает только ваша группа – ни полицейским больше. За утечку информации отвечаешь головой.

Бирсен молча кивнул.

– И нужно действовать быстрее, – продолжил начальник полиции. – Пока черные дилеры не поняли, как мы находим их склады, они будут суетиться и совершать ошибки. Мы должны воспользоваться этой возможностью и схватить их всех.

– Вы правы: медлить нельзя. Однако… – Бирсен на секунду замялся, – есть некоторые нюансы, затрудняющие поиски отравы с нюхачом.

– Что еще за нюансы?

– Его способности, как выяснилось, имеют свои ограничения. Понимаете, когда ему приходится распознавать слишком много запахов, у него случается что-то вроде передоза. После одного из рейдов, который длился почти сутки, он больше не мог использовать свое особое обоняние. Пришлось отправить его в отпуск на несколько дней, чтобы отлежаться и прийти в себя.

– Такие задержки могут навредить нашему делу, – недовольно прокомментировал Крегар.

– Мы сейчас отрабатываем методику, которая позволит нюхачу работать без такого рода… последствий. Я постараюсь решить этот вопрос, доверьтесь мне, – пылко пообещал Бирсен, стремясь задобрить начальника.

– Хорошо, – согласился Крегар, – разберись с этой проблемой так, как считаешь нужным. Наш нюхач слишком ценный кадр, и сохранение его работоспособности – наш главный приоритет.

– Да уж, непросто будет расстаться с таким самородком, когда все закончится, – в сторону произнес Бирсен и бросил быстрый взгляд на Крегара. Ему показалось, что начальник полиции подумал сейчас о том же самом.

Отчитавшись по другим рабочим вопросам, Бирсен уже хотел было откланяться, но его внимание неожиданно привлекла небольшая красно-синяя коробочка, лежащая на полке шкафа за плечом Крегара. Присмотревшись, Бирсен различил на крышке название бренда женской одежды. Он уже встречал его, когда следил за Юртасом.

«Что бы в ней ни лежало, стоило это немало, – подумал Брисбен. – А значит, предназначалось для кого-то особенного».

– У вас новый секретарь, – невзначай заметил следователь, вставая из-за стола.

– Да, наконец-то, – с энтузиазмом ответил Крегар. – Теперь тут снова будет порядок.

– И она женщина, – вставил Бирсен. – Очень необычно для замка.

– Женщина, женщина… – задумчиво проговорил Крегар и посмотрел в сторону, в окно, за которым тепло голубело небо.

Образовалась странная тишина, и немногословный Бирсен не знал, как правильно ее нарушить. Неожиданно Крегар спросил:

– В твоей жизни были женщины, Бирсен? Я имею в виду не подруг и любовниц, а значимых женщин. Мать, сестра, жена?

Следователь прокашлялся.

– Я сирота, – коротко ответил он.

– Да, я забыл об этом, – сказал Крегар, продолжая разглядывать небо. – Значит, у тебя не бывает такого, что ты смотришь на женщину и вдруг вспоминаешь о чем-то, что давно отодвинул на задний план, за границы службы и работы? О доме, например, или о вкусных запахах. О красивых вещах. О чувстве спокойствия или, наоборот, о волнении, которое испытываешь в ожидании встречи.

Бирсен застыл, не зная, что сказать. Не зная даже, стоит ли прерывать Крегара, ведь, судя по отсутствующему взгляду, разговаривал он больше сам с собой.

– Во всей этой суете я уже и забыл, как надо с ними общаться, – продолжил Крегар. – С женщинами. И что общение это может доставлять удовольствие, которого уже давно не было в твоей жизни. Да, – Крегар перевел взгляд на Бирсена и два раза моргнул, будто сбрасывая морок. – Нам всем будет полезно, если здесь появится женщина. Тем более, – он выпрямился и перешел на свой обычный деловой тон, – моя новая секретарь, Аниса, сама состоит на службе, и у нее безупречное реноме. Кстати, будешь выходить, позови ее. Свободен.

– Да, господин начальник.

Бирсен встал и направился к дверям. Анису он застал возле ее стола: она стоя перебирала папки с бумагами, которые собралась нести Крегару.

– Вас попросили зайти, – бесцветно сообщил Бирсен и придержал для Анисы дверь, наблюдая за уверенными, но как ему показалось, каким-то механическими движениями женщины. Она дежурно улыбнулась ему, проходя мимо, и Бирсен остался в приемной один.

Воспользовавшись ситуацией, он подошел к столу Анисы и тщательно его осмотрел.

«И эта тоже аккуратистка, – подумал он. – Прямо как секретарша председателя, Рина».

Воспоминание о девушке, с которой он обошелся излишне жестоко, посадив в подземный карцер и устроив допрос, отдалось в груди привычным уколом.

Бирсен передернул плечами и поспешил уйти, подумав напоследок, что появление здесь женщины – не к добру.

***

Меллар натянула пониже косынку и поправила темные очки. Сегодня возле дома Рагиля было много людей, и она не хотела, чтобы ее узнали. По крайней мере, не сейчас. Ее отношения с Рагилем хоть и устаканились после его откровенного рассказа о себе, но все еще оставались хрупкими, как едва застывшее стекло. Их нужно беречь, считала Меллар, в том числе и от пристального внимания окружающих.

Выйдя из машины, Меллар коротко, но доброжелательно поздоровалась с соседями Рагиля, проводившими ее любопытными взглядами, и нырнула в подъезд. Она не собиралась приезжать к нему домой, но Рагиль уже второй день не отвечал на телефонные звонки и никак не давал о себе знать. Меллар пыталась урезонить себя тем, что он занят на новой службе, но червячок беспокойства уже поднял голову и готов был прогрызть дыру в стене внутренней уверенности. Меллар нужно было убедиться, что с Рагилем все в порядке.

«И что я могу ему доверять».

Она поднялась на третий этаж и замерла у знакомой двери, заметив, что та приоткрыта. Меллар посмотрела влево. Соседская дверь тоже оказалась не заперта, и в широкую щель выглядывала маленькая девочка. Меллар вспомнила, что видела эту девочку в то утро, когда они с Рагилем поехали в горы. Это ее тащила за руку какая-то блондинка, странно на них посмотревшая.

Облизав губы, Меллар толкнула дверь в квартиру Рагиля и зашла внутрь, прислушиваясь. Из глубины помещения донесся женский голос. Меллар сначала пораженно замерла, а потом медленно двинулась на звук. Прошла по коридору до большой комнаты, которая была разделена перегородкой на гостиную и спальню, и снова обратилась в слух. Голос больше не звучал, но за перегородкой раздался шорох. Меллар задержала дыхание.

Она медленно, на цыпочках, зашла в спальню и остановилась, снимая очки. Первое, на что упал ее взгляд, – это красные бусы на тонкой вытянутой шее. Они свисали вниз, когда женщина – блондинка, как тут же заметила Меллар, – наклонялась к лежащему под одеялом человеку, прикладывая мокрую тряпку к его лбу. Меллар узнала эту женщину – та самая соседка, которую они повстречали, направляясь в горы.

Как только шок прошел, Меллар почувствовала жгучую обиду. Внутри все будто обдало кипятком. Сделав глубокий вдох, она резко спросила:

– Что здесь происходит?

Меллар хотела, чтобы этот вопрос прозвучал жестко, но связки подвели, и эмоции прорвались вибрацией в голосе.

Блондинка вздрогнула и обернулась. Ее рот был приоткрыт, и из-под верхней губы выглядывали крупные белые зубы, которые придавали ей вид дикого зверька. Она быстро справилась с удивлением и спросила:

– Вы еще кто такая? Как вы попали в квартиру?

Незнакомка произнесла это дерзко, чувствуя себя хозяйкой положения, и это разозлило Меллар. Она открыла рот, собираясь дать отпор, но женщина ее опередила.

– Подождите, – сказала она, разглядывая лицо Меллар. – Вы же… быть того не может! Вы председатель Совета?!

Она поднесла тряпку, которую держала в руке, к губам, и это заставило Меллар вновь обратить внимание на человека под одеялом. Там, несомненно, был Рагиль. Он лежал на животе, но Меллар узнала его наполовину утонувшее в подушке лицо и смятые русые волосы.

Фантазия тут же подсунула ей картины, поднявшие в груди волну дикой ревности. Картины того, что происходило в этой спальне между ним и этой женщиной, которая хозяйничала здесь, как у себя дома.

Меллар сглотнула, силясь сдержать слезы. Она все еще не могла поверить, что это происходит с ней. Что у Рагиля есть другая, а ее он все это время обманывал.

– Вы ошиблись, – сказала она не своим голосом. – Я не председатель Совета. А вы не ответили на мой вопрос. Что здесь происходит? Или мне лучше спросить у Рагиля?

Она сделала шаг к кровати, собираясь сорвать одеяло и встряхнуть его, но блондинка встала у нее на пути.

– Стойте, – попросила она, почему-то громким шепотом. Видимо, только сейчас вспомнив, что рядом спит человек. – Не надо, не будите его. Он только-только уснул. У него жар, его рвало с самого утра. Ему нужен покой.

– Жар? – переспросила Меллар уже взволнованно. – Что случилось?

Она посмотрела вниз и заметила у кровати таз с содержимым чьего-то желудка.

– Я не знаю. Но я нашла его уже в таком состоянии.

Обойдя девушку, Меллар подошла к изголовью кровати и присела. Провела рукой по лбу Рагиля. Он и вправду был горячим. Не удержавшись, оставила ладонь у него на щеке. Веки Рагиля затрепетали.

Заметив это, блондинка хмыкнула.

– Вы вместе, да? – спросила она упавшим голосом.

Меллар ее проигнорировала. Ревность утихла, уступив место жалости. Это чувство вновь сделало ее сердце мягким и восприимчивым. Она не жаждала продолжения разборок, теперь она хотела лишь помочь Рагилю.

На кровать упала кинутая в гневе тряпка.

– Только знаете что, – сказала блондинка, прежде чем уйти, – ему плохо не первый день, и за это время он ни разу не попросил вас позвать. Я бы на вашем месте задумалась, так ли вы для него важны.

Меллар повернула голову, но посмотрела не на женщину, а на тряпку, оставляющую на одеяле влажный след.

– Он – одиночка. Ему никто и никогда не будет нужен. Поверьте, я знаю, о чем говорю, – процедила соседка и с гордым видом покинула комнату.

Меллар выдохнула и прикрыла глаза, прислушиваясь к удаляющимся шагам. Когда хлопнула входная дверь, она встала и открыла окно. Ей показалось, что в комнате душно. Сполоснула таз в ванной и снова поставила возле кровати. Скинула с ног туфли и села на пол.

«Он же меня предупреждал, – подумала Меллар, – предупреждал, что ему может быть плохо. А я все равно толкнула его к Крегару… Что же я наделала?»

Дыхание Рагиля участилось, и он заворочался. Меллар затаилась, боясь его разбудить.

– Я слышу твой запах, – пробормотал мужчина, не размыкая глаз. И добавил недовольно: – Зачем ты пришла, Меллар?

– Ты не отвечал на телефон. Я беспокоилась.

– Мне нужно было отлежаться. Попался сложный рейд. Много чая. Интоксикация.

Рагиль перевернулся на спину и привстал, открывая глаза. Меллар взглянула на его изможденное лицо с синяками под глазами и заострившимися скулами, и ее снова, как плитой, придавило чувством вины.

– Тебе тяжело от моего запаха? – спросила она.

– Нет, – сразу же ответил Рагиль, – нет. Я к нему привык. Он мне нравится.

– А другие запахи… тебя тошнит, когда их много? Что еще? Это как при отравлении?

– Давай не будем об этом, – устало сказал Рагиль, потирая глаза. – Завтра я приду в норму.

– Я хочу знать, что с тобой происходит, – возразила Меллар. – Чтобы снова не оказаться в ситуации, когда я застаю у твоей кровати соседку.

Рагиль с тяжелым вздохом откинулся на изголовье.

– Поверь, я бы тоже не хотел, чтобы она здесь находилась. Когда я вчера вечером добрел до квартиры, то буквально рухнул ей в руки, захлебываясь в блевотине. Я был в таком состоянии, что не мог даже попросить, чтобы меня оставили в покое. Вот теперь, кстати, могу. Не надо здесь со мной сидеть, как с больным, – Рагиль откинул одеяло и опустил ноги на пол. – Иди домой, Меллар.

– Хочешь сказать, тебе не нужна помощь?

– Не нужна. Я проходил через это сотни раз, с самого детства. Как-нибудь переживу.

Меллар горько усмехнулась.

– Какой же ты упрямый! Я никуда не уйду.

– Начинается… – пробубнил он и встал, пошатываясь.

– Куда ты пошел? Тебе же тяжело! Давай принесу, что нужно.

– Что ты принесешь, Меллар? Унитаз? Пожалуйста, уходи.

Рагиль заперся в ванной комнате, и она села на кровать, обиженно поджав губы. Провела ладонью по простыне. Ткань вся была влажная. Меллар стянула ее и бросила на пол. Покопалась в комоде, достала свежее постельное белье и, пока Рагиль плескался, перестелила кровать.

Рагиль вышел из душа, посмотрел на дело ее рук и мрачно уронил:

– Замечательно.

– Что не так? – воскликнула Меллар. – Я просто хочу помочь.

– А я не просил о помощи, – сказал он, доставая из шкафа одежду.

– Ты и не попросишь. Из тебя же клещами все надо вытягивать. Ведешь себя как маленький.

Рагиль молча застегнул рубашку и заправил ее в брюки.

– Мне не нужна опека, Меллар. Если я сказал, что справлюсь, значит, справлюсь. Мой нюх – это только моя проблема и больше ничья.

– Так вот в чем дело, – сказала Меллар, встав перед Рагилем и сложив руки на груди. – В нюхе.

– Да, Меллар. Дело всегда в нюхе, – устало подтвердил он и посмотрел на нее обреченным взглядом.

– То есть ты решил, что раз ты такой особенный, то никому не должен говорить о своих проблемах? И ни у кого не должен просить помощи?

– Чего ты от меня хочешь?

Меллар пожала плечами.

– Того же, чего и всегда, Рагиль. Хочу понять, что у тебя вот тут, – она дотронулась пальцем сначала до его груди, – и вот тут, – а потом до лба.

– Я тебе скажу, что там, – мрачно произнес Рагиль и склонился к ее лицу. – Генетическая ошибка.

– Так если это ошибка, – тихо сказала Меллар ему практически в губы, – почему ты ее не исправляешь?

– О чем ты? – нахмурился Рагиль.

– Если бы ты не закопался в своей проблеме, а попросил о помощи, может, эту ошибку удалось бы устранить.

– Да о какой еще помощи ты говоришь?

– Рагиль, неужели тебе не приходило в голову, что ты мог бы обратиться к врачам? Или к ученым? А вдруг в Корпусе нашли бы способ помочь тебе. Если не избавить от нюха, то хотя бы снять эти ужасные симптомы! У нас же самая передовая фармацевтика в мире!

Рагиль поменялся в лице.

– Хочешь, чтобы надо мной проводили опыты?

Меллар закатила глаза.

– Я не понимаю, как можно жить, ожидая от людей лишь плохого!

– А я не понимаю, – возразил он, – как можно жить, вообще не учитывая рисков!

– Учитывать риски и бояться всего – это разные вещи.

– Я не боюсь всего, Меллар, – Рагиль тяжело вздохнул. – Я просто не верю в людей. Врачей, вон, и тех подкупили толкать чай. Ты сама знаешь.

Меллар помолчала, обдумывая его слова, а потом снова подошла к нему и сказала:

– Борьбу с мраком надо начинать внутри себя. Вот здесь, – она провела рукой по его груди, – и вот здесь, – а потом коснулась его висков и запустила пальцы в волосы.

Рагиль зачарованно смотрел на ее лицо, млея от удовольствия.

– Тебе надо познакомиться с моим другом Миасом, – пробормотал он. – У вас обоих непреодолимая тяга вправлять мне мозги.

– Это потому, что мы тебя любим, – без задней мысли сказала Меллар и, смутившись, посмотрела в сторону, не заметив, как изменилось выражение лица мужчины.

– В любовь я с некоторых пор тоже не верю, – тихо, почти беззвучно произнес он.

– Что ты сказал? – переспросила Меллар. – Я не расслышала.

– Ничего. Пошли есть.

Глава 10. Тонущее судно

В политических кругах Республики Брэйе случился переполох.

Вызвала его очередная новость, влетевшая в кабинеты членов Совета в коричневых запаянных конвертах с надписью «Лично в руки». В конверт был вложен гербовый бланк, на котором машинописным текстом говорилось о созыве срочного совместного заседания Верховного Совета Брэйе и Малого общественного Совета по инициативе последнего.

Малый Совет, наделенный Конституцией страны правом контролировать главный орган республики, не имел никакой другой власти, кроме как призывать политиков к ответу за принятые решения. Пользовался он этим правом крайне редко, стараясь лишний раз не вмешиваться в вопросы государственного управления, поэтому новость о том, что делами членов Совета в кои-то веки заинтересовались, вызвала нешуточное волнение.

Взбудораженные политики тут же осадили Клуб, заняв его нарядные залы и приватные комнаты для переговоров. В одной из таких комнат уединились и Яйнвар с Дорманом.

Яйнвар сел за стол, закинув ногу на ногу, и закурил тонкие сигареты, сбрасывая пепел в золотую пепельницу. Дорман встал у окна, сложив руки на груди, и некоторое время наблюдал за пустой улицей. В помещении было прохладно и тихо, и только тиканье напольных часов с метрономом сопровождало безмолвный мыслительный процесс.

– Последний раз Малый Совет созывал Совет Верховный, еще когда мой дед возглавлял компанию, – сказал Яйнвар, имея в виду фармкомпанию, которой владела их семья. – В стародавние времена.

– И какой для этого был повод? – уточнил Дорман, повернувшись к нему. Те события не привели ни к каким серьезным изменениям в стране, поэтому помнил он их плохо.

– Некоторым главам профсоюзов, входящих в Малый Совет, не понравился новый бюджет. Они посчитали, что он нарушает права определенных категорий трудящихся, лишая их государственной поддержки, и попытались выдвинуть вотум недоверия. Но за него должны проголосовать все профсоюзы без исключения, а этого не случилось.

– Значит, этот выпад не имел никакого смысла.

– Как сказать, – Яйнвар затушил сигарету и потянул за бархатный шнур у стены, вызывая официанта. – В следующем проекте бюджета Совет и рикистариат учли свои ошибки и распределили вливания поровну.

Дорман хмыкнул.

– И вот спустя столько лет они созывают нас снова. – Он оперся локтями на спинку стула и сложил руки в замок. – Чем же они недовольны в этот раз? Хотя понятно чем. Всей этой чертовщиной с чаем. Хотят взвалить на нас всю вину и снова попытаться выдвинуть вотум недоверия.

– Скорее всего, – согласился Яйнвар. – Но какова вероятность, что за него проголосуют все без исключения? Их вдвое больше, чем нас, почти под сотню человек. К тому же в Малый Совет теперь входят главы не только профсоюзов, но и различных общественных организаций. Не думаю, что у этой разношерстной публики получится достигнуть консенсуса.

– Ты не учитываешь контекст, Яйнвар. – Дорман выпрямился и побарабанил пальцами по мягкой спинке стула. – Среди них наверняка есть те, кто остался без работы или потерял родных из-за отравы. Они обижены на судьбу и будут пытаться выместить эту обиду на нас.

– И почему это на нас, а не на проклятых островах? – выплюнул Яйнвар.

– Острова далеко, и до разбирательства с ними тоже далеко. А мы – близко. Ты видел, что пишут газетчики. Нас обвиняют в бездействии. А на фоне последних успехов Крегара мы выглядим еще более жалкими.

– Успехи Крегара! – возмутился Яйнвар. – Это ведь мы приняли закон о чрезвычайном положении, и полиция начала работать как надо. Без Совета вообще бы все развалилось!

В комнату вошел официант, и разгоряченный Яйнвар, прервавшись, попросил принести кофе, самый крепкий, что есть.

– Я полностью с тобой солидарен, но… – Дорман сел за стол и сделал паузу, застыв взглядом на золотом блюдце, засыпанном пеплом. – Когда дело касается близких, люди действуют на эмоциях. Человека в горе или в страхе за свою семью нельзя убедить логикой. – Дорман провел рукой по волосам. – Я знаю, о чем говорю. Когда моего ребенка пытались отравить, я был сам не свой. Мои решения в тот вечер нельзя назвать взвешенными.

– И тебя никто за это не осуждает, – участливо сказал Яйнвар.

– Мои враги осуждают, но мне плевать, – отмахнулся Дорман. – Я хочу донести до тебя, что людьми в Малом общественном Совете тоже могут управлять эмоции. И если так… тогда результат их действий будет трудно предсказать.

– Хорошо, что ты предлагаешь? Я же знаю тебя двадцать лет, ты не просто так сгущаешь краски. Ты уже придумал какой-то план и пытаешься меня к нему подвести.

Снова появившийся официант поставил перед Яйнваром кружку с кофе, пар от которого сразу потянулся к открытому окну.

– Есть два варианта развития событий, – заговорил Дорман, когда они остались одни. – При первом варианте вотум недоверия не набирает нужное количество голосов. В таком случае перед нам встанет только проблема пиара. Надо будет поработать с журналистами, чтобы они не пытались выставить Совет в нелепом свете из-за всей этой ситуации. Немного денег, немного угроз – и вопрос решен.

– Так, – сказал Яйнвар, – а если вотум будет принят? В чем я все еще сомневаюсь.

– А если он будет принят, то Совет распустят. И, чтобы нам с тобой попасть в новый состав Совета, надо сразу занять правильную сторону.

– Что ты имеешь в виду? – уточнил Яйнвар.

Дорман посмотрел на него острым, решительным взглядом.

– Нам надо выступить за роспуск Совета раньше самого голосования.

В комнате снова стало тихо. Яйнвар отпил кофе и покатал напиток во рту, смакуя горький вкус.

– Вот, значит, как, – сказал он после непродолжительного молчания, и в голосе его промелькнули нотки разочарования. – Ты перестаешь сражаться за Совет. За всех нас. Не ожидал от тебя.

– Совет почти мертв, – отрезал Дорман. – Я всегда боролся за него, пока на его стороне была сила. А сейчас сила на стороне недовольного народа.

– Бежишь как крыса с тонущего корабля… – презрительно протянул Яйнвар.

– Подумай сам, – склонился к нему Дорман, пытаясь поймать его взгляд, – если мы сейчас поддержим профсоюзы и общественность, то сохраним положение даже после роспуска Совета. Нужно быть гибкими, Яйнвар. Это единственный способ удержать власть.

– Ты вообще думал, что станет со страной, если Совет распустят? Вслед за ним в отставку уйдет рикистариат, и Брэйе будет обезглавлена. Тебе совсем плевать на республику?

– Республика держится на нас! – Дорман ударил кулаком по столу, и слегка подпрыгнувшая на блюдце чашка сердито звякнула. – На тебе, на мне и на наших соратниках. На нашем влиянии и деньгах. Поэтому я и спасаю в первую очередь нас! Но решать, конечно, тебе, – уже более спокойно добавил он, откидываясь на спинку стула. – Можешь послушать Серьена, который глух к любым переменам и думает только о своем банке. Можешь присоединиться к предателю Юртасу и надеяться на лучшее. Но я тебе так скажу: важен не корабль, а капитан. Я предлагаю тебе сменить судно, но остаться на плаву. – Дорман поднялся и, выходя из комнаты, добавил: – Хорошо подумай, Яйнвар, на чьей ты стороне. У тебя есть время до следующей недели.

Оставшись один, Яйнвар посидел некоторое время, покручивая перстни на своих костлявых пальцах и прислушиваясь к мерному тиканью часов. Медленно встал, застегнул пиджак и поехал домой. К кофе он больше не притронулся – горечи хватало и без него.

***

В архитектурной тесноте Айхенлина не сразу нашлось помещение, способное вместить сразу сто пятьдесят человек, не считая журналистов и гостей. Когда кто-то предложил провести совместное заседание Верховного и Малого Советов в цирке, это сперва было воспринято как шутка. Газетчики тут же подхватили ее и принялись печатать карикатуры, на которых непопулярные политики выступали вместо акробатов. Но вскоре всем стало очевидно, что с организационной точки зрения это место подходит идеально, и растиражированная на все лады шутка превратилась в правду. Так круглая арена с конусообразной крышей, под которой извиваются гимнасты и показывают трюки фокусники, неожиданно стала местом проведения исторического события. И это событие обещало оказаться не менее зрелищным представлением, чем цирковое шоу.

Дорман вошел в зал и, ни на кого не оглядываясь, сел в первом ряду вместе со Серьеном. Выше расположились политики с меньшим весом. Меллар с удивлением обнаружила, что ей определили место не в самом конце, а в середине – рядом с Истой и ее фракцией, хотя формально Меллар все еще состояла во фракции Дормана, не столь многочисленной, но влиятельной.

Кивнув Исте, когда та подошла и грациозно опустилась на стул рядом, Меллар стала рассматривать противоположную сторону зрительских трибун, занятую представителями Малого Совета. До Меллар успели дойти кое-какие слухи о том, с чем они собираются выступить, но у нее не было определенной позиции на этот счет. Покушение, смерть члена Совета, распространение отравы, ее новое положение в Совете, отношения с Рагилем, которые развивались по синусоиде, – вот что занимало ее голову и никак не позволяло сосредоточиться на политике. Поэтому Меллар решила, что лучшей тактикой будет прислушиваться и причувствоваться к тому, что происходит вокруг. Не форсировать события, но быть готовой воспользоваться удачным моментом, если он наступит.

Серьен, как временный председатель Верховного Совета, первым взял слово:

– Уважаемые члены Малого общественного Совета, – поприветствовал он сначала сидящих напротив людей. – Дорогие коллеги, – а потом посмотрел вправо и влево. – В этот трудный и страшный для республики час мы собрались здесь, чтобы выслушать наших визави, – Серьен мотнул головой в противоположную сторону, – и ответить на их вопросы. Признаюсь, нам стоило больших усилий организовать это заседание. Сегодня жизнь каждого члена Совета расписана по минутам и будет оставаться таковой, пока мы не уничтожим последнюю партию отравы и не спасем страну от этой угрозы. – За его спиной раздались одобрительные возгласы. – Поэтому мы надеемся, что наше общение пройдет быстро, эффективно и в конструктивном ключе. Это было бы в интересах республики.

Когда Серьен закончил, микрофон включил сидящий в первом ряду с другой стороны зала пожилой седовласый мужчина с густыми усами и угрюмым выражением лица. Это был председатель Малого общественного Совета, в прошлом – шахтер и мэр небольшого городка на окраине страны. Он посмотрел на Серьена тяжелым взглядом из-под нависших век. Этот взгляд говорил о том, что за его плечами тенью стоит большое горе, и даже слова такого видного политика, как Серьена, теряются в этой тени.

Дорман нахмурился и коротко глянул на сидящего сзади Яйнвара, намекая на сказанное ранее в Клубе про настрой людей из Малого Совета.

– Как благородно, что уважаемый Совет выкроил в своем плотном графике время для общения с нами, простыми смертными, – произнес председатель хриплым, выцветшим голосом. – Вот только мы прекрасно знаем, что ваша расписанная по минутам жизнь посвящена спасению никак не страны, а самих себя. А о настоящей борьбе с отравой лучше меня расскажут вот эти люди, – он обернулся на трибуны позади, – врачи, учителя, социальные работники и многие другие. И сколько бы ни длилась наша сегодняшняя встреча, уж постарайтесь высидеть ее до конца. Вам стоит узнать, что на самом деле происходит на этой войне. А то давно вы, господа, по земле не ходили.

Не дожидаясь ответа Серьена, он кивнул мужчине в первом ряду, одетому в скромный костюм с заплатами. Тот, нервно потянув вниз рукава, поднялся, вышел к трибуне, стоящей в центре арены, и назвал свое имя. Выбрав точкой опоры для своего взгляда какого-то политика, он уставился в его лицо и стал рассказывать про добровольцев родного города, которые уже несколько месяцев, отпахав смену на заводе, помогали хоронить людей, успокаивать родственников и выискивать траву, когда полиция не справлялась. Его рассказ был документально сухим и местами скучным, но детали, которые он добавлял, не позволяли усомниться в том, что через этого человека, как через живого свидетеля, проливается правда жизни.

После него выступили еще несколько человек, и рассказ каждого между строк подводил к тому, что от Совета они не получали ни помощи, ни признания своих заслуг. А в некоторых случаях предприниматели из Совета, закрывая филиалы в регионах, оставляли тысячи людей без средств к существованию.

– Им совершенно плевать на нас! – возмущался невысокий человек в синем рабочем комбинезоне и кепке, указывая пальцем на политиков в дорогих костюмах. – Нас уволили одним днем и даже не предложили перевод в другой город. А у меня ведь семья! Как мне ее прокормить?!

Выходили к трибуне и состоящие в Малом общественном Совете эксперты – юристы, экономисты, управленцы. Они старались смягчить пафос предыдущих речей, но и в их выводах Совет представал не в лучшем свете:

– Мы должны признать, что делалось многое, но вот если бы срочно приняли закон о перераспределении финансирования, который позволил бы администрации регионов выделить деньги на помощь людям, это, конечно, несколько улучшило бы ситуацию. Это стоило сделать еще до введения чрезвычайного положения, – заметил мужчина в очках и со значком корпорации юристов в петлице.

После его выступления Серьен сказал, что предлагает организовать отдельное обсуждение с рекомендациями экспертов по выходу из кризиса. Он хотел таким образом прекратить, как он назвал их про себя, общественные излияния. Но желающих высказаться все еще было много, и люди уже выстроились в очередь к трибуне. Серьен понимал, что, если попросить их разойтись по своим местам, это еще сильнее ударит по репутации Совета.

В надежде спасти ситуацию он посмотрел на Дормана, но тот, приложив пальцы к губам, задумчиво глядел в другой конец зала. Наблюдая эту нерешительную суету в первом ряду, Меллар невольно занервничала.

– Мы что-то можем сделать? – шепотом спросила она у Исты, склонившись к ее уху.

– Только взять на себя ответственность и покаяться, – ответила та. – Но они, – Иста кивнула в сторону Серьена и Дормана, – на это не пойдут.

Рассказы людей продолжались уже полтора часа, и все это время камеры не переставали работать, а члены Совета – выслушивать обвинения, которые звучали все эмоциональнее. Когда у трибуны стояла молодая женщина-врач и рассказывала, в каком режиме им приходится работать, особенно после скандала с продажными докторами столичных больниц, с той стороны зала, где восседал Совет, неожиданно раздались хлопки. Выступающая резко замолчала, застигнутая врасплох такой реакцией. Между тем человек, огласивший зал аплодисментами, встал со своего места, и люди увидели, что это была Леава.

Выждав, пока на нее обратят внимание все без исключения, даже Дорман, обернувшийся одним из последних, она протиснулась между узких рядов и вышла на арену. Подошла к врачу, приобняла ее за плечи, что со стороны крупной и высокой Леавы выглядело как родительский жест заботы, одной рукой подвинула к себе микрофон и сказала:

– Коллеги, я не в силах просто сидеть и слушать истории наших самоотверженных людей. Меня всю переполняют эмоции. Я восхищена тем, как они практически в одиночку несут это бремя. А еще я чувствую жгучий стыд за всех нас. За себя в том числе: что меня не было рядом с вами в это страшное время, – она посмотрела на смущенную женщину. – Что я не знала, как вам тяжело. И что на очередном заседании Совета мы обсуждали что угодно, но только не настоящие проблемы людей. – Леава сделала паузу и обернулась к председателю Малого общественного Совета, взиравшему на нее с подозрением. – И чтобы загладить нашу вину за это позорное бездействие, я беру на себя смелость предложить Малому общественному Совету выдвинуть нам вотум недоверия. Тогда мы сможем…

Леава не договорила. Висящая в зале напряженная тишина лопнула, как раздутый до предела пузырь, и трибуны с членами Совета взорвались возмущенным ревом. Их оппоненты повскакивали со своих мест и горячо зааплодировали, поддерживая предложение, которое, казалось, давно ждали.

Серьен медленно поднялся, оперся руками о стол и грозно посмотрел на Леаву. Его лицо покраснело, а грудь поднималась так тяжело, словно наперегонки с дыханием из него рвалась еле сдерживаемая ярость.

– Тиииихо! – прокричал в микрофон председатель Малого общественного Совета. – Тишина! – И когда все начали успокаиваться, продолжил: – Коллега из Совета не договорила, дайте ей закончить.

– Благодарю, господин председатель, – сказала Леава, стоя в самом центре арены и излучая такое чувство собственного превосходства, будто от нее зависела судьба и этой сконфуженной женщины-врача, и всех остальных людей. – Как я уже сказала, я предлагаю Малому общественному Совету выдвинуть нам вотум недоверия. Но не для того, чтобы сформировать новый Совет, нет. События последних месяцев показали, что коллегиальный метод управления уязвим перед лицом такой опасности, как наркотик. К тому же, вспоминая пожар в Корпусе и теракты по всему миру, мы должны быть готовы к тому, что эта опасность – не последняя. Именно поэтому я считаю, что нам нужен не просто новый Совет. Нам нужен новый лидер, который возьмет под крыло всех алинцев, – Леава сильнее прижала к себе женщину, – и поведет страну вперед. Республике Брэйе, господа, нужен президент.

Если что и могло заставить сто пятьдесят человек окончательно замолкнуть, так это предложение устроить в стране очередной переворот. Однако молчание длилось недолго. Когда сказанное Леавой достигло разума всех собравшихся, накаленный зал снова вспыхнул. Искрами со всех сторон посыпались то возмущенные возгласы, то радостные выкрики. Зал гудел и бурлил, и только операторы телевизионных камер со стойкостью караульных продолжали показывать всему миру происходящие на их глазах эпохальные изменения.

Глава 11. Сильные и слабые

«Кто доставляет подарки в 7 утра?» – недоуменно подумала Рина, разглядывая маленькую красно-синюю коробочку, врученную ей курьером.

Коробочка была перевязана красным бантом, и Рина уже было хотела потянуть за его край, чтобы освободить от ленты, но увидела название марки и остановилась.

«Нет, это, должно быть, ошибка, – решила она, положив посылку на стол. – Там что-то очень дорогое, это явно не мне».

Она села и подперла подбородок рукой.

«С другой стороны, курьер знал мой адрес и сказал, что посылка для меня. Вот только здесь нет никакой записки или карточки с именем отправителя… А может, – Рина вновь потянулась к коробочке, – записка внутри?»

Решившись, она развязала бант и сняла крышку. Под ней оказалась гофрированная бумага с цветочным ароматом, прятавшая красиво сложенный шелковый платок. Рина взяла его в руки и пропустила сквозь пальцы гладкую, скользящую ткань. Развернула и разложила на столе. Светло-розовый, с ненавязчивым золотым орнаментом и голубой окантовкой. Рина, не удержавшись, накинула платок на шею и пошла в свою комнату, чтобы поглядеться в зеркало.

Платок удивительно гармонировал и с цветом ее глаз, и с натуральными светлыми волосами. Она открыла шкаф с одеждой и поднесла его к вешалкам с платьями, приходя к выводу, что и к большей части одежды он тоже подходит.

Закрыв шкаф, Рина снова посмотрела на себя в зеркало и задумалась. Кто мог подарить ей эту вещь? А главное – зачем? Она вернулась на кухню, где оставила коробочку, и тщательно ее осмотрела, но записки так и не нашла.

«Странно».

Рина посмотрела на свои наручные часы: ей уже пора было идти, если она собиралась успеть на автобус. Но она колебалась. С одной стороны, подарок льстил ей и Рине нестерпимо хотелось оставить платок на шее. С другой стороны, а стоило ли принимать презент от незнакомого отправителя, пусть даже такой красивый и дорогой?

Особенно такой красивый и дорогой.

Рина вспомнила рассказы подружек из Совета, за которыми ухаживали политики. Мужчины всегда начинали с таких подарков, покупая с их помощью внимание и расположение девушек, на которых они положили глаз. Вот только потом они не забывали попросить за это плату, да еще и с процентами.

Рина уложила платок в коробку и накрыла крышкой. Попрощалась с мамой, лежащей в соседней комнате, уточнив, что сиделка придет через час. Обула туфли, взяла сумочку и собралась уже выйти из квартиры, но в последний момент вернулась на кухню, схватила коробочку и быстро положила ее в сумку, словно боялась передумать. Рина решила, что попробует сегодня аккуратно, не вдаваясь в детали, расспросить своих подружек в Совете, кто обычно дарит вещи этого бренда – вдруг и в ее случае это какой-нибудь политик. Хотя Рина сомневалась в этом: за все время работы в Совете за ней ни разу никто не пробовал ухаживать. Да она и сама этого не хотела. Но, вопреки сомнениям, подарок она не выложила.

Пройдя быстрым шагом до остановки, Рина зашла в автобус, который забирал служащих Совета, и села в последнем ряду. Женщина перед ней дождалась, пока автобус тронется, и опустила голову вниз. Рина слегка наклонилась и заглянула ей через плечо: та читала выпуск «Алинской хроники» – популярного новостного еженедельника. Заинтересовавшись, Рина пробежалась взглядом по заголовку. И вмиг забыла и об утреннем подарке, и о других проблемах. Когда женщина закончила читать, Рина тронула ее за плечо.

– Простите, это сегодняшняя?

Дождавшись кивка, Рина указала на газету:

– А вы не будет против?.. – женщина протянула газету Рине. – Спасибо!

Рина развернула первую полосу. «Конец Совета. Конец Республики», – гласил заголовок большой статьи, в которую она сразу же занырнула. «Финал совместного заседания Большого и Малого общественного Советов, – говорилось в статье, – уже переплюнул по значимости пожар в Корпусе специальных научных исследований. Аналитики прогнозировали, что Малый Совет выдвинет вотум недоверия и предложит распустить нынешний состав главного управляющего органа, однако сами политики из Совета выдвинули более радикальное решение: «Вновь загнать дельцов под пяту единого правителя, который, с поправкой на наше время, будет именоваться президентом», – гласила статья, едкий тон которой передавал весь скепсис редакции. Рина продолжила читать.

«Вполне возможно, что Леава-амитар, политик с большим стажем и серьезными заслугами в области государственного строительства, пыталась всего лишь помочь коллегам. Некоторые эксперты полагают, что она хотела развязать многочасовую дискуссию вокруг своего предложения и тем самым отвлечь внимание от обвинений в адрес Совета по поводу их бездействия во время массовых отравлений. Другие аналитики считают, что это был спланированный ход, ведь, когда стало понятно, что Малый общественный Совет готов почти единогласно проголосовать за изменение формы правления, ряд политиков из Совета, таких как Дорман-амаур и бывшая председательница Меллар-амардин, тут же выступили в поддержку президентской республики. Вероятно, именно они первыми и выдвинут свои кандидатуры на роль нового лидера. Пока же реакция народа на грозящий стране конституционный кризис говорит о том, что сами алинцы не жаждут столь кардинальных перемен. По всей стране уже прокатились…»

Автобус резко затормозил, и Рина прервалась. Повернувшийся к салону водитель крикнул:

– Все на выход! Дальше автобус не едет.

– Что случилось? – спросил мужчина во втором ряду. – До ратуши еще две остановки.

– А вы в окно посмотрите, – ответил водитель. – Демонстранты перекрыли дороги – к Золотой площади не проехать.

Рина выглянула на улицу, которая оказалась вся запружена людьми, неровным строем идущими в сторону центра. Некоторые из них несли плакаты, надписи на которых она пока не могла разобрать. В этой же толпе шли служащие и работники расположенных в центральной части города банков и ведомств. На их лицах были написаны недовольство и легкое беспокойство: сегодня они все опоздают на работу.

Рина вышла из автобуса вместе с остальными пассажирами и присоединилась к массе людей, которых несколько секунд назад разглядывала из окна. Окруженная незнакомцами и вынужденная подлаживаться под их темп, то останавливаясь, потому что образовалась пробка, то снова понемногу двигаясь вперед, Рина ощущала, как внутри нарастает тревога.

По мере приближения к Золотой площади толпа уплотнялась и люди стали прижиматься друг к другу все теснее. На секунду ей показалось, что ее сейчас раздавят, и желудок сжался от страха. Внезапно толпа отпрянула, и Рина чуть не упала. Какой-то мужчина вовремя схватил ее за локоть и потянул на себя, делая шаг назад.

– Осторожнее, девочка, – сказал он. – Не торопись, а то затопчут.

– Спасибо! – поблагодарила мужчину Рина и, немного придя в себя, спросила: – Что случилось? Почему мы остановились?

– Кажется, полиция разгоняет демонстрантов с Золотой площади, – ответил он, приподнимаясь на цыпочки и вглядываясь вперед. У неизвестного спасителя была грузная фигура и круглый выпирающий живот, на который прижимающиеся к нему люди наталкивались, как на барьер. – А нас они затормозили, чтобы вот эти, – мужчина недовольно кивнул в сторону стоящего рядом молодого человека в темно-зеленом рабочем комбинезоне, держащего на плече палку с табличкой, – не присоединились к своим. Похоже, из этой толчеи теперь не выбраться.

Демонстрант, на которого указал мужчина, недовольно цокнул из-за задержки и переложил табличку на другое плечо. Рина прочитала написанный на ней большими красными буквами лозунг: «Долой Совет! Долой президента!» Эти фразы буквально кричали ей в лицо, и в этот момент Рина осознала, что все намного серьезнее, чем она думала.

Она осмотрелась, чтобы понять, много ли в толпе демонстрантов, и ее взгляд сразу же упал на рыжеволосую девушку, стоящую немного впереди. Воспользовавшись заминкой, та забралась на плечи к крупному парню и подняла над собой плакат. Когда держащий ее здоровяк повернулся в другую сторону, разворачивая и девушку с плакатом, у Рины перед глазами оказался еще один лозунг: «Напоите Совет чаем. Брэйе не нужны тру́сы у власти!» Поняв, что им все же не дают продвинуться вперед, рыжая кинула плакат на землю, а сама посмотрела на толпу и громко выкрикнула:

– Брэйе не нужны тру́сы у власти!

Она стала повторять эту фразу, вскидывая к небу кулак, пока окружавшие ее демонстранты не подхватили клич:

– Брэйе не нужны тру́сы у власти! Брэйе не нужны тру́сы у власти! Избавим Брэйе от тру́сов!

Толпа завибрировала от возбуждения, и давка стала усиливаться. Пузатый мужчина, который помог Рине, куда-то пропал, оттесненный оживившейся молодежью, и она осталась одна. Рина почувствовала себя в клетке, сплетенной из оглушающих криков, потных тел и взлетающих вверх кулаков, и ее вновь охватил дикий, животный страх. Она устремилась в сторону, пытаясь преодолеть толчею и выбраться на свободу, но кто-то расценил созданное ей движение как попытку прорваться вперед, и толпа снова двинулась к площади, наперебой скандируя разные лозунги. Рина прижала к себе сумочку и продолжила продираться сквозь толпу, делая шаг в сторону и – вынужденно, из-за напиравших людей, – два шага вперед. Мысли путались, спина под платьем вспотела, руки и ноги уже сводило от напряжения. Увидев наконец кордон полицейских, сдерживавших людей, Рина ускорилась. Она подняла руку и крикнула, обращаясь к мужчине в черной форме:

– Помогите! Я не могу выбраться отсюда! Помогите!

Полицейский заметил ее и, достав оружие, вошел в толпу. Кто-то из демонстрантов увидел пистолет в его руке и, решив, что сейчас по ним будут стрелять, поднял панику. Люди засуетились, и Рина потеряла мужчину из виду. Спустя несколько секунд раздался громкий выстрел, и она инстинктивно упала вниз, зажимая уши. То же сделали и люди вокруг. А потом, когда шок прошел, они повскакивали и, рассвирепев, стали кидаться на полицейских. Те начали отгонять демонстрантов дубинками и предупредительными выстрелами. В воздухе запахло порохом.

Рина пригнулась, чудом увернувшись от дубинки, которая упала на спину другой девушки, взвизгнувшей от жесткого удара. Это оказалась та рыжеволосая, которая заставила всех кричать про тру́сов у власти. Она упала прямо Рине под ноги, и Рина попробовала помочь ей встать. Она потянула девушку за руку, но та, охваченная яростью, с силой ее оттолкнула, порвав воротник платья, и кинулась на полицейского. Рина схватилась за горло и ошеломленно посмотрела на рыжеволосую, которая запрыгнула на стража порядка, как дикая разъяренная обезьяна, и стала вырывать у него из рук дубинку. Сама не своя от страха, Рина кинулась в противоположную от них сторону. Она уже не замечала драк и стычек, которые происходили вокруг. Сердце бешено качало кровь, зрачки расширились, влажные руки прижимали сумку к груди, а ноги несли ее вперед, подальше от опасности.

Выбравшись наконец из толпы, Рина нырнула в арку дома и оказалась во внутреннем дворике. Она прислонилась к стене и часто задышала. Оглушенная неожиданной тишиной, Рина закрыла глаза и попыталась успокоиться, поэтому не сразу заметила, что она в этом дворике не одна: здесь было еще несколько людей, которым тоже удалось выбраться. Небольшая группа мужчин и женщин, стоявшая поодаль, показалась ей знакомой. Кажется, она видела их в Совете. Рина понаблюдала за ними какое-то время, не решаясь подойти, а потом они сами куда-то двинулись. Девушка побежала за ними.

– Подождите! – крикнула она. – Подождите! – Когда на нее обратили внимание, она остановилась, запыхавшись. – Вы, случайно, не из Совета?

Одна из женщин оглядела Рину, вспоминая, встречались ли они раньше, и ответила:

– Из Совета. А ты ведь секретарь Меллар-амардин? Я тебя помню.

– Да, да, – Рина вздохнула с облегчением. – Это я.

– Пойдем, – женщина придержала взволнованную и напуганную Рину за руку. Ей показалось, что девушка еле стоит на ногах и сейчас рухнет прямо на месте. – Мы встретили человека, который знает, как подобраться к ратуше переулками. Обещает, что через полчаса мы окажемся у пропускного пункта.

Рина последовала за этими людьми, все еще не веря, что ей повезло встретить их. Она то и дело оглядывалась, боясь, что прибывающая толпа запрудит и переулки, но здесь, между домами, было тихо. Впервые став свидетельницей таких событий, Рина еще не понимала, что гнев, ярость и страх требуют высвобождения только на площадях. Как знающие себе цену артисты, они хотят выступать не в узких улочках, зажатых домами, а на огромных пространствах, где соберется больше всего зрителей.

Проводник, рослый мужчина в плаще и шляпе, уверенно вел их переулками, часть которых встречала группу закрытыми чугунными воротами, вделанными в соединяющие дома арки. Натыкаясь на очередную решетку, путники начинали хором кричать жильцам, прося позволить им пройти. Тогда какая-нибудь старушка или солидно одетый мужичок – как правило, адвокат или доктор, арендующие в этом доме кабинет для частной практики, – нехотя выходили из своих квартир и, боязливо оглядываясь, пропускали их дальше.

Из-за всех этих задержек спустя полчаса они добрались только до Золотой площади. Взглянув на нее с расстояния, Рина увидела, что полицейских там больше, чем демонстрантов. И что сами демонстранты ведут себя странно: опустив свои растяжки и плакаты, они тихо стоят и слушают какого-то человека.

– Кто там выступает? Их главарь? – громко спросила сопровождавшая Рину женщина. Проводник обернулся и сказал, усмехнувшись:

– А вот и не угадали. Сам начальник полиции беседует с этими бесами. Не знаю, что он им говорит, но первые ряды притихли как мыши.

Женщина облегченно выдохнула.

– Ну, значит, скоро все закончится. В ком я ни капли не сомневаюсь, так это в нашем начальнике полиции.

Краем уха слушая этот разговор, Рина вглядывалась в толпу, пытаясь увидеть Крегара. Но он стоял слишком далеко. Она еще не отошла от пережитого, но сейчас она бы многое отдала, чтобы оказаться там, на площади, и узнать, что именно Крегар говорит демонстрантам. А еще, – Рина подметила это краем сознания, когда они снова двинулись к ратуше, – еще она невыносимо хотела, чтобы он ее заметил. Эта мысль пощекотала ее фантазию, и Рина вмиг представила, как Крегар, увидев ее, берет за руку и, разгоняя другой рукой толпу, как мусор на поверхности воды, выводит с площади. И только убедившись, что она в безопасности, оставляет девушку, пообещав, что сделает все, чтобы ей больше ничто не угрожало.

«Но так бывает только в сказках», – подумала она, увидев уже совсем близко пропускной пункт и ворота, ведущие к ратуше.

Показав охранникам удостоверение, Рина шагнула на территорию, и ворота за спиной отрезали от нее разбушевавшихся демонстрантов и напуганных горожан. Она прижала к груди порванное платье и побежала по ступенькам вверх, в приемную. Когда она зашла внутрь, то увидела, что дверь в кабинет председателя распахнута. Заглянув туда, Рина обнаружила толпящихся у окна членов Совета, которые наблюдали за происходящим на Золотой площади.

«Наверное, окна их кабинетов смотрят на другую сторону», – решила Рина и подошла к своему столу в приемной, за которым тоже было большое окно, выходившее на площадь. И там тоже стояли люди: другие секретари, помощники и даже несколько человек из службы Охраны Совета.

Вспомнив, как выглядит, – растрепанная, в порванном платье и со стоптанными туфлями, – Рина попятилась. Она быстро достала из своей сумочки ключ от комнаты помощников, которая после пропажи Кильяса почти всегда пустовала, сунула его в замочную скважину и повернула.

Закрыв за собой дверь, Рина выдохнула и села за бывший стол Кильяса. Ее голова обреченно опустилась вниз, и она увидела, что чулки ее тоже порвались. Это стало последней каплей. Рина закрыла лицо руками и беззвучно заплакала. Жалость к себе тут же проросла в ней, орошаемая горькими слезами, и Рина почувствовала себя одинокой и беззащитной. Ей так хотелось, чтобы ей кто-то помог, чтобы ее кто-то защитил. Она пыталась быть такой же сильной, как Меллар, но ничего не получалось. Ее естество было совершенно другое, словно вылепленное из иной глины, мягкой и податливой, на которой можно легко оставить рану. И кто знает, при какой температуре надо эту глину обжигать, чтобы она затвердела, не треснув.

Заметив на руках разводы от туши, Рина открыла сумку и стала искать носовой платок. Он оказался на самом дне, и ей пришлось выложить почти все, включая коробку с подарком, на стол. Взглянув на свое отражение в карманном зеркальце, она послюнявила уголок платка и стерла тушь. Ее распахнутые навстречу жестокому миру голубые глаза, как у крылатых детишек с древних полотен, были красными и опухшими. И так же покраснели щеки и кончик носа – яркие свидетельства недавней истерики. Рина захлопнула зеркальце и положила его на стол.

«И как я теперь покажусь людям в таком виде? – размышляла она. – А скоро придет Меллар и отправит меня бегать по всему Совету со своими поручениями. Помощников ведь она разогнала. Сказала, что лишь мне может доверять. Только почему и здесь тоже я должна тянуть все одна? Дома – одна, на работе – одна…»

Рина всхлипнула, чувствуя, что вот-вот снова заплачет. До ее уха донеслись звуки какой-то суеты в приемной, но она не хотела с ней разбираться.

«Пусть меня никто не найдет», – подумала она, зажмурившись.

Но поняла, что ее надеждам не суждено сбыться, когда расслышала, как кто-то за дверью сказал:

– Да, она недавно заходила. Но сразу спряталась в той комнате.

Рина сжала губы, страшась встретиться с неизбежным. Она была так напряжена, что даже не заметила, как дверь тихо открылась и в комнату вошел человек. Рина осознала, что уже не одна, только когда гость взял стул и поставил рядом с ней. Сел на него с тяжелым вздохом и положил на колени дипломат.

Рина открыла глаза и повернула голову, в немом шоке уставившись на начальника Главного полицейского управления. Он смотрел прямо перед собой, словно тоже боялся с ней заговорить. И только спустя несколько секунд, встретившись наконец взглядом с Риной, спросил:

– С приключениями добрались?

Рина кивнула. Если некоторое время назад она горела желанием оказаться рядом с Крегаром, то теперь, рассмотрев себя как следует, мечтала провалиться сквозь землю.

– Не надо было вам сегодня приезжать сюда, – заметил Крегар и покачал головой.

– Кто ж знал, – сказала она осипшим голосом.

Крегар потянулся рукой к пуговицам на кителе и расстегнул несколько. Достав что-то из внутреннего кармана, он протянул это Рине. Она подставила ладонь, и на нее упали маленькие конфеты в белой бумажной обертке.

– Это успокаивающие леденцы, – пояснил он. – Безрецептурные, но очень эффективные.

Крегар хотел было застегнуть пуговицы, но в последний момент передумал и убрал руку.

Рина положила три леденца на стол, а один тут же вскрыла и засунула в рот.

– Спасибо, – сказала она, рассосав конфету наполовину. Ей все еще было стыдно за то, как она выглядит, и Рина смотрела исключительно вниз, на свои смятые в толпе туфли, с которыми соседствовали начищенные ботинки Крегара.

Спустя несколько секунд, убедившись, что Крегар почему-то не собирается уходить, будто тоже прятался здесь от кого-то, Рина набралась смелости задать волнующий ее вопрос:

– Я слышала, вы были сейчас на Золотой площади. Говорили с демонстрантами. Что вы им сказали?

Она посмотрела на лицо Крегара. Оно было так близко, что Рина легко разглядела морщинки вокруг глаз и проступающую темную щетину.

– То же, что сказал бы и другим непослушным детям, – нахмурившись, ответил Крегар. – Что я дал им шанс выпустить пар за государственный счет. А теперь, если они не свернутся и не пойдут домой, то сядут в тюрьму, и их призывы услышат только крысы в одиночным камерах.

Рина вся заледенела. Увидев ее реакцию, Крегар сказал, не сдержав жесткие нотки в голосе:

– А чего вы ожидали от меня? Чтобы я вел с ними переговоры? Они еще сами не знают, чего хотят! Послушал я их лидеров: ни одного четко сформулированного запроса. Все, что им нужно, – это выместить на ком-нибудь гнев за то, как несправедливо с ними обошлась жизнь. Такие люди обрушиваются обычно на самых слабых. И, видимо, после недавних новостей самый слабый у нас сейчас – это Совет.

Рина слушала его, глядя в одну точку на ковре и обхватив себя за локти. Она понимала, что Крегар по-своему прав, но его поведение не было похоже на картинку, которую она нарисовала у себя в голове.

«Может, все слухи о нем правдивы, – подумала она. – Может, он действительно жесток, просто не понимает этого, считая, что поступает разумно. Может, ему вообще неведомы жалость и сострадание. Ведь если там, на площади, были, как он говорит, обиженные дети, то их можно было бы и пожалеть».

Не дождавшись ее реакции, Крегар встал и застегнул пуговицы кителя. Рина посмотрела на него снизу вверх.

– Я поручу своему человеку вас сопровождать, – объявил он.

– Что вы… – Рина смутилась. – Не нужно. Я впредь буду осторожнее. Начну смотреть вечерние выпуски новостей, чтобы понимать, какая завтра будет погода и не собирается ли кто устроить революцию, – она робко усмехнулась, но ее неловкая шутка отскочила от непроницаемого Крегара, как мячик.

– Не все можно предусмотреть, Рина, – сказал Крегар, и его голос прозвучал тихо, почти интимно, словно мужчина действительно хотел ее уговорить, а не отдать очередной приказ. – Особенно сейчас, когда страну ждут большие перемены. Я почувствую себя спокойнее, если буду точно знать, что вы в безопасности.

– Хорошо, – согласилась Рина. Какая-то часть нее уже ликовала от такой заботы. Долгожданной заботы. – Спасибо вам!

Она встала со стула, чтобы попрощаться с начальником полиции, а еще – чтобы он не смотрел на ее ноги в порванных чулках, и вспомнила про платье. Прижала к груди разорванный ворот и смущенно улыбнулась.

– Я думаю, эту проблему, – сказал Крегар, проводя рукой по своей шее, – может решить платок.

Он кивнул в сторону красно-синей коробочки, лежащей на столе, и задержался взглядом на Рине, смакуя то, как сперва мелькнувшее недоумение в ее глазах сменяется пониманием. Вспомнив, что ради такого момента он и не оставил записки в своем подарке, Крегар почувствовал себя совершенным мальчишкой и, пряча улыбку, вышел из комнаты.

Покрасневшая от ушей до пят Рина сжала губы от смущения и качнулась в своих стоптанных туфлях с пятки на носок. Села на стул, закрыла лицо руками, потом отняла их и наконец позволила себе широко улыбнуться. Придвинула ближе коробочку и достала платок, разглядывая его теперь совсем по-другому. Не просто как подарок от тайного поклонника, а как подарок от мужчины, который…

«Который… – Рина еще и сама не знала, кто для нее Крегар и как выразить свое сложное отношение к нему. Поэтому она выбрала наиболее нейтральную формулировку: – Который обладает хорошим вкусом. И которому важна моя безопасность».

Рина повязала платок вокруг шеи. Сначала чересчур плотно, почти сделав из него ошейник, и только потом чуть ослабив, чтобы он прикрыл порванный ворот.

***

Пока Рина ждала появления начальницы, она успела съесть все леденцы, которые ей дал Крегар, поменять чулки (запасная пара всегда лежала в тумбочке), очистить туфли и разогнать помощников, столпившихся в приемной у окна. Члены Совета, которые сперва свободно расхаживали по председательскому кабинету, еще занимаемому Меллар, но уже не принадлежащему ей, постепенно разошлись сами. Девушка выглянула в окно: Золотая площадь тоже почти опустела. По периметру стояла полиция, а на брусчатке вокруг обелиска валялись таблички и какой-то мусор. Под нависшими над городом грозовыми тучами этот пейзаж выглядел особенно удручающе.

– Рина! – Меллар быстрым шагом зашла в приемную и бросила на диванчик у стены свой плащ. – Ты в порядке? Я сейчас говорила с Крегаром, он сказал, что ты попала в беду. Что случилось?

– Я с трудом добралась до работы, и мне порвали платье. Вот, – она приподняла платок и показала ворот. – А в остальном все хорошо, не волнуйтесь. Будем надеяться, такого больше не повторится.

Меллар подозрительно оглядела ее и села на диван.

– Крегар сказал обратное. Демонстрации прошли не только здесь, но и по всей стране. И это только первая волна. Он будет вводить комендантский час и усиливать полицейский контроль. Но мы тоже должны что-то сделать… – Меллар прикрыла глаза и стала массировать лоб. – Как-то объяснить людям, что республике нужны перемены, чтобы справиться с кризисом. А перемены не произойдут без их поддержки.

– Перемены? – Рина села за свой стол. – То есть это правда? Совет распустят?

– Боюсь, что да. Мы хотели оттянуть этот момент, но из-за реакции общественности придется действовать быстро. Пока в стране сохраняется чрезвычайное положение и Крегар может использовать больше ресурсов для поддержания порядка, нужно успеть провести выборы.

Рина огляделась, с ужасом осознавая, что скоро она лишится этой приемной, где ее всегда ждало много суетной, но скучной для мозга работы, и… денег.

– П-подождите… А как же все остальные? Служащие, помощники, охрана? Нас тоже р-распустят?

– Мне очень жаль, милая, – искренне сказала Меллар. – Я постараюсь найти тебе другое место, но ничего не обещаю. Сейчас не так много кому нужен секретарь или личный помощник.

– Я дипломированный юрист, – пробубнила Рина, утыкаясь взглядом в стол.

– Правда? – удивилась Меллар. – Тогда все проще. Юристы нужны везде. Уверена, ты скоро найдешь работу. Тем более ситуация с чаем постепенно разрешается…

Рина ее не слушала. Она думала о том, что останется без заработка, и ее накрывала волна паники.

«Уколы и сиделка для матери обходятся мне почти в пять тысяч мер, – стала мысленно подсчитывать она. – Обучение для брата – еще полторы тысячи. Продукты, оплата квартиры и налогов – три тысячи. Практически вся зарплата уходит на это! И как мне теперь быть?!»

– Рина. Рииинааа… Ты меня слышишь? – Меллар легонько потрясла девушку за плечо.

– Да, простите, – Рина тряхнула головой. – Задумалась.

Меллар присела на край ее стола, предварительно сдвинув в сторону папки, и посмотрела на девушку взглядом, в котором читались искренняя озабоченность и давящее дружелюбие.

– Ты сама не своя. Может, скажешь, что происходит? Это из-за работы?

Рина на мгновение представила, что бы ответила на ее месте сама Меллар. Стала бы жаловаться на то, что ее чуть не затоптали демонстранты?

«Ну конечно нет. На Меллар недавно покушались, целых два раза, – подсказала ей память, – но она смогла перешагнуть через это и двигаться дальше».

А может, Меллар бы взяла и призналась, что испытывает нужду в деньгах и потеря работы станет для нее катастрофой?

«Тоже нет, – решила Рина. – Не могу представить, чтобы она показала свою уязвимость».

Стушевавшись под взглядом начальницы, Рина посмотрела в сторону. Сейчас ей хотелось быть такой же сильной, независимой и настойчивой, как Меллар, но еще один голос в ее голове, которым говорили все ее страхи и комплексы, ехидненько прошептал:

«Но ты – не Меллар. Есть сильные и слабые, хищники и жертвы, лидеры и последователи… Есть она, и есть ты. Тебе никогда не стать такой же, как Меллар. Не стремись к этому».

Рина взглянула на начальницу и выдавила из себя:

– Все в порядке. Правда, – она потерла пальцем нос, который неожиданно зачесался. – Не переживайте. Вам сейчас своих забот хватает.

Меллар принужденно улыбнулась, поняв, что Рина лжет. Она решила, что девушка не хочет ей довериться, и почувствовала легкий укол обиды, но не стала заострять на этом внимание. Ей действительно хватало своих проблем.

Подхватив с дивана плащ, Меллар сказала:

– Тогда зайди ко мне, пожалуйста, через пятнадцать минут. До роспуска Совета у нас много дел.

– Конечно.

Рина заправила за уши растрепавшиеся локоны, пригладила сзади волосы и вплотную придвинула стул к столу, зажимая себя между спинкой и столешницей. Ее мысли еще скакали по фрагментам этого утра, то погружая в пучины жалости к себе, то заставляя воспарять от воспоминаний о леденцах в теплой мужской руке. Чтобы заглушить этот гул, она механически принялась за работу.

Глава 12. Вкус духов

Эффи сбега́ла по лестнице отцовского особняка, поправляя на ходу лямки портфеля и считая про себя ступеньки.

– Эффи, я же просила тебя не носиться по дому, – крикнула ей ждавшая внизу Иста. – Ты уже немаленькая.

Девочка замедлилась и стала намеренно растягивать свои движения.

– Эффи, пожалуйста, – устало проговорила Иста. – Нам всем сейчас непросто.

Девочка перекинула за спину косу, в которую были убраны ее непослушные волнистые волосы, и шагнула на нижнюю ступеньку.

– Я даже переодеться не успела, – с обидой в голосе сообщила она, намекая на свою школьную форму.

– Ничего страшного, переоденешься, когда приедем. Ты здесь все собрала?

Эффи кивнула. Сегодня утром, как только стало известно о демонстрациях, водитель Дормана забрал ее прямо с уроков и привез в дом отца, чтобы она взяла оставленные здесь вещи. Все, что может пригодиться в ближайшие недели или даже месяцы, которые она проведет в его загородном шале под надежной охраной.

Эффи с удрученным видом направилась на улицу, но остановилась, услышав прилетевший ей в спину голос отца.

– Ничего не забыла? – спросил Дорман, выйдя в холл.

Эффи развернулась на белых каблучках, подошла к отцу и обняла его, стараясь не показывать, что делает это уже с меньшей охотой, чем в детстве. Дорман в ответ сжал ее в своих объятиях и поцеловал в макушку.

– Слушайся маму, хорошо? – сказал он негромко.

– Ее попробуй не послушайся… – пробурчала Эффи и, выпутавшись из рук отца, посеменила к машине. Ей ужасно не хотелось уезжать. Здесь были ее друзья, а там, за городом, только люди, работающие на отца, и скука богатых загородных домов, в которых, по мнению девочки, было примерно так же весело, как в заброшенном парке аттракционов.

Дорман и Иста, словно два наряженных манекена, замерших среди светлого мрамора прихожей, проводили Эффи взглядами и дождались раздосадованного хлопка автомобильной двери. Они прекрасно понимали ее чувства, но сошлись на том, что безопасность сейчас важнее.

– Я кидаться к тебе на шею не буду, – сказала Иста, прерывая томительное молчание. Дорман обернулся к ней и небрежно произнес:

– Я и не ждал.

– Ты уверен, что хочешь остаться? – уже серьезно спросила Иста, подойдя к нему.

– А кто, по-твоему, должен разбираться со всем, что наворотила Леава?

– Всегда кто-нибудь найдется.

Дорман покачал головой.

– Нет, Иста. Нужно действовать самому, иначе все окончательно развалится. Все, что мы строили столько лет.

Иста сложила руки на груди и посмотрела ему в глаза.

– Ты правда пойдешь на выборы?

– Разумеется, – сказал Дорман так, будто решил это не вчера, а уже очень давно.

– А демонстранты?

Он пожал плечами.

– Как только Совет официально распустят, эта забота ляжет на плечи исключительно Крегара. Пусть сам в этом варится, а я займусь избирательной кампанией.

– Ты уже решил, от какого региона будешь выдвигаться?

– Пока нет. Хотелось бы от столицы, но в Айхенлине сложнее убедить людей. Слишком разное население, и все со своими интересами.

Иста вздохнула. Она не желала себе в этом признаваться, но Иста переживала за Дормана.

– Думаешь, в провинции тебя лучше встретят? Ты забыл, что было на совместном заседании? Всех этих людей, которые там выступали? Они четко дали понять, что за пределами Айхенлина ненавидят Совет.

– Иста, ну что за приступ наивности, ты же столько лет в большой политике, – с наигранной досадой в голосе произнес Дорман. – Нельзя судить о позиции всей страны по этой горстке отщепенцев.

– Пострадавших, Дорман, – поправила его Иста, закатывая глаза. – Они не отщепенцы, а пострадавшие. Надеюсь, ты не забудешь оставить здесь свой цинизм, когда поедешь встречаться с людьми, которых хочешь убедить отдать за тебя голос. Иначе в следующем новостном репортаже мы будем смотреть, как поджигают уже твою машину.

Дорман засунул руки в карманы брюк и неторопливо подошел к Исте. Его губы дрогнули в самодовольной улыбке.

– Иста, неужели ты беспокоишься за меня? – спросил он заискивающе-нахальным тоном. – Какая честь! Я-то думал, невозможно переживать за человека, которого презираешь. Как ты там сказала, когда мы разводились? – Дорман перевел взгляд в верхний правый угол, припоминая события пятилетней давности. – «Невозможно строить равноправные отношения с человеком, который считает себя центром мироздания и может только использовать людей, но никак не любить». В деталях, может, переврал, но суть, насколько мне помнится, была такая.

– Какая у тебя, оказывается, хорошая память, – протянула Иста. – Хотя да, ты же не забываешь ни старые обиды, ни имена врагов.

– Перестань, Иста, я тебя врагом не считаю, – Дорман сделал еще шаг по направлению к ней. – И хотелось бы думать, что это взаимно. Ну же, признайся, что волнуешься за меня.

Иста обнаружила, что Дорман подошел уже непозволительно близко, нарушая границы ее личного пространства. Она напряглась и произнесла не своим голосом:

– Я волнуюсь за тебя, но только как за отца Эффи. Поэтому прошу быть осторожнее. И в словах, и в действиях.

Дорман, поняв, что Иста хочет уклониться от откровенного разговора, почувствовал бурление азарта в крови.

– Ты ведь знаешь, что у всех просьб ко мне есть цена.

– Да? – Иста вздернула тонкую светлую бровь. – И чего же ты хочешь?

Дорман склонился к ней и прошептал:

– Я хочу, чтобы у меня на языке оказались твои духи.

– Что ты… – сказала Иста, но не успела толком возмутиться, как Дорман склонил голову ниже и провел языком по нежной коже за ее ухом. Дыхание Исты сбилось.

– Чертов манипулятор! – прошипела она и выставила руки, которые тут же уперлись в его грудь. – Что ты делаешь? С любовницами не наигрался?

– Я же сказал, – четко произнес Дорман, – хочу почувствовать на языке твои духи. Хочу тебя, Иста.

Все так же не дотрагиваясь до нее руками, Дорман прикусил Исту за мочку уха и добрался до губ.

– Скажешь, что тебя это не заводит?

– Не буду, – проговорила она, сдаваясь. – Но ты же понимаешь, что это ни к чему не приведет.

Дорман тихо засмеялся.

– Знаешь, Иста, что я осознал за последние месяцы? Жизнь – ужасно непредсказуемая штука. Я всегда пытался контролировать будущее, выстраивать его кубик за кубиком. Но, как оказалось, все в этом мире хрупко: даже моя крепость из кубиков, даже Совет. Поэтому важно только то, что происходит сейчас.

– Философ… – прошептала Иста, и это было последнее, что она произнесла, прежде чем Дорман, не выдержав, притянул ее за шею и поцеловал.

Где-то в параллельной вселенной снова хлопнула автомобильная дверь, и время, сжавшееся до одного заряженного эмоциями мгновения, снялось с паузы и побежало вперед от чужого крика:

– Мааам! Ну ты скоро там?

Сквозь туман в голове прорвались звуки нетерпеливых шагов, которые все быстрее приближались к дому. Иста отстранилась от Дормана и медленно облизала губы.

– Знаешь, мои духи ужасны на вкус, – сказала она, глядя в его захмелевшие от удовольствия и власти над ней глаза. – Все же лучше пробовать их на расстоянии.

Глава 13. Неучтенный фактор могущества

Рагиль

Ничто так не усмиряет тревожные мысли, как возвращение к привычным вещам и действиям. Сегодня я снова еду в редакцию, где пришлось брать длительный отпуск для работы на полицию. Проплывающий за окном трамвая знакомый пейзаж действует на меня успокаивающе, так же как и запахи транспорта: изношенных кожаных сидений, пыльного деревянного настила, давно ставшего серо-коричневым, а еще нагретого железа и немножко гари и, конечно, самих пассажиров, которые, как специи, придают воздушному пространству своего рода пикантность. Впрочем, абсолютно мне неприятную.

Все виды чая, если верить новостям, полностью исчезли из страны, и отравления практически прекратились, но, кажется, кризис на этом не закончился. Город за окном все еще выглядит неживым: раньше в это время суток на улицах было полно людей, спешащих на работу или по своим делам, а сейчас на пустых остановках на меня взирают только карикатурные портреты политиков с анархистских листовок, расклеенных на столбах. Я сел прямее и вгляделся в изображения, пока трамвай стоял. И вздохнул с облегчением, лишь когда убедился, что Меллар на этих листовках нет.

Трамвай тронулся, и я продолжил наблюдать за призрачными улицами; они навевали тоску, но их лицезрение было все лучше душных полицейских фургонов, в которых я провел без малого три недели. Против воли в сознании всплыли воспоминания о последнем и самом отвратительном рейде, который случился два дня назад и показал предел моего альтруизма.

Помню, что я ужасно устал. Наша группа приехала в какую-то деревушку в горах, над которой нависли серые тучи. Они, как и окружающие ее скалы, словно придавливали к земле. Первое, что я почувствовал, когда вышел из фургона, – это запах коровьего молока, из которого здесь в каждом втором хуторе варили сыр. Люди были мрачные и неприветливые, как и многие бедняки. Они подозрительно поглядывали на нас, но, когда полицейские смотрели на них в ответ, тут же опускали головы и скрывались в домах. Я бродил среди их стареньких, покосившихся лачуг битый час, но в носу стоял только запах сырной закваски, вызывающий приступы тошноты.

Как это часто бывало, чай я нашел случайно. Впрочем, можно ли назвать случайностью то, что я сначала замечал нечто странное, а потом правильно это истолковывал? Сопровождаемый взглядами любопытной детворы, я заглянул на один участок, и мое внимание привлекла скрипнувшая под ногой доска. Это оказалась дверь погреба. Я обернулся в поисках следователя Бирсена, чтобы обсудить находку, но его не было рядом. Вместо него на мой знак подбежал дежуривший у забора молодой полицейский.

– Нашли? – спросил он, нетерпеливо постукивая пальцами по бедру. Всем уже хотелось поскорее уехать из этого унылого места.

– Не уверен, – ответил я, разглядывая деревянную дверь с лежащим на ней тяжелым замком. – А вы осмотрели погреба?

– Все без исключения.

– Давно?

Полицейский почесал затылок.

– Вот в этот спускались полчаса назад, собаки ничего не почуяли. – Потом он склонился ко мне и шепотом спросил: – А вы что-то чувствуете? Мне позвать ребят?

Я качнул головой.

– Нет, пока нет. Но вот что странно: дверь сверху присыпана сеном и землей.

Полицейский непонимающе свел брови, и я еле сдержался, чтобы не испустить раздраженный вздох. С Бирсеном было проще: он соображал куда быстрее.

– Зачем пытаться замаскировать дверь, которую вскрывали меньше часа назад? – спросил я, стараясь навести полицейского на нужную мысль. Но не дождавшись даже проблеска догадки в его взгляде, продолжил: – Наверное, это сделали по привычке. Если здесь что-то прячут, значит, привыкли скрывать это место. И сейчас поступили так же, хотя опасность уже миновала. Машинально, понимаете?

Полицейский серьезно кивнул и наклонился к двери. Расчистил ее и подергал замок. В этот момент я почувствовал, как в воздухе что-то изменилось. Пропали запахи детей. Я поднял голову и огляделся: мы были на участке одни, и на нас постепенно надвигался спускающийся с гор туман. Волоски на затылке тут же вздыбились.

– Эй, – тихо позвал я полицейского, занятого изучением входа в погреб.

И едва я успел это произнести, как воздух прорезал свист и мою левую руку выше плеча словно вспороли. В нос ударил запах собственной крови, и я инстинктивно повалился вниз, буквально вдавливая себя в землю. Зажимая ладонью рану, я только в тот момент осознал, что в меня стреляли. К счастью, пуля лишь оцарапала кожу.

Полицейский рядом со мной достал оружие и заорал, поднимая тревогу. Группа стала кричать в ответ, пытаясь найти нас по голосу, потому что в этом тумане ни черта не было видно.

В нас стреляли уже с нескольких сторон, и я решил отползти подальше от погреба. Удача в тот день мне явно не благоволила, потому что я умудрился угодить лицом прямо в свежую коровью лепеху. И мне пришлось пролежать рядом с этой лепехой еще несколько невыносимо долгих минут, пока не подоспела помощь.

Именно тогда, пропитавшийся запахом дерьма, дрожащий от страха, зажимающий пульсирующую болью рану, я решил, что с меня хватит. Я сделал для этой миссии достаточно. С моей помощью полиция нашла горы чая и повязала толпы преступников, которые, уверен, приведут их к другим точкам. А я не намерен становиться их служебным псом. Так я и сказал Бирсену. Вернее, проорал ему в лицо, когда мы вернулись в управление и остались одни.

Как я потом узнал, во время этого рейда мы нашли место, где только что привезенные контрабандой запасы чая рассортировывали по коробкам, в которых продавались лекарственные травы. Похоже, это был новый способ обмана и порабощения людей и мы не дали ему обрести бо́льшие масштабы. Меня это успокаивало. Я решил, что это подходящее дело, чтобы выйти из игры и попытаться вернуться к нормальной жизни. Но, вынырнув из криминальных разборок, я понял, что теперь нас ждут политические встряски. Что стало с этим миром?

У ворот университета меня встретил Миас, с которым мы договорились позавтракать. Я пожал его протянутую руку, и он похлопал меня по плечу. И надо же было ему попасть по тому самому месту, которое задела пуля. Я сжал зубы, пережидая вспышку боли, и выдавил из себя улыбку.

– Как семья? – спросил я Миаса, как только мы свернули на яблоневую аллею. Запахи засохших плодов, валявшихся под тяжелыми ветками, вернули мне чувство дома, и я окончательно выкинул из головы события последнего рейда. – Чай вас не затронул?

– Нет-нет, все живы-здоровы, – коротко ответил Миас, перевешивая портфель на другое плечо и поглаживая лямку. Он всегда так делал, когда начинал нервничать, и я понял, что о чае лучше не говорить. Наверное, он тоже хотел отвлечься.

До начала рабочего дня оставалось полчаса, и мы решили далеко не уходить. Академгородок снова опустел, хотя и не так сильно, как после пожара в Корпусе специальных научных исследований. Мы брели между зданий, шурша сбитыми в кучки пожелтевшими листьями и пересказывая последние новости. Запах хлорофилла, насытивший воздух, напоминал об окончательном воцарении осени и о скором приближении холодов.

А еще – о гербариях в дневниках Кавы.

Выслеживая с полицией преступников и конфискуя, казалось, неистощимые запасы наркотического чая, которые попали на континент из Лаомоо, я не мог не думать о том, что все началось с пожара в Корпусе специальных научных исследований. Пожара, который устроила Кава, имеющая лаомооские корни и, судя по всему, завербованная лаомоосцами. Но как? Когда? И не лаомоосцев ли она называла Орденом?

Эти и другие вопросы время от времени крутились у меня в голове, и был среди них один, которым я задаваться боялся, но при этом не спрашивать себя об этом не мог: причастна ли Кава к распространению наркотика? Верить в это не хотелось, но и наивно защищать ее я больше не собирался. Все, на что можно было опираться, – это записи в ее дневниках.

Разложив их на молекулы мыслей, я без труда воссоздал логическую цепочку, которая привела Каву к пожару в Корпусе. И цепочка эта выглядела следующим образом: после того как Кава побывала в экспедиции в Заокеанье и стала изучать реджкандротеков, она окончательно убедилась в том, что чистый дух исследований давно отравлен человеческой алчностью. Тогда она захотела изменить путь развития науки в этой стране, выбрав для этого самый радикальный способ.

Но про возможные отравления, а главное – про их причину, в дневниках не было ни слова. Впрочем, это ведь только часть записей. Чтобы прийти к окончательному выводу, надо увидеть все источники, а для этого – снова напроситься в ее квартиру и придумать, как выкрасть из тайника блокноты. Но в самом ли деле мне это сейчас нужно? Хочу ли я все так же раскрыть тайны Кавы?

Подул ветер, и листья под ногами разлетелись, забирая с собой запах сухоцветов. Кавы больше нет в моей жизни. Это прошлое, а прошлое надо отпускать, иначе не сможешь построить будущее: так и будешь ходить по кругу, вымощенному старыми травмами и обидами. Мне хватило двух лет блужданий по нему, больше я так не хочу.

– Поэтому они подумывают передвинуть начало занятий, – ворвался в мои мысли голос Миаса. Он был монотонный, как у многих преподавателей, привыкших годами рассказывать студентам одно и то же. Неудивительно, что в какой-то момент я перестал его слушать и потерял нить разговора.

– Передвинуть из-за…

– Из-за студентов, – ответил Миас, не заметив, что я отвлекся. – Многие разъехались по домам, и семьи не пускают их на учебу из-за ситуации с чаем.

Я потер лоб, пытаясь сосредоточиться на том, что говорит мне друг.

– И что, аудитории совсем пустые? – спросил я, чтобы поддержать разговор.

– Ну, наполовину уж точно, – сказал он. – А может, и больше. Еще же иностранцы отказались приезжать. Те, кто уже числится у нас, приостановили свою учебу в Брэйе, а те, кто только собирался поступать в этом году, подались в другие страны, где сейчас более безопасная обстановка. И я могу их понять.

Я посмотрел на лысеющие яблоневые ветки и сказал:

– Университет ждут непростые времена, да? Без денег иностранцев.

– Да дело ведь не только в деньгах, но и в репутации, – ответил Миас, вновь перевешивая портфель. – Это как с Корпусом: лаборатории можно восстановить, но станут ли они снова местом притяжения сильнейших умов планеты? В Университет Айхенлина поступали люди со всей Яры, это был их билет в лучшую жизнь. И чем больше студентов к нам приезжало, тем больше укреплялось это мнение. Мы многое потеряем с уходом не только ученых, которые будут искать другие лаборатории, но и студентов.

– Я никогда не думал об этом. Мне всегда казалось, что именно наука – наш репутационный флагман.

– Наука и образование, – поправил Миас. – Они всегда идут вместе. Более того, такой фактор, как востребованность учебных заведений вообще мало кто принимает во внимание. А между тем могущество страны определяется тем, сколько людей со всего мира хочет учиться в ее университетах. Чем их больше, тем сильнее наша репутация как прогрессивного и цивилизованного государства.

Я сорвал листик с дерева и машинально покрутил его в руке.

– Действительно, об этом мало говорят. Не хочешь написать статью на эту тему для нашего журнала?

– Да можно, – пожал плечами Миас. – Говорю же: студентов нет, лекции урезали, и у меня полно времени. Надо только собрать статистику по иностранцам, которые сюда поступают.

– Кстати, о статистике, – вдруг вспомнил я вопрос, который возник у меня еще в самом начале нашего разговора, – а много ли у нас учится выходцев из Лаомоо?

– Посмотришь на первокурсников, кажется, что много. Они ведь первое время ходят в своей национальной одежде и общаются только между собой, группками. А вот становясь постарше, стараются ассимилироваться: одеваются, как мы, алинский исправно учат. Как будто им дают команду слиться с нашим обществом, и они ей беспрекословно следуют, – усмехнулся Миас. А потом посмотрел на меня с тенью беспокойства во взгляде. – А почему ты спрашиваешь? Считаешь, студенты связаны с наркотиком?

– Не знаю, – признался я. – Но до меня доходили слухи – которые мне передавала Меллар, но этого я не сказал, – что среди живущих в Брэйе лаоомоосцев очень мало тех, кто отравился этим новым чаем. Говорят даже, что он не действует на них так, как на нас.

Миас нахмурился.

– Надеюсь, этому найдется какое-то разумное объяснение. Не хочется думать, что лаомоосцы, которые остаются здесь жить и которым Брэйе стала новым домом, желают нам зла.

– Да, – согласился я, чувствуя, как потяжелело на сердце от слов Миаса, – совсем не хочется.

Глава 14. Новый путь

Рина закрыла за медсестрой дверь квартиры и еще раз пересчитала оставшиеся в кошельке деньги. Она уже месяц сидела без работы, и меры таяли, заставляя маленький красный бумажник все сильнее худеть. Последнюю крупную купюру она отдала сегодня на лекарства для матери. Средств осталось еще на три укола и две недели экономного питания. Надо было срочно что-то решать.

Положив кошелек в сумку, Рина направилась в комнату брата. Тихо приоткрыла дверь и взглянула на склоненную над учебниками светлую макушку. Тивар сидел за столом, немного сгорбившись, и подпирал щеку кулаком. На его юношеском, еще даже детском, лице застыло совершенно взрослое выражение замаскированного под сосредоточенность беспокойства. Глаза плавно скользили по строчкам, но нахмуренные светлые брови и сжатые в полоску губы говорили о том, что размышляет он о чем-то более тревожном, чем описание экологических сообществ в его учебнике по биологии.

– Кушать пойдешь? – спросила Рина, подойдя к брату, и легонько провела рукой по его голове

– Не хочу, – буркнул Тин, делая вид, что поглощен книгой.

– Тин, чтобы сдать экзамены, тебе нужны не только знания, но и силы. Надо поесть.

– Овощной суп и картофельная запеканка, на которых мы сидим уже неделю, мне несильно помогут, – огрызнулся мальчик, едва ли догадываясь, как больно этим замечанием делает сестре. Рину грызло беспокойство, что им пришлось отказаться от мяса и еще от некоторых привычных продуктов, чтобы сэкономить деньги. Но она надеялась, что это ненадолго.

– Тин, я понимаю, что тебе тяжело, – участливо сказала она, – но это временно. Я обязательно найду работу, и все станет как прежде. Снова будем покупать свежий хлеб каждое утро и жарить по вечерам твои любимые колбаски. А еще ты сможешь продолжить заниматься с репетиторами, и подготовка к поступлению пойдет легче. Надо только немного потерпеть.

Тивар резко обернулся к стоящей за его плечом сестре.

– Не нужны мне репетиторы! – сердито воскликнул он. – Я сам поступлю! Окончу университет, найду хорошую работу и буду вас с мамой содержать. Так что это ты потерпи.

Он вновь отвернулся к учебникам, и Рина тихо вздохнула.

«Бедный Тин, – подумала она. – Его детство заканчивается слишком быстро, как и мое в свое время. И зачем папа нас такими воспитал? Могли бы жить ради себя. Но нет, обязательно нужно взвалить на свои плечи ответственность за других».

Покинув комнату брата, Рина пошла к себе. Там на столе ее ждала редеющая стопка газет с объявлениями о работе. А рядом с ней – упаковка самой дешевой бумаги и конверты. Она ежедневно отправляла по нескольку писем, пытаясь найти место, но пока так и не получила ни одного ответа. Сев составлять очередное письмо, рисующее ее компетентным и добросовестным работником, она начеркала пару просительных строк и остановилась.

«Как же мне это надоело! – в сердцах подумала она, чувствуя нарастающее желание расплакаться. – Нет! Даже не вздумай жалеть себя. Только не жалеть, – приказала себе Рина».

Девушка отложила ручку, закрутила банку с чернилами и решительно направилась в коридор. Повернула ключ в замке, дернула на себя входную дверь и выбежала в подъезд. Полицейский, которого она тут же стала искать взглядом, вышел из тени.

– Вам что-нибудь нужно? – дежурно спросил он.

– Да! – почти вскрикнула Рина, ужаленная его сухим, безучастным тоном. – Мне нужна работа!

Полицейского это поставило в тупик. Пока он думал, что ответить, Рина подошла к нему и спросила:

– Вы не знаете, в Черном замке не нужны юристы? Нет? – Полицейский продолжал молчать. – А какие-нибудь помощники? Я пойду кем угодно! Вы могли бы… могли бы узнать про работу для меня?

– Я постараюсь, – выдавил из себя полицейский, привыкший к тому, что эта девочка, к которой он был приставлен по поручению сверху, обычно ведет себя тихо и не создает проблем. – Но не раньше завтрашнего дня, когда меня сменят на посту.

– Не раньше завтрашнего дня… – медленно повторила Рина, кусая губу. – Но ведь у меня каждый день на счету! А знаете что? Я сама поеду в замок и все выясню.

Рина юркнула обратно в квартиру, накинула на плечи пальто и выскочила в подъезд, но тут же уперлась носом в преградившую ей дорогу черную форму.

– Наступил комендантский час, – напомнил полицейский, – я не могу вас выпустить.

Рина сжала кулаки, задыхаясь от бессилия.

«Уж лучше бы он не направлял ко мне полицейских. И вообще никак не участвовал в моей жизни! – воскликнула она про себя, думая о Крегаре. – Или участвовал, но как-то посущественней. Работой или… или деньгами!»

Рина тут же устыдилась своих мыслей. Она давно решила, что ни при каких обстоятельствах не позволит мужчине посадить себя на крючок с помощью денег или дорогих подарков. И после платка, который она воспринимала не как брешь в обороне, а как маленькое исключение из правил, Рина была настроена строго придерживаться выбранного курса. Но, как любая женщина, оказавшаяся в слабой и незащищенной позиции, она втайне мечтала, чтобы кто-нибудь догадался о ее сокровенных желаниях и решил все ее проблемы, позволив снова почувствовать себя маленькой девочкой, которую взяли под защиту. Но сама попросить о таком она была не способна. Рине важно было сохранить хотя бы видимость того, что она сильная. Иначе она потеряет уважение и к себе, и к тем ценностям, которые привил ей отец.

«Каждый раз, когда тебе хочется сесть и заплакать, – говорил он, – подумай, скольким людям вокруг по-настоящему нужна помощь. Наша помощь. Вот у тебя мальчишки забрали куклу, а у моего нового клиента мошенники отобрали его единственное жилье, и он оказался на улице. Представь, как непросто его детям, Рина!»

Вспомнив наставления отца, – вспомнив и почему-то впервые разозлившись на них, – Рина пожелала полицейскому доброго вечера и скрылась в квартире.

«И что же такого должно произойти в моей жизни, папа, – мысленно обратилась она к отцу, – чтобы мне было позволено не самой помогать, а попросить, наконец, о помощи! До какой точки я должна дойти, чтобы это было проявлением не слабости и эгоизма, а здравого смысла?!»

Повесив в шкаф пальто, Рина пошла на кухню. Открыла холодильник, достала суп и обреченно взглянула на плавающую в жиже морковку.

***

Меллар взволнованно оглядела круглый стол в центре своей гостиной. Пересчитала стулья и убедилась, что для каждого гостя приготовлены вода, кофе, легкие закуски, свежая пресса, бумага и письменные принадлежности. Поправила стоящую в центре стола вазу с пышными зефирно-розовыми пионами и выровняла лежащую под ней белую кружевную салфетку. Подошла к большому зеркалу в золоченой раме, висящему над светлым порталом камина, и пригладила уложенные волосок к волоску локоны. Порепетировала мягкую и дружелюбную улыбку. Выдохнула. Она была готова.

Через несколько минут в ее служебную квартиру стали прибывать гости. Познакомившись со всеми, Меллар убедилась, что среди них нет политиков, только консультанты и помощники, которых направила Иста, согласившаяся, как глава партии «Вечные ценности», спонсировать президентскую кампанию Меллар. Сама Иста тоже не явилась, что несколько разочаровало Меллар. На этом собрании они должны были обсуждать стратегию и тезисы ее кампании, и она ждала от Исты большего участия.

«С другой стороны, – подумала Меллар, – это даже хорошо, что ее не будет. Меньше контроля и больше свободы. Я ведь этого и хотела, когда разрывала отношения с Дорманом».

Когда с начала встречи прошло несколько минут, в гостиную вошла последняя гостья. Это была высокая женщина в брючном костюме на мужской манер, с убранными в элегантную ракушку светлыми волосами, бордовыми губами и очками, визуально вытягивающими уголки ее глаз, в которых сквозило что-то властно-хищническое. Она пожала руку Меллар, представившись Кирасой, главой предвыборного штаба, и оглядела стол, выбирая себе место. Подошла к сидящему ровно напротив Меллар мужчине, слегка похлопала его по плечу, и тот, обернувшись, тут же встал, уступая ей место, забрал свой портфель и занял единственный остававшийся свободным стул.

Меллар оценила эту демонстрацию, отметив для себя, что все вопросы ей теперь предстоит решать не с Истой, а с этой женщиной.

– Что ж, начнем, – сказала Кираса, выкладывая на стол папку и отодвигая подальше чашку и пирожные. – Сегодня мы кратко обсуждаем подготовленные и уже утвержденные Истой-амрэен пункты предвыборной кампании нашего кандидата – Меллар-амардин, – она взглянула на Меллар из-под очков остро и оценивающе. Так смотрят не на высокопоставленного клиента, а на протеже, которого предстоит еще растить и растить.

– И когда они были утверждены? – тут же спросила Меллар, которая решила, что так просто этой женщине власть не отдаст. – Я думала, мы сделаем это сегодня, коллективными усилиями.

– Выборы пройдут уже через месяц, у нас мало времени. И если мы хотим успеть убедить электорат проголосовать за вас, нужно приходить на собрания штаба уже с готовой программой, – ответила Кираса, снова обескуражив Меллар своим формальным подходом к переговорам и нежеланием проявить хоть каплю любезности.

– Тогда хорошо, что у меня тоже есть программа, – Меллар улыбнулась так, словно вытащила туз из рукава. – Она сосредоточена на культуре и решении социальных вопросов.

– На культуре, – повторила Кираса с нескрываемым скепсисом в голосе.

– Роль культуры сильно недооценивают в нашем обществе, – стала объяснять Меллар. – Есть исследования, которые говорят о том, что эстетическое удовольствие, которое мы получаем от созерцания красоты, способно вылечить от депрессии и помочь справиться с горем. А это именно то, что сейчас нужно нашим людям – окончательно перевернуть эту страшную страницу с массовыми отравлениями и излечиться от этого тяжелого опыта.

– Правильно ли я понимаю, что вы, как будущий президент, хотите предложить алинцам начать ходить по театрам и музеям? – уточнила Кираса. – И на какие же деньги, при выросшем в разы уровне безработицы?

От Меллар не укрылась усмешка на лице сидящего рядом с Кирасой мужчины, который, однако, тут же опустил взгляд и сделал вид, что записывает какие-то мысли.

– Государство может проспонсировать культурные мероприятия, – невозмутимо ответила она, вертя в руках ручку. – Это пойдет на пользу и музеям, и самим людям и улучшит атмосферу в регионах. Кроме того, это согласуется с названием нашей партии – «Вечные ценности». Ведь с помощью культуры мы и передаем ценности.

– Глупости какие, – сказала Кираса, поправляя очки.

– Простите? – возмущенно переспросила Меллар, давая собеседнице возможность объясниться.

– Если это и есть ваша программа, то можете скомкать ее и выкинуть в урну. Или вон сжечь, – Кираса указала головой на камин за спиной Меллар. – Культура – это последнее, что интересует и беспокоит людей в текущей ситуации. А первое – что им есть и как растить детей. Вопросы труда мы затрагивать не будем, ваше реноме не позволит вам вещать на эту тему с позиции авторитета. А вот дети – другое дело. Мы с Истой посовещались и решили, что опорным пунктом вашей предвыборной программы должна стать поддержка детей и детского образования.

– Но ведь я никогда не занималась этим направлением, – растерянно возразила Меллар. – Его возглавляла Иста…

– А теперь будете вы. Подхватите ее знамя, так сказать, – проговорила Кираса, глядя в бумаги. Посмотрев на Меллар, она пояснила: – Это актуальная повестка, она отражает название и идеологию нашей партии, соберет вокруг себя солидный электорат, а значит, при правильном позиционировании, обеспечит нам шансы на конкурентную борьбу и победу. С такой программой даже ваш конфликт с Дорманом-амауром, который, кстати говоря, взялся за отстаивание интересов среднего класса, поможет выгодно подсветить нашу позицию.

Меллар сделала глоток воды. Доводы Кирасы звучали весомо, но в глубине души ей совсем не хотелось строить из себя ту, кем она не являлась.

– И вас не смущает, что у меня самой нет ни семьи, ни детей? – спросила она, отставив стакан. – Как я могу освещать в выступлениях темы, которых сама никогда не касалась? В практическом плане.

– Вы – женщина, а это уже половина успеха, – ответила Кираса. – Несмотря на всю прогрессивность нашего общества, простые люди видят в женщинах прежде всего чьих-то жен и матерей. Вам достаточно заявить о намерении завести семью, чтобы алинцы вам поверили.

– Да что вы, – Меллар выдавила из себя улыбку.

– Но будет лучше, если вы как можно скорее сыграете свадьбу. У вас же есть мужчина?

– Знаете, это все же не относится к работе…

– Если вы собираетесь участвовать в президентской гонке, забудьте о личных границах, – категорично заявила Кираса. – Мы, ваш избирательный штаб, отныне должны знать все о вашей жизни, чтобы вылепить из этого нужный образ и составить нужную историю, которую мы и продадим людям. Верно я говорю, Вилас?

– Так точно, – отозвался сидящий рядом с Меллар полноватый мужчина.

– Кстати, это Вилас, ваш главный пиар-консультант. Он отвечает за то, чтобы публика рассмотрела вас с той стороны, с которой мы хотим вас показать.

Вилас повернул голову и улыбнулся Меллар. Она ответила легким кивком.

– Так что насчет мужчины? – спросила Кираса. – До меня доходили слухи, что вы с кем-то встречаетесь. Это правда?

– Правда, – глухо подтвердила Меллар.

– Тогда поторопите его с официальным оформлением отношений. Мы сделаем его частью вашей предвыборной программы, и вы станете вместе выходить на публику, появляться перед камерами, давать интервью, делиться планами. Люди такое любят. Это привлечет их внимание, а дальше мы перенаправим его на ваши тезисы. Стратегия такая: сначала картинка, потом содержание.

– Моему… моему будущему мужу может не понравиться такая программа, – сказала Меллар, с ужасом представляя реакцию Рагиля, когда она расскажет ему стратегию штаба. – Он не публичный человек и не привык…

– Вы хотите победить? – вновь перебила ее Кираса, прямо посмотрев на Меллар. – Вы хотите стать главной в этой стране? Вы хотите получить настоящую власть, чтобы управлять так, как считаете нужным, развивать культуру и прочее?

– Конечно хочу, – ответила Меллар.

– Тогда вы и ваш будущий муж должны забыть о других своих желаниях и страхах на ближайший месяц и сделать все, чтобы продать себя людям. Вы больше не член Совета, Меллар, и вы не просто политик. Вы участник гонки, главный приз которой стоит любых жертв. Это понятно?

Меллар кивнула, с досадой осознавая, что у нее не хватало аргументов для спора с этой женщиной. Такой противник ей пока не по зубам.

– Замечательно, – Кираса снова опустила взгляд в бумаги, которые интересовали ее больше, чем реакция Меллар. – Предлагаю нам всем вернуться к программе.

– У меня остался один вопрос, – сказала Меллар. – Он касается состава штаба.

– Я слушаю.

– Мне бы хотелось ввести в него еще несколько человек, – проговорила она, решив, что для отстаивания своих интересов ей не помешает присутствие рядом знакомых людей.

«Хотя бы в качестве моральной поддержки».

– Я не против, но они должны будут работать в рамках программы.

– Конечно, – покорно согласилась Меллар.

Когда собрание завершилось, она решила поехать к Рагилю, чтобы за один день расправиться со всеми непростыми переговорами. Но сперва набрала номер своей бывшей секретарши:

– Рина? У меня есть для тебя работа. Приступить нужно как можно скорее.

Глава 15. Это того стоит

Рагиль

Чертовы журналисты на этот раз поджидали нас у трапа самолета. Я едва успел покинуть борт и застегнуть пиджак, сморщившись от яркого солнца, когда услышал щелчки фотокамер, которые пробивались даже сквозь свистящий в ушах ветер.

Меллар шла на несколько шагов впереди. Она остановилась и немного попозировала, а потом, оглянувшись, подозвала меня взглядом. Все согласно протоколу: сначала снимают ее, затем нас вместе.

Я спустился к ней, встал сзади и приобнял за талию. Улыбнулся в камеру, как сумел. Хотя, судя по комментариям этой женщины, Кирасы, моих способностей к позированию никогда не будет достаточно, чтобы удовлетворить ее высокие эстетические запросы. Уверен, эта мегера в очках сейчас стоит у окна салона и следит за каждым моим жестом, чтобы в очередной раз обвинить в подрыве избирательной кампании Меллар. Стерва.

Журналисты отсняли нас, и мы наконец спустились с трапа. Сели в машину, и я попросил водителя тронуться. Если задержимся, Кираса успеет пролезть на переднее сиденье и всю дорогу будет бесить меня своими наставлениями и мускусными духами.

– Ты сегодня какой-то нервный, – бросила Меллар, доставая из сумки папку с речью, пока машина медленно разгонялась.

Небо за окном ослепляло непривычной столичному жителю голубизной, на которую не посягало ни одно облачко. Горы были так далеко, что я их даже не разглядел, а в воздухе висел незнакомый мне запах южных растений. Я приоткрыл окно, чтобы вдохнуть новые ароматы полной грудью, закрыл его обратно и только после этого сказал:

– Просто устал. Это уже тринадцатый город, где я должен разыгрывать какой-то спектакль, хотя в актеры я не нанимался.

Захотелось снова открыть окно, но на этот раз настежь, и высунуть голову, чтобы ветер бил по перепонкам, заглушая тут же возникший внутри голос вины. Не стоило говорить такое Меллар, да к тому же сейчас, в машине, при чужом человеке. Кажется, я превращался в сварливую обузу, и меня от этого воротило. Но черт побери! Меня же ни о чем не спросили. Не спросили, хочу ли я в этом участвовать, а если хочу, то на каких условиях. Меллар в случае выигрыша получит президентский пост, а мне не достанется ничего. Моя мотивация строить из себя невесть кого держалась только на том, что я хочу видеть Меллар счастливой. Но не ценой же собственных жизни и покоя!

– Знаешь, я, вообще-то, тоже устала, но я же… – Меллар резко замолчала, остановившись в одном слове от скандала.

– Продолжай, – как можно спокойнее сказал я, изучая лежащую на коленях шляпу. Терпеть не могу шляпы. – Ты же что?

– Я делаю то, чего от меня хотят, и не жалуюсь. Ведь я понимаю, что на кону.

Я не удержался от усмешки.

– Да? И что именно?

– Не разыгрывай дурака, – сказала Меллар с интонацией замученного учителя, вынужденного повторять одно и то же. – Ты прекрасно знаешь, что от успеха кампании зависит, получу я президентский пост или нет.

– А что дальше, Меллар? Допустим, ты станешь президентом. Но зачем тебе это? Добиться большей власти? Отработать деньги партии? Что-то доказать этому… Дорману? Даже программа, с которой ты выдвигаешься, не твоя! Неужели ты не понимаешь, что продолжаешь оставаться марионеткой в их…

– Прекрати! – оборвала меня Меллар. Потом бросила короткий взгляд на водителя, отвернулась к окну и всю оставшуюся часть пути угнетала меня молчаливым и излишне сосредоточенным изучением своих бумаг.

Не знаю, о чем думала она, – но я был уверен, что ее занимала не речь, – а вот меня душили сомнения. Сомнения в том, что мы с Меллар выполним ее предвыборное обещание, которое мы продавали всей стране, и создадим крепкую семью. Эта кампания еще ярче обозначила наши различия. Конфетно-букетный период узнавания и трепетных чувств прошел, и у роз, которые мы посадили, давно выросли колючие шипы.

И этих шипов становилось все больше, как и разговоров, переходящих в споры, как и тем, которые разводили нас в противоположные стороны. Во время кампании мы должны были изображать счастливую молодую пару, которая непрестанно думает о детях, причем как о чужих, так и о будущих своих. Но у нас с Меллар и на этот счет были разные взгляды. Она, как и многие женщины, уверена, что ей нужно потомство. А вот во мне год от года крепнет уверенность другого толка. Я почти окончательно решил, что не хотел бы передавать свои испорченные гены и обрекать невинного ребенка на жизнь с таким же обостренным обонянием, как у меня. Особенно зная, через что ему предстоит пройти. Но, когда я сказал об этом Меллар, она не восприняла мои слова всерьез.

– Давай вернемся к этому разговору позже, – произнесла она тогда, сидя в одном халатике у туалетного столика в спальне гостиничного номера и снимая с себя украшения. Меньше всего мне хотелось спорить с женщиной в такой интимный момент. – К тому же никто не требует, чтобы мы говорили о своих настоящих намерениях. Достаточно убедить людей, что для нас это важно.

Это воспоминание вновь подогрело во мне едва остывшие угольки раздражения. Вот почему я ненавижу играть на публику: люди всегда хотят видеть вместо тебя кого-то другого, соответствующего их представлениям о мужчине, женщине, политике, ученом… Если тебе нужна любовь публики, ты станешь этим человеком. И спустя много лет эта маска прирастет к лицу, похоронив твою истинную суть на дне души.

Эта мысль царапнула меня. Наверное, вот чего я больше всего боюсь. Что в этом маскараде, который является частью гонки за власть, Меллар перестанет быть собой. Превратится в другого человека. И я потеряю ее, как потерял Каву.

Черт!

Я постарался прогнать эти мысли, которые пришли в не самый подходящий момент, и посмотрел в окно. Мы уже давно покинули крошечный аэропорт города Молиз и проезжали деревеньки в окружении готовящихся к зиме пустых, убранных полей. Через некоторое время показался и сам город, небольшой и уютный, занявший место в устье широкой реки.

Пропетляв несколько минут по узким улочкам, мы оказались перед детской больницей – светлым двухэтажным зданием, в окнах которого тут же замелькали маленькие мордочки и ладошки.

– Кажется, нас заждались, – сказала Меллар, тоже заметив детей.

Машина остановилась, и Меллар стала сосредоточенно натягивать перчатки. В этом туре она одевалась так, как ей говорили. Сегодня выбор стилиста пал на розовое платье в белый горох и туфли такого же цвета. Надеюсь, дети не спутают ее с большой ожившей куклой.

Я сжал ее руку, и она обернулась. Посмотрела прямо на меня, дав как следует разглядеть притаившуюся на дне глаз обиду, и опустила голову.

– Знаешь, я подумала, что ты можешь не оставаться на мое выступление, – кротко проговорила она.

Я бы должен был ликовать, но чувство вины вновь заскреблось внутри.

– Правда? Ты уверена, что я там не нужен?

– Уверена. Сделаем вместе обход больницы, а потом можешь пойти прогуляться. Я произнесу речь, поговорю с журналистами, и вечером сходим куда-нибудь на ужин. Хорошо? Ну, нам пора.

Меллар сделала знак рукой, и встречающий нас работник больницы открыл пассажирскую дверь, помогая ей выйти. В салоне остались только я, водитель и повисшее в тишине замешательство. Я поспешил за Меллар.

Следующая пара часов прошла в привычной за дни кампании суете. Меллар жала руки врачам и медсестрам, общалась с малышами, которые подбегали и окружали ее, протягивая рисунки. Она низко наклонялась или опускалась на колени, чтобы оказаться на их уровне, – так ей посоветовали консультанты – и порой с ненаигранным интересом обсуждала с детьми их художества.

Потом в сопровождении персонала и оператора телевидения мы прошлись по палатам, где лежали дети в тяжелом состоянии после отравления чаем. Эмоции здесь разыгрывать не пришлось: они лезли наружу и хватали за горло при одном только взгляде на все эти трубки, торчащие из маленьких ручек. В воздухе стоял удушливый запах медикаментов и родительских слез. Я вышел в коридор первым.

Как заповедовал один из консультантов штаба, за трагедией должна идти комедия (ведь мы по-прежнему участвуем в спектакле!), поэтому после обхода палат наша делегация направилась в игровую комнату. Там мы с Меллар немного повозились с малышами, и на этом душещипательная часть программы завершилась. Дальше по плану шло выступление перед медработниками.

Я зашел в конференц-зал и, памятуя о том, что меня отпустили с этой части мероприятия, встал у задней стены возле двери, наблюдая, как помещение заполняется людьми. На последних рядах расселись медсестры, впереди – несколько врачей. Все они сливались для меня в одно ароматическое облако, состоящее из запахов лекарств. Первые ряды заняли управляющие больницей. Судя по выражению радостного предвкушения на их лицах, они уже знали, что в конце выступления Меллар сделает крупное пожертвование от имени партии.

Вытянув шею, я посмотрел на первый ряд. По центру сидели директор больницы, который устроил нам экскурсию, Кираса, Меллар и… еще одно место рядом с ней пустовало. Вот же ж… Видимо, оно было предназначено для меня. Неудобно получилось.

Пока я колебался, занять его или воспользоваться моментом и уйти, в зале погасили свет. Деваться было некуда. Я дождался, пока Меллар выйдет на сцену, привлекая к себе внимание, и тихо удалился из конференц-зала.

Прикрывая за собой массивную деревянную дверь, я задержался взглядом на Меллар. Она словно искрилась в свете падающих на нее софитов, и я на миг забыл, как дышать. Сцена удивительным образом подчеркивала все ее достоинства, превращая просто красивую женщину в настоящую звезду. Ее улыбка становилась еще белоснежнее, блеск в глазах – еще ярче, осанка – еще прямее, а жесты – еще мягче.

Наверное, я все-таки был не прав, когда думал, что Меллар это не нужно. Она здесь на своем месте. Настоящий посол света в темные времена. Может, в этом и кроется ее предназначение как политика. С другой стороны, за этой красивой картинкой по-прежнему стоит жажда власти. Ведь именно она управляет людьми, которые спонсируют ее кампанию.

Я аккуратно прикрыл дверь и, сопровождаемый тишиной полупустого больничного коридора, вышел на улицу.

Светило солнце, но в воздухе чувствовалась освежающая прохлада. Я достал из машины шляпу, разбудив своим вторжением задремавшего водителя, и двинулся в произвольном направлении. Перед глазами вставали невысокие цветные домики в южном стиле, так непохожие на сдержанную северную архитектуру Айхенлина. В воздухе витали приятные ароматы: тех деревьев, которые я учуял еще в аэропорту, разных цветов, сбереженных теплой осенью, и остывающей выпечки из булочной поблизости.

Я взглянул на часы: только полдень. Выступление Меллар и вся последующая церемония с пожертвованием займут еще час. Целый час, который я могу провести как захочу. От этой мысли я внутренне возликовал.

В какой-то момент я перестал следить за временем, задумавшись, и ноги вынесли меня к центральной площади. Впрочем, в таких городках все дороги так или иначе приведут тебя на площадь. Небольшая территория, выложенная брусчаткой, была окружена все теми же смешными домиками разных цветов, а в центре стояли деревянные палатки торговых рядов. Судя по запаху, там продавали местные яства.

Я прошелся по площади, изучая таблички на памятниках и цедя по минуте отпущенное мне время. За этим занятием я не заметил, как рассредоточенные вокруг люди неожиданно начали стягиваться к одной из палаток, образуя вокруг нее толпу. Погруженный в свои мысли, я сначала не придал этому значения. Но потом взгляд зацепился за мелькнувшую в толпе черную форму полицейских, и я по привычке напрягся.

Приблизившись к палатке, примагнитившей местных зевак, я принюхался. Встал сзади, чтобы не поймать дурноту от обилия запахов, и вытянул шею. Люди вокруг возбужденно переговаривались, а я все никак не мог уловить смысл происходящего. Кто-то приехал на площадь? И это связано с чаем? Стоящий рядом со мной мужчина посмотрел в сторону въезда, и я проследил за его взглядом.

Там стояла машина Меллар. Та машина, на которой мы сегодня добрались до больницы. Та машина, из которой я какое-то время назад забрал шляпу. Часы говорили, что с того момента, как я вышел в город, прошел ровно час. Значит, выступление Меллар уже закончилось. Но почему она не поехала в гостиницу, как мы договаривались? И где она сама?

Я протиснулся немного ближе, борясь с головокружением, и смог рассмотреть стоящие ко мне спиной пиджаки нашей делегации.

– Меллар! – крикнул я, пытаясь ее обнаружить. – Меллар!

Шум вокруг заглушал мой крик, и он рассеивался, не доходя до нужных ушей.

– Вы ее знаете? – обратился ко мне какой-то старичок, посмотрев снизу вверх.

– Да, я ее… я из ее делегации. А что происходит?

Старичок пожал плечами.

– Говорят, она будет пить чай.

– Что? – Я не мог поверить своим ушам. – Это шутка?

– Да нет же, – влез в разговор мужчина в фартуке. Судя по всему, продавец из соседней палатки. – Не тот чай, а наш, молизский. Мы здесь давно выращиваем чай, у нас есть все условия: климат, горы, влажности достаточно. Но он несильно известен. Хотя сейчас, может, что и поменяется, наш-то чай совершенно безвредный. Даже наоборот, – мужчина поднял указательный палец, – полезный!

– Откуда вы знаете? – вскрикнул я. – Вы хоть представляете, что творилось этим летом, когда все травились? Как легко обманывались люди? Отравленный чай с островов расфасовывали по другим коробкам, продавали под видом лекарственных трав! Как вы можете быть уверены, что с вашим чаем не совершали таких подмен?!

Мужчина отшатнулся, застигнутый врасплох моим напором, и обиженно сказал:

– Что вы придумываете! Вы ничего не знаете о нашем чае, а уже такие вещи подозреваете…

Я махнул рукой и не стал продолжать этот странный и неуместный спор. Не объяснишь же ему, что за время работы с полицией я узнал достаточно о наивности простых людей и коварстве преступников, которые готовы были изобретать все более замысловатые схемы, чтобы добиться своей цели.

И Меллар я это рассказывал! Тогда почему же, почему она согласилась участвовать в этой чудовищной акции?! Да еще и когда меня нет рядом! Ведь только я могу сказать по запаху, безвреден чай или нет. Неужели голоса этого региона стоят ее жизни? Ничего не понимаю!

Я снова попытался пробиться к палатке, но люди, как загипнотизированные, замерли на местах и не позволяли никому помешать им наслаждаться зрелищем. Чувствуя приближение паники, я выбрался из толпы, отдышался и огляделся. Пытаясь понять, как мне добраться до делегации, обошел палатку с другой стороны. Там мне дорогу преградили полицейские.

– Послушайте, – я обратился к одному из них, самому старшему на вид, – меня зовут Рагиль-асар, я из делегации Меллар-амардин. Мы приехали вместе. Пожалуйста, пропустите меня.

– Вы можете это как-то подтвердить?

Я закатил глаза.

– Это могут подтвердить члены делегации и сама Меллар.

– К сожалению, ничем не могу вам помочь, – дежурно отозвался полицейский. – Сделайте, пожалуйста, несколько шагов назад: вы мешаете нам работать.

– Работать?! – вскипел я. – Вы должны защищать ее, а вы…

Полицейский угрожающе двинулся на меня, и я отступил в сторону. Много человеческих запахов и мало понимания происходящего – самое ужасное сочетание, которое можно придумать.

Постояв в отдалении от этого цирка некоторое время и как следует прочистив рецепторы, я почувствовал, как сознание проясняется и одновременно с этим на плечи свинцовым покрывалом опускается чувство смирения. Работа в полиции показала, что я многое могу изменить. Но я забыл, что, даже со своим нюхом, я всего лишь человек и есть множество вещей, мне неподвластных.

Пока я покорно наблюдал за затылками людей, отделяющих меня от Меллар плотным щитом, что-то начало происходить. Полицейские организовали живой коридор от палатки до машин, и я заметил мелькнувшее между их плечами знакомое розовое платье.

Вот же я идиот! Стоял здесь и меланхольничал, а надо было идти к машинам: водитель бы меня узнал!

Но было поздно. Когда я пробился сквозь строй слетевшихся на площадь репортеров, которые пытались заснять Меллар, она уже успела сесть в машину и уехать. Все, что мне оставалось, – кроме бередящих душу сожалений, что я все-таки ушел с выступления, – это своим ходом добираться до гостиницы, в которую должна была направиться делегация. Если только за это время снова что-то не случится!

Спустя час скитаний по незнакомому городу, я зашел в наш с Меллар номер. Она уже была там. Сидела в кресле возле письменного стола, пока врач «скорой помощи» измерял ей давление. Над ней, сложив руки на груди, стояла Кираса. Я кинул шляпу на диван и приблизился к ним, принюхиваясь. Все, кроме занятого своей работой доктора, посмотрели на меня так, словно совсем не ожидали увидеть.

Запах не подсказал мне, могла ли Меллар выпить не тот чай и отравиться, и сердце еще несколько долгих секунд пыталось вырваться из груди. Я подошел к ней, подвинул стул и сел напротив. Взял ее свободную руку, она была ледяная. С другой руки врач уже снимал манжету тонометра.

– Сто тридцать семь на сто двадцать, – сказал он, сворачивая стетоскоп. – Это от волнения. Примите успокаивающие капли и отдохните.

Доктор выложил на стол флакон и удалился.

– Кираса, оставь нас, – попросила Меллар. Ее голос показался мне вялым, будто она уже успела принять седативное. – Пожалуйста.

Кираса стояла, сложив руки на груди, и возбужденно постукивала пальцами по плечам. Ее густой и давящий аромат был разбавлен солоновато горьким запахом волнения, который возникает после сильного стресса, когда человека буквально бросает в пот.

– И все-таки это была дурость, Меллар, – резко сказала она. – Ты могла отказаться и не рисковать.

– Обязательно выговаривать ей это сейчас? – не удержался я от упрека. – Вы не видите, в каком она состоянии?

Кираса меня проигнорировала и продолжила:

– Но именно такая дурость, как ни странно, и попадает в учебники истории. Люди любят неординарные поступки. И я сделаю все, чтобы твой стал известен на весь континент.

– Сколько пафоса… – процедил я.

– Спасибо, Кираса, – вымолвила Меллар, и глава штаба, по-прежнему не удостоив меня даже взглядом, ушла.

Меллар выпрямилась в кресле и рассеянно оглядела номер. В ее глазах стали собираться слезы.

– Знаешь, – сказала она, вытирая мизинцем влагу, – я не могу плакать на людях. Совершенно. Ты – единственный человек, в присутствии которого это получается так же легко, как если бы я была сейчас одна.

– Что случилось на выступлении? – тихо спросил я, не желая больше мучиться неизвестностью.

Меллар сделала глубокий вдох и проморгалась.

– Все шло по плану. Я произнесла речь, вручила сертификат. Все были счастливы. В конце у меня был пассаж про… – Меллар сглотнула, – про детей. Про их храбрость и бесстрашие, благодаря которым они стойко переносят эти испытания. И после этих слов с места встал какой-то человек и попросил слова. Не знаю, кто он, но на нем был белый халат, – Меллар постучала по своему плечу. – И он спросил, знаешь, не дерзко, а спокойно так спросил, способен ли будущий президент, то есть я, доказать, что не уступаю в храбрости этим детям.

Меллар замолчала и опустила глаза.

– Что было дальше? – нетерпеливо спросил я. – Что ты ответила?

– Никто не понял, что он имел в виду, – продолжила она гнусавым голосом. – Это прозвучало как какая-то тарабарщина. Но, конечно, я ответила: «Да, способна». Что мне оставалось делать?! На это он сразу же сказал: «Лучший способ убедить нас в этом и продемонстрировать, что вы не бросаете слова на ветер, – это выпить выращенный здесь чай. Так вы всем докажете, что он безопасен и его можно покупать».

– Вот кретин!

– А потом он добавил: «Иначе вы ничем не отличаетесь от других гастролирующих политиков, которые приезжают только разбрасываться красивыми словами».

– И никто не возмутился?

Меллар задумалась, прежде чем ответить.

– Знаешь, а действительно, все в зале как-то сразу замолчали, будто в его предложении не было ничего необычного.

– Но ты-то могла не вестись на эту провокацию! – ударил я по коленям.

– Все происходило очень быстро! – стала оправдываться Меллар. – Я растерялась и… и… согласилась.

Я выругался и встал со стула.

– А где была Кираса? Почему она не вмешалась?

– Не знаю… Не знаю! – отчаянно вскрикнула Меллар. – Может, она пыталась вмешаться, но я не заметила.

– Не заметила в полной тишине, ага. И что случилось потом? Ты поехала на площадь?

– Откуда ты знаешь?

– Я был там в это время. Но не мог до тебя добраться! Эти чертовы полицейские… и журналисты…

Я надавил на глаза и провел рукой по лицу, отгоняя от себя воспоминания о своем бессилии и невозможности помочь Меллар.

– Было так страшно, Рагиль, – тихо призналась она, растирая в пыль остатки моего самообладания. – Мне ведь могли дать и отравленный чай. Я вообще не понимала, что пробую. Женщина в палатке просто налила что-то в несколько стаканов, рассказала про местные сорта, и я отпила из каждого. Я была так напряжена, что даже вкуса не запомнила. И я… – ее голос сорвался, а дыхание сбилось. – Я до сих пор не знаю, не отравили ли меня, – Меллар с трудом вытолкнула из себя эти слова, после чего громко и надрывно зарыдала.

Я налил в стакан воды, добавил туда несколько капель из флакона, который оставил доктор, и протянул Меллар. Моя рука дрожала, но она не заметила. Меллар осушила стакан, я сел рядом и прижал ее к себе, не столько успокаивая, сколько пытаясь заглушить режущие слух всхлипы. Когда истерика пошла на убыль, я задал вопрос, который не давал мне покоя уже очень много времени и для которого наконец-то наступил подходящий момент:

– Ты все еще думаешь, что это того стоит?

Меллар ответила не сразу. Но в том, что именно она скажет, я почему-то даже не сомневался.

– Да, Рагиль, – тихо, но твердо произнесла она, сцепив руки в замок. – Это того стоит.

Глава 16. Четвертый кандидат

Золотая площадь Айхенлина преобразилась. Стоящий в центре обелиск с именами первых членов Совета был закрыт огромной сценой в сине-золотых цветах. Посреди сцены соорудили трибуну, возле нее расположили в ряд стулья для кандидатов в президенты, а сзади, в углу, установили флаг. Полотно уныло клонилось к полу, но изображенный на нем крылатый змей, обвивающий гору, продолжал уверенно и властно смотреть вверх.

Меллар сидела в своем автомобиле и наблюдала за суетой на площади, придерживая рукой шторку на окне. Прямо перед сценой стояли десять рядов длинных скамей, места на которых постепенно занимали политики, чиновники и предприниматели. Напряженным и внимательным взглядом она выискивала среди них своих союзников – губернаторов регионов и мэров городов, поддержкой которых успела заручиться. Однако Меллар несильно полагалась на их уверения в том, что на момент голосования они займут ее сторону. Это могли быть просто слова, которые они раздаривали всем кандидатам, выдвинутым от крупных партий. В конечном счете все будет зависеть от того, кто из баллотирующихся укрепит их собственную власть в регионах.

Скамьи от площади отделяло канатное ограждение, за которым уже собрались горожане. Они крутили в руках маленькие флажки, выданные волонтерами, и переминались с ноги на ногу, ожидая, пока сильные мира сего завершат все приветственные церемонии, обменяются новостями и раздадут комментарии снующим тут же репортерам.

Разглядывая людей, Меллар заметила, как от толпы отделился пожилой мужчина, прихрамывающий на одну ногу. Даже в шляпе она его узнала. Это был председатель Малого общественного Совета и один из героев того судьбоносного заседания в цирке, которое в прессе уже окрестили «тихой революцией».

Он уверенно двинулся в сторону скамей, и полицейские, дежурившие у канатного ограждения, его сразу пропустили. Игнорируя косые взгляды бывших членов Совета и заискивающие – региональных чиновников, которые всегда использовали свой приезд в столицу, чтобы расширить связи на верхах, он быстро приблизился к первому ряду. Перед ним вырос мэр Айхенлина, тучный мужчина в очках, и протянул ему руку. Председатель Малого Совета нехотя пожал ее, продолжая держать другую руку в кармане пальто и искать взглядом свое место.

Меллар с ухмылкой наблюдала за этой сценой, перебирая листы мягкой книжки со скороговорками и упражнениями для артикуляционной гимнастики, которую она всегда делала перед выступлением.

«Надо же, как много изменилось всего за несколько месяцев, – подумала она. – Наш тесный клуб властей предержащих, как сказал бы Дорман, пополнился новой кровью. – Она еще раз посмотрела на председателя Малого Совета, который отстраненно оглядывал сцену, отгородившись хмурым выражением лица от царящего вокруг оживления. – Однако в старом организме она еще не прижилась и приживаться, похоже, не хочет».

Когда все гости собрались, а зрители за их спинами заполнили почти всю площадь, кандидаты в президенты поднялись на сцену и заняли свои места. Это были Меллар, Дорман и Леава: именно они смогли набрать нужное количество голосов в регионах Брэйе. И хоть многие понимали, что голоса эти были обеспечены платежеспособностью стоящих за ними партий, сами кандидаты, как ни странно, возражений не вызвали, и даже оба лагеря прессы посвящали одинаковое количество места на полосах как описанию их достоинств, так и осторожной критике. Однако настоящая причина такого дипломатичного подхода заключалась в том, что газетчики все еще опасались делать ставку на кого-то одного. Слишком беспрецедентным событием стали выборы президента в государстве, которое так мало побыло республикой.

При этом недавний инцидент с Меллар-амардин журналисты смаковали долго и подробно. Консультанты ее штаба не стали скрывать от прессы ни единой детали и сделали все, чтобы преподнести происшествие с дегустацией местного чая в выгодном для нее свете. В итоге Меллар предстала в их статьях практически героем, «единственным кандидатом, – как писали в одном издании, – который доказал, что ее смелые заявления подкрепляются такими же решительными действиями».

Еще больший эффект возымели снятые очевидцем кадры, на которых она, не колеблясь, пробует чай, тем самым выказывая полное доверие жителям региона, в который приехала за голосами. Благодаря связям Исты эти кадры удалось показать по центральному телевидению почти всех стран мира. Меллар, с ее умением подать себя, тут же была провозглашена иконой, о ней стали говорить как о политике «новой формации». В ряде государств не обходили стороной и тот факт, что она женщина, а это уже «огромный прогресс», по мнению местных властей. С таким заделом Меллар вышла в лидеры гонки, и сегодняшний день, когда все кандидаты представляют свои программы, мог либо укрепить ее позиции, либо значительно подорвать их. Ведь одно дело, когда неудачно выступает средний кандидат, и совсем другое, когда ожидания публики не оправдывает тот, на кого стали смотреть как на спасение нации.

Именно эта сложность нового положения Меллар стала главной темой обсуждения в ее штабе. Консультанты за всю ночь не сомкнули глаз, ища слабые места в ее речи и пытаясь предугадать, может ли что-то вызвать отторжение у потенциального электората. Особенно сильно нервничала обычно собранная и хладнокровная Кираса. Накануне она встречалась с Истой, и та поделилась с ней одним слухом:

– Будет еще кандидат. И мы не знаем, кто это, – обмолвилась она.

– Он не из Совета? – уточнила Кираса.

– Не из Совета, – подтвердила Иста. – Какая-то темная лошадка.

Кираса, сидящая достаточно далеко от сцены, подняла воротник своего серого шерстяного пальто, поежившись от резко подувшего в спину ветра, и тревожно посмотрела на единственный пустующий на сцене стул. Меллар перехватила ее взгляд, слегка выгнув бровь в немом вопросе. Глава штаба лишь помотала головой, говоря тем самым, что она понятия не имеет, для кого он предназначен.

Меллар подняла подбородок и посмотрела вдаль, чтобы не выдать своего волнения.

«Если будет еще кандидат, почему мы о нем не знаем? – забеспокоилась она. – И почему он до сих пор не явился? Серьен уже заканчивает вступительное слово, скоро наша очередь».

Меллар искоса взглянула на сидящего рядом Дормана. Его отработанная поза с широко расставленными ногами и расслабленными плечами говорила об уверенности, невозмутимости и абсолютном контроле ситуации. Однако Меллар за два года тесного общения со своим наставником успела хорошо изучить его повадки. Дорман прекрасно владел телом, но не лицом. Сейчас его тонкие губы плотно сжались, глаза смотрели с легким прищуром, а ноздри раздувались. Это означало только одно: он был не так спокоен, как хотел показать.

«Получается, Дорман тоже ничего не знает, – решила Меллар. – И личность нового кандидата станет сюрпризом для нас обоих».

Под завершающие реплики Серьена она повернула голову влево, делая вид, что все еще осматривает площадь, а сама как бы невзначай поглядела на Леаву. Меллар давно не видела свою бывшую коллегу, и первая мысль, которая вспыхнула в ее голове, была исключительно женским наблюдением: Леава поправилась. Но это было ложное впечатление, которое возникло из-за надетого на женщине объемного леопардового пальто с меховым воротником и оторочкой на рукавах из пышной лисьей шкуры.

«Как вульгарно», – тут же подумала Меллар, ощущая брезгливость к таким, как она считала, дешевым методам привлечения внимания.

Но если на ком такая одежда и смотрелась гармонично, то именно на Леаве, с ее крупными формами, загорелой кожей, аристократической осанкой и выражением пресыщенного спокойствия на ярко накрашенном лице.

«Кем она хочет казаться? Царицей прайда?» – фыркнула про себя Меллар и отвернулась.

Леава всегда одевалась броско и даже претенциозно, стараясь показать, что она выше общепринятых правил и условностей. Но если раньше это было сообщением для своих, то сегодня – для всех. Леава давала понять, что раз она не боится облачаться в животные расцветки на фоне спокойных монохромных нарядов своих конкурентов, то она не боится вообще ничего, и за таким человеком не страшно шагнуть в новое будущее.

Прочитав именно этот посыл в ее образе, Меллар еще сильнее занервничала. До выхода к трибуне оставались секунды, а к ней вновь подкрались опасения, что стратегия, выбранная штабом, не сработает.

– Ты не считаешь, что темы, которые я поднимаю в своих тезисах, чересчур женские? – спросила она накануне у Кирасы. – Боюсь, мужчин они не тронут. А ведь избирателей-мужчин в Брэйе гораздо больше, чем женщин!

– Я говорила об этом с Истой, – призналась глава штаба, – но мы сошлись во мнении, что твоя женская энергетика, женская сила, если хочешь, – именно то, что нужно нашему обществу, уставшему от этих ужасных событий. Глядя на тебя, они думают о мире и спокойствии. Даже если дальше нас ждет война. Кроме того, – Кираса бросила на стол гардарскую газету, – посмотри, что говорят о тебе в мировой прессе. Людям не нужна дева-воин, которая будет лезть в мужские разборки. Им нужна святая. Знаешь, что отличает святых? Они слабые внешне, но сильные духом.

– А теперь поприветствуем нашего первого кандидата, – голос Серьена резко выдернул Меллар из воспоминаний, и она захлопала глазами, приходя в себя. – Меллар-амардин от партии «Вечные ценности». Прошу вас, – обернулся он к ней.

Серьен пожал ей руку, незаметно кивнул Дорману, проходя мимо него, и вернулся на свое место в первом ряду.

Встав за трибуной, Меллар медленно выдохнула, настраиваясь на выступление. Скользнула взглядом по губернаторам, которые должны были помочь ей с голосами, и одарила людей на площади своей самой располагающей улыбкой. Отринув все колебания, она решила придерживаться курса штаба и быть сегодня особенно мягкой, женственной и очаровательной, чтобы ее речь о семейных ценностях звучала не как программное выступление, а как слова, которые идут от чистого сердца.

– Женщина, у которой еще нет детей, но которая готова стать матерью всем детям Брэйе и как лидер страны взять их под свою защиту. Вот какой тебя должны увидеть люди, – напутствовала ее Кираса. – А теперь давай подумаем о наряде. Мне нравится вариант с белым пальто.

Когда Меллар взяла слово, Кираса удовлетворенно улыбнулась. Как она и думала, белый цвет идеально дополнял интуитивно считываемый образ «святой», к которой обращаются за защитой в тяжелые времена. Она была уверена, что архетип выбран правильно, и оставалось только верно его донести.

В середине выступления Кираса обернулась и взглянула на лица стоящих за канатным ограждением людей. Публика еще не успела устать и слушала первого кандидата внимательно, хотя и без особого воодушевления. Кираса решила, что это из-за погоды. Вместе с усиливающимся ветром площадь накрыл мелкий, но неприятный дождь, навстречу которому тут же повырастали шляпки черных зонтов. Они закрыли Кирасе обзор, и она отвернулась, вновь сосредоточившись на Меллар. Глава штаба наблюдала за своим кандидатом с нарастающим азартом, как за лошадью на скачках, на которую поставила все деньги. И этот азарт подпитывал ее уверенность, что Меллар справится и победа будет у них в руках.

«Меллар именно та, кто нужен людям, – подумала она. – Они все должны это понять».

Когда Меллар закончила рассказывать, по какому пути хочет повести страну, началась самая интересная, по мнению Кирасы, часть выступления. Женщина вся подобралась, забыв и про дождь, и про пронизывающий осенний ветер. Ее вниманием всецело завладела кульминация речи, которую она прописывала собственноручно.

– Я хотела бы показать вам фотографию моего друга, – Меллар подняла с пола сумочку и вытащила оттуда прямоугольную фотокарточку. Ласково поглядела на нее, прежде чем повернуть к публике. – Его зовут Лиам, ему пять лет.

Оператор с камерой тут же приблизился к ней, показывая телезрителям изображение темноволосого ребенка с большими голубыми глазами, окаймленными пушистыми ресницами.

– Очаровательный, правда? – спросила Меллар, вытянув руку с карточкой перед собой, чтобы продемонстрировать публике. – Его сфотографировали полгода назад. До того, как он отравился чаем и оказался в реанимации детской клинической больницы города Молиза. До того, как наркотик вызвал у него задержку в развитии. До того, как его жизнь навсегда изменилась.

Меллар отложила фотографию.

– Лиам обожает общаться, хотя у него и появились большие проблемы с речью. В больнице он всеобщий любимец, жизнерадостный, добрый, открытый. Малыши помладше от него без ума. Но вы, наверное, хотите узнать его историю.

Меллар сделала серьезное лицо и сменила тон, убрав из него сентиментальные нотки и добавив низкого, мрачного звучания. Все это она проделала за доли секунды.

– Так получилось, что у Лиама нет родителей. Он рос с бабушкой и дедушкой. И когда его дед попал в больницу, – тоже с отравлением – бабушка оставила ребенка соседке и поехала ухаживать за мужем. Мальчик очень переживал и много плакал. Это были первые дни распространения отравы, по радио и телевидению уже вовсю говорили о наркотике и призывали к осторожности. Но соседка так хотела успокоить ребенка, что не придала этому значения. Она напоила Лиама чаем со сладостями, не подозревая, что у нее на полках была пачка из отравленной партии. Лиам выпил всю кружку залпом. – Меллар замолчала, позволив фантазии людей дорисовать эту зловещую картину. – Женщина поступила безответственно, и последствием этой безответственности стало здоровье невинного ребенка.

Приняв назидательный вид, Меллар сказала:

– У любого нашего решения есть цена. Не повторяйте ошибки беспечной соседки, из-за которой маленький Лиам, возможно, никогда не окончит школу. Не повторяйте ошибок Совета, который не проявил достаточной решительности в первые дни кризиса и тем самым погубил сотни детей. Ценой вашего неправильного выбора станут уже тысячи. Выбирайте детей. Выбирайте будущее. Выбирайте «Вечные ценности».

Кираса зааплодировала первая. Люди не замедлили подхватить ее реакцию, и спустя несколько секунд дробь капель по зонтам разрядили приглушенные непогодой овации.

Кираса ликовала, а Меллар, сев на свое место, почувствовала опустошение и усталость. Выдохнув, она поискала глазами Рагиля, но тут же вспомнила, что он не может быть здесь, среди сотен людей.

«Но он наверняка смотрит прямую трансляцию, – подумала Меллар и ощутила разлившееся внутри тепло. – Да, он будет ждать моего рассказа».

Пока Меллар нежилась в мысли о скорейшем возвращении домой, Серьен вышел к трибуне и представил следующего кандидата. Настала очередь Дормана.

– Предыдущий оратор заставил вас попари́ть в облаках, – начал он, по привычке опершись руками на трибуну, – я же, хочется вам того или нет, верну вас на жесткую землю. Потому что считаю, что сейчас не время вести пространные рассуждения. Сейчас самое время думать головой. Вот госпожа Меллар упомянула о детях, – Дорман замолчал и ухмыльнулся. – Но есть ли у нее дети? Нет. А у меня есть. И как отец тринадцатилетнего подростка я точно знаю, что на самом деле нужно нашим детям. Стабильность. Стабильность и перспектива. Знаете, что способно их обеспечить? Деньги. Нам всем важны деньги, важна работа и доход. И вот что предлагает моя партия для увеличения рабочих мест…

Кираса вновь оглянулась на людей позади. К ее неудовольствию, мужчины в первом ряду встретили слова Дормана явным одобрением, которое, однако, сменилось сначала недоверием, когда Дорман принялся сильно рисоваться и бравировать ресурсами партии, а потом осуждением, когда он снова раскритиковал Меллар. Кирасе эти выпады тоже не нравились, но она решила, что их можно обернуть в свою пользу, указав на недостойное поведение конкурента.

«Конкурента и мужчины, – подумала она. – Разыграем эту карту во время дебатов».

Однако к концу выступления Дорман смог вернуть симпатии части публики, дав более практические, чем у Меллар, предвыборные обещания:

– Я, Дорман-амаур, заявляю, что моя партия накормит пострадавшие семьи. Моя партия обеспечит высокий уровень жизни всем честным работягам. Моя партия вернет этой стране стабильность и перспективы. И мы снова будем процветать, запомните мои слова.

Под шум аплодисментов он расслабленно опустился в свое кресло, напоминая сытого хищника, которому оказалась по нраву сегодняшняя охота.

Другая хищница, Леава, встала и сама подошла к трибуне, не дожидаясь пока Серьен, которому пришлось развернуться прямо на ступеньках к сцене, объявит ее.

«Всегда ей нужно выделиться, – недовольно подумала Меллар. – Какой грубый и неуместный эпатаж».

– Уверена, вы все сейчас думаете: будущий президент Брэйе, какой он должен быть? Мужчина или женщина? С влиятельной партией за спиной или самовыдвиженец? Предлагающий деньги или говорящий о высоком? Да-м… – Леава сделала многозначительную паузу, – выбор не из легких. Но у меня есть решение, которое вас устроит. Я знаю точно, что власть в этой стране, – женщина стала постепенно повышать голос, – должна принадлежать не очередному политикану. Она должна принадлежать вам!

Площадь затихла, прислушиваясь к ее словам.

– Если вы выберете меня, – женщина подняла руки вверх ладонями к публике, словно готовясь произнести клятву, – то я не стану задерживаться на президентском посту. Я сразу же проведу в стране реформы, благодаря которым власть перейдет к вам, – Леава указала руками на людей, стоящих за канатным ограждением. – Малый общественный Совет станет выборным органом, куда попадут делегаты от всех значимых в стране профессий. И среди этих делегатов можете быть вы. Я изменю Конституцию, прописав в ней, что только Малый Совет может принимать законы, которые будут регулировать вашу жизнь. А президент станет не кем иным, как исполнителем воли Малого общественного Совета. Вашей воли.

После непродолжительного молчания она сказала:

– Я убеждена, что любые обещания, которые дают другие кандидаты, не станут реальностью, пока наша страна по-настоящему не изменится. И я намерена довести эти изменения до конца. В этом наше спасение.

Как и во время заседания в цирке, революционные предложения Леавы в первые секунды после окончания речи повисли в воздухе, не дойдя ни до сердец, ни до умов собравшихся на площади людей. Но она не растерялась. Продолжая удерживать зрительный контакт, Леава наклонилась к микрофону, собираясь сказать что-то еще, чтобы заземлить свои мысли и окончательно укоренить их в сознании людей, но не успела. В тот самый момент, когда она придумывала очередной призыв, по площади пошла рябь, сбившая ровный настрой и публики, и оратора. Люди стали расступаться, пропуская вперед какого-то человека, отвлекаясь и забывая, о чем им сейчас говорили. Момент был упущен.

Леава разозлилась, однако и ее вниманием тоже завладел человек, пробирающийся к сцене. Хотя «пробирающийся» – это не совсем верное слово. Он шел твердой, уверенной походкой, давно привыкнув, что перед его формой все расступаются, и смотрел исключительно прямо, ни единым движением лица не показывая неудобства или смущения от того, что прервал чужое выступление.

Когда он проследовал мимо замерших в удивлении чиновников, поднялся на сцену и подошел к Леаве, молчаливым наклоном головы прося уступить ему место, она, пребывая в такой же растерянности, как и все, казалось, впервые просто сделала то, чего от нее хотели. Шагнув назад, Леава смерила нового кандидата снисходительным взглядом и села на свое место, приняв гордый и независимый вид.

Мужчина встал у трибуны и оглядел площадь. Все притихли и замерли в напряженном ожидании, боясь услышать что-то страшное из уст начальника Главного полицейского управления и по совместительству все еще Верховного военного комиссара Крегара-абвенца. Но вместо того чтобы поразить людей какой-то важной новостью, он сказал:

– Когда мне было одиннадцать лет, я уже знал, что стану военным. – Крегар посмотрел вдаль, выискивая в глубинах памяти нужные фрагменты большой картины своей жизни. – Меня приводили в восторг парады и расшитая серебром форма, я хотел быть частью этого грандиозного зрелища. Эти мечты так завладели мной, что я начал отставать в учебе. Вместо того чтобы решать задачи, я перерисовывал в тетрадь военные знаки отличия и старался их запомнить. Надо мной смеялись, но недолго. До тех пор, пока я не поступил в Военный университет и не оказался среди своих. Я окончил его с отличием. И вот, выпустившись молодым офицером и находясь все еще во власти весьма… – Крегар покрутил в воздухе рукой, подыскивая нужное слово, – весьма радужных представлений о настоящей службе, я отправился на свои первые учения.

Крегар на несколько секунд погрузился в свои мысли, никак не оценивая реакцию людей. Казалось, ему безразлично, что они думают, и он просто говорил, потому что хотел высказаться.

– Мы очень долго можем представлять себе что-то одним образом, – продолжил он, – пока не встретимся с реальностью лицом к лицу. Не увидим и не почувствуем на себе, что стоит за каждой монетой на груди и каждым званием. Я знаю, что за ними стоит. Грязный, вонючий, нередко кровавый и бесчеловечный, а большую часть времени совершенно невыносимый труд. И пройдя через годы этого труда, я окончательно понял, что значит служить своей стране. Любить свою страну. Это значит быть преданным ей, даже когда она отправляет под пули. Это значит продолжать делать свое дело, даже если твои усилия будут напрасны. Это значит не поддаваться разочарованию и не бросать службу, даже когда преступник, которого ты, став следователем, почти посадил, – Крегар обернулся и посмотрел на Дормана, а затем сказал в микрофон: – откупается от наказания.

Дорман подался вперед и вонзил в спину Крегара жгучий взгляд. Меллар удивленно посмотрела на него: она ничего не знала о прошлом Крегара и Дормана и не поняла брошенного начальником полиции намека.

– Любить свою страну, – продолжил Крегар, – это со свойственным только служившему человеку достоинством и смирением смотреть, как в течение нескольких лет разведданные, сообщающие об активности лаоомооских шпионов, не выносятся на обсуждение Советом. Вместо этого они попадают в мусорные корзины. Потому что кто такие островитяне – и кто такие мы, правда? – Крегар прищелкнул языком и помотал головой. – Недооценка противника и взгляд на него свысока ведут к неминуемому поражению. Так сказано в одном старинном военном трактате, написанном полководцем с Востока. Наконец, любить свою страну, – перешел к финальной части своей речи Крегар, – это уметь ждать. Смотреть, как нынешние власти закрывают глаза на безопасность и порядок, лишь бы их счета в банках продолжали расти. Смотреть и ждать своего шанса все изменить. И вот этот шанс появился. Поэтому я здесь, на этой сцене, стою перед вами. Такой, какой я есть. Бывший военный, нынешний начальник полиции и Верховный военный комиссар. Кем я стану в будущем? Решать только вам.

На этих словах он прошел к ступенькам и спустился вниз. Для него не оставили места на скамьях, и у него не было штаба, который прописал бы ему сценарий всех действий. Но он почему-то решил, что должен стоять не там, наверху, а внизу, вместе с людьми. И, двинувшись мимо политиков и чиновников, встретивших его молчанием, он замер рядом с полицейскими у канатного ограждения. За ним толпились простые граждане, посылающие ему аплодисменты и возгласы одобрения, а перед ним расселись люди, которые никогда не считались с его мнением. И они все почувствовали робость и смятение оттого, что теперь начальник полиции во всех смыслах дышал им прямо в спину.

Глава 17. Закатать рукава

Меллар с усердием, какого никогда раньше не проявляла в уборке, натирала полки своего туалетного столика.

Столик уютно устроился в углу еще полупустой комнаты, рядом с большой стеклянной дверью, служившей выходом на балкон с кованым ограждением. С балкона открывался вид на небольшой сад, в это время года уже сменивший летнюю цветочную мантию на золотисто-красное осеннее одеяние. Вдоль других стен необжитой пока спальни стояли чемоданы, саквояжи и коробки с вещами, покорно ожидающие своей очереди стать новыми обитателями просторных апартаментов.

Меллар переехала сюда недавно, после того как ее попросили освободить служебную квартиру в старинном особняке, которую ей предоставляли как члену Совету. Этот район располагался дальше от центра, зато он круглосуточно находился под наблюдением частных охранных компаний. После двух покушений – в Корпусе и возле Собора – безопасность стала ее приоритетом, и Меллар заботилась о ней с особой горячностью.

Склонившись над столешницей, Меллар изо всех сил терла смоченной в мыльной воде тряпкой поверхность, пытаясь вывести попавшую в небольшую трещину краску, вероятно, чернила. С расстояния синяя полоска не бросалась в глаза, тем более что столик был антикварный, и следы времени не могли его испортить. Однако Меллар настойчиво пыталась очистить столешницу, словно от этого зависел не только внешний вид мебели, но и ее душевное спокойствие.

«Специальное средство растворило бы это пятно на раз-два, но Рагиль ведь не переносит запах бытовой химии! – Меллар швырнула тряпку в сторону и оперлась руками на стол, переводя дыхание. – Лучше бы он вообще не приезжал!»

Она опустила голову, и ей на лицо упал непослушный локон, выползший из-под косынки. Меллар попыталась сдуть его в сторону, но строптивые волосы не хотели никуда деваться, и тогда она одним резким движением сорвала с головы косынку, свернула разметавшуюся по плечам гриву в тугой узел на макушке и стала втыкать в него шпильки. Соорудив крепкую прическу, Меллар взяла флакончики с духами и принялась рьяно нажимать на груши.

– Если хочешь, чтобы я ушел, можно было просто сказать, – угрюмо изрек наблюдающий за ней Рагиль, морщась от долетевших до него запахов.

Он облокотился о дверной косяк и сложил руки на груди.

– Ты и так можешь уйти, ничего не мешает тебе поступать так, как считаешь нужным, – съязвила Меллар.

Она отвернулась, распрямила спину и стала сосредоточенно расставлять духе на полке. Рагиль тяжело вздохнул.

– Скажи прямо, на какие мои слова ты больше всего злишься: что мне ближе другой кандидат или что этот кандидат – Крегар? – стараясь сохранять хладнокровие, поинтересовался он. – Если бы я знал, что мое искреннее мнение вызовет у тебя столько негативных эмоций, то держал бы его при себе. Но ты сама спросила, за кого бы я проголосовал, если бы ты не участвовала в гонке.

– Но я участвую, – бросила Меллар, повернув голову.

– И поэтому я поддержу тебя. Так в чем тогда проблема, Меллар? – спросил Рагиль, разводя руками.

Оставив в покое духи, она повернулась к нему лицом, присела на стол, скрестила ноги в белых бриджах и сцепила руки на коленке. Замерев в этой неудобной, напряженной позе, Меллар с вызовом в голосе спросила:

– Ты поддержишь меня только потому, что мы вместе? Тебе вообще не нравится моя программа?

Рагиль непонимающе свел брови.

– А почему она должна мне нравиться? Я ведь не твой электорат.

– Хотя бы потому, что она отражает и мои взгляды! – воскликнула она дрожащим от обиды голосом. – И если тебе не по душе моя программа, значит, у нас с тобой мало общего.

– Для меня это не новость, – сухо сказал Рагиль. – Я с самого начала понимал, что мы с тобой совершенно разные.

– А с Крегаром вы что, из одного теста? – фыркнула Меллар. – С ним вы тоже непохожи, но при этом ты говоришь, что он близок тебе как кандидат. И чем же он привлек тебя, позволь поинтересоваться?!

Рагиль едва удержался от того, чтобы сделать шаг назад: его душили и заполнившие комнату запахи парфюма, и полный негодования напор Меллар. Пытаясь не заразиться ее эмоциями, он как можно спокойнее сказал:

– Хотя бы тем, что я понимаю, зачем он идет в президенты. У него есть опыт, он видел проблемы людей и научился их решать. Он управлял полицией много лет и понимает, что его ждет на подобном посту. И, вероятно, он готов к этому.

Меллар лишь усмехнулась, и в этой усмешке Рагиль почувствовал пренебрежение своим мнением. Горло сжала досада, и он выпалил:

– А вот зачем туда лезешь ты – я понимаю меньше! Прости, но в твоем случае я вижу лишь голые амбиции.

Меллар вскинула на него потемневший от гнева взгляд.

– Вот, значит, как.

– Это огромная власть, Меллар. От тебя буду ждать невозможного, ведь речь о первом президенте Брэйе! Да на тебя даже покушаться могут чаще! Зачем тебе все это надо?!

– Затем, что я хочу менять жизнь людей к лучшему, – с чувством проговорила она и сильнее сжала сцепленные на коленке пальцы. – Это моя миссия.

– Но сможешь ли ты это делать на таком посту? – пытался воззвать к ее разуму Рагиль. – Справишься ли со всеми испытаниями? Ведь менять жизнь людей можно и на других должностях…

– Знаешь, Рагиль, я – не ты, – самоуверенно заявила она и спрыгнула со стола. – Я не соглашаюсь на меньшее, я всегда стремлюсь к большему!

Рагиль потер лоб и пробормотал:

– Тогда какого черта мы пытаемся строить эти отношения? – И, посмотрев на Меллар устало, будто эта перебранка забрала все его душевные силы, добавил: – Неужели ты не можешь найти себе другого человека, который будет играть нужную тебе роль и поддакивать каждому решению? Я не твой костыль, Меллар. И я не продолжение тебя и твоих взглядов. У меня есть свое мнение, и если ты не готова принять его, то давай все закончим прямо сейчас.

Меллар подняла лицо к потолку и проморгалась, позволив паре слезинок стечь по щекам. Рагиль попытался подойти, чтобы успокоить женщину, но, почувствовав в носу знакомую щекотку от атакующих его тяжелых запахов, остался стоять на месте.

– Без меня ты не останешься одна, понимаешь? – мягко и примирительно сказал он. – У тебя есть родители, коллеги, поклонники по всему миру. Вокруг много людей, которые готовы сказать и сделать все, что ты захочешь. Но я, наверное, не один из них.

– Значит, ты меня не любишь, – заключила Меллар, сглатывая ком в горле.

Рагиль прикрыл глаза и коротко, грустно рассмеялся.

– Ты привыкла, что все доказывали тебе свою любовь, подстраиваясь под тебя. Но любовь бывает разной. Иногда желание остаться тем единственным, кто скажет правду, – это тоже любовь. Вот только нужна ли она тебе такая?

Этот вопрос так и повис в воздухе, оставшись после ухода Рагиля невидимым фантомом, который следовал за Меллар из комнаты в комнату, пока она разбирала вещи, и настойчиво требовал ответа. Но ответа у нее не было – ни в этот день, ни в последующие.

***

День выборов неминуемо приближался, и кандидатов от него отделяло всего одно значимое событие – дебаты на телевидении. Но до них оставалось еще несколько недель, наполненных встречами с избирателями, общественными обсуждениями и бесконечными выступлениями.

Рине скучать не приходилось. Она вставала рано утром и ехала к Меллар домой, где та уже собиралась на очередное мероприятие. Они проговаривали предстоящее выступление или другие детали, садились в машину и отправлялись на встречу. Рина и раньше занималась подобными вещами, но теперь ее жизнь состояла из них практически целиком. Она не жаловалась, наоборот, радовалась возможности окунуться в работу и забыть тот месяц, когда ее голову заполняли рожденные неопределенностью тревожные мысли. А еще на большинстве мероприятий она встречала Крегара, и это было для нее отдельным поводом везде ходить с Меллар.

С тех пор как она послушала выступление Крегара на Золотой площади, Рина поняла, что ее симпатии всецело на его стороне. Проработав в Совете несколько лет, она хорошо различала манипулятивные приемы в речах других кандидатов, а Крегар на их фоне показался ей более искренним и прямым. Он не хотел ни очаровать людей, как Меллар, ни надавить на больное место, как Дорман, ни сыграть на их желании заполучить власть, как Леава. Казалось, он просто набрался смелости выйти и заявить о своих притязаниях, на которые имел право, потому что обладал и опытом, и характером. Рина давно хотела лучше понять этого человека, увидеть его настоящим. И вот наконец ей это удалось. Новый Крегар нисколько не разочаровал ее, наоборот: чем чаще она его теперь слушала, тем больше проникалась к нему доверием.

Особенно сильно ее поразила произошедшая с ним перемена на одном из телевизионных шоу, в котором он участвовал вместе с другими кандидатами. Рина поджидала Меллар за дверью комнаты, где велась запись передачи, и как раз в это время туда подошел Крегар со своей небольшой командой, состоящей из помощника в черном кителе, которого Рина уже встречала, когда начальник полиции подвозил ее до квартиры, и еще одного человека, немолодого, в очках и костюме, явно чувствующего себя как дома в коридорах телецентра. Но Рина обратила на них мало внимания, потому что не могла оторвать взгляд от Крегара, которого впервые видела не в черной бронеформе, а в обычной белой рубашке – она была идеально выглажена и сидела на нем как влитая. Крегар, казалось, не заметил Рину, слушая, что ему говорит тот мужчина в очках, и девушка шагнула назад, в тень, чтобы не обнаружить себя и продолжить наблюдать за ними.

– И все же я прошу вас закатать рукава: так будет лучше, – настаивал помощник.

– Послушайте, я уже снял по вашей рекомендации китель, – возразил Крегар. – Даже так появляться в студии – это проявление дурного тона.

– Вы не понимаете, – стал увещевать его консультант, – речь идет о невербальной коммуникации. Эти приемы еще никто не использует, и вы будете первым, кто станет воздействовать на людей не только голосом, но и телом.

– Телом? Предлагаете мне совсем оголиться?

– Ну причем тут «оголиться», господин Крегар! – консультант потер глаза под очками и устало вздохнул. – Я же вам уже рассказывал, что наше агентство провело исследование и выяснило: когда люди видят человека в форме, они робеют, чувствуя себя в подчиненной позиции, а лидер без формы и знаков отличия, наоборот, кажется им ближе и вызывает больше доверия. А еще во время выступления они следят за руками, и оголенные запястья вместе с раскрытыми к залу ладонями внушат им чувство безопасности, заставят больше верить вашим словам.

Крегар усмехнулся этим замечаниям и вдруг повернулся назад, обращаясь, как показалось его помощникам, куда-то в темноту.

– А вы что думаете, госпожа Рина? Вы ведь слышали наш разговор? Считаете, – Крегар расстегнул манжету и стал подворачивать один рукав, – открытые предплечья действительно что-то меняют в моем образе?

Девушка робко шагнула вперед, на свет, и кивнула всем присутствующим в знак приветствия.

– Без кителя вы словно другой человек, – выдавила она из себя, наблюдая, как Крегар начинает подворачивать и второй рукав.

– И что вы думаете об этом человеке? – спросил он, когда закончил. – Нравится он вам? – Крегар лукаво посмотрел на нее и добавил: – Как кандидат в президенты, конечно же.

– Нравится, – ответила Рина, удерживая его взгляд.

– Что и требовалось доказать! – всплеснул руками консультант.

Из комнаты выглянула девушка в больших наушниках с пристегнутым к ним микрофоном.

– Господин Крегар, вы готовы? – обратилась она к начальнику полиции. – Через две минуты ваш выход.

На этом они и расстались. После того разговора Крегар появлялся перед избирателями уже в своей новой «форме», которая открывала его людям с другой стороны. И, судя по растущему рейтингу, им нравился этот незнакомец.

А в другой раз Рина обнаружила, что Крегар способен невероятно обаятельно смеяться. Она сама едва могла удержаться от хохота, наблюдая, как он участвует в уличной забаве по случаю национального праздника: вытаскивает из большого синего мешка различные предметы и рассказывает, как они могут быть связаны с его жизнью. Когда он в третий раз полез в мешок и выудил оттуда собачий поводок, его громкий, раскатистый смех неожиданно вырвался наружу, и лица зрителей сначала вытянулись от удивления, а потом просияли улыбками.

– Что ж, – отсмеявшись, сказал Крегар, – все знают, что в полиции первоклассная кинологическая служба…

Рина потом долго прокручивала в голове это воспоминание и смаковала то впечатление, которое произвел на нее Крегар. Когда он смеялся, его серьезное лицо преображалось, предъявляя зрителям крепкие белые зубы, подвижные морщины на щеках и кокетливые «гусиные лапки» в уголках глаз, выдававшие возраст.

«Ему же сорок четыре года, – думала Рина, лежа поздно ночью без сна в своей кровати. И в этот момент теснившиеся в груди яркие чувства сталкивались с порожденными разумом сомнениями. – Что у нас может быть общего?»

Однако наутро эти мысли пропадали без следа, и Рина снова отсчитывала дни до очередного мероприятия, на котором увидит Крегара. Настоящего Крегара, как она воображала себе. Не начальника полиции, а яркого и незаурядного мужчину, который был достаточно смел, чтобы послушать своего консультанта и выйти на публику в одной рубашке, и достаточно опытен, чтобы четко, но при этом осторожно отвечать на вопросы, не позволяя ни одному ведущему с телевидения переврать себя или поймать на слове.

Огонек восхищения в душе Рины разгорался все сильнее, и она уже сама не замечала, что делала свою работу для Меллар без прежнего вдохновения, все чаще пребывая мыслями в другом месте и с другим человеком. К счастью для нее, Меллар, слишком взвинченная и растревоженная ссорой с Рагилем и приближением дня голосования, перемену в поведении Рины не заметила.

Иногда Рина позволяла себе помечтать о том, как было бы здорово, если бы она работала не в команде Меллар, которой уже не так рьяно желала победы, а в команде Крегара. И однажды ей представилась возможность примерить на себя эту роль. Выйдя из гримерки Меллар, она столкнулась нос к носу со взмыленным помощником Крегара, который с паникой в глазах несся по коридору телецентра

– Что случилось? – спросила Рина.

– Я забыл взять бумагу! – в ужасе проговорил парень, которому, если бы не форма, Рина не дала бы больше двадцати лет. – А он привык собственной рукой править тезисы. Иногда так все перечиркает, что берет чистый лист и набрасывает речь заново. Но сейчас ему и писать не на чем! – схватился за голову помощник. – Вы не знаете, где тут можно достать бумагу?

– Спросите в редакторской будке, – предложила Рина, кивая головой направо.

И когда помощник помчался туда, она вернулась в гримерную, взяла свою сумку с документами и тихо вышла. Подойдя к гримерной Крегара, она достала из сумки стопку бумаги и постучала. Подождала у двери некоторое время, но никто не открыл. И, решив, что там пусто, толкнула дверь.

Помещение состояло из двух комнат, и в первой, небольшой, ее встретили диванчики и стол с тарелкой фруктов и нетронутыми закусками. Рина подошла к нему и положила рядом с едой стопку бумаги. Развернулась, чтобы так же незаметно выйти, и наткнулась взглядом на выглянувшего из второй комнаты Крегара.

– Очень любезно с вашей стороны, – сказал он, заметив бумагу.

– Это… это от Меллар, – оправдалась Рина и тут же сама удивилась, что решила скрыть свой поступок за именем начальницы.

– Правда? Тогда я поблагодарю ее, как увижу.

– Нет! – воскликнула Рина. – Нет. Это от меня. Я встретила в коридоре вашего помощника, и он сказал, что вам не на чем писать. А у меня всегда с собой много бумаги. Так что вот…

Крегар улыбнулся и подошел ближе, выбив у Рины дыхание из груди и заставив ее щеки запылать. Она опустила взгляд вниз, на его открытые запястья.

– Я заметил, что вы очень внимательно следите за тем, что происходит в моей команде. Не пропускаете ни одного моего выступления, помощь предлагаете, – вкрадчиво сказал он. – Можно подумать, что вы болеете за меня больше, чем за свою начальницу. Это так?

– Не заставляйте меня нарушать профессиональную этику, господин Крегар, – пролепетала Рина.

– Не буду, – пообещал Крегар и сделал шаг назад. – Я умею играть по правилам. Играть и выигрывать.

В этот момент в комнату ворвался запыхавшийся помощник, держа перед собой бумагу.

– Я нашел! Нашел!

Крегар посмотрел на три листа в его руке, а потом кинул многозначительный взгляд на целую стопку, которую положила на стол Рина. Помощник подумал, что этот взгляд предназначался ему и в нем был укор за недостаточно хороший результат. Но на самом деле этот взгляд Крегар адресовал Рине, как бы сообщая ей:

«Мне не нужны ваши слова. Я и так вижу, на чьей вы стороне».

Закусив губу, девушка выбежала из гримерной и только в коридоре позволила себе расплыться в счастливой, хмельной улыбке, которой подыгрывало весело бьющееся сердце.

«Хоть бы он победил!» – подумала напоследок Рина и вернулась к Меллар.

Глава 18. Дебаты

К Айхенлину приближалась зима. Дни становились короче и холоднее, а с деревьев слетала последняя листва, возвращая власть исконным цветам города – белому и серебристому. В это время года жизнь перебиралась с хмурых улиц вглубь домов, где мерцали в темноте огоньки свечей, беспрестанно шипело радио, кипела вода на плите, нагревая паром комнаты, и происходили бурные обсуждения предстоящих выборов президента.

Крегар-абвенц был бы не против оказаться сейчас в более привычной и теплой обстановке, а точнее – в своем кабинете, где он проводил большую часть времени. Но консультант, рекомендациям которого он решил следовать, пока они себя оправдывали, посоветовал начальнику полиции почаще покидать Черный замок и появляться в общественных местах:

– Пусть люди видят, что вы обычный человек, который ходит в те же места, что и они, проводит время так же, как они, а не закрыт от всего и вся толстыми стенами Черного замка. Тем более репутация у него, – консультант постучал по стене кабинета, будто рассчитывая услышать в ответ замогильный голос замурованного узника, – сами знаете…

Именно поэтому ясным холодным утром Крегар и Бирсен обсуждали дела не в башне начальника полиции, а во время прогулки по городскому парку, который был уже настолько оголен, что высокая фигура Крегара, одетого в черное пальто до колен и темно-синий костюм, выделялась и привлекала внимание людей даже на дальних дорожках.

Крегар уже начал привыкать к этому вниманию, а Бирсена оно бесило. Перехватывая любопытные взгляды зевак, он чувствовал себя беззащитным без привычного грима, начинал нервничать и уже второй раз, по собственным подсчетам, терял суть разговора.

«Они смотрят не на меня, а на Крегара. Я им не нужен и неинтересен, – успокаивал он себя. – Они забудут мое лицо через десять секунд и двадцать пять шагов».

– Я понимаю, почему Меллар-амардин вынудила его провести всю кампанию возле своей юбки, – продолжил свою мысль Крегар, и Бирсен заставил себя забыть про беспокоящие его взгляды и сосредоточиться на разговоре. – Ей нужно было создать определенный образ в глазах людей. Образ не бывшего председателя Совета, а чьей-то женщины, чтобы продвигать семейные ценности своим примером.

«Нюхач! – вспомнил Бирсен начало диалога. – Мы говорили о нюхаче. И о его участии в кампании бывшей председательницы».

– Ты работал с Рагилем-асаром несколько месяцев, – заметил Крегар, – и должен был хорошо его изучить. Какое у него отношение ко всему этому? Судя по новостям в газетах, все зашло уже слишком далеко. Люди пристально следят за их личной жизнью, и, если он сейчас отступится, это плохо скажется на ее рейтинге.

«Что будет нам на руку, конечно же», – подумал Бирсен, прежде чем ответить. Он недавно заметил за собой эту привычку – проговаривать про себя то, что Крегар оставлял между строк.

– Ему не нравится, когда его используют. Если на него надавить, он может все бросить и сбежать. Он вообще не боится бросать то, что вызывает у него отторжение, – ответил Бирсен, вспоминая, как внезапно Рагиль прекратил сотрудничество с полицией.

– Надеюсь, этого все же не произойдет, – неожиданно сказал Крегар. – Рагиль-асар никогда не был лидером. Ему не понять до конца, какая важная у него роль. – Он сложил руки на пояснице и рассеянным взглядом заскользил по прохожим. Бирсен сразу понял, что на начальника полиции снова нашло философское настроение. – Кажется, что большая власть – удел одиноких людей. Но чем выше ты взбираешься, тем сильнее нуждаешься в ком-то, кому можешь безоговорочно доверять. Кто всегда будет на твоей стороне и прикроет твою спину. Хотя бы один такой человек должен быть.

– И нюхач для нее такой человек, – заключил Бирсен. Крегар кивнул. – Но, может, дело в том, что она женщина? Они ведь слабее, им всегда нужно крепкое плечо рядом.

– Мужчина, женщина – какая разница, – не спешил согласиться Крегар. – Поверь, мне тоже нужно это «крепкое плечо». Без поддержки союзника выдержать все испытания бывает очень трудно, а порой и невозможно.

– И кто же ваш союзник? – невинно поинтересовался Бирсен после непродолжительного молчания.

– Кто-то, кого мне хочется считать другом, а не только подчиненным, – сказал Крегар и, остановившись, положил руку Бирсену на плечо. Бирсен ответил ему преданным взглядом. – Поговорим о Дормане, – Крегар убрал руку и снова двинулся вперед. – Как тебе его предвыборная речь?

– Практичная, – ответил Бирсен. – Хотя и не столь богатая на различные… приемы.

– Он может обойтись без них. Дорман знает, как бросить всем нужную кость, – сухо сказал Крегар. Звучавшие в его голосе меланхоличные нотки, которые Бирсен подметил пару минут назад, полностью исчезли. – Он разъезжает по регионам, устраивает увеселения для людей, делает крупные пожертвования, скупает ценные экспонаты для музеев и все в таком духе. Сорит деньгами направо и налево, потому что знает, что всех можно купить. С золотом змея невозможно тягаться. Не в этой стране.

Последние слова, вылетевшие из уст Крегара облачками пара в морозный воздух, прозвучали как приговор. Не только начальнику полиции и его президентским амбициям, но и Брэйе. Бирсен почувствовал, как внутри все запротестовало. Он страстно хотел, чтобы Крегар победил. Чтобы несовершенный мир вокруг стал таким же понятным и упорядоченным, как полицейское управление под руководством Крегара. Чтобы везде утвердился такой же четкий и бескомпромиссный порядок, в котором Бирсен видел защиту от опасности и непредсказуемости жизни.

Желая как-то поддержать Крегара, он сказал:

– Полиция и военные вам преданы, их невозможно переманить. Они не задумываясь проголосуют за вас.

– Это не столь большая цифра, – возразил Крегар.

– Но они сделают это по своей воле! – пылко заявил Бирсен, думая в этот момент не о полиции, а о самом себе. – Потому что знают вас. Надо, чтобы и другие узнали. Цифры, программы, обещания… кого этим удивишь? А деньги? Сегодня они есть, а завтра – нет. Покорять надо собой. Вы ведь спаситель Брэйе. Вы остановили распространение наркотика и не допустили, чтобы демонстрации переросли в бунт. Вы стали символом надежности, неуязвимости… – Бирсен запнулся, ему было трудно подбирать красивые слова, как это делали политконсультанты. – Золото может потерять в цене, а такие поступки – нет. Пусть Дорман-амаур предлагает людям деньги, а вы предложите им себя.

Крегар натянуто улыбнулся. Он не был излишне тщеславным человеком, и эти слова не вызвали в нем приступа самолюбования. Он посмотрел на них отстраненно, как на деловое предложение, у которого есть свои плюсы и минусы. О плюсах он был наслышан. По странному совпадению Бирсен завел речь о том же, что пели ему консультанты. «Надо снять с себя броню, – говорили они. – Расстаться с образом жесткого управленца и показать себя человеком, которому не чужды простые радости. У которого есть в жизни что-то еще кроме муштры и ловли преступников, а значит, он не превратит страну в полицейское государство».

– Господин Крегар? – окликнул его Бирсен, встревоженный тем, что вид задумчивого и отрешенного начальника полиции, замершего посреди центральной дорожки, вызывает шепотки у прохожих.

– Я не уверен, что люди примут меня таким, какой я есть, Бирсен, – неохотно признался Крегар. – Я могу сколь угодно мельтешить у них перед глазами, как это происходит сейчас, выступать в белой рубашке, а не в полицейской форме и говорить о своих заслугах перед страной вместо того, чтобы делать экономические прогнозы, но это не поможет. Они все равно выберут золото змея.

– Люди могли измениться, – заспорил Бирсен.

– Измениться? В это я не верю. Мир меняется, а человеческая природа – нет. Во всяком случае, так говорит мне опыт.

Бирсен замолчал ненадолго, а потом заговорил, медленно и осторожно, впервые поверяя кому-то настолько личную историю.

– Вы ведь знаете, что я сирота. Родителей не стало, когда мне было шесть. Автокатастрофа. После их смерти меня определили в приют, но мне там не понравилось. Раньше я жил в большом доме и спал на белых простынях в хорошо отапливаемой комнате. А в приюте пришлось делить спальню еще с десятком детей и всю ночь проводить в одной позе, потому что от малейшего шевеления расшатанные пружины матраса скрипели на весь этаж. – Бирсен смотрел вниз, пока вел свой рассказ, на ботинки, которые, казалось, шли вперед без его ведома. – Я сбегал несколько раз. Не только из-за условий, по правде говоря, но и потому, что отношения у меня там ни с кем не заладились. Я был сорванцом. Горюющим по прошлой жизни сорванцом. Подначивал других детей на различные… проделки, а сам всегда оставался в стороне, наблюдая, как они подставляются.

– Ты потерял родителей, – попытался оправдать его Крегар.

– Да, я потерял родителей. И я был несчастен, потому что не знал, как теперь жить эту жизнь. Но все изменилось после того, как я попал во внутреннюю разведку.

– У тебя появилась новая цель. Ты захотел чего-то добиться в жизни, и все наладилось, – предположил Крегар. – Так оно часто и бывает.

– Не совсем, – произнес Бирсен. – У меня появилось нечто поважнее цели. Я говорю о порядке. Даже об упорядоченности. О стабильности, которую мне подарила служба. А теперь представьте, что пережили алинцы за последние полгода. Сначала сгорели лаборатории, потом по стране распространился наркотик, который унес жизни их близких. А скоро, как поговаривают, может начаться война, – следователь искоса посмотрел на Крегара, ожидая прочитать на его лице подтверждение этих слухов, но начальник полиции остался непроницаемым. – Всем теперь правит хаос. И больше всего люди нуждаются не в деньгах, а в том, чтобы в их жизни появился порядок. Который можете дать только вы.

– Жаль, с нами нет нашего консультанта, его бы заинтересовали твои рассуждения, – с двусмысленной интонацией сказал Крегар, не то похвалив, не то поддразнив Бирсена. – Но, если задуматься, ты прав. Алинцы действительно растеряны. Засыпь их деньгами – которых у нас теперь, вопреки обещаниям Дормана, полагаю, не так уж и много, – и они не поймут, что с ними делать. Дай им четкий план, как жить, и забери их страхи, и они, верно, будут тебе благодарны.

– Это именно то, что вы можете им предложить, – поспешил добавить Бирсен, воодушевленный тем, что ему удалось заинтересовать Крегара.

– Но всем ли нужен этот порядок, Бирсен? Вспомни, как толпа на площади реагировала на речь Леавы-амитар. Она открыто призывала к анархии, хотя и называла это народной властью, а ей хлопали в ответ.

– Потому что они не знают о ней того, что знаем мы, – мрачно добавил Бирсен.

Он вспомнил Леаву в тот день, когда кандидаты выступали с речами. Бирсен внимательно наблюдал за ней, по старой привычке отмечая черты ее внешности и поведения. Степенные и грациозные движения. Ласкающий публику взгляд и снисходительную полуулыбку. Загорелую кожу, яркие синие глаза и тяжелые обесцвеченные волосы, скрученные в замысловатую прическу.

Теперь, когда они узнали, на что способна эта женщина, она вызывала у него затаенный страх. Он чувствовал бы себя намного спокойнее, если бы наблюдал за ней, стоя не на Золотой площади, а с наружной стороны решетки. Желательно – тюремной.

– Не понимаю, почему вы не хотите раскрыть всем ее настоящие намерения, – сказал он. – Мы бы убили двух зайцев: посадили эту психопатку и сократили количество ваших конкурентов.

Крегар ухмыльнулся и покачал головой.

– Опять ты скор на руку, Бирсен. И забываешь, что нам нужна не она, а те, кто за ней стоит. Поэтому мы будем ждать столько, сколько потребуется, пока она сама не выдаст себя и своих сообщников.

– Почему вы думаете, что это произойдет? Леава-амитар очень хитра.

– Потому что президентский пост – их последний шанс довести начатое до конца. Они будут грызть за него глотки и оступятся, обязательно оступятся. Они уже допустили массу ошибок, что позволило нам вычислить их. И чем ближе мы подходим к финалу, тем больше шансов схватить их за руку. Поэтому нам с тобой важно не торопиться, а быть начеку.

– Да, вы правы, – согласился Бирсен, неприятно пораженный тем, что Крегар в очередной раз демонстрирует большее терпение, чем он, опытный разведчик.

Но Бирсену все еще хотелось как-то проявить себя. Он всегда думал, что делает недостаточно для такого человека, как Крегар. И пока он размышлял, как еще может помочь начальнику полиции, тот сказал, посмотрев на его красный от холода нос:

– Поехали в замок, Бирсен. Завтра дебаты, мне надо как следует подготовиться.

***

Выборы президента Брэйе смогли не только отвлечь людей от недавней трагедии, но и вернуть интерес к происходящим в стране событиям. Долгие годы алинцы относились к политике несерьезно. Они слепо доверяли всем решениям Совета, пока тот поддерживал высокий уровень жизни и наращивал экономические мощности благодаря разработкам Корпуса. И даже мировые потрясения не могли расшатать этих опор, потому что члены Совета, удовлетворяя в том числе свои интересы, вели грамотную внешнеэкономическую политику, все больше укрепляющую позиции республики в Альянсе Эреары. Локальные случаи недовольства если и возникали, то быстро гасились местными чиновниками, которые, чтобы угодить Совету, всеми силами поддерживали представление, что в Брэйе серьезных проблем нет и быть не может. Картина всеобщего благоденствия год от года покрывалась все новым слоем лака, и казалось, он никогда не пойдет трещинами.

Но теракты и наркотик все изменили. Приводящий к отравлениям чай распространился не только по маленькой Брэйе, но и по другим странам континента, вызвав повсюду кризис. Брэйе пришлось бросить свой лидерский штандарт, чтобы разобраться с внутренними проблемами, но ни одна страна Альянса пока не спешила его подбирать. Без вожака остались и в Брэйе, и во всем цивилизованном мире, поэтому на выборы президента в бывшей республике смотрели как на новое начало не только для одной страны, но и для всей Яры.

И в этой точке неопределенности все больше реальной власти получали средства массовой информации. Благодаря им предвыборная гонка превратилась в яркое зрелище с ораторскими состязаниями, постоянно колеблющимся рейтингом кандидатов и ставками. Каждое появление участников гонки в эфире радио или телевидения могло повлиять на мнение людей и качнуть чашу весов, поэтому количество таких мероприятий росло, а дискуссии на них становились все острее.

– Так что же, по-вашему, мы не должны были ввозить чай из Лаомоо? Несмотря на его дешевизну и популярность? – обратился к Меллар ведущий телевизионных дебатов – худощавый мужчина в костюме в полоску. Он вальяжно облокотился о трибуну, за которой она стояла, и его черные, уложенные в модную прическу волосы заблестели под светом софитов.

– Нет ничего глупее, чем выставлять на суд прошлые поступки, – резче, чем хотелось бы, ответила Меллар. Дебаты длились уже полтора часа, и ей казалось, что все это время ведущий только и делал, что пытался поставить ее в тупик, извлекая иногда совершенно неожиданные смыслы из ее слов. – Говорить нужно о будущем и о том, каким мы хотим его видеть. Я предлагаю пересмотреть торговые соглашения со странами, не входящими в Альянс, в пользу Брэйе. Например, вывести на рынок чай из молизского региона. Как вы знаете, я его пробовала, – с гордостью припомнила она. – И он ничуть не уступает чаю с Востока.

– Протекционизм ведет к гибели конкуренции, – тут же парировал Дорман. – Это известно любому опытному политику. Мы должны не довольствоваться тем, что есть, а поддерживать борьбу между нашими и зарубежными товарами. Только так мы достигнем лучшего качества.

Ведущий направил свое внимание на Дормана:

– Как я понял, вы выступаете против ограничения импорта. Но как же тогда защитить людей от повторения ситуации с чаем? Как гарантировать безопасность ввозимых товаров? Что вы готовы для этого сделать, если станете президентом?

– Все очень просто: в следующий раз нам нужно тщательнее выбирать человека на должность начальника полиции, – едко ответил Дорман, и зрители в студии загудели. – Ведь именно он несет ответственность за результаты таможенных проверок.

– Если бы наши служащие проверяли на себе каждую упаковку чая, ввозимого в страну, – подал голос Крегар, – ни о какой безопасности не могло бы идти речи. Кроме того, полиция подчиняется законам, которые принимались в этой стране Советом. Но, как мы знаем, бывшие члены Совета еще те мастера перекладывать ответственность на других, вместо того чтобы объективно оценивать свои поступки.

– Совета больше нет и не будет, – прервала его Леава. – А будет президент. Президент должен быть политиком и управленцем, а не солдафоном. Потому что только политик может вести диалог с людьми, а солдафон способен лишь отдавать приказы.

– Нечто подобное я уже слышал от вас, – бросил на нее цепкий взгляд Крегар. – Когда вы голосовали против моего назначения на должность Верховного военного комиссара. К счастью, тогда вы оказались в меньшинстве и этот, как вы выразились, солдафон, остановил распространение наркотика, пока политики прятали голову в песок.

– Потише, пожалуйста! – обратился ведущий к зрителям, которые продолжали гулко шуметь. – Не заглушайте наших кандидатов.

– Не слишком ли вы высокого мнения о себе, господин Крегар? – мягко упрекнула его Меллар. Она хорошо представляла, какую роль в поиске чая сыграл Рагиль, и ей было обидно, что Крегар приписывает все заслуги исключительно себе.

– Если мы сейчас начнем предметно обсуждать, что было сделано с моей стороны, а что с вашей, – Крегар обвел взглядом всех кандидатов, – наши граждане быстро убедятся, что мое мнение о себе соответствует действительности.

– Да перестаньте! – выкрикнула Леава. – Ваше мнение о себе! Кому оно интересно? Всем понятно, что вы – потенциальный диктатор даже без своей черной формы. Дорман-амаур – делец, который покупает всех направо и налево и которого так же легко будет купить. А Меллар – просто фикция, актрисулька, которая пляшет под дудку своего благодетеля. Напомню, что еще недавно им был Дорман, а теперь ее кампанию спонсирует Иста-амрэн.

– Может быть, для вас дети и семья – это фикция, – громко прервала ее Меллар, – но для всех алинцев это главная ценность. И вы своими словами только принижаете значение действительно важных вещей…

Леава рассмеялась.

– Семья? Ценности? Дорогая моя, – елейно протянула она, – вы что, еще не читали утреннюю прессу? По-моему, – Леава посмотрела в камеру, – последние материалы доказывают, что права как раз я: вы, ваши отношения и ваша программа – самое настоящее надувательство.

Меллар бросило в краску, и она не нашлась с ответом. Утреннюю прессу она действительно не читала.

– Вот что бывает, господа, если допустить до власти женщин, – с усмешкой в голосе сказал Дорман. – Они быстро сводят обсуждение серьезных вопросов к копошению в грязном белье. Вы только посмотрите на их горящие глаза! Да они же сейчас накинутся друг на друга, как дикие кошки!

Ведущий завертел головой, пытаясь сообразить, кому дать слово и как заставить кандидатов вернуться к теме разговора. Он быстро взглянул в сторону кулис, и стоящий там помощник режиссера жестами дал понять, что руководство довольно развитием событий. Это шоу побьет все рекорды по просмотрам.

Ведущий подошел к Крегару, подбадриваемый его спокойным и невозмутимым видом.

– Госпожа Леава высказалась довольно смело и откровенно, – проговорил он. – Вас обвинили в стремлении к диктатуре, а это очень серьезный вопрос, который, я уверен, волнует наших зрителей. Сто лет у нас не было единоличного правителя. Не станет ли избранный глава государства тем, кто лишит страну республиканского наследия в виде наших институтов?

Дорман открыл рот и собрался было высказаться за Крегара, отметив, что было бы глупо спрашивать у будущего диктатора, собирается ли он узурпировать власть. Но Крегар вскинул руку и выставил ее ладонью вперед, словно защищаясь от так и не прозвучавшего выпада.

– Подождите, господин Дорман, у вас была возможность высказаться. Сейчас же спросили меня. Куда нужно смотреть? – он поискал глазами камеру. – Вот, вижу. Мне хотелось бы ответить не только тем, кто сейчас в этой студии, но и тем, кто смотрит нас по телевизору. Ответить раз и навсегда: я никогда не выступал и не буду выступать против перемен. Мир изменился. Люди изменились. Сейчас вы хотите президента, сильного, умного, решительного. Такого президента, который наведет во всем порядок и снова сделает вашу жизнь безопасной. А завтра все поменяется, и, быть может, нам снова понадобится Совет. Кто знает? Форма правления – это не любимый сорт кофе, который ты выбрал раз и навсегда и готов пить всю жизнь. Власть должна развиваться вслед за обществом и его запросами. И это моя позиция.

Крегар говорил так уверенно, что ведущий растерялся и не смог быстро сообразить, за что уцепиться в его словах. Поэтому он посмотрел в камеру и произнес:

– Что ж, здесь есть над чем подумать. Сделаем перерыв и вернемся в эфир через четверть часа.

Помощник режиссера дал сигнал к остановке съемок, и все поспешили покинуть душную студию, воздух в которой накалился от жарких дебатов. Меллар вылетела в коридор первая и быстрым шагом направилась в свою гримерную.

– Где сегодняшние газеты? – выпалила она, обращаясь к Рине. – Почему ты мне их не показала?!

– Я… я забыла, простите, – потупившись, ответила Рина.

– Достань мне их! – Меллар была на взводе. Ее бесило, если она не владела информацией.

– Сейчас, сейчас… – пробормотала девушка и стала рыться в своей сумке. – Вот, держите. Я все купила, как обычно, просто не успела вам показать.

Меллар схватила стопку газет и жестом попросила Рину помолчать. Пробежалась глазами сначала по одной газете, откинула ее в сторону, потом так же поступила еще с двумя. И, наконец, дошла до бульварной прессы. Там вчитываться в заголовки не пришлось: на первой полосе газеты разместились крупные фото снятого тайно Рагиля. На одной он придерживал дверь подъезда, пропуская внутрь блондинку. На другой стоял во дворе и беседовал с ней же. На третьей заглядывал под капот ее машины. Меллар хотелось разреветься. Она верила, что эти снимки ничего не значат. Это всего лишь соседка, которая не может забыть его и ищет повода для разговора. Но журналисты сделали совсем другие выводы. Дрожащими руками она перевернула страницу и вчиталась в текст, первые строчки которого гласили:

«Отношения Меллар-амардин с ее избранником трещат по швам. Сможет ли она после такого предательства повести страну вперед? Найдет ли в себе силы?..»

Дочитав статью, Меллар швырнула газету в сторону и со всей силы ударила ладонью по столику. Слез больше не было. Ее душила ярость оттого, что журналисты смогли так легко ее подставить. И у нее не было сомнений, кто им за это заплатил.

– Леава! – почти прорычала она.

Глава 19. Выбирает сердце

Наступил день голосования. Погода в Айхенлине выдалась великолепная: на лазоревом небе ярко светило солнце, воздух был сухой и бодряще морозный, ветер слегка трепыхал развешанные повсюду флаги. Змей на них все так же гордо смотрел вверх, замерев в ожидании, как и весь мир.

Уже с самого утра люди потянулись к избирательным участкам. Кое-где образовались небольшие очереди, но они никого не смущали. Алинцы, пребывая в радостном возбуждении и предвкушении перемен, болтали с соседями, с любопытством осматривали нарядный город и легко тратили деньги в кафе и ресторанах, которые заманивали к себе акциями в честь дня голосования. Чиновники позаботились, чтобы этот день воспринимался как праздник, и люди охотно выходили из дома и опускали в урну бюллетени.

***

Совсем в ином настроении пребывали кандидаты. Крегар как мог растягивал свой утренний ритуал: разглядывал реку Гирку под окном своей башни в Черном замке и медленно и обстоятельно кормил прилетевшего беркута. Тот будто чуял напряженное состояние начальника полиции и несколько раз уворачивался от ласки, не давая Крегару погладить свои перышки. Выплюнув на пол последний кусок мяса, – определенно, лишний, подсунутый задумчивым Крегаром против всякого желания птицы, – беркут развернулся на жердочке, поднял свои крылья-лезвия и ринулся к окну. Крегар недоуменно посмотрел вслед улетающей птице, не до конца понимая, чем заслужил недовольство своего вольного питомца, и отвернулся. Подошел к стулу, где висел его китель, и посмотрел на форму как на старого друга, с которым не хотелось прощаться.

В дверь постучали.

– Ваш костюм готов, – сказала вошедшая секретарша Аниса.

Она поднесла Крегару кофр, расстегнула молнию и продемонстрировала графитовый пиджак из черной лоснящейся ткани, брюки и жилет ему в цвет, белую рубашку и бордовый галстук.

– Ах, и вот еще, – она достала из кармана коробочку с лаконичными серебряными запонками.

– Это выборы или благотворительный бал? – проворчал Крегар, разглядывая запонки с видом оскорбленного достоинства. – Зачем столько лоска?..

Тем не менее он взял из рук Анисы кофр и взглядом велел ей покинуть кабинет. Возражать против того, что подобрал штаб, Крегар не собирался. Он мог довериться профессионалам, особенно в деле, в котором сам смыслил мало. А политический пиар был как раз таким делом. Умение отпускать вожжи помогло ему спокойно выдержать гонку и дойти до финала, и в этой гонке он сам не заметил, как его избирательная кампания, изначально задуманная только для того, чтобы вывести на чистую воду Леаву, приобрела для него какое-то значение.

«Неужели я и правда так хочу стать президентом?» – мысленно спросил себя Крегар.

Он облачился в костюм – так же не спеша и методично, как кормил ранее беркута, – повязал галстук, глядя на себя в зеркало, которое Аниса где-то раздобыла и попросила накануне установить в его кабинете, и, закончив, опустил руки по швам. Крегар продолжил смотреть в зеркало, но при этом не столько разглядывал свое отражение, сколько вглядывался в себя, осознавая, что за эти месяцы гонки он ни разу не солгал – ни избирателям, ни самому себе. Он действительно чувствовал произошедшие с людьми перемены, и он знал, как дать им то, что они хотят. Крегар хотел перевоспитать эту страну, считая, что сейчас самый подходящий момент, а он – самый подходящий для этого человек. В нем неожиданно поселилась глубокая, крепкая уверенность, что это его день и час. И после этих мыслей он посмотрел на себя уже совсем по-другому.

«Нет, лоска как раз в меру, – решил Крегар. – Я должен выглядеть как победитель».

***

Меллар в своей еще не до конца обустроенной квартире тоже тщательно собиралась. Она пригладила платье на бедрах – черное, облегающее, с глубоким вырезом на груди и рукавами в три четверти. Застегнула на шее жемчужное ожерелье и вдела в уши серьги с жемчугом и бриллиантами. Выпустила из уложенной в аккуратный пучок прически одну волнистую прядь возле лица. Нанесла на губы красную помаду и потянулась к духам. Ее рука замерла на полпути. За те месяцы, что они с Рагилем были вместе, Меллар отвыкла пользоваться парфюмом, чтобы не раздражать его нюх.

«Но Рагиля здесь нет, – горько подумала она и сжала руку в кулак. – Он сказал, что дает мне время подумать. А на самом деле просто оставил меня в самый ответственный момент. Трус!»

Меллар схватила со столика духи и распылила на себя густую ароматическую вуаль. Покрутилась, давая ей осесть на волосах и на платье, и оглядела свой будуар, размышляя, не забыла ли она чего-нибудь.

Взгляд упал на кольцо.

То самое кольцо, которое Рагиль отдал ей во время поездки в горы и просил никогда не снимать. Но она ходила без него с момента их ссоры и уже почти забыла про украшение.

Меллар взяла кольцо в руки и повертела. Было в нем что-то особенное, что притягивало к нему взгляд, выделяло среди многих других. Своеобразный дизайн? Редкий оттенок камня? Необычайно чистый блеск серебра? Или какая-то своя магия.

Меллар колебалась. Это украшение совершенно не подходит к ее наряду, но вдруг оно действительно ей поможет? Вдруг оно принесет удачу?

Она надела кольцо на палец и натянула поверх белые атласные перчатки до запястья.

«Это мой день, – сказала она своему отражению, прежде чем выйти из квартиры. – Я выиграю. Я стану президентом Брэйе. И я докажу, что я способна на большее. Всем докажу».

***

Дорман, в отличие от Крегара и Меллар, не собирался посвящать столько времени своему наряду. Не потому, что не считал это важным, а скорее, потому, что привык проявлять щепетильность в выборе одежды ежедневно, а не только по особым случаям. Поэтому, быстрыми и отточенными движениями надев на себя один из своих костюмов, – на этот раз ярко-синий, подчеркивающий голубизну его глаз и оттеняющий загорелую кожу, – Дорман лишь мельком взглянул на себя в зеркало и поспешил в кабинет. В руке он нес галстук, который по всем правилам приличия следовало повязать под ворот рубашки, но Дорман терпеть не мог галстуки в этом качестве. Он повязывал их как и кому угодно, но себе – крайне редко. Они мешали ему дышать.

Подойдя к телефону, Дорман поднял трубку и, дождавшись, когда на том конце провода раздастся голос любимого ребенка, бодро произнес:

– Привет, малышка! А я все ждал, когда ты наберешь меня сама.

– Паааап, – протянула Эффи, – но я же просила меня так не называть. – И после непродолжительного молчания добавила: – Я собиралась позвонить, просто мы еще не закончили завтракать. Я ведь помню, что сегодня за день.

– День, когда твой папа станет президентом, моя маленькая леди, – игриво-торжественным тоном произнес Дорман.

– Ну почему снова маленькая-то? – пробурчала Эффи. – Я уже давно выросла.

– Хорошо, буду называть тебя большой леди, – пошутил Дорман. – Моя большая, взрослая леди. Пожелаешь что-нибудь своему отцу напоследок?

Эффи сглотнула, зажала ладонью трубку и шепотом проговорила:

– Желаю тебе порвать их всех, пап! Мокрого места ни от кого не оставить! Забрать себе все голоса! Все-все!

Дорман рассмеялся.

– Как скажешь, моя девочка.

Когда они закончили говорить, он отнял трубку от лица, но не повесил ее, а, поддавшись мимолетному импульсу, снова быстро поднес к уху.

– Эффи, а мама рядом? Ты не позовешь ее к телефону?

Но в ответ послышались лишь гудки.

Дорман медленно положил трубку и потер веки. Бросил на стол галстук, плеснул в стакан немного коньяка из стоящей там же бутылки и выпил его одним глотком.

«Все это чушь, – решил он. – Сегодня нужно думать только о победе».

***

Леава-амитар поднесла к лицу наполненную пиалу и глубоко вдохнула аромат свежезаваренного черного чая. Сделала глоток и прикрыла глаза от удовольствия, ощутив на языке знакомый бархатистый вкус с терпкими нотками. Отставила пиалу – она была горячая, – сунула руку в банку с чаем и начала перебирать своими крупными пальцами коричневые листики. Она обожала это делать время от времени. Ее это успокаивало.

Подождав, пока чай немного остынет, Леава допила его и вернулась в свою комнату. Открыла шкаф и провела рукой по полкам, убеждаясь, что они пусты. Проделала то же самое с ящиками комода. Заглянула за огромное овальное зеркало в золотой барочной раме. Взбила диванные подушки. Затем подошла к кровати и достала из-под нее саквояж. Отворила его и нырнула рукой внутрь, нащупывая то, что искала. Удостоверившись, что все на месте, она повесила сумку на плечо и вышла из квартиры.

Яркое солнце било в глаза, и Леава надела темные очки. Из стоящей около дома машины тут же выбрался молодой человек. Она окинула его взглядом: рубашка снова парусилась, а пиджак болтался на талии. За прошедшие полгода он изрядно похудел.

«Как будто я морила его голодом, – возмутилась она про себя. – Жил припеваючи, на всем готовеньком, изредка выполняя мои несложные поручения. Стал независимым от родителей, как и хотел».

Юноша забрал у нее саквояж и положил в багажник машины.

– У тебя слишком недовольное лицо для такого дня, рыжик, – поддела его Леава. – Мы сегодня победим, а ты с чего-то куксишься.

Парень вперил в нее острый, злобный взгляд.

– Я же просил не называть меня рыжиком. У меня есть имя, – прорычал он и сел на заднее сиденье, хлопнув дверью.

Леава устроилась с другой стороны и посмотрела на его гордый профиль и напряженную челюсть.

– Как скажешь, – с насмешкой в голосе ответила она. – Я хорошо помню, что тебя зовут Кильяс. Но для меня ты навсегда останешься моим маленьким огрызающимся лисом.

Кильяс повернул к ней голову. В его глазах читалось недоумение и немного страха.

– Вы на что-то намекаете? Мы сегодня видимся в последний раз? – спросил он.

Леава провела рукой по его щеке, задевая острыми ногтями нежную кожу, и задержала ладонь на горячей румяной скуле. Полюбовалась на свои кольца, доспехом сидящие на пальцах, и сказала:

– Скоро ты все узнаешь. Наберись терпения.

***

Рина присела на подоконник в одной из комнат первого этажа резиденции Совета и стала вглядываться в лица входящих в здание людей. С тех пор как Совет расформировали и политики выехали из своих кабинетов, ратуша пустовала. Мэр Айхенлина предложил использовать ее для оглашения итогов выборов, отметив, что будет символично передать власть президенту в месте ее сосредоточения. Поэтому сегодня в кабинетах первого этажа расположились штабы кандидатов, а в бывшем зале заседаний шел подсчет голосов.

Рина наклонилась к окну, заметив приближающегося к ратуше Крегара. Его темная шевелюра возвышалась над окружающими его помощниками, а быстрый чеканный шаг задавал всей свите маршевый ритм.

– В чем-то он сильно переменился, – прозвучал у Рины над ухом сухой и строгий голос Кирасы, – а в чем-то остался прежним.

От неожиданности Рина резко развернулась и взглянула на женщину. На Кирасе были красные, вытянутые к вискам очки, придающие ее лицу хитрое и проницательное выражение.

Рина не знала, что ответить. Кираса раньше никогда не заговаривала с ней первой.

– Не позволяй себе очароваться картинкой, – добавила Кираса, бросив взгляд в окно. – Смотри в человека глубже, чтобы правильно оценить его достоинства. И недостатки.

– Вам он не нравится? – уточнила Рина.

– Меллар намного лучше него, – по-своему ответила Кираса. – Просто она еще молода, и события последних месяцев стали для нее первым опытом. Где-то она ошибалась, а где-то проявляла такие качества, которых я в ней даже не подозревала. Я знаю, о чем говорю: я давно в политике. И если меня спросят, кто лучший кандидат, которого я приводила к власти, мне на ум придет только ее имя.

Рина отвернулась, почувствовав в словах Кирасы намек, что в последние недели она была недостаточно предана Меллар. Не верила в нее так, как должна бы верить. Но ее сердце больше не было свободно и не могло выбирать сторону. Как бы Рине ни хотелось, чтобы ее собственные усилия, как и усилия Меллар, и труды всего штаба, окупились, представляя будущего президента, она видела перед собой только одного человека – Крегара-абвенца. Да, когда-то она боялась его, но постепенно, месяц за месяцем, этот страх перевоплотился в благоговейный трепет, который испытываешь перед сильным и мудрым вожаком, с особой радостью и гордостью вверяя ему все, даже свою жизнь.

– Но мои слова тебя не переубедят, – заключила Кираса, наблюдающая за Риной. – Ты все должна познать на своем опыте.

Она взяла левую руку Рины, на запястье которой поблескивали круглые латунные часы на тонком ремешке, и посмотрела на циферблат.

– Скоро объявят первые итоги по восточным регионам, а Меллар еще нет, – сказала она недовольно. – Иди и позвони ей домой. Напомни про время, если она еще там.

Рина спрыгнула с подоконника и поправила расклешенный подол платья, голубого, под цвет ее глаз, с аккуратным воротничком на шее и рукавами-фонариками. Обвела взглядом просторное помещение. Вдоль стен стояли столы, за которыми беседовали консультанты. Некоторые из них что-то записывали, другие замерли в тревожном ожидании, постукивая пальцами по столу и выкуривая сигарету за сигаретой. В этот момент в комнату вошла Меллар, и легкий гул начал потихоньку стихать. Все обратили на нее свои выжидательные взгляды.

Меллар скинула с плеч пальто подбежавшей Рине и помахала перед собой рукой.

– Коллеги, хватит дымить, – призвала она. – Давайте займемся делом. Кираса! Скоро объявят результаты по восточным регионам. Нужно обсудить, что мне сказать, если цифры будут плохими.

– А они и будут плохими, – подтвердила Кираса, подойдя к Меллар, – весь восток за Дормана. Но это ничего, мы знали, что так будет.

Кираса подхватила Меллар под локоть, и они вышли в коридор. Рина повесила пальто и последовала за ними, взяв свою записную книжку и карандаш.

Возле зала заседаний уже собрались кандидаты со своими помощниками. Меллар, натянув на лицо милую улыбку и поискав глазами камеры, мягко пожала всем руки. Ответное рукопожатие Дормана было церемонным, Леавы – царственно-пренебрежительным, а Крегар коротко тряхнул ее руку и с отстраненным видом пожелал удачи.

– Все-таки хорошо, что после всего сказанного на телевидении они относятся с добротой друг к другу, – сказала стоящая рядом с Риной незнакомая женщина.

– Дорогая моя, этот парад лицемерия закончится с появлением первых цифр, – ответил ее спутник.

Рина повернула голову в сторону дверей зала заседаний. Они шумно открылись, и оттуда вышла девушка в сером костюме и с бумагами в руках. Встав у заготовленного заранее микрофона, она объявила первые результаты. Сердце Рины ухнуло вниз. Крегар был в самом конце, как и Меллар, а лидировал Дорман.

Журналисты сразу же налетели на кандидатов, прося прокомментировать результаты. Крегар и Меллар поздравили Дормана, Леава пообещала, что к следующему оглашению промежуточных итогов она будет впереди, а сам Дорман повел себя на удивление скромно, поблагодарив избирателей и отметив, что это только начало.

Рина вернулась в штаб, и ее захватила работа. Время понеслось вперед, кандидаты каждые два часа выходили заслушать новые цифры, а в перерывах заготавливали короткие речи для телезрителей и радиослушателей, прогнозировали результаты и позволяли увлечь себя любой другой суете, лишь бы сбросить лишнюю нервозность.

А к вечеру беспокоиться начали все, даже обычно сдержанный Крегар, расслабивший галстук и снявший с себя пиджак. Все потому, что некоторые результаты менялись непредсказуемо: утром впереди шел Дорман, а ему в спину дышала Леава; затем их догнала Меллар, в то время как Крегар остался далеко позади; потом Меллар начала отставать, а Крегар, наоборот, прибавил, и они сравнялись, но в лидеры гонки выбилась Леава. К шести вечера цифры Леавы перестали расти и Дорман снова обошел ее, но Меллар и Крегар продолжали набирать голоса, идя ноздря в ноздрю.

Рина, зайдя в туалетную комнату и подержав руки под холодной водой, поняла, что за весь день она ничего не ела. Сначала ей кусок в горло не шел, а потом она не могла заставить себя прислушаться к требованиям организма. Приложив ледяные ладони к горячему лицу, она закрыла глаза и прислонилась к кафелю.

«Сил моих больше нет, – подумала она, – когда уже все кончится?!»

Освежившись, Рина направилась в буфет и выпила горячего какао, мечтая при этом о кружке кофе, который, может быть, и имелся в меню, но его приберегали для кандидатов. Но зато какое изобилие пирожных! Рина взяла несколько миниатюрных кондитерских шедевров с разным кремом и съела их по дороге в штаб: кушать в одиночестве в переполненном буфете ей не хотелось. Почувствовав прилив сил от сладкой, калорийной пищи, она замедлилась и не спеша пошла по коридору, позволив мыслям рассеянно блуждать. Вокруг было все так же суетно: помощники носились по этажу, репортеры двигали свои огромные камеры, оставлявшие борозды на сине-золотой ковровой дорожке, работники буфета везли тележки с накрытой едой. Рина позволила им обтекать себя, как валун посреди бурной реки.

«Огромный, спокойный валун».

Взгляд ее неожиданно зацепился за молодого человека, рассматривающего картину на стене в конце коридора. Из-за его опущенных плеч и засунутых в карманы брюк рук создавалось впечатление, что он грустит.

«Наверное, раньше работал в Совете и теперь ностальгирует, оказавшись здесь снова, – решила она. – Могу его понять».

Незнакомец снял шляпу и прошелся пальцами по голове. Рину как током прошибло. У него оказались яркие рыжие волосы и до боли знакомое светло-веснушчатое лицо.

– Кильяс! – крикнула она не задумываясь. Парень испуганно огляделся, заметил Рину, замершую с широко открытыми глазами посреди коридора, и кинулся наутек.

А Рина так и стояла на месте, пытаясь понять, не померещилось ли ей появление бывшего коллеги, которого она не видела со дня его пропажи.

«Это точно был он, иначе бы не сбежал! – решила она. – Но как… и почему… и что с ним в итоге стало?! А мне теперь как поступить? Сказать полиции, что я его видела? Его родители же наверняка места себе не находят!»

Ошарашенная, она дошла до своего штаба. Сев на стул, Рина стала думать, стоит ли звонить в полицию прямо сейчас, в разгар голосования, или лучше подождать. Она представила, как сюда явится кто-то вроде Бирсена и начнет допрашивать ее.

«А вдруг меня покажут по телевизору, – испуганно подумала она, – и это как-то отразится на ходе голосования? Нет-нет, лучше подождать. Кильяс все равно уже убежал».

Охваченная этими размышлениями, Рина не заметила, как пролетело время и на улице стало совсем темно. До окончания дня выборов оставалось три часа. Она нашла глазами Меллар. Та в гордом одиночестве стояла у окна и смотрела невидящим взором куда-то вперед, по привычке перебирая пальцами жемчуг на шее. Рина остро почувствовала ее состояние: через несколько часов она либо станет первой в истории континента женщиной-президентом, либо потеряет все. Ее сердце сжалось от этой мысли. Она желала Меллар победы, правда желала. И, если бы Крегар не вступил в гонку, она бы горела мечтой увидеть начальницу главой государства так же сильно, как и сама Меллар. Но сейчас Рина не могла так думать.

«Если она проиграет, мне придется пережить это поражение вместе с ней. А если выиграет… нет, если она выиграет, разделить с ней радость я не смогу».

– Время! – крикнула Кираса, что означало: пришла пора выслушать новые результаты. Предпоследние.

Рина решила на этот раз никуда не ходить и остаться в штабе. Она все поймет по лицу Меллар, когда та вернется. И Рина не ошиблась: спустя десять минут Меллар вошла в кабинет крайне воодушевленная. Сердце Рины упало.

– Крегар отстает на семь десятых процента, – объявила она. – Я впереди. Впереди!

Все бросились ее поздравлять, и в зале сразу стало легче дышать, словно с этими новостями кто-то открыл форточку и впустил свежий воздух в душное помещение. Рина поздравила Меллар последней, осторожно отметив, что отставание небольшое и все еще может измениться.

– Ты права, – ответила Меллар, – но сегодня был такой тяжелый день! И я хочу порадоваться хотя бы сейчас. У меня больше не будет такого шанса, если Крегару все же удастся меня обогнать.

Время замедлилось. Рина поглядывала на циферблат на своей руке, и ей казалось, что оставшиеся до конца голосования часы тянулись, словно в них добавили еще минут, каждая из которых вытягивала душевные силы. Рина взяла в руки кружку, и та чуть не выскользнула из повлажневших ладоней. Легкий испуг слегка взбодрил ее, заставив сердце тахикардично заявить о себе. Рина огляделась и поняла, что в похожем состоянии находится не только она, но и почти весь штаб. Кроме разве что Кирасы, продолжавшей координировать Меллар и консультантов. Ее четкие указания разбавляли эту беспокойную и напряженную атмосферу и, подобно солнечным лучам, рассекающим хмурые облака, добавляли ясности в этот мир.

В полночь пришли финальные цифры с избирательных участков. К этому моменту коридор перед залом заседаний, откуда ждали уже последнего на сегодняшний день появления глашатая, был набит битком. Рину от кандидатов отделяли, казалось, бесконечно уходящие вперед ряды людей, и она никак не могла увидеть реакцию Меллар или Крегара на результат, только услышать сами цифры. Это заставило ее взгрустнуть.

Тем временем из зала заседаний вышла уже знакомая всем девушка, чье выражение лица было таким же нейтральным, как и ее серый костюм. Все затихли. Воздух в коридоре словно потяжелел от углекислого газа, выделяемого собравшейся толпой. Рине казалось, что ей нечем дышать, но она не обращала на это никакого внимания. Все органы чувств сейчас были не в счет, и только слух обострился до предела.

Когда в образовавшемся вакууме прозвучали долгожданные цифры, сначала стало очень тихо, словно звук дошел до уха, но еще не проник в сознание и не вызвал реакции. Но через несколько секунд отдельные группы людей взорвались воплями ликования. Они стали кричать: «Крегар! Крегар!» И Рина наконец-то поняла.

– Он победил! – воскликнула она. – Победил!

– Победил! – закричал ей кто-то на ухо и в эмоциональном запале обнял Рину за плечи.

Девушка пошатнулась, но не скинула руку с плеча, а стала слегка подпрыгивать на месте. Толпа загудела, завибрировала, и к звукам торжества стали примешиваться недовольное шипение и досадливые выкрики. Неудовлетворенные победой Крегара спешили заявить о себе, чтобы выразить поддержку проигравшим кандидатам.

Рина выбралась из коридора и выбежала на улицу. Морозный ночной воздух ужалил ее оголенные руки и выбил дыхание из груди. Но ничто не могло стереть победную улыбку с ее покрасневшего лица и слезы радости в уголках глаз.

Рина покружилась на месте, впитывая в себя этот момент: она, жгучий холод, который ощущается не так остро, как должен бы, и ее маленькая сбывшаяся мечта.

«Победил! Победил!» – все повторяла она про себя. И кружилась, кружилась, кружилась.

Успокоившись, Рина вернулась в здание и подышала на свои ледяные ладони. Она не знала, сколько прошло времени с момента объявления результатов, но коридор, ведущий к залу заседаний, опустел. Не обнаружив там кандидатов, Рина решила, что они уже поговорили с прессой и вернулись в свои штабы. А может, поехали домой. Эта мысль заставила ее собраться.

«Что, если он тоже уехал? – подумала она. – Нет, если он еще здесь, я должна его увидеть и поздравить».

Рина сжала кулаки и уверенным шагом направилась к штабу Крегара. Дверь в помещение была приоткрыта. Зайдя внутрь, она увидела всего четырех человек, которые возбужденно переговаривались. Этот кабинет был такой же, как у штаба Меллар: с дверью, ведущей в смежную комнату. Рина направилась туда и застала там начальника полиции. Он стоял к ней спиной, положив руки на пояс и опустив голову. Судя по его изрядно помятой рубашке и усталому виду, все это время он принимал поздравления.

Крегар обернулся и заметил Рину. Даже не удивившись ее появлению, он в несколько шагов преодолел разделяющее их пространство, сжал девушку в объятиях и слегка приподнял над землей. Рина растеряла все свои слова, она могла только глупо улыбаться и вдыхать его аромат. От него пахло кофе (как она мечтала о кофе!), парфюмом и немного потом. Это сочетание вскружило ей голову.

– Я… я пришла… – она пыталась сказать что-то более внятное, но не получалось.

Тогда Крегар поставил ее на пол, наклонился к лицу и поцеловал в губы, продолжая держать в объятиях. Действуя инстинктивно, Рина прижалась к нему сильнее, а он, почувствовав ее порыв, наоборот, замедлился, углубляя поцелуй. Потом оторвался от губ и стал оставлять дорожку поцелуев на ее шее, постепенно добравшись до ключицы. Рина ощутила, как ее бросило в жар. Она прикрыла глаза в истоме, все больше теряя связь с реальностью.

Крегар выложил обратный путь из поцелуев к ее уху. Прижавшись носом к виску девушки, он тихо, но четко прошептал:

– Станешь моей женой, Рина? Будешь первой леди Брэйе?

Рина открыла глаза и остановилась взглядом на яркой люстре.

– Ты серьезно? – спросила она, продолжая сжимать плечи мужчины, словно боясь, что все это нереально и он сейчас растворится прямо в ее руках. – Мы же так мало знаем друг друга! Ты… ты правда хочешь этого?

– Хочу, – просто ответил он, продолжая тяжело дышать ей на ухо. – Я переживу, если ты откажешься, но вкус победы это подпортит.

Рина судорожно усмехнулась.

– Еще не стал президентом, а уже манипулируешь.

– Уже стал, – возразил Крегар.

– Тогда кто я такая, – пролепетала Рина, – чтобы отказывать президенту?

Крегар широко улыбнулся, как человек, который победил сегодня два раза.

– Останься здесь, со мной. Я хочу, чтобы ты была рядом, когда я выйду к журналистам.

– Нет, – твердо сказала Рина и стала выпутываться из его объятий. – Я должна поддержать Меллар.

– Должна?

– Я хочу… хочу быть с ней сейчас! Мы столько пережили вместе, я не могу ее вот так бросить. Не в тот момент, когда она проиграла.

– Хорошо, – легко согласился Крегар, проведя руками по ее плечам, – иди.

Окрыленная, Рина выбежала из кабинета и помчалась в сторону своего штаба.

– А где Меллар? – спросила она у меланхолично курящей у окна Кирасы.

– Пошла на второй этаж, в свой бывший кабинет. Собиралась попрощаться с ним.

Рина подождала некоторое время, решив, что Меллар хочет побыть одна, но, когда она не вернулась через четверть часа, подумала, что должна сама к ней прийти. Кроме того, Рине тоже хотелось попрощаться с местом, где они так долго работали бок о бок.

Пока она поднималась по лестнице, обдумывала, что хочет сказать. Так много всего! И поблагодарить, и подбодрить, и признаться, как восхищается ей.

«И чтобы это все не звучало формально».

Она взялась за ручку двери и тихо потянула ее на себя. Вошла в приемную: здесь было темно, и только полоска света под дверью, ведущей в председательский кабинет, говорила о том, что там кто-то есть. Рина шагнула по направлению к ней, но с той стороны вдруг прозвучал выстрел. Она застыла, охваченная ужасом, и не могла заставить себя пошевелиться.

В этот момент кто-то подошел к ней сзади и зажал рот рукой. Рина задергалась в хватке незнакомца, и отчаянный крик застрял в ее груди, прорвавшись наружу лишь глухим, никем не замеченным мычанием.

Глава 20. Пора платить по счетам

– Я проиграла, – произнесла Меллар, теребя рукой тугой скрученный шнур телефонной трубки.

В приемной председательского кабинета, откуда она решила позвонить, было темно и пусто. Она специально не стала включать свет, чтобы не видеть царящего здесь запустения: беспризорных столов, свернутого у стены ковра, засыхающего растения в большом мраморном горшке. И других примет, говорящих о том, что когда-то кипящая здесь жизнь осталась в прошлом.

В трубке раздался тяжелый вздох.

– Мне жаль. Правда.

– Не интересно, кто победил? – спросила она.

– Все равно. Послушай, я сейчас приеду, хорошо? Ты в Совете? Можешь дождаться меня?

Меллар задумалась. Внутри снова взыграла обида, но она быстро отступала под натиском острого желания прижаться к родному плечу, закрыть глаза и ни о чем не думать.

– Хорошо, Рагиль, – ровным голосом сказала она. – Я буду здесь.

Меллар положила трубку и зашла в свой бывший кабинет. Здесь повисла мертвая тишина, и она давила на нее сильнее, чем шум, стоящий на первом этаже. Мысли в голове становились громче, а чувства досады, опустошенности и жалости к себе – резче.

Меллар подошла к столу, прислонилась к нему бедром и развернула край стоящего рядом флага. Толстая лоснящаяся ткань полотна ощущалась в руке тяжелой.

– Мужчины тебе всегда нравились больше, – произнесла она, разглядывая изображенного на флаге змея. – Всего две женщины-правительницы за всю историю. И сегодня я не стала третьей.

Она аккуратно вернула флаг в прежнее положение, так, чтобы впереди оказался кусок с головой змея и верхушкой горы, и обошла стол. Подошла к председательскому креслу с высокой спинкой и облокотилась на него, вдыхая аромат старой дорогой кожи. Закрыла глаза. Яркие картинки двух последних лет закружились перед мысленным взором, показавшись на миг какими-то нереальными.

Это она, Меллар-амардин, в двадцать восемь лет стала самым молодым председателем Совета? Сидела в этом кресле, за этим столом, ставила свою подпись на законах, которые управляли жизнью двух миллионов человек? Отчитывала Крегара, решала, как бороться с диктатом Дормана?

Меллар села в кресло, включила настольную лампу и погладила письменные принадлежности. Открыла верхний ящик тумбы и обнаружила там упаковку чистых гербовых бланков и телефонный справочник с номерами должностных лиц. Выдвинув второй ящик, она наткнулась на прижавшуюся к задней стенке повестку одного из заседаний Совета. Меллар вытащила бумагу и пробежалась по ней глазами. Увидела свое имя напротив строки «Председатель» и ностальгически улыбнулась.

«Нет уж, неудачницей меня точно нельзя назвать, – решила она и сложила бумагу пополам, собираясь забрать ее с собой как напоминание о том, кем она была и чего смогла добиться. – Да, я проиграла, но лишь сегодня. Всего один проигрыш на десяток побед. Статистика все еще на моей стороне».

Эти мысли придали ей уверенности, и она села прямее, расправив плечи. Так, будто она снова глава государства и сейчас к ней в кабинет войдет кто-то из политиков со своими просьбами и предложениями. Меллар настолько четко представила это, что действительно услышала, как дверь кабинета негромко скрипнула, впуская кого-то, а затем плотно закрылась. Она посмотрела в ту сторону.

Рассеянный свет настольной лампы скромно обозначил стоящую у входа женщину. В длинном черном пальто, с засунутыми в карманы руками и с повязанным на голове серым шерстяным платком, она больше походила на отбрасываемую кем-то тень, чем на живого человека. И только когда тень заговорила, Меллар поняла, кто перед ней.

– И как тебе вкус поражения? – спросила Леава, сделав несколько шагов по направлению к Меллар. – Не слишком ли прогорклый для такой чувствительной маанури?

– Для кого? – растерянно спросила Меллар, застигнутая врасплох странным видом и поведением бывшей коллеги.

– Это на лаомооском. Так говорят о женщине, которая зависит от воли мужчины. У которой нет своего мнения и даже права иметь это мнение. Совсем как у тебя. Кому ты теперь кинешься в ноги, чтобы остаться в политике? Этому напыщенному индюку Крегару?

Меллар прикрыла глаза.

– Послушай, если ты пришла сюда ругаться…

– Но, говорят, он избегает женщин, – перебила ее Леава. – У этой кормушки тебе ничего не светит. И все, что останется бывшей председательнице Совета Меллар-амардин, – это мучиться горькими воспоминаниями о потерянном величии, ненавидя тех, кто его отобрал.

Меллар с этого расстояния не могла хорошо разглядеть лицо Леавы, но, если бы ей это удалось, она бы заметила выражение мрачного торжества в искривленных ухмылкой губах, чуть раздутых ноздрях и яростном блеске синих глаз.

– Мне надоело выслушивать от тебя гадости, Леава, – ощетинилась Меллар. – Уходи. Оставь меня в покое!

– А мне до ужаса надоела ты, – прошипела Леава и резким движением достала из кармана пистолет. Взяв оружие двумя руками, она направила его на Меллар и оттянула на себя затвор.

– Что?.. Ты с ума сошла! – вскрикнула Меллар и сразу же пригнулась, спасаясь от грохнувшего выстрела.

Повисла тишина, а кабинет заполнил запах порохового газа. Меллар приподняла голову и, заметив, что Леава все еще держит пистолет перед собой, быстро сползла вниз и спряталась под столом.

Леава сильнее сжала рукоять, чтобы совладать с дрожью в руке, не привыкшей держать оружие, и посмотрела на образовавшуюся дыру в спинке кресла, где сидела Меллар.

– Ты загнала себя в ловушку, дура! – дрожащим от гнева голосом крикнула Леава. – Мне ничего не стоит обойти этот стол и пристрелить тебя, как свинью.

Меллар поджала под себя ноги, надеясь полностью спрятаться под столешницей, и приложила руку к груди, где бешено колотилось сердце.

Леава, отодвинув ногой упавшую гильзу, двинулась к своей жертве. И, хоть ковер скрадывал звук ее шагов, Меллар, чьи чувства были обострены до предела, распознала движения по ту сторону тяжелого деревянного стола. Ее ошалелый взгляд рыскал в темноте в поисках укрытия, а мозг лихорадочно соображал, что предпринять.

– За что? – наконец нашла в себе силы выкрикнуть Меллар, решив, что ей нужно отвлечь Леаву разговором. – Что я тебе сделала?!

Леава остановилась.

– Конкретно ты – ничего. Хотя меня ужасно бесят твоя мордашка и пронырливая душонка, и я уже не первый раз пытаюсь от тебя избавиться. А вот ваши власти сделали очень много зла, за которое вы должны поплатиться.

– Постой, – Меллар решила ухватиться за ее слова и потянуть время. – Что значит «не первый раз»? Ты… ты и раньше хотела меня убить? – спросила она срывающимся голосом.

– А кто, по-твоему, организовал тебе незабываемую прогулку по сгоревшему Корпусу, где ты должна была сдохнуть? Это я завербовала твоего помощника Кильяса – кстати, хороший мальчик, спасибо тебе за него, – пообещав место в Совете. Как и все маленькие тщеславные зверьки, ради власти он готов был сделать что угодно, не понимая до конца, что ввязывается во взрослые и опасные игры, правил которых даже не знает. Тем не менее Кильяс хорошо поработал: через племянника Крегара нашел полицейского, который готов был нам немного посодействовать, и запер тебя в лабораториях, как мы и договаривались. Ты должна была остаться там навсегда, но мне не повезло.

От ее ледяного безумия Меллар бросило в дрожь. Сглотнув, чтобы увлажнить сухое горло, она спросила:

– А поджог моей машины… это тоже ты?

– К сожалению, нет. – Леава зло усмехнулась. – Видишь, не я одна хочу от тебя избавиться. Семья считает, что я слишком зациклились на этом, но они не понимают, что это мой путь мести. Каждый из нас внес свою лепту в миссию, и я хочу внести свою таким образом.

– Я не понимаю! – воскликнула Меллар. – За что ты мне мстишь?!

– Да не тебе лично, идиотка! – рассердилась Леава. – А твоей мерзкой стране, стоящей во главе Альянса, поработившего мой мир!

– Твой мир?

– Да! Моя родина, Лаомоо, была древнейшей и выдающейся цивилизацией, была свободной, пока вы ее не захватили и не подчинили себе!

– Но это же было сотни лет назад!

– А мы ничего не забываем, – Леава постучала острыми ногтями по гладкому столу, медленно огибая его и приближаясь к Меллар. – Наши семьи хранят память об этом унизительном поражении, сделавшем острова вашей дойной коровой, и передают ее из поколения в поколение. Мы давно мечтали о мести. Привозили сюда своих детей, они поступали в ваши университеты, изучали вашу культуру, становились частью вашего общества. И все не просто так. Они должны были добиться успеха и получить реальную власть. Мне это удалось. И благодаря моему влиянию мы достигли своих целей: спалили лаборатории и подсадили вас на нашу особую траву, так похожую на чай, к которому вы привыкли. Кстати, она называется veneunum, но тебе это мало что скажет.

– Значит, за всем стоишь ты… – шокированно пробормотала Меллар.

Леава была уже так близко, что легко ее расслышала.

– Не буду забирать себе всю славу, – сказала она, глядя на пистолет. – К терактам на континенте я не имею отношения. Это дело рук моих земляков, живущих в других странах. Но я радуюсь их успехам. Вместе мы поставили Альянс на колени.

Меллар, захваченная этими откровениями, на мгновение забыла о пожирающем ее страхе.

– Ты хотела не только отомстить, – сказала она, с ошеломляющей ясностью осознавая истинные причины недавних событий. – Ты хотела стать во главе Брэйе. Именно поэтому ты предложила распустить Совет и выбрать президента.

– Вижу, ты начинаешь соображать, – холодно проговорила Леава и сбила на пол флагшток. Раскрутила ботинком флаг и плюнула на морду крылатого змея, вместив в это действие всю свою ярость, не дающую сосредоточиться на том, зачем она сюда пришла. – Да, я должна была выиграть выборы и стать президентом. А потом привести вашу дорогую Брэйе к краху.

Меллар уже не слушала ее, с ужасом наблюдая за действиями женщины из своего укрытия. И в тот момент, когда Леава отодвинула стул, чтобы добраться до Меллар, та кинулась в противоположную сторону и побежала к двери. Но Леава быстро нагнала ее и схватила за волосы. Меллар взвыла.

– Еще не поняла, что ты мое последнее дело здесь и я тебя так просто не отпущу? – процедила Леава на ухо своей жертве.

«Все кончено», – мелькнуло в голове у Меллар, когда на удивление сильная Леава, удерживая ее за волосы, развернула к себе лицом и приставила пистолет ко лбу.

– Пожалуйста, – заскулила Меллар, подняв руки к лицу. – Пожалуйста, не делай этого… Моя смерть ничего не исправит!

Леава бросила на руки Меллар быстрый взгляд, и на ее хладнокровном лице внезапно расцвело бешенство.

– Откуда это у тебя, тварь?! Где ты его взяла? – завопила она, указывая пистолетом на палец Меллар. Тот самый палец с кольцом Рагиля. – Отвечай!

– Мне его подарили, – захлебываясь в слезах, ответила Меллар.

– Этого не может быть! Тебе не могли подарить это кольцо!

– Я клянусь! – вскрикнула Меллар. – Мне сказали всегда его носить. Сказали, что оно для защиты, – припомнила она слова Рагиля.

Леава со всей силы оттолкнула ее от себя. На лице женщины отразилась внутренняя борьба.

– Они не могли дать тебе защиту! – взревела Леава. – Они знали, что я собираюсь от тебя избавиться!

Меллар стояла на коленях, и на ее красном, залитом слезами лице с черными разводами туши под глазами застыло смиренно-отупленное выражение. Она затаилась и ждала своей участи. И пока Леава тратила драгоценные секунды на раздумья, из-за двери послышались звуки борьбы и разбивающегося стекла. А потом кто-то закричал тоненьким, но сильным голоском: «Полиция!»

Леава выругалась и снова направила пистолет на Меллар. Но в ее подрагивающей руке и бегающем взгляде уже не было стальной уверенности.

С той стороны двери опять раздался шум. Тогда Леава кинулась к Меллар, схватила ее за волосы и ударила головой о стену. Меллар осела на пол, теряя сознание, а Леава вылетела в приемную.

– Ничего тебе нельзя доверить, бестолочь! – сказала она кому-то в темноте. – Брось девчонку, уходим. Быстрее!

***

Меллар очнулась от резкого запаха спирта из какой-то баночки, подсунутой ей под нос. Она проморгалась, сощурившись от яркого света люстры, и различила нависшего над ней Рагиля. Он крепко зажимал нос и встревоженно вглядывался в лицо Меллар.

– С ней точно все в порядке? – услышала Меллар знакомый голос, но сразу не сообразила, кому он принадлежит. Ее мутило, а в затылке пульсировала боль.

Повернув голову и рассмотрев других людей в кабинете, она поняла, что голос принадлежал Крегару. Он стоял немного поодаль, в рубашке и бронированном жилете. Возле него был Бирсен, а рядом на стуле сидела Рина, с разбитой губой и поцарапанным лицом. Ее осматривал доктор.

– Даже зашивать не придется, – сказал врач. – Девочке повезло.

И по облегчению, мелькнувшему на лице Крегара, Меллар поняла, что он спрашивал не про нее, а про Рину.

«Странно, – отрешенно подумала она. – Какое ему до нее дело?»

– Меллар, – мягко позвал ее Рагиль. – Как ты себя чувствуешь?

– Перед глазами все плывет, – сказала она, попробовав пошевелиться. – Ужас, почему голова так раскалывается?!

– Потому что у вас, насколько я могу судить, сотрясение мозга, – сказал подошедший к Меллар доктор. Он присел рядом и стал проводить осмотр.

– Вы помните, что с вами произошло? – спросил присоединившийся к ним Крегар, заслужив неодобрительный взгляд повернувшегося к нему врача. Крегар этот взгляд проигнорировал. Его лицо выражало лишь нетерпеливое ожидание без малейшего признака сострадания к ее положению.

Меллар напрягла память. Мысли с трудом принимали форму, распадаясь на множество образов, понять которые ей не удавалось. Но, когда она осмотрелась и заметила сначала валяющийся на полу флагшток, а затем и дыру от пули в высокой спинке председательского кресла, воспоминания пробились к измученному разуму и Меллар накрыл шок.

Прижав ладонь ко лбу, она стала путано пересказывать все, что с ней произошло, начиная с того момента, как в кабинет вошла Леава-амитар. В конце рассказа пару штрихов добавила Рина:

– Как только прозвучал выстрел, Кильяс схватил меня и зажал рот рукой. От неожиданности я даже не стала сопротивляться. Он крепко держал – вывернуться никак не получалось. В какой-то момент он стал, как мне показалось, прислушиваться к разговору за дверью, и ослабил захват. Вот тогда я и попыталась избавиться от его хватки. Потом в приемную из кабинета влетела эта женщина, Леава, и они побежали к выходу.

Рина коснулась рукой красной опухшей губы, и Крегар посмотрел в сторону, скрывая горящий яростью темный взгляд.

Доктор собрал свой чемодан и встал с колен.

– Печальное происшествие, – с сочувствием обронил он, глядя на Меллар. – Вам нужно отдохнуть и восстановиться. За дверьми ждет «скорая». Мой вам совет: не отказывайтесь от носилок, как бы это ни выглядело в глазах людей. Поберегите себя. А рецепт я направлю вам домой.

Когда доктор ушел, Рагиль помог Меллар переместиться на диван и дал воды. Крегар встал рядом и сказал:

– Мы давно подозреваем Леаву-амитар. Как только нашли ее след в строительстве подземных лабораторий Корпуса, где и разработали то горючее, что так быстро уничтожило первый этаж. Ваш рассказ подтвердил и другие наши версии: о ее причастности к распространению отравы и к попыткам сменить власть в стране. Анархисты, устраивающие акции вот уже несколько месяцев, получали деньги тоже через Леаву.

– Так, значит, все, что она сказала, не бред сумасшедшего, – проговорила Меллар, отставляя в сторону стакан. – Леава правда все это устроила…

– За ней давно ведется слежка. Мы поймаем ее, – заверил Крегар. – Обязательно поймаем.

– Вы позволите задать вам вопрос? – спросил подошедший Бирсен. – Чтобы прояснить одну деталь в вашем рассказе.

– Конечно, – согласилась Меллар.

– Правильно ли я понял, что она не выстрелила в вас во второй раз, потому что увидела у вас вот это кольцо, – Бирсен указал пальцем на украшение.

Меллар задержалась взглядом на кольце, прежде чем ответить.

– Да.

– Откуда оно у вас? – поинтересовался Крегар.

Меллар продолжала неотрывно смотреть на кольцо и молчать.

Крегар с Бирсеном обменялись многозначительными взглядами.

– Понимаете, – решил попытаться разговорить Меллар Бирсен, – эта вещь может быть способом передачи сигнала сообщникам. Раз кольцо остановило Леаву-амитар, которую до этого ничто другое остановить не могло, оно имеет для нее особое значение.

Меллар подняла взгляд на Бирсена, заинтересовавшись его словами, а потом посмотрела на Рагиля.

– Рагиль… – просительно протянула она. – Пожалуйста, расскажи им. Нам. Расскажи нам про это кольцо.

Все взгляды обратились на стоящего в стороне Рагиля, который выглядел так, словно его застали на месте преступления. Все в его скованной, каменно-напряженной позе кричало о том, что Рагиль не хочет ни о чем говорить. Бирсен это сразу заметил.

Но, встретившись с молчаливым напором, Рагиль прикрыл на мгновение глаза и сказал:

– Я дал Меллар это кольцо. И вы правы: оно действительно имеет определенное значение. Не только для Леавы-амитар, но для всей аристократии Лаомоо. Человеку с этим кольцом никогда не причинят вреда.

Меллар рассеянно взглянула на Рагиля, пытаясь в своем состоянии осмыслить его признание, и спросила:

– Как оно у тебя оказалось?

Рагиль набрал в грудь побольше воздуха, как перед прыжком в воду, и сказал:

– Мне его передала Кава-асаларим. В ту ночь, когда сгорел Корпус.

И он рассказал им, как застиг Каву и ее сообщников за поджогом лабораторий, как она оставила ему свое кольцо и принудила выпить «Омроникс», чтобы обо всем забыть. Не скрыл он и того, что ему стало плохо от запаха горючего. Все, кроме Рины, поняли, что такая реакция была связана с его нюхом.

– Но потом вы все вспомнили, – предположил Крегар и снова глянул на Бирсена, на этот раз стараясь сделать это незаметно. Тот без слов понял переданное ему послание и тихо вышел из кабинета.

– Да, – подтвердил Рагиль. – Потом воспоминания ко мне вернулись.

– И вы не поспешили прийти в полицию, чтобы рассказать, что стали свидетелем преступления, – холодно добавил Крегар. – А ведь эти сведения, полученные вовремя, могли помочь нам поймать преступницу. Своим молчанием вы оказали ей содействие!

– Как вы можете делать такие выводы! – воскликнула Меллар. – Он ведь сказал, что она его обманула: лишила воспоминаний. Да он сам стал ее жертвой!

– Он не заявил о преступлении, – продолжил напирать Крегар. – И за это предусмотрена ответственность.

В этот момент в кабинет вернулся Бирсен, а за ним вошли еще двое полицейских. Крегар мотнул головой в сторону Рагиля и сказал:

– Забирайте его.

– Нет! – вскричала Меллар, попытавшись встать с дивана. Ее замутило, и она плюхнулась обратно.

– Рагиль-асар, – сказал заломивший ему руки за спину полицейский, – вы арестованы. В ближайшие дни вам предъявят обвинение и вы сможете увидеться с адвокатом. Сейчас мы отвезем вас в изолятор Черного замка.

– Вы не имеет права так поступать! – запротестовала Меллар. – Слышите? Не имеете! Вы еще не стали президентом, вас только выбрали!

– Вы правы, – сдержанно ответил Крегар, – я не президент, я начальник Главного полицейского управления. – Он снял бронежилет и накинул на плечи протянутый Бирсеном китель. – И, пока я занимаю эту должность, я отвечаю за то, чтобы правосудие всегда свершалось и все отвечали за свои поступки по закону Брэйе.

Меллар метнула полный паники взгляд на Рагиля, которого уже вели на выход в наручниках, и прибегла к последнему аргументу:

– Проект «Новое поколение», – напомнила она. – На Рагиля распространяется статус неприкосновенности, как вы сами мне в свое время сообщили.

– Это ему не поможет, – отбил ее замечание Крегар.

– Почему?!

– Во время чрезвычайного положения статус неприкосновенности не имеет силы… – ответила за него Рина, с сочувствием взглянув на Рагиля. – Совет распустили, и он не успел отменить это положение. Значит, фактически оно еще сохраняется. А господин Крегар остается Верховным военным комиссаром. – Рина посмотрела на мужчину и тихо добавила: – И может делать что захочет.

– Я это так не оставлю! – гневно заявила Меллар.

– Ваше право, – сухо прокомментировал Крегар. И, протянув руку в сторону Рины, приказал ей: – Пойдем.

Рина схватила себя за локоть и сделала шаг назад, пошатнувшись.

– Нет, – твердо сказала она. – Я останусь с Меллар.

Уязвленный ее ответом Крегар сразу же убрал руку и, смерив Рину напряженным взглядом, молча развернулся. Выходя из кабинета, он застегнул последние пуговицы на черной форме и поправил воротник, заставляющий высоко и прямо держать голову. Рина грустным взглядом проводила его удаляющуюся фигуру, которую постепенно поглотила темнота пустых коридоров и торжественной лунной ночи.

Глава 21. Самая страшная темница

Рагиль

Подсознательно я всегда боялся здесь оказаться, хотя склонности к преступлениям никогда не имел. Просто само наличие тюрьмы как физического объекта, куда кого-то все же сажают, и как части системы наказания, которая славится своей безжалостностью и неотвратимостью, вселяли в меня иррациональный страх когда-нибудь сюда попасть.

И вот этот страх сбылся. Что я чувствую? Первые три дня я ощущал какую-то тупую обреченность, словно меня приговорили к смерти, а мне все равно. И взгляд адвоката в пол, когда я рассказал ему ровно то же, что и Крегару в Совете, только усилил это ощущение.

К слову, адвокату не понравилось, что мы с Кавой были женаты.

«Сторона обвинения будет настаивать, что вы прикрывали ее из-за ваших чувств», – сказал он.

И здесь не поспоришь. Я действительно отмалчивался, потому что все еще любил Каву. Или думал, что любил. Странно. Она бросила меня почти три года назад, испарилась из поля зрения несколько месяцев как, а последствия ее поступков все еще влияют на мою жизнь, словно она мой кукловод, а я – ее игрушка.

Тогда неудивительно, что я оказался в тюрьме. Обстоятельства закрутили меня в свой хоровод, маленькую соринку, которую легко не заметить на фоне кучи сора и которую так же легко замести под ковер и никогда о ней не вспоминать. И если бы этой соринке не помогала Меллар, которая привлекла к моему делу именитого адвоката, прозябать бы мне, соринке, в этой тюрьме до конца своих дней. Потому что я никому не нужен. Ни моей матери, ни Каве.

Если посмотреть на мою жизнь абстрактно, то в некотором роде моя настоящая мать – это наука, возжелавшая создать уникальную форму жизни. А мой, в таком случае, отец – это политика, ведь именно политики дали на все это денег, захотели, так сказать, реализовать свои амбиции с помощью ребенка-сверхчеловека.

Вот только я разочаровал обоих. И сверхчеловеком не стал, и начало уникальной жизни не положил. Я инвалид и отщепенец, и я это знал всегда. В душе тлела надежда когда-нибудь это исправить, но в действительности за ней стоял еще один страх – страх посмотреть правде в глаза и принять себя таким, какой я есть. И жить с этим, а не страдать из-за отсутствия лучшей жизни, которой мне не выпало в генетической лотерее.

Раньше я заталкивал эти пораженческие мысли подальше, рассовывал по ментальным ящикам и вешал на них замок с табличкой «никогда не открывай, чтобы окончательно не разочароваться в жизни». И выдвигал на первый план другие дела: работу, интересные книги и чужие научные открытия, о которых писал в журналах. В тюрьме всех этих дел нет. А есть ощущение объявшей тебя пустоты, почти космической, навевающей ужас своей чужеродностью и неприветливостью. Только в космосе звуки отсутствуют, а здесь они гремят, звуки из моей головы. Они маршем проходятся по надеждам и мечтам, втаптывая их в грязь. В ту же грязь, что заполнила все углы этой маленькой темной камеры.

Я поджал ноги и накрылся стеганым одеялом. Здесь не только грязно, но и холодно. Нет, скорее, зябко. Моя кожа теплая, но меня часто трясет. Холод исходит и от серо-коричневых стен с облупившейся штукатуркой, и от стальной решетки, и от пустого коридора, по которому время от времени лениво прогуливается надзиратель, позвякивая связкой ключей на поясе. Я хорошо его изучил: он пахнет разбавленным одеколоном и концентрированным равнодушием.

Крегар оказался по-своему добр: он поместил меня в одиночку, прекрасно понимая, что в закрытой комнате с другими плохо пахнущими людьми я бы повесился. Да, Крегар способен входить в чужое положение. Но до тех пор, пока границы этого положения не пересекают границы правового поля, очерченного в его голове красной линией, заходить за которую ни при каких условиях нельзя. Крегар жестко стоит на страже этих границ. А чего еще я ожидал от начальника полиции? Другое дело, что теперь он президент… Интересно, каким лидером он будет? Справедливым или милосердным? Консерватором или поборником прогресса? Отстаивающим интересы умного меньшинства или глупого большинства? Тюрьма располагала к философским размышлениям такого рода.

А может, размышления излишни и достаточно посмотреть на то, как он поступил со мной. Он меня не пощадил, несмотря на мою помощь в поиске отравы. Справедливость, значит, ему важнее. Нет у него политической гибкости, он автократ, автократом и останется. Мы, кто за него голосовал, ошиблись. Нас обвела вокруг пальца эта сложносочиненная небрежность в одежде, эта мастерски сыгранная открытость и приветливость, эти речи, искрящиеся живостью и новизной. Нам показали другого Крегара: настойчивого, но сдержанного, немногословного, но обходительного, властного, но добродетельного… Очередная маска, чтобы понравиться публике. Но виноваты все равно мы, голосующие за лучшую актерскую игру, а не за настоящие человеческие качества.

– Рагиль-асар, на выход, – прозвучал зычный голос надзирателя.

Я с силой протер глаза, выплывая из своих мыслей и возвращаясь в реальность. К серо-коричневым стенам, дешевому одеколону и космической пустоте.

Меня отвели в комнату для свиданий, и, еще не переступив ее порог, я уже знал, кого там увижу.

– Здравствуйте.

Адвокат вместо приветствия по привычке оглядел меня с головы до ног, убеждаясь, что я в добром здравии. Его волновала только физическая оболочка. Тем, что творится у меня внутри, он не интересовался.

– Встреча будет короткой. Мне нужна от вас пара подписей, – сухо и по-деловому сказал он, после чего положил передо мной бумаги и протянул ручку.

Я взял ручку левой рукой, потому что правую мне тут же пристегнули наручниками к ножке стола, и коряво расписался в отмеченных местах.

Эта была наша четвертая встреча, и каждый раз температура общения между нами понижалась примерно на градус. А все потому, что я не рассказал ему всю правду. Адвокат ничего не знает о моем нюхе и о том, что в тот вечер в Корпусе я не помешал Каве из-за своего чувствительного обоняния. Вещество, которым обливали Корпус, воздействовало на рецепторы, и я оказался на грани обморока. Но, как любой хороший адвокат, он чувствует, что я что-то скрываю. И его злит, что я продолжаю молчать. Обычно он приводит разные аргументы, пытаясь разговорить меня, и сегодня я с нетерпением ждал, на какую болевую точку он надавит в этот раз. Ведь я и сам хотел, чтобы он убедил меня раскрыться. Моя тайна тяготила меня, в глубине души я мечтал сбросить с шеи эту гирю. Но я боялся сделать это. Ведь тогда правда обо мне прозвучит на суде и я окажусь в реальности, которой всегда страшился. Для людей вокруг я перестану быть просто Рагилем-асаром и стану необычной зверушкой. Еще и замешанной в преступлении века.

– Вы не переменили вашего решения? – спросил адвокат, убирая документы. – Все еще намерены отправиться в тюрьму?

Я сжал кулаки. Началось.

– Признаюсь, меня нечасто нанимают для клиентов, которым настолько плевать на свою жизнь и свободу. Неужели вам нечего терять, Рагиль? – он наклонился ко мне, и в нос ударил карамельный запах бриолина на его волосах. Мой взгляд упал на крупные золотые часы, выглядывающие из-под манжеты, и на сияющий гладкостью шелковый галстук. В глаза ему я посмотреть не мог. – Знаете, – продолжил он после паузы, – мои услуги стоят очень дорого. И Меллар-амардин оплачивает их сама. Если мы проиграем, ее деньги окажутся потраченными зря.

– Не беспокойтесь об этом. Я заложу квартиру и отдам ей все до копейки, – сказал я и дернул правой рукой. Комнату огласило лязганье наручников.

Адвокат, цепко следящий за моим лицом, улыбнулся краешком рта.

– Она вас любит, вы это знаете? Постоянно спрашивает, как продвигается дело, держит руку на пульсе. И это в ее-то состоянии. Насколько мне известно, у Меллар-амардин сотрясение мозга и врачи прописали ей постельный режим. Уверен, если бы не это ограничение, она уже была бы тут. И знаете, что я думаю? Своим молчанием вы предаете ее любовь.

Его последняя фраза впилась в меня тысячей иголок. Чаша весов качнулась в сторону решения выложить ему все как на духу. Но у меня в рукаве был припрятан еще один аргумент.

– Если то, что я скрываю о себе, прозвучит на суде и дойдет до общества, это может навредить карьере Меллар. Я бы этого не хотел. Для нее очень важно то, что она делает.

Я правда верил в то, что сказал. Два месяца предвыборной кампании пресса мусолила наши отношения. Все гадали, почему бывший председатель Совета встречается с научным редактором. Кто-то даже написал, что Меллар специально завела интрижку с представителем интеллигенции, чтобы стать ближе к простым избирателям. Если же все узнают, что я жертва генетического эксперимента, спонсированного ее предшественниками из Совета, скользких трактовок наших отношений станет еще больше.

Принадлежи Меллар к любой другой профессии, это бы вряд ли как-то повлияло на ее жизнь. Но она политик, представитель власти. На нее смотрят миллионы. К ней предъявляют требования соответствовать определенному, социально одобряемому образу. И что-то мне подсказывает, что присутствие рядом фигуры с такой аномалией, как у меня, играет не на пользу этому образу.

Адвокат вздохнул.

– Откровенно говоря, об этом поздно думать.

Я вскинул на него взгляд.

– О чем вы?

Он достал из портфеля газету, открыл нужный разворот и передал мне. Я взял ее свободной рукой и взглянул на заголовок, тут же выбивший из меня дух: «Посыпались головы. Ухажер кандидата в президенты Меллар-амардин арестован по личному поручению начальника полиции».

Я положил газету и в немом шоке уставился на текст.

– Как видите, до прессы дошла информация, что вас арестовали, только о причинах журналисты еще гадают, – заметил адвокат. – Теперь в глазах общественности Меллар-амардин встречается с потенциальным преступником. Тень на ее репутацию уже брошена.

– Ее карьере конец?!

– Да, если вас осудят. Люди могут решить, что она знала о вашем соучастии в преступлении и молчала. Ей перестанут доверять.

Гиря на моей шее потяжелела еще сильнее.

– Но если мы выиграем суд и вас оправдают, хотя бы частично, она сможет вернуться в большую политику.

Я уронил голову на руку и прикрыл глаза. Меня арестовали поздно ночью, при четырех свидетелях. Я не думал, что об этом всем станет известно. И не был к этому готов.

Адвокат встал и застегнул дипломат из гладкой коричневой кожи без единой потертости.

– Подумайте об этом, – веско сказал он, прежде чем уйти. – Своим молчанием вы разрушаете уже целых две жизни.

Мне не нужно было думать. Я понимал, что адвокат победил. Он нашел именно те слова, которые заставили меня сомневаться в своем выборе. Мне действительно было плевать на себя, я устал и просто хотел, чтобы кошмар, который начался в моей жизни после ухода Кавы, поскорее закончился. Апатия плющом опутала мое сердце. Но я не мог подставить Меллар. Почему? Почему интересы другого человека вдруг стали важнее моих собственных?

Уже оказавшись в камере, в своем мнимо комфортном одиночестве, я стал думать о Меллар, в деталях вспоминая ее черты. Как манерно она подносит ко рту чашку с блюдцем, всегда с блюдцем. Как задирает подбородок и тянется немного вверх, если находится в окружении высоких людей. Как смешно гримасничает, делая артикуляционную гимнастику в перерыве между выступлениями. Как смущенно встречает всеобщее обожание, не стремясь при этом скрыться от людей. А еще – как тепло улыбается при встрече, как ласково произносит мое имя, как уютно устраивается в моих объятиях…

Эти мысли вызвали во мне волну нежности. Затем я подумал, что могу всего этого лишиться, и вмиг ощутил дикую тоску. А на смену ей пришла боль, едва я представил, как пострадает Меллар, если я окажусь в тюрьме. Этот букет ощущений, которые я распробовал впервые, хотя замечал их в себе уже давно, открыл мне то, в чем я долго не хотел себе признаваться.

Я люблю ее.

Меллар стала для меня важнее собственной жизни и свободы. Если ради чего я и рискну раскрыть правду о себе, то только ради возможности снова быть с ней.

***

– Рагиль-асар, – окликнул меня надзиратель, – на выход.

Прошло два дня. Снова комната для свиданий и адвокат, ждущий меня за столом. Изменилась только температура нашего общения: она потеплела. Мы оба это почувствовали. Он достал свой блокнот для записей – тоже кожаный и без изъянов, как его репутация, – и приготовился конспектировать. А я стал говорить, ведя нить повествования с начала моей жизни.

Он задавал вопросы, много вопросов. Мне пришлось до мельчайших подробностей припомнить все, что произошло той ночью в лабораториях, каждое слово и каждый шаг. Обсудили и нашу с Меллар вылазку в Корпус, после которой ко мне вернулись воспоминания, заблокированные «Омрониксом».

Когда мы закончили, я почувствовал усталость от долгой беседы и одновременно с этим внутреннюю легкость.

– Спасибо, – сказал я адвокату, наблюдая за тем, как он просматривает записи и потирает подбородок. – Вы помогли мне почувствовать себя свободным.

– До настоящей свободы нам еще далеко, – резонно заметил он.

– Я говорю о свободе вот тут, – я указал на лоб. – Знаете, самую страшную темницу мы выстраиваем у себя в голове. Страхами, сомнениями, сожалениями… вот этим всем. Вы помогли мне протаранить эти стены.

Адвокат с интересом взглянул на меня.

– Вот почему вы были так равнодушны к своему заключению, – решил он. – Теперь я все понял.

Он зашелестел страницами и неожиданно сменил тему:

– Вы сказали, что помогали полиции в поиске чая. И Крегар-абвенц знает об этом.

– Предполагаю, что да, знает. Я работал со следователем Бирсеном-абваром, а он что-то вроде правой руки начальника полиции.

Адвокат снова потер подбородок.

– Думаете, мне могут смягчить наказание за заслуги перед отечеством? – с деланным сомнением спросил я.

– Мне платят такие деньги не за смягчение наказаний. Я буду пытаться выбить для вас сделку со следствием. Но, – он поднял указательный палец, – не тешьте себя надеждой слишком рано.

Я лишь усмехнулся.

– У меня уже давно нет никаких надежд. И это хорошо.

Адвокат молча улыбнулся, смерив меня проницательным взглядом, и ушел.

До первых слушаний оставалась неделя.

Глава 22. Образ лидера

Рина собрала разбросанные по столу библиотеки бумаги и сложила их в огромную папку-короб. Дотащила ее до стеллажа, залезла на приставную лестницу, водрузила на верхнюю полку и протерла рукавом лоб. Положила руки на пояс и еще раз пробежалась глазами по корешкам других папок на полке, убеждаясь, что она просмотрела все. После чего слезла с лестницы и вернулась к своим записям, оставленным на столе.

Она проводила в юридическом отделе библиотеки Айхенлина уже третий день, собирая информацию. Ее интересовала практика амнистирования заключенных при вступлении в должность нового главы государства. Рине удалось выяснить, что лидеры Гардара нередко подписывали акт об амнистии, она занесла даты и имена президентов своим аккуратным почерком в тетрадь. По Брэйе такой информации не было, и ей пришлось заглянуть в исторический отдел. Ее поиски оказались успешными: согласно хроникам, князья миловали некоторые категории преступников, правда, не освобождая их от наказания, а заменяя долгую и мучительную смертную казнь с отрезанием конечностей на более быструю и гуманную.

Рина поморщилась и не стала этого записывать. Она хотела помочь Меллар избавить Рагиля от тюрьмы, а не напомнить Крегару, что в современной Брэйе смертные приговоры все еще выносятся. Тем более Рина не была уверена в том, что сам Крегар желал бы избежать таких мер.

«Я вообще о нем ничего не знаю, кроме того, что он рассказывал о себе избирателям. Но можно ли этому верить?»

Эти угрюмые мысли, входящие в противоречие с ее чувствами к начальнику полиции, уже несколько дней терзали Рину, лишая сна и покоя. Чтобы как-то справиться с сомнениями, она представляла их рвущейся из кипящего бульона пеной, которой она не дает выйти наружу, вовремя накрывая кастрюлю крышкой.

А еще Рина спешила каждую минуту светового дня занять себя делами. Она надеялась таким образом не только отвлечься от тяжких раздумий, но и как следует измотать себя, чтобы хоть на одну ночь забыться крепким сном. Отсутствие полноценного отдыха уже стало сказываться на здоровье: с утра у нее першило в горле, а голова постоянно была тяжелой. Рина мучительно боялась заболеть, ведь тогда ее прикованная к кровати мать и брат-подросток останутся без помощи. Но и эту навязчивую мысль она пыталась запрятать поглубже.

Позевывая, Рина быстро и неловко собрала свои записи, положила их в сумку и вышла из библиотеки. За три дня работы она скопила достаточно материала, и теперь ей предстояла более сложная задача – встретиться с Крегаром и убедить его подписать акт об амнистии в отношении Рагиля. Она пока не знала, что скажет, как преподнесет свое предложение. А грамотная «упаковка» ему нужна, ведь Крегар не обязан с ней соглашаться, несмотря на их отношения.

Да, Крегар мог бы начать историю своего правления с помилования, и алинцы, голосовавшие за него, полагают, что это в его характере. Они надеются, что страна вступает на путь президентской республики. Однако Рина заставляла себя более трезво смотреть на вещи. Пока не принята новая Конституция и не созданы новые совещательные и законодательные органы, Крегар может сохранить за собой единоличную власть и бросить все силы на войну с Лаомоо, а не на построение нового справедливого государства.

«Крышка, крышка от кастрюли», – напомнила себе Рина, почувствовав, что снова позволяет негативным мыслям завладеть сознанием.

Рина зашла в трамвай, заплатила за проезд и села рядом с бабушкой в середине салона: транспорт был переполнен. Отогрев нос в меховом воротнике пальто, она осмотрелась и поймала на себе заинтересованный взгляд молодого человека, вероятно, ее ровесника. Рина сначала отвернулась, а потом все же украдкой взглянула на него. У парня были красные из-за холода уши, почему-то придававшие ему комичный вид, и широкий рот. Держась за поручень, он перехватил Ринин взгляд, и его губы растянулись в обаятельной и добродушной улыбке. Рина сначала улыбнулась в ответ, поддавшись очарованию незнакомца, но потом резко погрустнела и отвела взгляд. Уголки ее губ потянулись вниз.

Этот парень всколыхнул в ней детские мечты о человеке, которого она хотела видеть рядом с собой. Высоком, светловолосом, с добрыми глазами, как у ее отца, а еще – молодом и атлетически сложенном. Но, несмотря на этот образ, нарисованный юношеской фантазией, влюбилась она в мужчину, который старше ее на восемнадцать лет. Жесткого, неуступчивого и скупого на эмоции.

«Нет, все не так, – мысленно одернула она себя. – Этого Крегара я боялась. А полюбила я совсем другого человека. Того, кто смог достучаться до людей, говоря с ними на их языке, и показать себя умным, сильным, интересным, отзывчивым…»

Рина мысленно запнулась.

«А потом он на моих глазах арестовал человека, который виноват только в том, что оказался не в том месте и не в то время», – с горечью подумала она и снова посмотрела в ту сторону, где стоял симпатичный незнакомец с красными ушами.

Рина заморгала. Парня там уже не было. Она выглянула на улицу и поняла, что чуть не проехала свою остановку. Натянув перчатки, Рина выскочила из трамвая. За ее спиной заскрипели двери.

Зайдя в многоквартирный дом с закрытой территорией, Рина назвала консьержу, который пускал посетителей только по спискам, свое полное имя, и поднялась на четвертый этаж, в апартаменты Меллар. Открыла дверь своим ключом, скинула сумку, сняла пальто, берет и перчатки и растерла окоченевшие руки. Поставила на кухне чайник на плиту и постучалась в спальню.

– Заходи, – крикнула Меллар, и Рина надавила на ручку.

Ее встретила привычная картина: возлежащая на подушках бывшая начальница в окружении своей досуговой свиты. В мягком одеяле утопали толстые сочинения классиков, к которым она, однако, не смогла бы притронуться в ее состоянии, а рядом с ними валялись газеты. На круглом прикроватном столике стоял громоздкий радиоприемник, между антеннами которого выстроились баночки с таблетками. В ногах у Меллар, как собачка, лежал телефон, и шнур его тянулся через всю комнату в коридор.

Сама Меллар выглядела усталой и скучающей. На ней был бордовый шелковый пеньюар, который она не меняла уже несколько дней, и вместе с волосами, собранными в напоминающий гнездо пучок, он прибавлял ей десяток лет.

Рина знала, как тяжело для Меллар безвылазно лежать в постели и не иметь возможности никуда выйти и ни с кем встретиться, кроме тех людей, которые приходили к ней сами. Постельный режим для столь деятельного человека был сродни тюремному заключению. Меллар чувствовала себя выпавшей из жизни.

– У меня хорошие новости, – с ходу сказала Рина, чтобы поднять настроение бывшей начальнице. – Я нашла в архивах много случаев, когда новоизбранные президенты подписывали акт об амнистии. И все эти случаи относятся к странам Альянса. А значит, Брэйе ничто не мешает присоединиться к этой практике.

Меллар поднялась на подушках и сложила руки на груди.

– Только Рагиля могут осудить раньше, чем у меня появится возможность поговорить об этом с Крегаром, – мрачно заметила она.

Рина подошла к окну, присборила по краям тяжелые шторы глубокого винного оттенка и закрепила их подхватами с хрустальными подвесками. В комнате сразу стало светлее.

– Я сама с ним поговорю, – сказала она, разглядывая глухой двор, покрытый свежим снегом, словно пуховым платком.

– Что у вас за отношения? – послышался у нее из-за спины голос Меллар. – Когда вы успели стать так близки?

Рина повернулась к ней лицом.

– Близки мы особо не стали, но он сделал мне предложение. – Брови Меллар поползли вверх. – И я согласилась выйти за него замуж. Но это было до того, как он арестовал Рагиля.

– Ты влюблена в него? – спросила Меллар, разглядывая свою бывшую секретаршу так, будто видела ее впервые.

– Да, – просто сказала Рина. А потом опустила глаза и добавила: – Но не в того Крегара, которого мы всегда знали. А в другого…

– Понятно. Ты влюбилась не в настоящего человека, а в тот образ, который ему создали, чтобы выиграть выборы, – со знанием дела заметила Меллар. – Образ демократичного лидера. Я тоже хотела в него верить. Но, как видишь, люди не меняются.

Рина закусила губу. Она могла приказать себе накрыть эти неутешительные выводы воображаемой крышкой и не позволять им завладеть собой, но, когда их озвучивает другой человек, сделать это уже не так просто. Ей захотелось расплакаться.

Когда Рина покинула квартиру Меллар, воздух ощущался влажным и тяжелым. В вечно сером зимнем небе над Айхенлином было не различить туч, поэтому упавшие на нос Рины капли застали ее врасплох. Она поняла, что угодила под дождь, уже когда он начал выбивать дробь по мостовой. К этому времени она далеко ушла от дома Меллар, и возвращаться за зонтом было бессмысленно.

Рина спряталась под козырьком остановки, а потом быстро запрыгнула в подъехавший трамвай. Он вез ее не домой, а в совершенно противоположную сторону – к Черному замку. Она ехала говорить с Крегаром.

Глядя, как по стеклам хлещут косые капли, Рина на мгновение смалодушничала и задумалась, не стоит ли отложить поездку. До суда еще есть немного времени – она могла бы встретиться с Крегаром и завтра. Но Рина решила, что не выдержит еще одной бессонной ночи. Она должна убедиться, что ее чувства не наваждение. Что Крегар лучше, чем Меллар о нем думает, и Рина полюбила не чудовище.

«Он должен услышать мои доводы и согласиться с ними, – убеждала она себя. – Должен! Потому что если он откажется, если Рагиля посадят по этой глупой статье, а Крегар приберет к рукам всю власть, то… то… – Рина сжала кулаки. – То я никогда не смогу быть с таким человеком!»

От этой мысли она почувствовала себя очень несчастной. Больно в ком-то разочаровываться, особенно если чувства к этому человеку уже опутали сердце, но не мягко вьющейся лианой, а безжалостно колющимся терновником.

Когда Рина вышла на нужной остановке, город вовсю заливало. Она поправила фетровый берет, никак не спасавший от налетевшего дождя, прижала к груди сумку с записями и побежала: сначала по мосту через реку Гирку, вода в которой стала совсем темной от непогоды, а затем по дорожке вверх прямо к Черному замку. Главное полицейское управление выглядело сейчас особенно устрашающим.

Рина встала перед широкими арочными воротами замка, из которых когда-то давно выезжал вооруженный гарнизон, готовый защищать эти земли. Маленькая фигурка в сером пальто и красном берете, промокшая до костей, дрожащая от холода, боящаяся сделать шаг по направлению к месту, где ей было плохо и страшно. Она оглядела массивные ворота, впаянные в толстые закопченные стены, и ей показалось, что крепость враждебно глянула на нее в ответ. Рина была права: замок действительно хотел прогнать с порога этого тщедушного человечка, этого маленького дрожащего зайца, вызывающего раздражение и презрение. Еще полнее и ярче ощутив свою власть в сгущающихся сумерках, он надвинулся на Рину, пытаясь спугнуть ее, но она только сильнее прижала к себе сумку, спасая ее от дождя, и подошла к будке. Ей навстречу вышел полицейский.

– Мне нужно поговорить с Крегаром-абвенцем, – сказала она.

– Что-что? – громко переспросил полицейский и наклонил к ней ухо.

– Мне нужно поговорить с Крегаром-абвенцем! – рявкнула Рина, перекрикивая дождь.

Полицейский посмотрел на нее как на умалишенную и сказал:

– Прием граждан у начальника полиции в понедельник. А сегодня четверг.

Замок усмехнулся, наблюдая этот разговор.

– Скажите ему, что его ждет Рина. Он поймет.

– Девушка, идите домой, – крикнул ей в ответ полицейский и вернулся в будку.

Несколько минут Рина простояла, пытаясь сообразить, что еще она может предпринять. Но так ничего и не придумав, развернулась и, хлюпая водой в сапогах, направилась к остановке. По пути ей встретилась скамейка, и она обреченно опустилась на нее, не пытаясь скрыться от льющихся с неба струй. Через некоторое время у нее от холода застучали зубы. Рина огляделась в поисках укрытия и заметила паб, окна которого призывно излучали теплый желтый свет. Рина направилась в его сторону.

Когда она зашла внутрь, ее окружили запахи пива и жареной свинины. Она поморщилась и осмотрелась. Свободных столиков не было, и Рина качнулась, вмиг ощутив навалившуюся усталость. Она облокотилась о барную стойку и посмотрела на хромированные краники, из которых бармен набирал в стаканы пенный напиток.

– Заказы делаются через официантов, – сказал мужчина, проследив за ее взглядом.

– Что-то у вас жарко, – невпопад ответила Рина и сняла с себя пальто.

Сумка вывалилась у нее из рук, и оттуда выпала тетрадь. Бросив пальто, Рина нагнулась и стала заталкивать тетрадь обратно. Когда она выпрямилась, у нее все поплыло перед глазами и она снова пошатнулась. Ей показалось, что ноги не держат уже не просто от усталости, а от чего-то другого.

– Жарко, – снова пробормотала она и протерла рукавом мокрый лоб.

– Вы хорошо себя чувствуете? – спросил бармен.

Рина посмотрела на него. Бармен стоял у противоположного края стойки, передавая официантам напитки. И он никак не мог задать ей этот вопрос.

– Рина? – раздалось над ухом. – Вам плохо?

Чьи-то руки поддержали ее за локоть, не давая упасть. Она скользнула взглядом по рукаву черной полицейской формы до лица незнакомца. На его глаза падала тень от фуражки, и Рина удивилась, что он не снял головной убор в помещении.

– Вам помочь добраться до дома? – спросил этот человек смутно знакомым голосом. В пабе стоял гам, и ей показалось, что он говорит тихо, заставляя прислушиваться к себе.

– Мне нужно к Крегару, – пролепетала она. – Я должна срочно с ним поговорить. Меня не пустили в замок.

– Вас отвезти к нему?

– А вы можете?

– Могу.

Человек поправил фуражку, и Рина снова вгляделась в его лицо. Тонкие губы, серо-голубые мутные глаза, небольшая седина на висках.

– Бирсен, – твердо сказала она, обратившись к нему, – я с вами больше никуда не поеду.

Рина выдернула свою руку и завертела головой в поисках выхода. Перед глазами снова все поплыло, и последнее, что она успела запомнить, это как ее положили на заднее сиденье машины, завели двигатель и сказали в темноту:

– Я одного не понимаю: почему вы все время попадаете в какие-то передряги? А, Рина?

***

Мысль о том, что она никуда не поедет с Бирсеном, так крепко засела в сознании Рины, что она проснулась с ней на языке спустя полтора дня, проведенных в горячке.

– Не поеду… не поеду, – пробормотала она, размыкая тяжелые веки. – Не поеду.

Рина полностью пришла в себя и посмотрела перед собой. В ответ на нее из полутьмы подозрительно глянули блестящие зеленые глаза с большими черными зрачками. Обладатель этих глаз моргнул, отвернулся и положил голову на свой пушистый серый хвост. Рина приподнялась на локте и недоуменно воззрилась на большого кота, который, свернувшись калачиком, привалился к подушке и собирался вздремнуть.

Но у нее дома отродясь не было животных.

Рина села в кровати, ощущая легкий озноб и ломоту в теле. Она была накрыта белым одеялом, а сверху – тяжелым, занимавшим всю кровать пледом в бордовую клетку. На ней была надета ее собственная светло-розовая ночнушка из хлопка с треугольным вырезом и кружевами. А возле кровати она обнаружила открытый саквояж, в котором лежали другие ее вещи, брошенные туда как будто в спешке. На прикроватном столике из темного дерева к ней молчаливо взывала записка. Рина развернула ее:

«Надеюсь, тебе скоро станет лучше. За мамой я присмотрю.

Тин»

Рине стало ясно, что это брат собрал ее вещи и принес сюда.

«Но куда? Где я нахожусь?»

Откинув одеяло, она спустила ноги на пол. Сухие ступни коснулись холодного деревянного настила, покрытого лаком. Поджав пальцы, Рина встала и прошлась по комнате, изучая ее.

Комната была небольшая. На кровать смотрело зашторенное окно, и Рина подошла к нему, отодвигая занавеску. Из окна открывался вид на дорогу и стоящие напротив однотипные двухэтажные дома.

«Какой-то коттеджный поселок», – подумала она, рассматривая пустую улицу с горящими фонарями.

Рина задернула штору и приблизилась к высокому комоду из того же темного дерева, что и прикроватные тумбочки. Комод был громоздкий и старомодный, стоящий на широких ножках и заполняющий на пару с кроватью практически все пространство спальни. Рина потянула за круглые латунные ручки и заглянула в ящик. Он оказался пустым. На комоде не было ни вазы с цветами, ни чьих-либо фотографий. А на стенах не висело ни одной картины. Комната производила впечатление невостребованного гостиничного номера.

«Наверное, это гостевая спальня», – предположила Рина.

Она умылась в совмещенной со спальней ванной комнате, обнаружив на раковине свою щетку и новенький тюбик зубной пасты. Покрутила щетку в руке и задумалась. Кто-то позвал сюда ее брата, попросив принести ее вещи, и позаботился о том, чтобы приготовить принадлежности для умывания к ее пробуждению.

«А еще этот кто-то копался в моей сумке, иначе как щетка оказалась в ванной?» – озадачилась Рина, вновь ощутив озноб.

Она вернулась в спальню и обнаружила рядом с запиской на тумбочке градусник, ртуть в котором остановилась на отметке тридцати восьми с половиной градусов, жаропонижающее и рецепт, подписанный частным доктором, судя по бланку.

Рина присела на кровать, обдумывая результаты своего маленького расследования. Выходит, она все-таки заболела, ей вызвали врача, дали пилюли и позволили отлежаться. А еще сообщили брату о том, что с ней случилось.

Покопавшись в сумке, Рина достала оттуда халат и накинула его на себя. Затянув потуже пояс, она, все такая же босая, вышла в коридор и тихонько спустилась вниз, на первый этаж. Там было темно, и Рина не могла сориентироваться. Неожиданно она услышала приглушенные голоса, двинулась на звук и вскоре оказалась перед закрытой дверью, ведущей, судя по запахам готовки, на кухню или в столовую. Голосов больше слышно не было.

Рина занесла кулачок, решив постучать, прежде чем войти, но почему-то передумала и вместо этого потянула дверь на себя и шагнула в комнату. Первым, на что упал ее взгляд, был сидящий за небольшим обеденным столом Крегар-абвенц. Когда Рина предстала перед ним, он подносил ко рту кусочек огурца из миски с овощным салатом. Заметив Рину, он отложил вилку с огурцом и с мягким укором произнес:

– Куда босиком, Рина! Полы же холодные, а ты после болезни.

На его голос повернулась полноватая пожилая женщина в фартуке.

– А-а-а, вот и вы, – протянула она, довольно улыбаясь и продолжая помешивать что-то в кастрюле на плите.

Рина бы так и стояла, онемев от изумления, если бы на нее не понеслась с громким лаем большая лохматая собака, заставившая девушку вздрогнуть.

Крегар свистнул.

– Ритц, а ну тихо! Свои.

Дворняжьего вида бурый пес затормозил на полпути и посеменил к Крегару. Сел у его ног, вывалил из пасти язык и, часто дыша, уставился на Рину.

Рина несколько мгновений молчала, а потом развернулась и вышла, закрыв за собой дверь.

«Надо было все-таки постучать», – пришла ей в голову запоздалая мысль.

Глава 23. Под белой рубашкой

Рину все же вернули обратно. Уже через несколько минут она сидела за столом, а Крегар, встав на одно колено, натягивал ей на ноги толстые шерстяные носки, которые были ощутимо велики.

– Других нет, – пояснил он, взглянув на широкий паголенок.

Пес тем временем, обнюхав Рину, принялся лизать ей колено.

– Ритц, фу! – одернул его Крегар и, взяв за ошейник, оттащил от девушки.

Рина натянула пониже полу халата и взяла чашку с горячим желтоватым напитком.

– Горный чай, – прокомментировала женщина, судя по всему, экономка.

– Это ты мне подсказала, – пояснил Крегар, вызвав у Рины в памяти их беседу в Совете несколько месяцев назад. – Раньше я горные травы не заваривал. Оказалось, они неплохо расслабляют.

– Как я сюда попала? – спросила Рина, игнорируя эту бытовую болтовню.

Крегар поднялся.

– Бирсен тебя привез. У тебя была лихорадка, я вызвал врача. Он дал тебе жаропонижающее, и ты проспала сутки.

Пес лизнул Ринину руку, привлекая к себе внимание. Она посмотрела на собаку, почувствовав себя героиней водевиля. Хотя еще пару дней назад ее жизнь была в шаге от того, чтобы оказаться трагедией.

Рина вспомнила, зачем искала Крегара: предложение об амнистии. И поняла, что она сейчас не в том состоянии, чтобы говорить на эту тему. Ей нужно прийти в себя и подготовиться.

– Я пойду, – Рина отодвинула кружку и встала.

– Сядь, поешь, – сказал Крегар, вырастая у нее на пути, – тебе нужны силы.

– Не приказывай мне! – выпалила Рина, чем удивила всех собравшихся. Исключая, пожалуй, пса, который нашел недоеденную кость и принялся ее методично грызть.

Крегар сделал шаг назад, и Рина прошмыгнула к выходу из кухни. Поднялась наверх и осмотрелась, вспоминая, где ее комната. И быстро нашла ее по приоткрытой двери. Но, прежде чем зайти, бросила взгляд на соседнюю дверь.

Рина оглянулась и прислушалась к звукам внизу, как воришка. А потом получше запахнула халат и неслышно шагнула в чужую комнату. Заметила торшер, на который очень удачно падал свет из окна, и включила его.

Комната выглядела еще проще, чем та, в которую ее поселили, хотя мебели здесь было побольше. Дореволюционного вида шкаф с резными панелями, комод, тумбочки и кровать с тем же декором, скорее всего, достались хозяину в наследство.

Рина провела рукой по синему покрывалу. Высокая кровать была застелена идеально, без единой складочки. А подушки стояли так ровно, уголок к уголку, что, казалось, их подгоняли друг к другу по линейке. Рина и сама была любительницей порядка, но когда обстановка похожа на музейную экспозицию, это настораживает. Она пошла дальше.

На столе у окна лежали письменные принадлежности, несколько книг по психологии – одна из них была вся в закладках и записях – и стопка конвертов. С верхней полки на Рину смотрели две фотографии. На одной была запечатлена немолодая чета, и в чертах мужчины было заметно явное сходство с Крегаром. На втором снимке был сам Крегар, очень молодой, в полицейской форме без знаков отличия, видимо, только поступивший на службу, а рядом с ним стояла женщина, на вид немного старше его, но такого же высокого роста и с тем же темным цветом волос, насколько его передавала черно-белая фотография.

Рина с интересом рассмотрела фотографии и все закоулки стола. У нее была слабость к разглядыванию чужих рабочих мест. Потом она схватилась за свисающую ручку тумбы и потянула на себя. В ящике, помимо счетов и каких-то бумаг, Рина нашла еще одну рамку, лежащую изображением вниз. Она оглянулась на дверь и, убедившись, что все еще одна, взяла фотографию. На ней был уже тот Крегар, которого она знала – начальник полиции в своем кабинете, сидящий под панно со змеем. А рядом с ним стоял молодой робкий парень. Он сутулился, и голова его была немного опущена, из-за чего он смотрел в камеру словно исподлобья. Чертами лица молодой человек очень походил на самого Крегара.

«Его племянник, – поняла Рина. – Который помог Кильясу организовать покушение на Меллар. И попал в тюрьму».

С грустным вздохом она положила рамку на место и закрыла ящик. А потом подошла к высокому шкафу и приоткрыла дверцу. За ней вешалка к вешалке висела одежда. Все брюки на одной высоте, все сорочки отпарены. Рина провела рукой по белой саржевой рубашке, вспомнив, как первый раз увидела Крегара на телевидении без кителя.

– Наверное, стоило бы пожурить тебя, – раздалось сзади, и Рина нервно обернулась. В дверях стоял Крегар. – И сказать, как нехорошо входить в чужую комнату без спроса. Но… – Крегар шагнул к ней, – я все еще надеюсь, что когда-нибудь это будет и твоя комната, Рина.

Она поспешно закрыла шкаф.

– Извини, что зашла без спроса. Мне хотелось получше узнать тебя. Личные вещи бывают красноречивее слов.

Крегар прищурился.

– Ты за этим искала меня? Бирсен сказал, ты спрашивала обо мне. Поэтому он и привез тебя сюда.

Крегар умолчал о том, как его сердце ухнуло вниз, когда Бирсен внес еле живую Рину в его дом. Как он выпил целый чайник успокаивающего чая, пока ждал приезда врача. Как у него заметно полегчало на душе, когда выяснилось, что болезнь не успела спуститься в легкие.

– Нет, не за этим, – сказала она. И твердо посмотрев ему в глаза, добавила: – Я хотела поговорить о возможной амнистии для Рагиля-асара. О том, что тебе стоит сделать это при вступлении в должность, потому что вина Рагиля не так велика. Еще это станет хорошим началом твоего президентского срока. И это благородно.

Оказывается, она искала его только для того, чтобы поговорить о Рагиле. Крегар бесстрастно посмотрел на нее, скрывая окатившее его ледяной волной разочарование. Рине же его взгляд показался суровым и отчужденным.

– Я уже отпустил нюхача.

– Кого?

– Рагиля-асара.

Рина пораженно посмотрела на него.

– Правда? – Ее губы дрогнули в полуулыбке. Крегар сильнее нахмурился. – Его не посадят?

– Не посадят, но с одним условием. Рагилю придется выполнять кое-какую работу для полиции. Изредка, но в обязательном порядке. О том, что это за работа и почему именно он может с ней справиться, я сказать не могу, – проговорил он ровным тоном.

– Понятно, – Рина слегка погрустнела. – У всего, значит, есть цена. Ты действуешь как настоящий политик.

– Таковы правила этого мира. Тебе ли о них не знать, ты ведь работала в Совете.

– Ты созовешь новый Совет? – спросила Рина, с затаенной надеждой смотря на Крегара.

Он подошел к ней вплотную и положил руки на ее плечи, слегка поглаживая и вглядываясь в ее лицо.

– Почему тебя это беспокоит?

– Потому что должен появиться государственный орган, который будет ограничивать власть президента. Если его не создать сразу, то он не возникнет уже никогда. Так говорит мировая практика, – протараторила она. И, наткнувшись на молчание Крегара, добавила: – Я провела последние несколько дней в библиотеке, изучала некоторые юридические вопросы…

– Чего ты боишься, Рина? – вдруг спросил Крегар, решив докопаться до сути ее вопросов.

– Диктатуры, – ответила она.

Крегар провел по ее предплечьям вниз и аккуратно взял Рину за кисти.

– Стоит ли тебе ее бояться? Ты ведь не участвуешь в политическом процессе, не борешься за власть.

Рина сглотнула. Касания Крегара волновали ее, она чувствовала себя смущенной и растерянной. В таком состоянии ей трудно было что-то придумывать и приходилось говорить правду.

– Я боюсь не самой диктатуры, – проговорила она. – Я боюсь, что ты станешь диктатором.

Крегар опустил взгляд на их руки, испытывая ее молчанием. Рина не выдержала:

– Т-ты не будешь отпираться? Ты правда такое допускаешь?

– Для меня нет добра и зла, Рина. Есть только то, что правильно и эффективно, что помогает решить задачу. Именно это я и выбираю. Но я тебе об этом уже говорил.

Рина выдернула свои руки и сделала шаг назад.

– А что, если те, кто устроил теракты и распространил наркотик, думали точно так же? Думали, что поступают правильно? Преследуют какую-то высшую цель, не гнушаясь никакими средствами? Чем ты тогда отличаешься от них?!

– Я никогда не перейду черту! – рассердился Крегар. – Мне дали хорошее воспитание, ценность человеческой жизни для меня не пустой звук.

– Но как я могу быть в этом уверена?!

– Ты можешь только верить в меня, Рина. Верить, что я не причиню никому вреда просто так и мои поступки будут справедливыми.

– Я верила в твою победу, – сказала Рина, не до конца понимая, что он пытается до нее донести.

Крегар улыбнулся.

– Вот видишь, и все получилось.

Рина обхватила себя за локти и посмотрела на его стол. А потом спросила, переводя тему:

– Ты убрал фотографию племянника, потому что он подставил тебя?

Крегар проследил за ее взглядом.

– Не копайся больше в моих вещах, – строго сказал он и добавил: – Пожалуйста.

Рина снова смутилась.

– Я убрал фотографию, – ответил Крегар, – потому что каждый раз, когда я смотрел на нее, меня заживо съедало чувство вины. Верт был слабым человеком. Я недосмотрел за ним, не защитил.

– Стремишься всех опекать? – продолжала допрос Рина.

– Только тех, кто в этом нуждается.

– Я не нуждаюсь, – выпалила она.

– Я знаю.

– А животные? Зачем тебе целый зоопарк?

– Зоопарк?

– Внизу носится собака, а у меня в спальне спит кот.

– Севар, – пояснил Крегар. – И это его комната.

– Ты назвал кота человеческим именем?

– Он с первых дней заставил себя уважать.

– Так зачем тебе столько животных? – упорствовала она.

Крегар устало потер лицо.

– Я не знаю, какой ответ тебя устроит. Может, мне нравится подбирать животных. Может, в минуты, свободные от работы, я чувствую себя самым одиноким человеком на свете, а когда рядом есть кто-то преданный и безмолвный, это чувство притупляется. Но это все трактовки моих поступков. А правда заключается в том, что я просто захотел сначала кота, а потом собаку и завел их. Вот и все.

Плечи Рины обессиленно опустились.

– Я лишь пытаюсь узнать тебя получше, – жалобно сказала она, не получив желаемого.

– Ты хочешь за один вечер добиться того, на что у других могут уйти годы, – сказал Крегар, снова приблизившись к ней и притянув к себе. – Просто поверь в меня, Рина, – прошептал он ей уже в макушку. – Мне нужно, чтобы ты была на моей стороне.

Рина закрыла глаза. Мысли о том, что Крегар манипулирует ей или недоговаривает, упорно лезли в голову, но она повторила свой мысленный эксперимент с крышкой от кастрюли и полностью отдалась чувствам. Они делали ее глухой и слепой к любым противоречиям. Но при этом такой счастливой.

«Это либо храбрость, либо глупость – поверить в Крегара, – подумала она. – Но я буду считать, что храбрость».

Рина встала на цыпочки и поцеловала его. Крегар ответил на ее поцелуй и прижал к себе, потом сделал шаг в сторону кровати, утягивая ее за собой.

Почувствовав, как край матраса коснулся ее ноги, Рина прервала поцелуй и, еле совладав с дыханием, сказала:

– Пожалуй, я бы все-таки поела.

Глава 24. Госпожа советник

На исходе зимы в южном солнечном Фиар-не-Фаре состоялась встреча глав государств Альянса Эреары. От Брэйе приехал уже вступивший в должность президента Крегар-абвенц. Формально у него было две должности: он еще не нашел себе замену и продолжал выполнять обязанности начальника Главного полицейского управления, из-за чего так и не сменил титульное имя.

Крегар прилетел с небольшой делегацией, не успев до конца сформировать президентский аппарат. Особое внимание прессы привлекла его новый советник по правовым вопросам Рина-амниир. До журналистов дошел слух, что у новоизбранного президента с ней роман, и когда они обратились к Крегару с этим сообщением у трапа самолета, он сухо бросил: «Без комментариев!» – и скользнул по репортерам сердитым взглядом. Такая реакция еще больше раззадорила газетчиков, и они все дни, пока шла международная встреча, не давали Рине прохода.

– Найди мне эту крысу, – еле сдерживая раздражение, проговорил в телефонную трубку Крегар. Он беседовал с оставшимся в Айхенлине Бирсеном. – О нас с Риной слышало не так много людей, я хочу знать, кто решил нажиться на этой информации.

Рине же приходилось учиться игнорировать сопровождавшие ее щелчки камер и провокационные реплики, концентрируясь на действительно важных вопросах. И одним из них была судьба Лаомоо, которую собрались решать главы Альянса.

Больше половины стран континента пострадало от чая, который они закупали у островов. Хоть Брэйе и остановила распространение отравы на своей территории одной из первых, но ущерб ей нанесен больше других: в бывшей республике любили лаомооский чай. Это давало Крегару моральное право выступить с предложением наказания, которое было бы справедливым и защищало Альянс от повторения ситуации.

– Во-первых, мы перестанем закупать у островов чай, кофе, какао-бобы и сахар. Можно начать их выращивать самостоятельно, взяв в аренду пригодные для этого территории у государств континента Цар. Так мы станем более независимыми от импорта и обезопасим себя от попадания на рынок подделки или другого наркотика, – зачитал Крегар лежащую перед ним бумагу, подготовленную советниками. Сидящие за большим круглым столом главы других государств поддержали его кивками и одобрительными взглядами. – Во-вторых, до тех пор, пока Лаомоо не выдаст всех зачинщиков терактов, а также людей, стоящих за распространением отравы, Альянс не будет поставлять на острова нефть и нефтепродукты.

Однако, несмотря на прагматизм предложений Крегара, Альянс не смог их поддержать единогласно. Когда дошло до голосования, Гардар выступил против нефтяной блокады, поскольку нефть – основной источник заработка страны. Крегар провел с Дериусом Айнцем переговоры тет-а-тет, попытавшись переубедить его, но президент Гардара был непреклонен. Встреча Альянса Эреары завершилась, а лидеры так и не договорились, по какому сценарию будут действовать в отношении островов.

Сидя в самолете, который вез делегацию Брэйе домой, Крегар под грузом нерадостных мыслей долго и неотрывно смотрел в окно. Он даже не заметил, как к нему подсела Рина, и повернулся к ней, только когда она взяла его за руку, проверив перед этим, что за ними никто не наблюдал.

– Значит, война? – робко спросила Рина, не меньше Крегара огорченная результатами переговоров.

– Я буду думать еще, – ответил он и сжал ее руку.

***

Меллар, дочитав критическую статью о проваленных Крегаром переговорах с Дериусом Айнцем, свернула газету и положила ее на стоящий перед ней журнальный столик. Она бы посочувствовала Крегару, зная по собственному опыту, какой крепкий орешек лидер Гардара, но она все еще злилась на начальника полиции за арест Рагиля, и необходимость сидеть под дверью его кабинета еще больше распаляла ее.

«Позвал меня он, а ждать должна я», – возмущалась про себя Меллар.

Через несколько минут двери кабинета открылись, и оттуда вышел сам Крегар, завершая на ходу беседу с бывшим рикистратом по науке. Меллар сразу узнала его: он выступал в Совете на следующий день после пожара в Корпусе специальных научных исследований.

– Это большая честь для меня, господин президент, – тихо проговорил бывший рикистрат.

Секретарь Аниса, заметив, что Меллар невольно прислушивается к разговору, встала и поспешила проводить ее к Крегару, пока тот прощался со своим гостем. Меллар дала себя увести и, воспользовавшись отсутствием хозяина кабинета, прошлась по обстановке любопытным взглядом, которому, впрочем, не за что было зацепиться – вотчина начальника полиции, в отличие от нарядных залов Совета, не стремилась произвести впечатление на гостей. Меллар задержалась только у пустующей жердочки, рассматривая валявшееся под ней коричневое ястребиное перо с белым пушком у основания. Но она не успела понять, что это должно было значить: в помещение вошел Крегар и поздоровался.

Он сел за свой стол и предложил ей место напротив. Меллар просканировала его оценивающим взглядом, когда он не смотрел на нее, и разместилась за столом для гостей. Ей вспомнилась их первая встреча на следующий день после пожара, когда он просил признать недействительным статус неприкосновенности Рагиля, чтобы допросить его. Тогда ей казалось, что она говорит с чином, а не с живым человеком. Черный китель словно прорастал на его лицо, делая его замкнутым и отчасти угрюмым, а взгляд – проницательным и серьезным. Но в ходе предвыборной гонки она познакомилась с другим Крегаром – более приятным и открытым, но, по мнению Меллар, не вполне настоящим. Его нарочитая раскрепощенность и смелые ответы на выпады конкурентов, появившиеся, как только он избавился от формы, сильно контрастировали с прежним образом, из-за чего она принимала это поведение за искусную актерскую игру.

Сейчас же перед ней сидела третья версия Крегара, вобравшая в себя черты двух других. Язык его тела все еще был ограничен полицейской формой, но то, что Меллар про себя называла энергетикой человека, явно изменилось: Крегар, сохранив присущую ему сдержанность, больше не казался мрачным и замкнутым, а наоборот, излучал уверенность и внутреннюю свободу. Когда же он завел непринужденную беседу, интересуясь ее состоянием, Меллар заметила, что из его голоса пропали категоричные нотки, как бывает, когда овладеваешь умением убеждать, а не приказывать. При этом изъяснялся он все так же лаконично и без реверансов.

«Выступления пошли ему на пользу», – подумала она, но сама понизила свой уровень доброжелательности, отвечая краткими постными репликами. Зачем бы Крегар ее ни позвал, Меллар не собиралась ему подыгрывать.

Она еще раз огляделась в поисках вещей, которые помогли бы ей поймать нужную эмоцию на этих переговорах, и ее внимание привлекло панно со змеем над головой Крегара. На гербе Главного полицейского управления змей был агрессивный, напористый, оскалившийся. Готовый откусить голову за один только косой взгляд.

«В это можно было бы поиграть», – решила она.

Закончив пустые разговоры, Крегар с ходу сказал:

– Леава-амитар арестована. Я прошу вас свидетельствовать против нее в суде.

Маска Меллар рассыпалась, не успев застыть.

– Хорошо, – согласилась она от неожиданности. А потом опомнилась: – Подождите, как это произошло? Когда?

– Неделю назад. Подручный Леавы – и по совместительству ваш бывший помощник Кильяс – сбежал от нее и сдал места, где она могла укрываться. В одном из них мы ее и взяли.

– Ему смягчат наказание?

– Возможно.

Меллар ошеломленно покачала головой, прогоняя невидимых мошек.

– Что ж, поздравляю вас с еще одной победой, господин Крегар.

– А я вас с тем, что дело о покушении на вас можно считать закрытым.

Меллар натянуто улыбнулась.

– Вот бы и с Лаомоо все завершилось так же легко, верно? – сказала она, намекая на то, как Крегар буксовал после международной встречи.

– Раз уж вы подняли эту тему, перейдем к другому вопросу, который я хотел с вами обсудить. Уже не как начальник полиции, а как президент. – Крегар сделал паузу, подчеркивая важность своих следующих слов. – Я предлагаю вам стать моим советником по культуре.

– Это… лестное предложение, – проговорила Меллар. Она растерялась и вновь позабыла о своем намерении звучать резко и неуступчиво. – Я могу подумать и ответить вам в другой день?

– Думайте сейчас, я собираюсь доформировать Совет при Президенте Брэйе уже к концу недели.

– Так скоро? Что ж… и какие у меня будут обязанности?

– Обговорим их после вашего назначения.

Меллар насторожила такая недосказанность.

– И вы никак не будете убеждать меня принять эту должность? Не расскажете ни про перспективы, ни про зарплату?

– Нет, – просто ответил он и сложил руки в замок. – Хотите работать со мной – соглашайтесь. Не хотите – отказывайтесь. Незаменимых людей не бывает.

Меллар снова посмотрела на панно со змеем, а потом опустила взгляд в столешницу и покрутила стоящее перед ней блюдце с чашкой. Она попыталась отстраниться от эмоций – как от тех, которые она ощущала на самом деле, так и тех, которые изначально хотела донести, – и здраво поразмыслить над предложением Крегара. Как только она дала разуму слово, Меллар быстро поняла, что это предложение звучит как ее мечта. Она останется в политике и при этом будет заниматься тем, к чему лежит душа. Крегар делал ей большой подарок. Хотя она и подозревала, что этот подарок обойдется ей недешево.

– Я согласна, – твердо сказала Меллер.

– Замечательно, – сдержанно отозвался Крегар и сразу же огорошил ее следующими новостями: – Через неделю мы отправляемся в Лаомоо: вы мне там понадобитесь. Как и Рагиль-асар, кстати говоря. Только он знает, как пахнет этот чай, которым острова нас травили, поэтому пусть будет рядом.

– То есть как? – опешила Меллар. – Вы хотите посетить страну, с которой мы в шаге от войны?

– Лично узнать противника никогда не помешает.

– Но так не делается! Нельзя лететь самому, это они должны прислать делегацию для переговоров, если хотят избежать нападения, – вспомнила она принятый в таких ситуациях протокол действий.

– А я и не говорил, что мы полетим, – в голосе Крегара послышались интригующие нотки. – Высока вероятность, что нам просто не разрешат посадку. Это в лучшем случае. А в худшем – обстреляют самолет с земли.

Меллар поежилась.

– Не хотите же вы сказать, что мы будем добираться до архипелага морем? Это займет целый месяц, если не больше…

– Зато мы будем в безопасности.

– В безопасности?

– Да. Мы отправимся туда на военных кораблях, оснащенных баллистическими ракетами. Наша военно-морская база в Эльзасе уже получила приказ. Если Лаомоо откажутся нас принять, мы сможем их переубедить.

Крегар произнес это таким будничным тоном, словно речь шла не о потенциальных ракетных ударах по другому государству, которые унесут много жизней, а о прогулке на круизном лайнере с зажигательной программой.

– Уму непостижимо… – пробормотала Меллар, представив, что уже через несколько недель будет стоять на палубе корабля, который угрожает островам вторжением.

Она с ностальгией вспомнила встречу стран Альянса в Эльзасе год назад, которая тогда представлялась испытанием, а сейчас, на фоне возможной войны, казалась душевными посиделками.

– Я ожидаю, что все сказанное сегодня останется строго между нами, – сообщил Крегар. – Можете передать Рагилю-асару, чтобы собирал вещи, но в подробности пока не посвящайте. Больше вас не задерживаю.

Меллар встала.

– И все же зачем я вам там? – спросила она.

Крегар долго смотрел ей в глаза, прежде чем ответить.

– Вполне возможно, что там, на островах, я могу оказаться перед сложным выбором. И чтобы сделать этот выбор, мне нужно, чтобы в моем штате были не только военные, но и те, кто, скажем так, отстаивает духовные ценности.

Меллар кивнула, поняв, что он имеет в виду. В душе засветилась надежда, что мир еще возможен, и ей полегчало. Когда она уже была у дверей, Крегар неожиданно обратился к ней:

– Меллар, – он впервые назвал ее по имени, – я рад, что вы согласились.

Меллар посмотрела на его безупречно сидящую черную форму и холодно сказала:

– Я все еще злюсь на вас за арест Рагиля. И я не уверена, что смогу простить вас в ближайшее время.

Крегар склонил голову, принимая к сведению ее слова.

– Для совместной работы мне достаточно вашей честности, – он встал, прощаясь: – До встречи на борту, госпожа советник.

– До встречи, господин президент.

Глава 25. Это не конец

Дорман уже четверть часа сидел в машине, погруженный в свои мысли. Он смотрел вперед, на заснеженные скалы, окружающие его горное шале, покатую крышу которого устилало пышное белое покрывало. Но думал он не об открыточном пейзаже и не о том, с каким трудом доехал сюда по занесенной дороге. На месте его кандалами удерживала мысль, что он войдет в собственный дом, где его ждет семья, не победителем, а проигравшим.

Дорману доводилось проигрывать, но, как опытный игрок, он никогда на ставил на кон все. Двадцать лет назад, не сумев первый раз попасть в Совет и чуть не угодив в тюрьму, решетку которой приглашающе приоткрыл для него Крегар, Дорман сохранил связи в деловых кругах, которые и помогли ему заполучить заветное кресло. Несколько лет спустя, когда он уже стал членом Совета и только наращивал свое влияние, Дорман чуть не лишился места, предложив законопроект, который ущемлял интересы банкиров. Но и тогда он остался у власти, откупившись креслами своих соратников по фракции. Он всегда умел идти на небольшие жертвы ради больших целей.

Сейчас же у него не было ни Совета, ни президентского поста, ни влиятельных союзников. Он был оглушен не столько реальностью поражения, сколько своей ненужностью и одиночеством. Дорман чувствовал себя подавленным, и ему было даже немного страшно. Когда он размышлял, что ждет его дальше, перед мысленным взором возникали картинки старости в этом самом шале, на которых всеми забытый и покинутый Дорман играл в шашки со своим управляющим, пока другие люди руководили этой страной. Его страной.

Эта мысль неожиданно вызвала прилив злости, и Дорман, обуреваемый бессильной яростью, чуть не вдарил кулаком по рулю. Взбодрившись, он посмотрел на себя в зеркало заднего вида, провел рукой по волнистым волосам, уже отросшим до середины шеи, и волевым усилием заставил себя выйти из машины.

Перешагнув порог дома, он первым делом направился проверить запасы алкоголя в погребе, но на кухне наткнулся на Исту. Она сидела за столом в бриджах и мокасинах на меху, одной рукой придерживая плед на плечах, а другой – страницу лежащей перед ней открытой книги. Иста не сразу оторвалась от чтения, чтобы взглянуть на вошедшего Дормана.

– Где Эффи? – спросил он.

– На склоне с тренером, – ровно ответила Иста.

Они молча смотрели друг на друга несколько секунд, пока Дорман не сказал:

– Я буду у себя.

Огорченный тем, что и ребенка не застал, и из погреба ничего не прихватил, – при Исте делать этого не хотелось – он направился на второй этаж. В своей спальне он разулся, бросил на огромную кровать пиджак и прошел в смежный с этой комнатой кабинет. Сел за пустой стол, взглянул на оленьи рога над камином напротив и крепко задумался, ради чего ему теперь вставать по утрам. Ужасно хотелось выпить.

Повалил снег. Дорман подошел к окну, оперся руками на деревянный подоконник и стал угрюмо наблюдать, как крупные снежинки присоединяются к своей братии, кристаллик к кристаллику лежащей на мерзлой земле. В голове его снова всплыли удручающие мысли об одинокой старости и увядании вдали от большого, шумного мира.

В окне неожиданно отразилась Иста, которая неслышно подошла к нему и встала рядом, прислонившись бедром к подоконнику и сложив руки на груди.

– Меллар станет советником президента по культуре, – сообщила она.

– С чего ты взяла, что мне это интересно? – прохрипел в ответ Дорман, продолжая наблюдать за снегопадом.

Иста пожала плечами.

– Я думала, ты к ней привязался.

– Мне плевать на Меллар, – резко ответил он. – Она ушла из стаи. – И, подумав, спросил: – А ты как узнала о ее назначении?

– Она сама мне сообщила. Мы иногда созваниваемся.

Дорман нерадостно ухмыльнулся.

– Молодец, Иста. Твоя подопечная оказалась хоть и не в президентском кресле, но, по крайней мере, рядом с ним. А вот я, как ты знаешь, такой чести не удостоился. Я все потерял, – проговорил он усталым, безжизненным голосом. – И стремиться мне больше не к чему.

Иста встала за его спиной, и их блеклые отражения в окне соприкоснулись.

– Знаешь, какая твоя главная заслуга, Дорман? – Она сжала его плечи. – Ты никогда не давал политическому процессу застояться. Интриговал ты больше, чем нужно было, ведь мало кто действительно представлял угрозу твоему положению. Но при этом ты никому не позволял почивать на лаврах, нет. Ты был огнем, на котором вода всегда бурлила. Так почему же ты решил дать ей остыть теперь?

Дорман поднял голову и посмотрел туда, где отражались глаза Исты.

– Крегар не допустит меня до власти, – ответил он. Но его голос, лишенный присущей ему резкости и твердости, звучал так, словно он хотел, чтобы его переубедили.

– Ну и пусть. Но если ты уйдешь из политики, ты только облегчишь ему жизнь. Я ничего не имею против Крегара, мне интересно посмотреть, что у него получится. Но даже у такого обласканного публикой избранника должен быть сильный оппонент, который будет критиковать его и заставлять людей сомневаться в правильности его поступков. И не ради того, чтобы занять его место, – хотя я знаю, что ты хочешь этого, – а ради нашей страны. Ради сохранения духа республики, которую мы так долго строили.

Дорман оживился и повернулся к Исте. Его потухший взгляд вспыхнул интересом.

– И мы будем делать это вместе, да, Иста? – Дорман взял ее за предплечья и притянул ее к себе. – На этот раз никакой войны, мы с тобой на одной стороне. Ты и я против Крегара, против новых властей, против всех! Что скажешь?

Иста закатила глаза.

– Ты все переиначил, Дорман. Я предложила тебе…

– Плевать! – сжал он ее руки. —Ты со мной или нет? Это все, что мне нужно знать.

– Ты всегда был один в своей борьбе.

– Никто не хочет быть один, Иста! – Дорман обнял ее и прошептал на ухо: – И я не хочу. Пожалуйста, останься со мной. Давай попробуем вместе изменить мир.

– Мы это уже проходили, – Иста попыталась оттолкнуть его, но он крепко держал ее в объятиях. – Пятнадцать лет назад, помнишь? Мы даже объединили наши фракции, хотя их позиции по поводу многих вещей расходились. А потом ты решил, что будешь руководить один…

– Давай попробуем снова, Иста.

– Мы пробовали миллион раз! – вспылила женщина и, разорвав цепь его рук, отошла в сторону. – Я всегда поддерживала тебя, – продолжила она, направив на него указательный палец, – с готовностью отвечала на все твои просьбы. Голосование об отстранении Меллар было единственным случаем, когда я поступила по-своему. Но ты относился к этому как к должному. Ты никогда не воспринимал меня ни как равноценного партнера, ни как лидера. И сейчас ты хочешь, чтобы я подставила тебе свое плечо, помогая снова встать, но вперед ты, как всегда, пойдешь один. Ты всеми только пользуешься, Дорман!

Иста отвернулась, переводя дыхание. Дорман положил руки на пояс и тяжело задышал, не желая признавать справедливость ее упреков и сдерживая внутри уже свои претензии к бывшей жене.

– Если хочешь, чтобы я была с тобой, ты должен научиться работать в команде. Больше подавлять себя я не позволю, – решительно заявила Иста и оставила его одного.

Дорман помассировал лоб, чувствуя, как начинает болеть голова, и тяжело вздохнул. Он походил из угла в угол еще некоторое время, приводя в уме разгромные, как казалось ему, доводы против обвинений Исты, и отправился сбрасывать напряжение на гребном тренажере. Потренировавшись, он принял ванну, в одиночестве поужинал у себя в кабинете и рано, едва на небе зажглись первые звезды, отправился спать.

Проснулся Дорман бодрым, повеселевшим и полным желания хотя бы в собственном доме одержать победу, пусть ради нее и придется пойти на некоторые уступки. Похлопав руками, смазанными в парфюмированном лосьоне после бритья, по гладким щекам, он застегнул пуговицы своего молочного цвета свитера и быстро спустился по лестнице в столовую.

Иста и Эффи уже завтракали. На третьего человека стол не сервировали.

– Ты же пьешь кофе раньше, – заметила Эффи, когда Дорман поинтересовался, почему его не позвали.

– А теперь будем есть все вместе, – с нажимом сказал он и расстелил на коленях салфетку. Домработница стала споро расставлять перед ним тарелки.

Пока Дорман доедал свой тост с ветчиной, Эффи рассказала ему, как прошла ее вчерашняя тренировка, после чего убежала в свою комнату. Дорман и Иста остались одни.

– Я подумал о том, что ты мне вчера сказала, – начал он. Иста отложила книгу. – Мы можем вместе основать новую партию. Как партнеры.

– Но все решения принимать будешь только ты? – поддела его Иста.

– Не перебивай. Но ты научишь меня, как работать с командой.

– В команде, Дорман, – со вздохом поправила его Иста, устав от того, что он вечно неправильно пересказывает ее мысль.

– Ладно, в команде, – согласился он. – Я понятия не имею, что ты от меня хочешь, но я готов попробовать.

Иста чуть сощурилась, всматриваясь в лицо Домана и пытаясь понять, говорит он всерьез или опять затеял какую-то игру.

– Хорошо, – покладисто сказала она через некоторое время. – Условия?

Дорман улыбнулся. Он встал из-за стола, подошел к Исте сзади и, склонившись к ее уху и вдыхая аромат духов, вкус которых тут же пришел ему на память, твердо проговорил:

– Даем второй шанс не только рабочим отношениям. Но и нашему браку.

Оглушенная этим предложением, Иста прикрыла глаза и упорно молчала, не в силах вымолвить ни слова. Горло ее сжал страх вновь ощутить ту боль, которую она испытала при расставании, когда ей казалось, что ее жизнь рушится.

– Иста, скажи хоть что-нибудь, – требовательно попросил Дорман.

Она встала, чтобы избавиться от его давления, и налила себе еще чашку кофе. Посмаковала его во рту, растягивая время и испытывая терпение Дормана. Приятно было ощущать свою власть над ним.

Успокоившись, Иста вдруг поняла, что у нее не осталось обиды на Дормана. Он такой, какой есть: ни хороший, ни плохой. Самоуверенный, амбициозный, напористый, временами нахальный, всегда и во всем очень страстный, до последнего волоска на голове азартный, но когда нужно – осторожный и расчетливый. В прошлой жизни Дорман мог быть полководцем, который в запале ведет войска на битву и, стремясь победить, не считает сломанных копий и не жалеет убитых воинов.

Когда-то Иста любила в нем все. Но особенно – его жажду жизни, большой власти и успеха. Лучше быть таким, чем всего бояться или вообще ни к чему не стремиться, считала она. Прежней превозносящей любви к нему, когда она смотрела на Дормана снизу вверх, не осталось. Прежнего желания доказать ему свою значимость – и подавно. Но Дорман все еще притягивал ее, как сильный лидер и мужчина. Он был обжигающим солнцем, на которое нельзя долго смотреть, чтобы не ослепнуть, но которое делает жизнь ярче и горячее.

– Я могу дать тебе второй шанс, но третьего не будет никогда. Ты понимаешь, что это значит? – сказала Иста, подойдя к нему первая. Она помнила про любимый прием Дормана – сокращать расстояние и вторгаться в личные границы – и хотела опередить его.

– И что же?

– У тебя нет права на ошибку, Дорман. Как только ты перестанешь слушать меня, мы расходимся, и на этот раз навсегда. Готов принять такие правила игры?

– Опасная игра, – заметил он, садясь на стул. – А если без шуток, то я подумал про команду. Ты и я против Крегара и Меллар, м?

Иста рассмеялась.

– Давай быть не против кого-то, а за что-то, – сказала она, обнимая его за плечи.

– За нас, – поддержал Дорман, целуя ее в живот.

– И за республику, – добавила Иста.

Дорман поднял на нее взгляд, в котором плескалось предвкушение.

– За все, что захочешь, Иста, – сказал он. – За все, что захочешь.

***

– Тебе придется отпустить меня, – с мягкой иронией в голосе сказала Меллар, глядя на задумчивое лицо Рагиля. – Слышишь? Здесь турникет, мы вдвоем не пройдем.

Рагиль посмотрел на турникет и выпустил руку Меллар. Она прошла вперед, он – за ней, и ее кисть в коричневой кожаной перчатке с меховой опушкой тут же оказалась снова подхвачена. Меллар улыбнулась. После заключения обычно отрешенный Рагиль стал трогательно прилипчивым, как влюбленный юнец: постоянно держит ее за руку, говорит приятные слова и готовит завтрак. Ей все нравилось.

– Твой профессор еще не подошел?

Рагиль оглядел холл Музея древних цивилизаций, куда они отправились с Меллар на экскурсию, которую им должен был провести его знакомый преподаватель с географического факультета. Некто Витен.

Меллар с затаенной нежностью наблюдала, как Рагиль стал почти незаметно принюхиваться, а потом обернулся и сосредоточенно всмотрелся за колонны при входе в музей. Через пару минут там возник высокий мужчина в очках и темном костюме под расстегнутым пальто. Он показал свое удостоверение контролеру и приблизился к ним. Меллар оценивающе взглянула на него и обратила внимание на следы мела на поле его пиджака.

– Прошу прощения, что опоздал. Приветствую, – поздоровался Витен и пожал Рагилю руку. При виде Меллар он подобострастно улыбнулся. – Здравствуйте, госпожа советник. Очень рад знакомству.

– Взаимно, – улыбнулась в ответ Меллар и, сняв перчатку, протянула ему руку.

Витен пожал ее кисть и заметил кольцо Кавы. Он заинтересованно посмотрел на Рагиля.

– Это ведь то самое кольцо, с которым вы ко мне приходили? Я не ошибаюсь?

– Да, профессор, то самое, – подтвердил Рагиль, бросив взгляд на руку Меллар. – И то, что вы рассказали мне о нем, оказалось правдой. Кольцо действительно… вызывает определенную реакцию у лаомоосцев. Мы в этом убедились на собственном опыте. Нам хотелось бы больше узнать про Лаомоо, поэтому мы попросили вас поделиться своими ценными знаниями, – Рагиль позаимствовал у Меллар привычку делать незначительные комплименты собеседнику, чтобы расположить его к себе. – Здесь представлены знаменитые артефакты, правильно?

– В основном относящиеся к ранней эпохе, да, – сказал Витен, доставая из кармана платок и вытирая с пальцев мел. – Но давайте для начала снимем верхнюю одежду.

Они сдали вещи в гардероб, и Витен подвел их к огромной каменной человеческой голове, высотой около четырех метров, стоящей в центре зала за канатным ограждением. У головы отсутствовали шея и волосы, лицо было скуластое, с широкими ноздрями, полными губами и крупными навыкате глазами. Рагиль готов был поклясться, что если это изваяние когда-то окрашивали, то радужка глаз непременно была синей. Как у лаомоосцев.

– Как ее сюда доставили? – спросил он у Витена, принюхиваясь к камню. – Соль… – тихо пробормотал Рагиль. А потом уже громче уточнил: – Морем?

– Морем, морем, как же еще. Это была целая операция, головы весят немало. Конкретно эта – около десяти тонн.

– Чья это голова? – спросила Меллар. – И как ее сотворили? Цивилизация должна была достигнуть высокого уровня, чтобы создать такие огромные и хорошо проработанные памятники. Вы только посмотрите на детали!

– Сразу видно, что общаюсь со знатоком, – польстил ей Витен. – К сожалению, у меня нет ответов на эти вопросы. Мы ничего не знаем об этих головах, разбросанных по разным островам – всего найдено около двадцати семи изваяний. Историки только предполагают, что это изображения правителей древности. Но рядом с ними не было обнаружено гробниц, вот что интересно. Просто огромная голова посреди джунглей. Для чего? И почему именно там? – Витен сделал короткую паузу и поправил на переносице очки. – И это то, с чего я бы хотел начать наше знакомство с историей Лаомоо: науке ничего не известно о сокровищах, которые первооткрыватели Эреары нашли и привезли оттуда. Лаомоосцы позволили забрать эту голову и многое другое, но они не простили нам этого, нет. И поэтому они повесили на свои рты замки. А мы блуждаем в темноте, принимая светлячков за электричество. Вы меня понимаете? – Витен грустно улыбнулся.

– Награбленное золото змея оказалось нечеканным, – сказал Рагиль.

Витен задумался над этой метафорой.

– Что ты имеешь в виду?

– Эти реликвии без понимания того, для чего они нужны, бессмысленны. Просто культурный капитал. Как золото, не переплавленное в монеты и украшения.

– Можно и так сказать, – неуверенно согласился преподаватель. – Но вам повезло: я долго жил на островах и близко общался с одной знатной семьей. И я смогу вам кое-что рассказать. Пройдемте в следующий зал, с барельефом крылатого змея.

Они поднялись по лестнице и вошли в просторную комнату, посреди которой действительно стояла огромная плита из светлого камня, а на ней застыло изображение извивающегося змея с длинным хвостом и маленькими бесперыми крыльями.

– Почему он так похож на айхенлинского змея? – спросила Меллар, изумленно разглядывая памятник. – Или мне это только кажется?

Витен сплел руки в замок и качнулся с пятки на носок.

– Вам не кажется. Крылатый змей, исходя из переведенных с древнелаомооского легенд, был их культурным героем, который научил лаоомоосцев строить дома, выращивать чай, торговать с другими островными государствами, дал зачатки искусства и протонауку. Лаомоосцы начали богатеть, общество – разделяться на знать и простолюдинов. Возникли инструменты удержания власти, само собой. Один из них – жертвоприношения. Кровь тогда лилась только так: ради хорошего урожая, ради плодовитого брака знатной семьи, ради успешного морского плавания – для всего этого нужно было обязательно вспороть брюхо. Конечно, брюхо простолюдина. И, согласно одной из легенд, крылатому змею это не нравилось, но, когда он попробовал остановить лаомоосцев, те воспротивились. Тогда он отрекся от покровительства над островами и улетел на большую землю.

– Они перестали после этого совершать жертвоприношения? – задала Меллар волнующий ее вопрос.

– Не перестали, – ответил Витен. – Но слушайте дальше, что мне поведали в лаоомоской семье, где я работал репетитором. Некоторые лаомоосцы верят, что змей решил отомстить им за непослушание и спустя столетия привел с большой земли людей, которые подчинили себе острова. Как вы должны помнить, среди первых колонизаторов были и те, кто приплыл на кораблях, принадлежащих купцам из Брэйе. И чтобы обозначить это, на мачту тех кораблей водрузили флаг нашей страны, тогда еще княжества.

– И ламоомосцы увидели, как к их берегам приближаются корабли с знаменами, на которых изображен крылатый змей, – догадался Рагиль.

– Именно! – подтвердил Витен. – Это одна из причин, почему они не оказали сопротивления: они приняли завоевателей за посланников их сгинувшего бога.

– Но это не объясняет, почему изображения крылатого змея в Лаомоо и у нас похожи, – заметил Рагиль.

Витен пожал плечами.

– Может, это действительно один и тот же змей? Отрицающий кровавые ритуалы, но признающий силу золота? Я не знаю. Как я уже сказал, нам известно очень немногое. Но вот что важно: лаомоосцы готовы были отречься от своего культурного героя, но не от жертвоприношений. Кровь до сих пор играет важную роль в их мировоззрении. Принадлежность по крови к определенной династии может дать человеку все. Семья, род, его история – все это чрезвычайно важно для них.

– А что лаомоосцы думают про нас сейчас? – поинтересовалась Меллар. Все еще считают, что мы подопечные того самого крылатого змея, который взрастил их цивилизацию?

Витен поправил очки.

– Понимаете, эта вера лаомоосцев в то, что тогда под нашими флагами к ним приплыли гонцы их божества, привела к тому, что они приняли прибывших едва ли не с распростертыми объятиями. И потом, когда стало окончательно ясно, что люди с материка пришли забирать, а не отдавать, островитяне испытали сильнейшее чувство стыда из-за того, что просто так сдались. Думаю, они не забыли того потрясения и того ощущения бессилия перед колонизаторами.

– И теперь они решили, что пора платить по счетам, – сказала Меллар, вспомнив слова Леавы о мести. – Господин Витен, а есть что-то, что объединяет нас, помимо змея, который, как я понимаю, уже окончательно потерял авторитет в глазах островитян? – спросила Меллар, снова подумав о возможных переговорах с лаомоосцами.

Мужчина покачал головой.

– Трудно представить две более разные культуры. Мы – прагматики. Привыкли мерить все пользой для себя и для общества. Ценим свободу и право частной собственности. Смотрим в будущее. Хотим не просто достатка, а его постоянного приумножения. Острова же… острова сохранили черты традиционалистского мышления. Они не стремятся заработать больше, они хотят сберечь имеющееся.

– Они не хотят хорошо жить?

– У них другие ценности. А значит, и другой смысл понятия «хорошо».

– И как существовать в мире с такими людьми?

Витен потер указательным пальцем кончик носа, раздумывая над ответом.

– Вернуть то, что им важно, пожалуй.

– И что же это? – спросила Меллар.

– Я вам рассказал про кровь, про ее значение. Они сами мне об этом сообщили, члены той семьи, в которой я жил. Об этом нигде не пишут. И боюсь, госпожа советник, единственный способ выяснить, что лаомоосцы еще ценят так же сильно, – это спросить у них самих.

Меллар переглянулась с Рагилем и сказала:

– Давайте продолжим экскурсию.

– С большим удовольствием, – отозвался Витен и повел их к витринам. – Я как раз хотел показать вам замечательные рисунки художников, которые первыми увидели и запечатлели найденные на островах вулканического пояса древние дворцы. Тогда ведь не было фотоаппаратов и художников часто брали в экспедиции. Оцените масштаб сооружений. И пирамидальную конструкцию, конечно. Трудно поверить, что такое умели строить тысячи лет назад, правда?

Когда экскурсия завершилась, Меллар, распрощавшись с Витеном и пообещав ответную услугу в качестве благодарности за информацию, вышла на воздух и еще некоторое время приходила в себя. Цивилизация с трехтысячелетней историей, невиданные постройки, языки, непохожие ни на один другой во всей Яре, самые ранние достижения в медицине, глубочайшие познания в астрономии… Вход в Музей древних цивилизаций был словно порталом в другую реальность. Меллар пыталась уложить в голове эти знания, чтобы лучше понять островитян. И пока получалось лишь то, что они были не такими уж варварами, как она считала. У лаомоосцев была своя цивилизация, у континента – своя. Однажды они столкнулись, как две тектонические плиты, и одна наехала на другую, подмяв ее под себя.

– Ты узнала, что хотела? – спросил ее Рагиль, беря за руку.

Меллар покачала головой, пребывая в своих мыслях.

– Знаешь, за что я люблю культуру? – спросила она спустя некоторое время. – Она – универсальный язык. Как бы ни различались народы, поистине выдающееся творение человека они оценят одинаково высоко, будь это здание, картина или музыкальное произведение. Я пришла сюда вооружиться основными понятиями этого языка, но…

Меллар замолчала, напряженно разглядывая что-то невидимое глазу.

– Но не так просто говорить на этом языке, если слова «дворец» и «разграблен» стали частью одного иероглифа?

– Что-то вроде того, – пробормотала она. – То, что сделали колонисты с Лаомоо, ужасно. И то, что сотворили лаомоосцы с помощью наркотика, тоже ужасно. И ракеты – ужасно. И это замкнутый круг…

– Ракеты? – переспросил Рагиль, нахмурившись.

– Забудь, – сказала Меллар. – Я просто пытаюсь понять, что может остановить насилие. Еще вчера мне казалось, что культура. Ценности. Гуманизм. А теперь я даже не знаю. Культура – тоже жертва насилия.

– Насилие не остановить, Меллар, – скептически заметил Рагиль. – Оно заложено в человеческой природе.

– Даже если так, это ведь не значит, что пытаться не стоит.

Рагиль посмотрел на Меллар таким взглядом, словно понял о ней кое-что важное. Он поцеловал ее в висок и сказал:

– Конечно не значит.

Глава 26. Ракеты смотрят не туда

Рагиль

Корабль снова качало. Я схватился за холодные металлические поручни, протянутые по всей длине коридора, и стал подстраиваться под качку, быстро сообразив, что она боковая. Похоже, ветер поднялся. Хотя полчаса назад, когда я прогуливался по палубе, пропитываясь запахом морской соли, как лосось на консервации, все было спокойно. Что сказать – стихия.

Едва качка начала уменьшаться, я походкой пьяного канатоходца направился к командирскому салону. В который меня, конечно же, не пустят, потому что там проходит заседание Крегара с военными и советниками – пятое за последние трое суток. Можно было бы дождаться Меллар в нашей каюте на жилой палубе, но я отчаянно страдал от скуки и пользовался любой возможностью послоняться по кораблю.

Запахи, к моему счастью, слоняться не мешали, потому что за три недели плавания я успел к ним привыкнуть. Сейчас я даже могу составить в уме карту палубы по одним лишь ароматам. Так, слева от меня находится кают-компания, в которой отдыхают офицеры. Я это понял по доносящемуся оттуда одеколоновому амбре, а еще по громким разговорам, которые были слышны даже на фоне постоянного гудения корабля.

Сзади остался лазарет, что можно было определить по настырно преследующему меня запаху спирта. Под ногами стелились запахи пыльной протоптанной ковровой дорожки, тикового настила и дубовых досок, которыми отделаны палубы. А ближе к носу корабля, прямо за офицерской кают-компанией, я улавливал ароматы готовки, вызывающие урчание в желудке. Я принюхался, пытаясь понять, что сегодня на ужин. Цветная капуста и тунец. То же, что и четыре дня назад.

Салон, к которому я направлялся, располагался ближе к корме. Добравшись до места, я легко вычленил из запахов собравшихся за закрытой дверью людей аромат Меллар. На корабле он как-то особенно раскрылся, став глубже и объемнее. Может, дело в том, что мы в замкнутом пространстве, а может, влажная среда повлияла.

Дверь салона неожиданно открылась, и оттуда вышел мужчина в военной форме, высокий, лысый, с нависшими над маленькими глазами светлыми бровями и тяжелой челюстью. Я скользнул взглядом по его лицу и по знакам отличия на груди, вспомнив, что мы уже пересекались на корабле и что это какой-то высокопоставленный военный.

Мужчина одним взглядом приказал мне посторониться, и я сделал шаг назад, прислонившись к стеклу иллюминатора. Следом за ним твердо, словно пробивая путь своими телами, прошли другие военные. Последними салон покинули советники. Лица у них были кислые, как у студентов, проваливших экзамен. Значит, и сегодня ничего не решили… Увидев расстроенную Меллар, я окончательно в этом убедился.

Заметив меня, она слегка улыбнулась.

– Как все прошло? – спросил я, подойдя к ней.

Меллар покачала головой.

– Обсудим в каюте.

Прежде чем уйти, я обернулся и бросил взгляд на пустой салон. Он смотрелся весьма презентабельно: стены были отделаны красным лакированным деревом, по бокам от иллюминаторов висели круглые матовые плафоны на бронзовых основаниях, а посередине стоял длинный стол с выдвинутыми стульями, которые двое офицеров начали аккуратно ставить на место, подлокотник к подлокотнику. В дальнем конце спиной к выходу стоял Крегар и задумчиво смотрел в иллюминатор.

Дверь закрылась, и я отвернулся. Взял Меллар за руку, и мы пошли к люку, чтобы спуститься на жилую палубу.

Не доходя нескольких метров до нашей каюты, я ощутил запахи соды и уксуса. Судя по всему, у нас убирались. Зайдя внутрь, я нашел подтверждение своей догадке в виде чистых полок, застеленной кровати и пропавшей грязной посуды. Когда у меня к концу дня болела голова от запахов, мы с Меллар ужинали не в столовой со всеми, а в своей каюте, и тарелки периодически скапливались.

– Ну что? – спросил я, как только закрыл дверь.

– Похоже, мы в тупике, – сказала Меллар, снимая сережки.

Она направилась в соседнюю комнату, служившую спальней, и спустя какое-то время оттуда послышался звук застучавших друг о друга деревянных вешалок.

Я подошел к иллюминатору. По поверхности моря, отливающей золотом, скользили лучи закатного солнца, а вдалеке показались очертания вулканического острова, подернутые дымкой. На меня смотрела Карпалета – столица Лаомоо.

Три дня назад мы приплыли к ее берегам на корабле с говорящим названием «Лавина» и эскортом еще из нескольких военных судов, собираясь вступить на эту землю. Но наши планы провалились. Карпалета, заприметив корабли, тут же закрыла порт. Тогда Крегар пригрозил ударить по их побережью, ведь «Лавина» – не просто корабль, это ракетный, чтоб его, крейсер, с самыми настоящими ракетами. На что пограничники архипелага, действуя, видимо, по директиве властей, послали нас всех… далеко и надолго.

Тогда стали решать, что делать дальше, и мнения на корабле, как рассказала мне Меллар, разделились. С одной стороны на Крегара давили военные: они настаивали на том, чтобы войти на острова силой. Им противостояли советники. Возглавляемые Меллар, они пытались удержать президента от того, чтобы разбомбить Карпалету к чертовой матери. Что думает сам Крегар – никто не понимает. Кроме разве что его подружки, пахнущей мятными леденцами, Рины. Всегда такая собранная и серьезная, что несколько контрастирует с ее почти детским лицом. Она напоминает мне отличницу старшей школы, которая никому не дает списать, а в данном случае – узнать о настроениях президента.

– Крегара почти уговорили на предупредительные выстрелы, – крикнула Меллар из спальни. – Я предложила ему отправить переговорщиков.

В ее голосе послышалось деланное равнодушие. Я принюхался.

– И что сказал Крегар? – я зашел в спальню, начиная все отчетливее ощущать, как запах Меллар меняется, передавая ее нервное напряжение.

– Ну… – деревянные вешалки снова застучали. Меллар закрыла дверцу шкафа и стала застегивать рубашку, следя исключительно за своими пальцами. – Он спросил мнения военных. Те сказали, что островитяне могут и убить парламентеров, им нечего терять

– Резонно. И чем закончилась дискуссия?

Меллар надела поверх рубашки шерстяную жилетку, хотя в каюте было тепло, и стала неторопливо выправлять воротник, избегая встречаться со мной взглядом. Она явно что-то недоговаривала.

– Крегар спросил, готов ли кто-то из делегации выступить добровольцем и отправиться в Карпалету, – ровно ответила Меллар.

– И?

Она, наконец, посмотрела на меня. Ее подбородок был опущен, а в широко раскрытых глазах читалась мольба о прощении.

– И я вызвалась, – тихо призналась Меллар.

– Что?!

– Послушай…

– Эти люди травили нас чаем! Леава, которая долгие годы была их агентом, пыталась тебя убить! На что ты рассчитываешь?!

– На дипломатию.

– Да какая, к черту, дипломатия, Меллар! У нас над башкой стоят ракеты, и они направлены прямиком на острова.

– Успокойся, пожалуйста, – холодно сказала Меллар. Покаянный вид как ветром сдуло. – Не надо отчитывать меня, как маленькую.

– А по-твоему, это – взрослый поступок?

– Что я могу поделать, если наше руководство – жалкие трусы? – процедила Меллар и бросила взгляд в сторону двери, словно боясь, что нас услышат. – На словах-то они все против вторжения, но когда дошло до дела, сидели и молчали. Я вызвалась, потому что больше некому. Некому, понимаешь?!

– Пусть Крегар плывет.

– Мы не можем отправить туда новоизбранного президента. В Брэйе ведь только-только закончился кризис, а если с Крегаром что-то случится… Сам понимаешь.

Я вздохнул.

Это ведь не первый и не последний раз, когда она готова была подвергать себя опасности ради Брэйе. Можно сокрушаться, спорить и ругаться, но все бессмысленно. Нужно либо смириться с тем, что у нее такая натура, либо…

– Я поплыву с тобой, – сказал я. – Ты только не спорь, пожалуйста. Я больше тебя не оставлю, как в Молизе.

Воспоминания о том, как Меллар повелась на провокацию и выпила на площади Молиза местный чай, даже не зная толком, не отрава ли это, пробудили чувство вины. Стало тяжело дышать, и я походил по комнате, успокаиваясь.

Меллар передернула плечами и посмотрела в сторону. Мне показалось, она хочет согласиться, но сомневается.

– Давай завтра об этом поговорим, – сказала она. – Еще ничего не решено.

– Давай. Но мое мнение не изменится.

Через час мы пошли на ужин, во время которого сосредоточились на обсуждении особенностей свежепойманной рыбы в сравнении с консервированной. Тему с парламентерами, не сговариваясь, решили не продолжать. Крегара на ужине не было.

Вечером Меллар отправилась в кают-компанию, в которой собрались другие советники, а я остался в наших комнатах. Мозг, заскучавший от безделья и долгого ожидания развязки этого плавания, занялся любимой катастрофизацией, создавая ужасно реалистичные сценарии дальнейших событий. В одном из них лаомоосцы насильно поят нас с Меллар чаем и отправляют наши бездыханные тела Крегару. Я так четко представил это, что на миг мне показалось, будто я ощущаю во рту кислый вкус отравы.

Я встал и прошелся по каюте.

Вспомнился недавний разговор с Меллар. Если Крегар примет ее предложение всерьез, то она и впрямь поплывет в Карпалету. Этого еще не произошло, но меня уже начало съедать беспокойство. Даже если в этот раз я буду рядом, что я смогу сделать, чтобы защитить нас? Нет, надо что-то придумать. Мозг дан нам на то, чтобы предотвращать опасные события, а не становиться их действующим лицом.

Я сел на диван и учуял запах отсыревшей бумаги, который исходил от лежавших рядом книг. Рука потянулась к книгам, и я перебрал их, проходясь беглым взглядом по названиям. Брошюры по истории военных кораблей, словарь морских терминов и обозначений, памятки с правилами поведения на ракетном крейсере… Эти скудные литературные запасы были прочитаны уже на второй неделе плавания, давно надо было вернуть их в библиотеку. Я сложил книги в стопку и переложил на трюмо у выхода, чтобы не забыть отнести.

Взглянув еще раз на книги, я вдруг вспомнил о другом чтиве, к которому так и не притронулся за все время пути. Подойдя к стоящему в углу письменному столу, я открыл ключом ящичек под ним и достал оттуда свой портфель. Покопавшись, вытащил из него два блокнота и вернулся с ними на диван.

У меня в руках были дневники Кавы.

К счастью, до них влага не добралась и пахли они не сыростью, а засохшими листьями каштана. Я взял один блокнот и провел пальцем по краям страниц, выпуская терпкий запах.

Меллар сообщила мне, что мы отправляемся в Лаомоо, всего за несколько часов до отплытия. Раньше, как она призналась, Крегар запретил ей что-либо рассказывать. Времени для вдумчивых сборов было маловато, я просто покидал в свой старый чемодан легкую одежду, которая должна была подойти для островного климата, – забавно, а мне ведь и в голову не пришло, что мы можем так и не попасть на острова, – документы, аптечку, пару книг, а потом… Потом я подумал о том, что это плавание будет долгим и, скорее всего, опасным, ведь мы с Лаомоо в состоянии необъявленной войны. Тогда я спросил себя: что я хочу иметь при себе, если это будет мое последнее путешествие? И первыми на ум пришли дневники Кавы.

Я до сих пор не понимаю, почему решил, что они мне нужны. Может, потому что предки Кавы родом с Лаомоо, а может, я не хотел расставаться с ее последней частичкой, которая у меня оставалась… За исключением кольца, конечно же.

Эту мысль я энергично отгонял, не давая ей укорениться в сознании. И, чтобы убедить себя в том, что в этом сентиментальном поступке нет никакого двойного дна, я сразу же сообщил Меллар, что беру с собой дневники.

– Как хочешь, – равнодушно откликнулась она и пожала плечами. Было ли ей действительно все равно или она притворялась, я так и не понял.

Весь путь дневники пролежали в портфеле и я к ним не притрагивался. Просто незачем было. Я взял их с собой не ради содержания, а как артефакт, как что-то в своем роде уникальное. Так, наверное, заядлый коллекционер, ударяясь в бега, прихватывает с собой не вещи первой необходимости, а жемчужину своей коллекции, покоряясь силе обладания. Что-то подобное я и ощущал.

Но сейчас я достал дневники не просто для того, чтобы почувствовать их тяжесть в руке и убедиться, что они все еще при мне. Нет… Меня стал притягивать к себе текст. Меллар сказала, что они в тупике, и эта ее фраза вызвала у меня в памяти одну запись… Я открыл блокнот и стал листать с начала.

Все не то, слишком рано, запись была более поздняя. Я взялся за другой блокнот и, послюнявив указательный палец, начал отлистывать страницы, пока не нашел нужное место. Вот это:

«Мы в тупике. Эти люди из Совета никогда не станут меня слушать. Они так и будут приходить изо дня в день, требуя, чтобы я подпустила к реджкандротекам других ученых, которые приступили бы к изучению их генов. Но дело ведь не во мне! Что-то в их запахе не нравится животным. Как ученый я хотела бы лучше изучить этот феномен, но как наполовину лаомооска я не могу позволить тайнам Заокеанья выплыть наружу. Никто не должен узнать, как реджкандротеки попали ко мне».

Я оторвал взгляд от страниц и задумался. На хронологической кривой моей жизни снова высветилась эта точка: экспедиция в Заокеанье два, нет, уже почти три года назад. Экспедиция, в которой Кава, отстав от группы и потерявшись, обнаружила реджкандротеков. Экспедиция, после которой она разорвала наши отношения и, возможно, замыслила спалить Корпус. Экспедиция, о которой я знал так много, потому что готовил о ней отдельный выпуск, но при этом так мало, потому что Кава ни в одном месте дневника не обмолвилась, что с ней на самом деле там произошло. Может, она написала об этом в других дневниках, ведь я успел схватить только пару блокнотов… Но об этом я уже не узнаю.

Неожиданно вспомнилась еще одна запись, и я снова стал листать страницы. При знакомстве с дневниками она попалась мне на глаза одной из первых:

«Прежде чем уйти, бабушка сделала над собой последнее усилие и сказала: “Каава, – она впервые за долгое время произнесла мое имя по-лаомооски, – их сто семь. Не забывай об этом. В Лаомоо все знают, что их сто семь”. Я решила, у бабушки начался предсмертный бред, и от этого мне стало еще больнее. “Чего сто семь, бабушка?” – спросила я. Она тихо ответила: “Островов. Не забывай: сто семь островов”».

Хм.

Я прикрыл блокнот и посмотрел в иллюминатор. Бабушка Кавы была родом из Лаомоо, где все считают, что им принадлежит не сто шесть, а сто семь островов. Потому что…

«Я перепроверила во всех источниках. Их могло быть сто семь только при одном условии: если бы Заокеанье лаомоосцы считали своим, еще одним своим островом».

Я встал, подошел к трюмо и стал перебирать казенные книги, пытаясь понять, есть ли в какой-нибудь из них карта Яры. Мне повезло: в одной брошюре нашлось несколько вкладышей, которые разворачивались в морские навигационные карты. Я раскрыл вкладыш с юго-восточной частью Яры и стал рассматривать архипелаг Лаомоо. Не все острова поместились на карте, а только самые крупные. И при таком масштабе Заокеанье, похожее, скорее, на маленький материк или же на гигантский остров, располагалось не так далеко от официальных границ архипелага. А если повернуть карту вверх ногами, то может показаться, что острова – это отколовшиеся от Заокеанья кусочки суши, которые далеко унесло от него.

Это открытие заинтересовало меня. А вдруг архипелаг и Заокеанье давным-давно, миллионы лет назад, были единым целым?

Корабль снова закачало, и я поспешил собрать вкладыши с картой, пока они не попадали на пол. В каюту, пошатываясь и прикрывая рот рукой, вошла Меллар. Сначала я решил, что она скрывала зевок, а потом понял, что ее опять тошнило. Даже удивительно, что мой желудок, при таких-то генах, оказался крепче и качку я переносил сносно. А вот Меллар мучилась от морской болезни.

– Как же все это надоело, – проговорила она, подавив рвоту. – Поскорее бы оказаться на земле.

Я сочувственно вздохнул.

– Что ты делаешь? – Меллар посмотрела на карту в моих руках.

– Изучаю один вопрос.

Меллар подошла ближе.

– Какой вопрос?

Я замешкался. Стоит ли сказать ей, что я читал дневники Кавы и они навели меня на мысли о связи Лаомоо и Заокеанья? Не вызовет ли упоминание имени бывшей жены скандал? Я провел большим пальцем по кольцу Кавы, которое Меллар мне вернула, и решил, что один мозг хорошо, а два – все же лучше.

– Помнишь, я говорил тебе, что взял с собой дневники Кавы?

– Помню, – ответила Меллар.

– Я только что перечитал их, и они навели меня на мысль, что лаомоосцы могут считать Заокеанье своей территорией. Посмотри на эту карту. Видишь, между Карпалетой и Заокеаньем не такое большое расстояние.

Меллар взяла у меня из рук карту и вгляделась в тот фрагмент, на который я ей указал.

– Не знаю, – с сомнением в голосе протянула она. – Почему в таком случае лаомоосцы никогда не заявляли своих прав на эту землю? И даже предоставляли иностранцам свой аэропорт для полетов в Заокеанье?

Я пожал плечами.

– Это Кава решила, что Заокеанье – территория Лаомоо? – уточнила Меллар, передавая мне карту. – С чего она это вообще взяла?

– Ее бабушка перед смертью сказала, что у Лаомоо на один остров больше, чем все думают. И Кава пришла к выводу, что это может быть только Заокеанье.

– И ты доверяешь ее выводам?

– Кава – ученый. Она привыкла тщательно проверять информацию.

Меллар прошла к письменному столу, зажгла свет и села на диван.

– Даже если она права, как эта новость нам поможет?

Я потер глаза и сел рядом.

– Что-то мне подсказывает, – сказал я, – что мы в тупике не потому, что военные и советники не могут договориться, а Крегар – принять решение. И не потому, что власти Лаомоо закрыли порты. И даже не потому, что островитяне устроили геноцид с помощью своей отравы. Исток всего случившегося следует искать в другом.

Я оперся локтями о колени, сцепил руки в замок и стал рассуждать вслух:

– Давай вспомним всю цепочку событий. Сначала сгорел Корпус. Потом произошли теракты на континенте. И, наконец, последовали массовые отравления чаем. Все это должно было подорвать жизнеспособность Брэйе, чтобы в итоге к власти в стране пришли лаомоосцы.

Я почувствовал на себе внимательный взгляд Меллар и продолжил:

– Но почему Кава согласилась участвовать в этом глобальном заговоре? Она ведь никогда не была в Лаомоо, и ее ничего не связывало с архипелагом. Кроме разве что того, что ее бабушка была лаомооска.

– А этого недостаточно? – спросила Меллар. – Может, она прониклась их идеями о крови и решила, как и Леава, отомстить нам за деяния наших предков? – в ее голосе послышалась злая усмешка.

– Кава говорила, что она в каком-то Ордене… – медленно проговорил я. – И я даже пытался выяснить, что это может быть за Орден, но мне попалась только информация об Ордене Вирвадара. Сообществе ученых, которые занимались изучением мира не ради денег и славы. Хм. Они ученые, и Кава ученый, и в Заокеанье ездили только ученые… – я потер лоб. – Разгадка где-то рядом.

Меллар погладила меня по плечу и встала.

– Я пойду спать, хорошо? – она широко зевнула. – Я бы с удовольствием поломала с тобой голову, почему твоя бывшая жена решила присоединиться к этим ненормальным лаомоосцам, но завтра мне рано вставать. Утром заседание с Крегаром, на котором он, возможно, озвучит какое-то решение.

Меллар заперла за собой дверь, а я вновь взглянул на карту и прищурился, рассматривая ее в слабом свете настольной лампы. Удивительно, стоило только один раз разглядеть настоящую картину, а именно то, что острова архипелага были отколоты от большого Заокеанья, и развидеть это больше никак не получается. Сколько бы я ни крутил карту и так и эдак, все время Заокеанье видится ключевым местом. Причиной всего.

И тут меня осенило.

Кава действовала не ради Лаомоо, нет. А ради Заокеанья!

Я вскочил с дивана и стал расхаживать по каюте, как заведенный.

Она подожгла Корпус, чтобы уничтожить всю накопленную информацию о Заокеанье и… украсть реджкандротеков! Ну конечно, все сходится!

Лаомоосцы помогали ей в этом, а значит, Лаомоо и Заокеанье действительно связаны! Ведь так? Так?! Могли же лаомоосцы преследовать две цели, устраивая пожар в Корпусе: навредить Брэйе и похоронить тайны Заокеанья, о которых Кава намекала в своих дневниках?

Все верно. Заокеанье нельзя списывать со счетов. Заокеанье – это исток. И Заокеанье – ключ ко всему. Вот только как этим ключом воспользоваться?..

К середине ночи я так утомился от разматывания этого клубка тайн, что заснул прямо на диване, а проснулся от вновь начавшейся качки. Когда я открыл глаза, из иллюминатора в каюту пробивались робкие солнечные лучи. Я огляделся и крикнул:

– Меллар!

Ответа не последовало. Значит, я один.

Сев на диване и размяв затекшую спину, я подобрал с пола упавшую карту и вспомнил, что заставило меня так поздно лечь. От ночного энтузиазма не осталось и следа. Теперь почему-то все попытки найти смысл в записях и поступках Кавы стали казаться глупыми и бесплодными. Они никак не помогут решить, что делать дальше.

Что делать дальше… Для начала стоило бы привести себя в порядок. Умывшись холодной водой, чтобы поскорее прийти в себя после недолгого сна, я переоделся и вышел из каюты. Столовая, как оказалось, была закрыта – ее уже готовили к обеду, – и мой желудок печально заурчал. Я вернулся в каюту, накинул на себя куртку и поднялся на верхнюю палубу.

В лицо ударил холодный, бодрящий ветер, и меня тут же пробрал озноб. Накрыло желание спуститься вниз, где тепло и сухо, но я поборол его. После запойного построения конспирологических теорий до середины ночи мне определенно стоило проветрить голову.

Я прошелся по палубе, наблюдая за суетящимися матросами. Встал, опершись на перила, и посмотрел на воду. Солнце скрылось за облаками, и море сделалось темным и унылым. Ветер усилился, поднимая волны. Стоявшая неподалеку женщина, тоже из гражданских, отпрянула от края палубы. Испугалась.

Я повернулся в сторону люка, и мой взгляд, скользнув по палубе, споткнулся о ракеты. Они лежали под углом в сорок пять градусов, готовые вот-вот взмыть вверх. Состояние покоя, в котором они пребывали, казалось мне сейчас самой хрупкой вещью на свете. По коже побежали мурашки, но на этот раз не от холода.

– Да время эти островитяне тянут, вот и все, – ворвался в мои мысли голос одного из моряков, прошедших мимо. – Торговаться хотят.

– Думаешь? – усомнился второй.

– Надо было сразу по ним ударить, а мы слабину показали. Они теперь поняли, что нападения не будет, значит, можно свои условия выдвигать…

Продолжение диалога я не услышал: моряки ушли. Но снова задумался. Торги… Торги, торги, торги. Мы пригрозили островам ударами по столице, но это их не проняло. Значит, Карпалета не так ценна, ее можно пустить в расход… А что нельзя?

Мысли в голове вдруг закрутились, и я только успевал выцеплять их одну за другой, не давая им спутаться.

Витен на экскурсии в Музее древних цивилизаций рассказывал, что Карпалете не больше пяти веков. Достаточно молодой город. Лаомоосцы же с почтением относятся к своему прошлому и к тому, что имеет долгую историю. Прошлое так ценно для них, что они хранят, я бы даже сказал, рьяно охраняют память о нем. Лаомоосцы тянутся к старине. Что старше и древнее, то и ценнее. Как знатные рода, которые заслужили свое положение в обществе подвигами предков. Карпалета молода. А вот Заокеанье… Еще один их остров, остров-прародитель, который они защищают, не скрывая его, а оставляя на виду.

Я едва не ударил себя по лбу. Ну конечно!

Лаомоосцы пускают в Заокеанье научные экспедиции, чтобы держать посещение острова под контролем. Если бы они выступили против экспедиций, то Альянс быстро поставил бы их на место и, может, даже захватил бы остров, чтобы использовать его так, как ему захочется. Но пока на Заокеанье никто не заявил права, он этого не сделает.

Черт побери, ракеты смотрят не туда! Мы должны угрожать не Карпалете. Мы должны заявить о намерении ударить по Заокеанью! Это убедит Лаомоо если не открыть порты, то хотя бы пойти на переговоры.

Нужно рассказать все Меллар!

Я ринулся к люку, но там образовалась очередь на спуск. Офицеры выгоняли всех с палубы без объяснений.

– Расходитесь по своим каютам. Это приказ капитана корабля, – скомандовал один из военных, поторапливая меня.

Я спустился вниз, теряясь в догадках, что стряслось. По коридорам спешно перемещались военные, а гражданские все той же толпой хлынули к люку, ведущему вниз, на жилую палубу. Со стороны кормы корабля шла Меллар: я почувствовал вдалеке ее запах. Пропустив вперед несколько человек, я дождался, пока Меллар покажется в коридоре, и перехватил ее. Стоило взглянуть на ее лицо, и внутри меня что-то оборвалось: Меллар выглядела такой потерянной, какой не была даже после проигрыша на выборах.

– Мне надо тебе кое-что сказать, – сообщил я, взяв ее за руку.

Меллар, казалось, не услышала. Она поднялась на цыпочки и прошептала мне на ухо:

– Крегар будет бомбить Карпалету. Он только что отдал приказ.

Я вытер рукавом куртки взмокший лоб.

Мы опоздали.

Глава 27. Оружие

Рагиль

– Разойтись по каютам!

– По каютам! Приказ капитана корабля.

Военные громко раздавали команды, сгоняя всех на жилую палубу. Мы с Меллар не стали исключением: завидев нас в коридоре, офицер указал рукой в сторону люка и посмотрел на нас требовательным взглядом.

Мы по очереди спустились по лестнице и направились к своей каюте. Войдя внутрь, я закрыл дверь, оставляя позади шум и суету, и свободно вздохнул. Теперь можно подумать.

Меллар встала у иллюминатора, сложила руки на груди и встревоженно всмотрелась в горизонт.

– Не могут мужчины без насилия, – озвучила она свои мысли.

– Меллар.

– Ему легче разбомбить их, чем попробовать договориться.

– Меллар, где сейчас Крегар?

Она обернулась ко мне и удивленно приподняла брови.

– Я не знаю. Наверное, после нашего заседания он должен был пойти в то место, где расположен пункт управления… Как оно называется?

– Боевая рубка, – понял я. – Черт! Туда даже тебя не пустят, не то что меня.

– А зачем тебе Крегар?

– Послушай, – я встал перед ней, рассчитывая, что это поможет звучать убедительней, – у меня есть идея, как мы можем заставить Лаомоо пойти на переговоры.

– Что за идея? – быстро спросила Меллар, пристально посмотрев мне в глаза.

– Помнишь, что говорил профессор Витен в Музее древних цивилизаций? Он сказал, мы должны выяснить, что лаомоосцам по-настоящему важно. Только тогда мы сможем с ними договориться.

– И ты понял, что это?

Я сделал небольшую паузу, удерживая ее заинтересованный взгляд.

– Это Заокеанье.

– Необитаемый остров? – с долей разочарования спросила Меллар. – Подожди, ты все же поверил в теории Кавы?

– Не поверил, а обнаружил другие доказательства. Умозрительные по большей части, но, может, когда-нибудь и у них появится подтверждение в виде конкретных фактов.

Меллар помотала головой.

– Я не понимаю, что ты говоришь.

– Давай так: у меня нет серьезных аргументов, доказывающих, что островитянам важна эта земля, только, скажем так, косвенные данные. Но и их набралось достаточно, чтобы заткнуть моего внутреннего скептика.

– Так в чем состоит твоя идея?

– Убедить лаомоосцев, что мы разбомбим остров, если они не пойдут на переговоры.

Меллар демонстративно вздохнула.

– Считаешь это бредом, да? – спросил я.

– Считаю, что Крегара это не убедит. Сейчас он под влиянием военных, которые свято верят, что мы добьемся своего, только если нападем на столицу.

Я развел руками.

– Ну что ж… Даже если бы у меня были доказательства посерьезней, вряд ли бы Крегар стал меня слушать. Да и шансов успеть ему озвучить мои выводы уже практически нет.

Меллар помолчала некоторое время, а потом спросила:

– Почему ты уверен, что меня не пустят в рубку?

– Так написано вон в той брошюре, – я указал на книги на трюмо. – В рубке может находиться только командование.

– А как насчет близких людей командования? – Меллар потеребила жемчужины на шее. – Что, если попросить Рину позвать Крегара на пять минут? Тебе хватит этого времени, чтобы постараться его переубедить?

– Пять минут? – я качнул головой. – За пять минут я не успею даже объяснить всю цепочку умозаключений.

– Но все же мы попробуем, – решительно сказала Меллар и направилась к двери каюты.

– Подожди, – остановил я ее и принюхался, высунув голову в коридор. – Сначала нужно убедиться… Да, Рина в президентской каюте. Одна.

Уговаривать Рину долго не пришлось. Выслушав Меллар, она прихватила жакет и без промедления пошла за нами.

– Я тоже против войны, просто меня никто не спрашивает, – сказала она по дороге к люку.

Двое офицеров перегородили нам дорогу, но Рина напустила на себя серьезный вид и сказала, что ей срочно нужно видеть президента.

Офицеры подозрительно переглянулись, затем один из них кивнул другому, и они пропустили нас наверх. Когда мы поднялись, Рине пришлось снова разыграть этот спектакль, нещадно краснея оттого, что она в открытую использует свою связь с Крегаром, о которой на корабле наверняка всем было известно. Один военный решил проводить нас прямиком до рубки, и там он стал свидетелем того, как Рина уже в третий раз объясняет, что у нее срочный вопрос личного характера и что ей нужно обсудить его с Крегаром прямо сейчас, пока не началась операция, от которой она не хочет его отвлекать.

Офицер, подозрительно нахмурившись, все же отодвинул тяжелую, бронированную дверь и, пригнув голову, скрылся внутри. Через несколько минут из рубки вышел Крегар.

– Что происходит? – спросил он, разглядывая нашу делегацию.

Я сделал шаг вперед.

– Господин президент, я знаю, как мы убедим Лаомоо открыть порты. Этот способ включает в себя угрозы и шантаж, но он более гуманный, чем бомбардировка города. Если вы против неоправданного насилия, то уделите мне несколько минут, и я все вам расскажу, – отрапортовал я.

Крегар, явно застигнутый врасплох нашим появлением, какое-то время молчал, потом посмотрел на часы и бросил:

– Пойдемте.

Мы не успели и двух шагов сделать, как из рубки вышел тот высокопоставленный военный, которого я видел утром. С квадратной челюстью и нависшими светлыми бровями.

– Господин президент, – гаркнул он, – все готово к пуску.

Крегар помедлил.

– Подождите, генерал, пуск пока откладывается. Госпожа советник и сочувствующие, – Крегар повел рукой в нашу сторону, – придумали еще один план, и они хотят рассказать о нем именно сейчас.

– Понадобится ли вам во время обсуждения этого… хм… плана мой совет? – спросил генерал.

– Нет, идите. А впрочем… – Крегар еще раз оглядел нас всех, – почему бы и нет. Присоединяйтесь, генерал.

Меллар еле слышно цокнула языком.

Мы прошли за Крегаром в командирский салон. Он сел во главе стола, Меллар – по правую руку от него, Рина – по левую. Я расположился рядом с Меллар, а генерал – напротив меня, по соседству с Риной. Девушка бросила на него опасливый взгляд, и я учуял исходящий от нее прогорклый запах страха. Сам же генерал пах силой, спокойствием и свежевыстиранной одеждой.

Я вытащил из карманов куртки блокноты и положил их перед Крегаром.

– Что это? – спросил он.

– Это дневники Кавы-асаларим

– Кого? – уточнил генерал.

– Террористки, которая подожгла Корпус специальных научных исследований, – ответил Крегар.

Я поежился.

– Что в этих дневниках? – спросил Крегар, сложив руки в замок.

Меллар нахмурилась. Мои знания в языке жестов не так глубоки, как ее, но даже мне стало понятно, что Крегар настроен скептически.

– В них информация, – сказал я, – которая навела меня на мысль, как мы можем попытаться надавить на Лаомоо.

Я рассказал Крегару о своей идее, торопясь и пропуская важные связки. Меллар пару раз вставляла свои комментарии, стараясь добавить убедительности моей речи. Крегар слушал внимательно, но не то чтобы доброжелательно.

И когда мы закончили, он спросил совсем не то, чего я ожидал:

– Почему я впервые слышу об этих дневниках?

Я промолчал, чувствуя, как краснеют уши.

– Какая разница? – вступилась за меня Меллар. – В конце концов, это личная вещь его бывшей жены, а не полицейский трофей. Давайте говорить о том, что предложил Рагиль. Мне кажется, может сработать.

– По крайней мере, мы ничего не потеряем, – неожиданно вступила в разговор Рина. – В Заокеанье ведь никто не живет, а значит, никто не пострадает…

– Ничего не потеряем, говорите? – перебил ее генерал. – А как же наш авторитет? Господин президент, простите за выражение, но мы будем выглядеть полными идиотами, если станем бомбить никому не нужную землю вместо того, чтобы атаковать Карпалету. Необитаемых островов здесь десятки, а столица всего одна.

Меллар полоснула его сердитым взглядом.

– С точки зрения науки Заокеанье не какой-то необитаемый остров, генерал, – сказал я. – Это уникальное место, населенное уникальными организмами, способными выживать в очень непростых условиях. Заокеанье нельзя уничтожать. Но заявить о таком намерении можно.

– Чушь какая-то, – процедил военный.

– Но других вариантов бескровного развития событий у нас нет, – парировала Меллар и повернулась к Крегару. – Давайте попробуем этот способ.

Крегар встал и прошелся по салону, положив руки на пояс.

– Я не могу принимать немотивированные решения, – изрек он. – Не могу. Это все нужно как-то объяснить. А ваши догадки, – он бросил на меня взгляд, – основанные на записях преступницы, никакое не объяснение.

Меллар набрала в грудь воздуха, собираясь что-то сказать, но лишь шумно выдохнула. Рина выглядела поникшей, а генерал – сдержанно самодовольным. Я прикрыл глаза.

– Удары по Заокеанью оправдали бы себя только в том случае, если бы это место представляло угрозу, – продолжил Крегар. – Но это не так. Угроза исходит от столицы. Из Карпалеты отправлялись грузы наркотика. Карпалета закрыла порты и отказывается идти на переговоры. Карпалета провоцирует конфликт. Вот что все видят и на что ждут нашей реакции.

Категоричный тон Крегара говорил о том, что он не отступится от своих взглядов. Я потер лицо. И здесь тупик.

Придвинув к себе дневник Кавы, я провел пальцем по краям страниц, отлистывая их. Мне вдруг вспомнилось, как Кава несколько раз намекала на то, что у острова есть свои секреты. Она что-то видела в экспедиции, когда отстала от группы и потерялась. Это «что-то» так сильно повлияло на нее, что она вернулась домой уже другим человеком. И об этом «чем-то» она даже боялась написать.

А вдруг Заокеанье важно лаомоосцам не само по себе? Вдруг…

– … вдруг в Заокеанье есть какое-то оружие? – вслух подумал я.

На меня уставились четыре пары глаз. В голубых глазах Рины отражалось непонимание, в светлых глазах генерала читалось сомнение, а в карих глазах Меллар мелькнула заинтересованность. И только Крегар смотрел без тени удивления. Так, как экзаменатор смотрит на студента, нащупавшего наконец верный ответ.

– Какое именно оружие? – поинтересовался он и сел за стол.

– Не знаю, это всего лишь предположение. Но согласитесь: там было бы удобно прятать оружие, его ведь не разглядишь из-за испарений.

– Мы знаем все оружие архипелага наперечет, – генерал упрямо посмотрел на Крегара. – У них нет ни дополнительного арсенала, ни возможности скрыть его от нашей разведки или от разведки Альянса.

– Вы не слышали, что сказал Рагиль? – обратилась к военному Меллар. – Над островом висит облако испарений. Идеальные условия, чтобы что-то спрятать.

– Господин президент, время выслушивать фантазии дилетантов истекло, – генерал не сводил с Крегара настойчивого взгляда. – Нужно действовать.

Меллар не оставила без внимания его слова.

– Послушайте, я вас не оскорбляла, – сказала она. – Воздержитесь и вы…

– Довольно! – прогремел голос Крегара. – Мне ваши перепалки осточертели. Каждое заседание вы спорите друг с другом, забывая, что ваше дело не продвигать свою позицию, а помочь мне увидеть всю картину целиком, чтобы принять адекватное решение.

Генерал перестал буравить Крегара взглядом и сомкнул руки в замок. Меллар насупилась. Рина благоговейно посмотрела на Крегара. Я как никогда остро почувствовал себя здесь лишним.

– Вот что я вспомнил, когда вы упомянули про оружие, – обратился ко мне Крегар, коснувшись губ костяшками пальцев. – Ученые исследовали чай, которым нас травили, и выяснили, что это совершенно новый, никому не известный сорт. У него другая… – он замялся, подбирая слово, – природа. На плантациях Лаомоо или континента Цар этот сорт не выращивают.

– Думаете, наркотический чай родом с Заокеанья? – уточнил я и мысленно возликовал: это еще одно доказательство того, что Заокеанье важно лаомоосцам.

– Ваше Заокеанье – нейтральная территория, – не унимался генерал. – Земля без флага. Даже если мы высадимся там и обнаружим плантации наркотического чая, предъявить это будет некому.

– Генерал прав, – подтвердил Крегар. – Это нам ничем не поможет.

Я едва не выругался. И снова тупик!

– Господин президент, – Меллар повернулась к Крегару, – но вы же видите, сколько всего в этой истории указывает на Заокеанье. Рагиль прав, говоря, что этот остров имеет какое-то значение для Лаомоо. Давайте проверим это, прежде чем начинать войну. Давайте будем мудрее и, если хотите, хитрее. Ведь именно такие поступки прославляют лидеров и полководцев, – Меллар бросила взгляд на генерала, – а не действия в лоб.

Крегар тяжело посмотрел на нее, и не было понятно: то ли он недоволен трудностью решения, которое ему нужно принять, то ли тем, что Меллар пытается давить на него.

– Вот как мы поступим, – прохрипел он и сделал паузу. Мое сердце зачастило в ожидании продолжения. – Мы направимся к берегам Заокеанья и сделаем это открыто, не таясь. Дождемся реакции лаомоосцев на наш маневр. Если ее не последует, значит, мы ошиблись. Если же они попытаются связаться с нами… что ж, тогда мы пересмотрим наше отношение к Заокеанью. Пойдемте, генерал.

Крегар встал, и мы вслед за ним.

Прошло часа два, прежде чем мы почувствовали, что корабль начал движение. И еще часов шесть, прежде чем он снова бросил якорь. Был уже поздний вечер. Мы сидели с Меллар в каюте, строя догадки, что будет дальше. Спать хотелось невыносимо, но никто из нас не решался сомкнуть глаз. Меллар была вся зеленая от качки.

За полночь в дверь каюты постучали.

– Это Рина, – сказал я, распознав ее запах.

Меллар пропустила девушку внутрь.

– Мне как-то тревожно ждать одной, – пролепетала она. – Можно с вами?

Под утро Рина с Меллар заснули на диване, а я закрылся в спальне. Никаких новостей не было. Но не было и движения на корабле, по которому можно сказать, что мы переходим к каким-то действиям. Мной овладела цепенящая безысходность, и я провалился в сон.

Запах Меллар разбудил меня прежде, чем я почувствовал ее руку на своем плече.

– Рагиль, просыпайся, – раздалось возле уха.

– А? – я вскочил, протирая глаза. – Что? Что случилось?

– Сработало. – Меллар устало улыбнулась. – С нами связалась Карпалета.

Глава 28. Слишком радушный прием

Робкий дождь, предвестник приближающихся муссонных ливней, забарабанил по черепице трехэтажного дома, стоящего на ступенчатом пригорке. Дом утопал в пышной тропической растительности, и только окна одной его стороны, глядя на океан, разбавляли зелень синими бликами.

Мааль вышел на балкон и оперся руками на ограждение, пытаясь разглядеть что-то на воде, скрытой сегодня под туманным покрывалом. Он стоял так несколько минут, погруженный в мрачное ожидание. За это время на его свободной красной рубашке появились бордовые крапинки, темные курчавые волосы намокли и свернулись мягкими жгутиками, а карие глаза от набежавших туч приобрели оттенок переспелой черешни.

Мааль не любил свои глаза. Они достались ему от бабки-простолюдинки. У знатных лаомооских родов глаза синие, как морские глубины, а у плебса – всех оттенков коричневого. Знать оберегала чистоту крови, поэтому браки заключались только между своими, и синева глаз передавалась по наследству так же, как серебряные кольца и места в Национальном собрании – совещательном органе при Владыке.

Но случались исключения, когда любовь оказывалась сильнее правил. И Мааль был наглядным примером нарушенного порядка. Единственным в семье, чьи глаза заставляли не знавших его островитян сомневаться в происхождении молодого мужчины. Может быть, поэтому он с таким рвением взялся за исполнение миссии, которая завладела мыслями его отца на старости лет.

Как все дети из знатных лаомооских семей, Мааль рос на рассказах о былом величии островов. О долгом периоде благоденствия, когда о них никто не знал и они не знали ни о ком и жили так, как считали нужным: чтили своих богов, требовавших временами кровавых жертв, чтобы еще на один год усмирить вулканы; торговали с другими островными государствами; слушались старейшин, чьи власть и мудрость никогда не ставились под сомнение. А потом пришли чужаки с большой земли. Они приплыли на огромных кораблях с пушками и огнестрельным оружием, которое островитяне увидели впервые в жизни. Казнили знать, оставили своих наместников и постепенно стали за бесценок тянуть с островов легкие «наркотики»: табак, какао бобы, кофейные зерна и чай. Тогда лаомоосцы поняли, что ни одно государство в мире больше не принадлежит только лишь себе. Отныне целые народы могут потерять свободу.

Сказка о том, что когда-нибудь Лаомоо отомстит за все унижения, веками передавалась из поколения в поколение. И с детства, глядя на себя в зеркало, всматриваясь в свои ненавистные карие глаза, Мааль считал, что должен сделать эту сказку явью. Так он сможет доказать, что в его жилах течет кровь великого рода Табераан. А глаза… глаза – это всего лишь случайность.

Спустя пару часов дождь прекратился. Дымка над морем постепенно рассеялась, и волны весело засверкали под лучами улыбнувшегося солнца. Мааль, ожидавший перемены погоды у себя в комнате, снова кинулся на балкон. Его сильные ладони сжались на мокром ограждении, а взгляд прищуренных от света глаз заскользил по воде, где уже показались серебряные точки. Они становились все крупнее по мере приближения к берегу и постепенно обретали контуры серых кораблей с реющими на ветру флагами.

«Значит, слухи не врут», – понял он.

Мааль ударил ладонью по ограждению и заорал, переполошив отдыхающих в кронах деревьев птиц. Он тяжело задышал, переполненный гневом на чужаков, которые вновь угрожают его земле, а еще больше – на Владыку. Тщедушного и, как выяснилось, трусливого старца, который отступился от своего намерения не пускать эреарцев в столицу, как только те направили свои корабли в сторону Баунды, Большого острова, или, как называют его на континенте, Заокеанья.

Мааля не было на заседании Национального собрания, на котором принималось это решение. Его не позвали, хотя должны были, потому что он замещает больного отца. Но Владыка знал, что Мааль будет против открытия портов и станет подначивать других членов поддержать его. Да, прыткость и ораторские способности Мааля были хорошо известны. Ведь именно Мааль уговорил треть знатнейших родов принять участие в том, что он и его отец называли миссией.

Миссией по освобождению Лаомоо от заморского ига. Миссией, в которой все было просчитано до мельчайших деталей: сначала они сжигают Корпус специальных научных исследований, подрывая тем самым наукоцентричную экономику сильнейшего государства Альянса, и устраивают теракты в других странах, а затем сеют хаос, отравляя население наркотиком, чтобы живущие на континенте земляки смогли захватить там власть.

Но что-то пошло не так.

Мааль вернулся в комнату и нашел взглядом праздничную тунику фиалкового цвета, приготовленную прислужницей. Верно, по просьбе матери. Мааль тяжело вздохнул. Мать боялась, что, если ее единственный сын не почтит иноземцев как должно, а запрется в доме с умирающим отцом, другие семьи за его спиной сдадут его эреарцам.

Мааль смял в руках тунику и прикрыл глаза, пытаясь совладать с эмоциями. Разжал кулак и посмотрел на ткань: красивая вещь была изуродована складками.

– Господин, вас зовет отец, – прозвучало со стороны двери.

На пороге стояла Гаяна и смотрела на Мааля такими же, как у него, большими карими глазами. Она двусмысленно улыбалась, изображая покорность служанки, под которой была плохо спрятана самоуверенность любовницы. Случай с его бабкой сослужил семье плохую службу: теперь все девушки, которые оказывались в постели Мааля, рассчитывали на повторение истории и на то, что станут частью семьи. Но Мааль был слишком амбициозен, чтобы обрекать себя на брак с безродной девицей.

– Сейчас буду, – бросил он и указал рукой на смятую тунику: – Приведи это в порядок.

Мааль спустился на второй этаж и заглянул в покои отца. Сиделка, помогавшая старику устроиться на подушках, с поклоном удалилась. Мааль встал у окна.

– Что там видно, сын? – просипел отец.

«Там видно нашу погибель», – захотел ответить Мааль. Но вместо этого сказал:

– К нам плывут корабли.

– Это звучит лучше, чем «к нам летят ракеты».

– Нет, отец, – холодно сказал Мааль и повернулся к старику. – Владыке стоило выбрать достойную смерть, а не очередной позорный мир. Пять столетий назад, когда к этим берегам впервые приплыли эреарцы, мы подписали Карпалетский договор, лишив себя экономической свободы. И сейчас снова допустим эту ошибку, только заплатим уже намного больше.

– Владыка просто тряпка, – согласился старик, глядя на Мааля из-под полуприкрытых век. – Но ты же знаешь, какие слухи принес нам Рийон – твой верный друг. Он сказал, эти скоты повернули свои корабли к Баунде. Чужеземцы могли высадиться там и отыскать veneunum, которым мы их травили.

– Не отыскали бы, – процедил Мааль. – Баунда не зря называется Большим островом. Чтобы обнаружить veneunum, нужно точно знать, где он растет, а это конкретный склон на конкретном расстоянии от вулкана. Кроме того, они видели его листы только в высушенном виде.

Старик закашлялся, и Мааль кинулся к нему. Поправил подушки, помогая выше сесть в постели, и придержал под мышками, пока грузный пожилой мужчина приходил в себя.

– Дело не только в veneunum, – тихо, из последних сил проговорил старик. – Они же… они же могли увидеть на Баунде и другие вещи, если бы додумались подплыть к дальнему берегу. Они бы увидели, что испарения… и они… там… – мужчина снова закашлялся.

Мааль вздохнул.

– Я понимаю, о чем ты, отец. Но я по-прежнему считаю, что эреарцам не пришло бы в голову высадиться с противоположной стороны и уж тем более отправиться вглубь острова, чтобы обнаружить то, что мы от них прячем.

– Владыка не захотел рисковать, – уже шепотом отозвался старик.

– Да, – подтвердил Мааль, – не захотел.

Старик задремал, и Мааль остался в комнате присмотреть за ним. Много мыслей крутилось в его голове. Он вспоминал, как страстно верил в успех их миссии и в свой триумф после ее завершения. Нынешний Владыка стар, ему не хватает бойкости и смелости принимать волевые, судьбоносные решения. Он смирился со скромной ролью Лаомоо в мире. Другое дело Мааль. Если бы им удалось довести миссию до конца, он мог бы сам стать Владыкой…

«Если бы, – огрызнулся он про себя. – Если бы что-то не помешало нам. Что-то или кто-то».

Не давали Маалю покоя и причитания матери, которая еженощно лила слезы в страхе за его жизнь. В миссии участвовали не только они с отцом, но и другие рода, однако начал все именно Мааль. И он понимал, что эреарцы приплыли с оружием по его душу.

Мааль должен был выжить. И не только ради матери, у которой он единственный сын, но и для того, чтобы встать во главе семьи после смерти отца. Вполне возможно, скорой. А потому Маалю придется усмирить клокочущую в груди ненависть и оказать радушный прием тем, кого он считал врагами.

Мааль сжал кулаки. Предчувствие унижения, которое ему предстояло испытать, лебезя перед агрессорами, заставляло его трястись от бессильной ярости. И, чтобы отвлечься, он подумал о ней.

Это было его тайное удовольствие – возвращаться мыслями к их первой встрече. Когда она только приплыла на остров, то, не без помощи вездесущего Рийона, сразу же попала в дом к Маалю. Он ждал ее. Он хотел отблагодарить ее за участие в их миссии. Она не имела отношения к наркотическому чаю, даже ничего не знала о нем, но она подожгла лаборатории, а это был, как считал Мааль, фундамент будущей победы.

Он поднялся с кровати отца и зашагал по комнате, взволнованный воспоминаниями. Перед его мысленным взором разворачивалась картинка их знакомства. Он спустился на первый этаж и увидел высокую темноволосую женщину с синими, как сапфиры, глазами. На ней была темно-зеленая накидка с геометрическими узорами по канту широких рукавов, из-под которой выглядывали серая водолазка и темные штаны, а на ногах сидели высокие ботинки на шнуровке.

Она встретила его протянутой для рукопожатия рукой и замкнутым выражением лица, без намека на принятую на островах приветливую улыбку. Мааль с неудовольствием отметил про себя ее эреарские повадки и пожал руку. Его большой палец скользнул по тому месту, где должно было быть кольцо старшего ребенка, но он ничего не нащупал.

– Приветствую вас на родине, Каава Ваарнанен, – назвал он ее по родовому имени, чтобы проверить, та ли эта женщина. – Для нас с отцом большая честь принимать вас в своем доме. То, что вы сделали для островов…

– Оставьте это, – отрезала она, с акцентом говоря по-лаомооски. – Мне не нужны ни благодарности, ни почести. Вы знаете, для чего я здесь.

Мааль вдруг понял, что эта ее нарочитая холодность и легкая надменность его и зацепили. Он ведь привык, что женщины пытаются его завоевать. Кава же разговаривала с ним так, словно это он ей что-то должен, а не она пришла просить помощи и защиты.

– Мне сказали, – проговорил Мааль, разглядывая Каву, – вы привезли с собой хооронов.

Она сначала не поняла его, а потом догадалась:

– Да. Только мы зовем их реджкандротеками.

Мааль улыбнулся.

– Здесь их знают как хооронов – священных животных архипелага. Вы правильно поступили, что забрали их.

– Когда мы будем в безопасности? – спросила она.

– Катер уже ждет вас, – ответил Мааль. – Пойдемте.

Кава последовала за ним, и вскоре они оказались на пустом песчаном пляже. Стояла темная безлунная ночь. Нагретый влажный воздух вызывал испарину, а легкие волны мягко шумели, накатывая на берег. У пирса Кава остановилась и обернулась, всматриваясь в непроглядную черноту.

– Не бойтесь, они найдут вас по запаху, – сказал Мааль над самым ее ухом.

Хоороны вылезли из зарослей спустя несколько минут и, как и предсказывал Мааль, сразу направились к Каве. Лизнули ее ладонь, подошли к Маалю, понюхали его руку и проглокотали что-то на своем. Затем прошлепали вслед за людьми по пирсу.

– Кстати говоря, – Мааль подал Каве руку, когда она залезала в катер, – как вы вывезли их с континента? Вам кто-то помогал?

– Да, – ответила она. – Леава-амитар.

– Хм, – задумался Мааль, – а из какого она рода?

– Понятия не имею, – пожала плечами Каава и потащила на себя одного хоорона, помогая ему перелезть через бортик катера. – Она сама меня нашла сразу после пожара. Ваши люди, которые участвовали в поджоге Корпуса, как-то очень быстро испарились.

– Я свяжусь с ней и отблагодарю, – заверил ее Мааль и отдал приказ своему человеку отчаливать.

Больше они с Кавой не виделись. Разве что в его мыслях.

– Господин, – тихо позвала Мааля вошедшая прислужница. – Вам письмо.

Мааль выплыл из воспоминаний и посмотрел на конверт в руках девушки. Он был багряно-красный, а значит, это от Владыки. Мааль подскочил к ней и забрал письмо. Подошел к окну, разломал сургучную печать и развернул бумагу.

– Что там, Мааль? – простонал проснувшийся отец.

Мааль повернулся к нему, пробегая глазами последние строчки.

– Через два часа состоится торжественная встреча с эреарцами. Владыка требует, чтобы я на ней присутствовал. Тебе он шлет пожелания скорейшего выздоровления, как обычно.

– Иди, – вымолвил старик. – Но перед этим забудь все, что мы сделали. Помни только одно: ты должен выжить, и тогда наша миссия будет не последней. В прошлый раз они пировали пять столетий, – старик прокашлялся, – в этот раз мы дадим им не больше пяти лет. А пока иди, Мааль. Иди и улыбайся им.

– Да, отец, – мрачно уронил Мааль и направился в свою комнату.

Муссонные дожди лили у него на душе.

***

– Крылатый змей снова хочет вернутся к нам, да, мальчик? – прокаркала стоящая рядом с Маалем старуха и показала пальцем на флаги Брэйе. Серебра на ее руках было столько, что Мааль не сомневался: это важная особа. Наверное, чья-то бабушка, обычно не покидающая дом, но по случаю прибытия военных кораблей решившая выбраться на набережную и увидеть все своими глазами.

– Это захватчики, госпожа, – ответил Мааль, сложив руки на пояснице. – Что бы ни было изображено на их флагах, они приплыли, чтобы снова продемонстрировать силу. Извините.

Мааль заметил среди пестрых шелковых туник белую рубашку Рийона и стал пробираться к нему через толпу других членов Национального собрания, многие из которых пришли со старшими детьми. Подобравшись к другу, Мааль положил руку ему на плечо, и Рийон резко обернулся.

– А, ты все-таки здесь, – полуулыбнулся парень, похожий на Мааля, как родной брат. Только губы у него были полнее, а глаза, как и пристало отпрыску знатного рода, ярко синие.

– Это приказ Владыки, – пояснил Мааль и, скривив рот, негодующе ухмыльнулся. – Как будто я могу ему отказать.

– Еще каких-то три месяца назад мог.

Рийон наступил на больную мозоль. Когда Мааль на деньги семьи отправил в Эреару первые корабли с подмешанным в чай veneunum и по телевизорам всего мира пошли сюжеты об отравлениях, Владыка стал проявлять к Маалю показную благосклонность, решив, что его миссия будет успешной. Однажды Маалю это так вскружило голову, что он поставил Владыке ультиматум: или он надавит на другие рода, чтобы они присоединились к финансированию миссии, или пусть Владыка предоставит деньги из казны страны, и тогда он поделит с Маалем ответственность за миссию. Владыка выбрал первое.

С тех пор все изменилось: Мааль потерпел поражение, а Владыка постоянно желал его отцу выздоровления, мечтая, чтобы тот действительно поправился и отлучил своего мальчишку от дел. Владыка больше не хотел иметь с ним ничего общего.

– Сейчас я снова никто, Рийон. – Мааль передернул плечами.

– О, в этом ты ошибаешься, дорогой друг, – насмешливо произнес Рийон. – Владыка тебя боится, поверь мне.

– Что ты несешь?.. – буркнул Мааль.

Рийон закатил глаза.

– Вот скажи мне, Мааль, кто лучше знает его настроения: ты, вечно занятый то отгрузкой veneunum, то вербовкой наших земляков на континенте, или я, постоянно бывающий в Национальном собрании, где слухи и сплетни курсируют вокруг людей, как косяк сардин? Успевай только рот открывать, вернее, уши развешивать.

Мааль промолчал.

– Он тебя боится, потому что, если ты что-то выкинешь, он не сможет договориться с эреарцами и они нас всех – того, – Рийон сложил пальцы пистолетом и приставил к виску.

– Что я, по-твоему, могу выкинуть? – уточнил Мааль, рассматривая стоящего впереди осанистого Владыку. На нем была длинная голубая туника, расшитая золотом, на плечах лежала красная накидка, а на голове сидел клобук, украшенный зелено-фиолетовыми перьями. Увешанной серебром правой рукой он придерживал посох.

Владыка облачался в этот парадный наряд только во время торжественных церемоний по случаю национальных праздников.

«И для встречи захватчиков», – подумал Мааль.

Рийон пожал плечами.

– Кто ж тебя знает? Замутил же ты всю эту историю с veneunum. И как только додумался, что неприметные кустовые листья, которые мы с детства жуем для облегчения боли, будут смертельно опасны для эреарцев?

– Я просто никогда не забывал, что они другие. То, что нам хорошо, им – плохо.

– Да кто нам даст это забыть? – вздохнул Рийон. – Никто. Вот и этого позора, – он кивнул на причаливший корабль, – наши не забудут.

Оркестр ударил в барабаны, и Владыка ступил на пристань. Окруженный охранниками и знатью, как щитом, он медленно двинулся к кораблю. Мааль и Рийон пристроились за ним. Доски под их ногами поскрипывали, а солнце нещадно палило. Процессия дошла до середины причала, когда с корабля начали спускать трап.

Устав морщиться на солнце, Мааль шагнул в тень судна и осмотрел его напряженным взглядом. В жизни он не видел такой махины и не желал бы видеть никогда. Рядом с кораблем Мааль почувствовал себя мальком под боком у кита. Оценил огромные, готовые взмыть ракеты на палубе, и в животе его завязался узел.

«Нет, не с китом, а с оскалившейся акулой», – мелькнуло у него в голове.

Через некоторое время на трапе появились военные моряки в беретах и черных облегающих рубашках с серебряным шитьем на отложных воротниках. Они создали живой коридор вплоть до того места, где стоял Владыка. Тот улыбался и кивал, глядя, как пирс заполняют вооруженные иностранцы, и Мааль начал закипать.

– Как он так может? – процедил он.

– А что ему остается? – сказал Рийон. – Ты загнал его в угол.

Мааль остро глянул на друга, но тот прямолинейно продолжил:

– Если бы не твоя миссия, эреарцы бы сюда не явились. А Владыке и рода́м не пришлось бы склонять головы перед ними, лишь бы нас не тронули.

– Я хоть что-то сделал, чтобы отстоять интересы Лаомоо! – огрызнулся Мааль. – Нам нельзя иметь армию, чтобы защищать себя. Мы не можем выйти из Торгового союза с Эреарой, чтобы дешевле закупать сырье и патенты у Цара. Нам не дают шанса нигде оспорить гигантские ввозные пошлины на наш чай и кофе, которые мы должны платить странам Альянса…

– Я знаю, – остановил его Рийон, положив руку ему на плечо, – знаю. Список того, что мы не можем, длиннющий, как сельдяной король. Станешь все перечислять – к вечеру закончишь.

Снова заиграл оркестр, но на этот раз не энергичную и жизнерадостную национальную музыку Лаомоо, а полный сдержанного величия гимн гостей. На трапе появился президент Брэйе Крегар-абвенц, и Мааль впился в него взглядом. Он знал, что президент в прошлом руководил полицией и его даже наделили полномочиями Верховного военного комиссара, чтобы он справился с распространением наркотика. И Мааль понимал, что даже без кораблей и военного эскорта этот человек представляет для него угрозу.

Крегар-абвенц быстро и уверенно спускался по трапу, смотря только вперед, и замедлился лишь в самом низу, наткнувшись взглядом на стоящего в конце живого коридора Владыку. Мааль представил, какое впечатление Владыка произвел на этого высокого и серьезного мужчину в строгом эреарском костюме.

«Наверное, принял его за огромного попугая», – с ядовитым сарказмом подумал он.

Вслед за президентом спустилось еще несколько человек, среди которых были посол Брэйе в Карпалете, знакомый Маалю по официальным приемам, какой-то военачальник, а еще – миниатюрная блондинка и молодой мужчина в светлом костюме.

– Это кто? – спросил Мааль у Рийона, кивнув в их сторону.

– Вот эта малышка? – Рийон ощупал взглядом блондинку. – Она не то любовница, не то жена президента. Забавная пара, не находишь? Она же ему в подмышку дышит.

– Какая, к черту, малышка! – огрызнулся Мааль. – Вот этот дрыщ кто такой? Почему он в президентской свите?

– Эм… – Рийон вгляделся в молодого человека. Высокий, худой, русоволосый – типичный эреарец. Особых примет у него не было, разве что поза была излишне зажатая. – Понятия не имею, но он какой-то странный. Зачем он принюхивается, точно пес?

– Выясни мне к вечеру, что за люди прибыли с президентом, – попросил Мааль. – И корабли хорошо бы изучить, только незаметно.

– Незаметно для гостей или для нашего Владыки? – с усмешкой в голосе уточнил Рийон.

– И для тех, и для других, – пояснил Мааль.

После приветственных церемоний гостей разместили в заранее приготовленных и с лоском обставленных бунгало на закрытой территории, а члены Национального собрания разъехались по своим домам готовиться к вечернему банкету.

Мааль вернулся домой вместе с Рийоном. Они спустились в подвал, чтобы еще раз убедиться, что там не осталось следов испытания veneunum, и зашли к отцу. Как только небо стало коралловым от заходящего солнца, Мааль облачился в праздничный бирюзовый костюм из кашемира: широкие штаны, тунику до колен и жилетку с геометрическим орнаментом и круглыми блестящими пуговицами.

На банкете Мааль постарался расслабиться, зная, что сейчас никаких знаменательных решений приниматься не будет. На этом параде лицемерия все делали вид, что Лаомоо не пыталось отравить без малого целый континент, а Брэйе не приплыла к их берегам с оружием, способным уничтожить столицу до основания.

Мааль заметил, что тот худощавый человек, на которого он обратил внимание днем, сидит рядом с президентом. Лицо у него кислое, будто молока перебродившего выпил, а ноздри подрагивают. Каждый раз, когда Крегар собирался сделать глоток напитка или попробовать что-то со стола, он слегка наклонял голову к тому мужчине, и тот ему что-то коротко говорил.

Мааль задумался.

После банкета гостей отвезли в театр под открытым небом смотреть представление с национальными танцами. Мааль сел на свое место и растерянно огляделся: Рийон куда-то пропал. Члены Национального собрания, друзья и сообщники Мааля избегали встречаться с ним взглядом. Те, кто еще вчера хвалил его за предприимчивость и храбрость, сегодня делают вид, что знать его не знают. Мааля это задевало.

В перерыве он вышел на улицу, и кто-то схватил его за локоть.

– Рийон! – воскликнул Мааль, повернувшись к нему. – Ты где был? Что с тобой?

Его друг часто дышал, приложив руку к груди, и ошалело оглядывался по сторонам.

– Я бежал со всех ног, Мааль.

– Что случилось?

– Владыка и президент не поехали в театр, они провели аудиенцию во дворце.

Сердце Мааля забилось, как птица в клетке.

– Ну? – спросил он.

– Президент потребовал имена виновных в отравлениях к завтрашнему дню. Иначе нас всех ждет расправа.

У Мааля зашумело в ушах.

Завтра. У него есть время что-то придумать только до завтра.

Глава 29. Подстава

Рагиль

Я открыл глаза и посмотрел наверх: на выбеленный потолок, посередине которого висел плетеный абажур, а по углам прятались гекконы. Попробовал подняться, но потолок поплыл перед глазами, и я снова лег, засунув руку под шелковую подушку кричаще-розового цвета. Прикрыл глаза.

Здесь все было яркое: цвета, звуки, разговоры на незнакомом языке, поражающие интонационными переливами, точно птичью трель слушаешь. А еще, конечно, запахи. Они-то меня и свалили с ног в первые часы после прибытия в Карпалету. Мало того, что они все были незнакомые, – начиная от запахов людей из свиты и охраны Владыки и заканчивая ароматами тропических растений – так их еще усиливал влажный безветренный климат. От обилия ольфакторной информации голова сразу же пошла кругом. Я еле выдержал торжественный прием, на который нас повели после высадки с корабля, едва дав заселиться в домики и переодеться. Ноги бы моей там не было, но Крегар… Крегар попросил меня сопровождать его на всех мероприятиях, чтобы предупредить, если ему попытаются подсунуть отраву.

Ну как «попросил»… Скорее, прямо озвучил мои новые обязанности, но добавил, что эта, хм, «услуга» не останется без благодарности. Меллар возмущенно фыркнула, а я без лишнего ропота согласился. Во-первых, какой был выбор: отказаться я не мог, раз уж меня взяли с собой и включили в делегацию. Во-вторых, после того как Крегар чуть не упрятал меня в тюрьму, я не рисковал лишний раз проявлять недовольство.

Но была и третья причина, почему я не спешил возмущаться. И заключалась она в том, что, кажется, я нашел в своих способностях хоть какой-то смысл. Да, мне досадно и неприятно, что Крегар меня откровенно использует, а излишнее внимание к моей персоне из-за близости к президенту просто бесит. Но все это компенсируется чувством удовлетворения оттого, что мой нюх полезен.

Впервые эта мысль пришла мне в голову, когда я искал наркотический чай с полицией. Правда, тогда изнуряющая гонка за дилерами и постоянная усталость не дали мне как следует осознать, что я не просто ношусь по городу цепным псом, а помогаю спасать жизни. Когда же до меня окончательно дошло, что я справляюсь, что у меня получается находить чай и что теперь он не попадет ни в чей организм, я впервые почувствовал… радость. Но не бурную и искрящуюся, а тихую и заземляющую. Эта радость не дала мне крылья, а, скорее, укрепила внутренние опоры, помогла ощутить себя частью высшего замысла, который только сейчас начал сбываться, сделав мои поломанные гены своим инструментом. Вот такая эзотерика. Поэтому просьбу Крегара я воспринял со спокойным смирением и, пожалуй, даже с искоркой энтузиазма.

Возвращаясь в настоящий момент, я открыл глаза и принюхался. Душные и тяжелые цветочные ароматы все еще стояли в носу, и сквозь них еле-еле пробивался запах Меллар из ванной комнаты и запахи прислужниц, чистящих дорожку у входа в этот милый одноэтажный домик – такие здесь называют бунгало. Неожиданно мне почудился запах животного. Любопытно, кто бы это мог быть…

Я спустил ноги с кровати, зашнуровал туфли и, держась за балясину в изножье, не без труда встал. Покрутил головой и размял шею, чтобы улучшить кровообращение. Накинул на рубашку жилетку, не застегивая ее, и вышел из дома в примыкающий к нему зеленый садик. Для кого-то он был райским местечком, а для моего носа – просто пыточной. Ну что ж, придется потерпеть.

Животное, которое я учуял, оказалось обезьяной. Она сидела под чешуйчато-мохнатым стволом пальмы и остервенело пыталась вскрыть твердый зеленый банан. Заметив меня, обезьяна заорала, разинув маленькую пасть с острыми клыками. Наверное, хотела спугнуть. Я застыл на месте, чтобы не провоцировать ее на агрессию, и продолжил наблюдать. Забавно, конечно. Нас с Меллар поселили в бунгало, где по стенам и потолку ползают ящерки, по углам на паутине висят совсем не маленькие пауки, а в саду скрываются обезьяны. Похоже на демонстрацию того, что мы здесь незваные гости.

Сзади донесся запах Меллар.

– Как голова? – крикнула она, замерев на террасе. Я обернулся и подозвал ее, чтобы показать обезьяну. – Нет-нет, – запротестовала Меллар, – я туда ни ногой. Эти разбойники утром украли мою шляпу и очки.

Я вернулся к дому и, прежде чем подняться по ступенькам, заглянул под сваи, чтобы проверить, не прячется ли там какой-нибудь варан или еще хуже – крокодил. К счастью, пусто.

– Голова лучше, – сказал я и потер лоб. – Станет совсем хорошо, когда мы окажемся на корабле. И просто блестяще, когда доберемся до дома.

Меллар сочувственно улыбнулась и погладила меня по руке.

– Увы, об этом рано мечтать, – сказала она. – Крегар не успокоится, пока Владыка не сдаст всех зачинщиков. А Владыка продолжает делать вид, что ему ничего не известно. Значит, все затянется на неопределенный срок.

– Какой-то бред. – Я стряхнул с рукава жука. – Если с терактами еще могут быть сомнения, то в случае с чаем совершенно очевидно, что это их рук дело.

Меллар вздохнула.

– Конечно, очевидно. Но они настаивают на своей невиновности. Ты же сам вчера слышал, какие кружева вранья плели местные сановники. – Меллар хмыкнула. – В глаза смотрели и говорили, что наркотик не связан с Лаомоо.

– Неужели чужие военные корабли под самым носом их не пугают? – спросил я.

Меллар покачала головой.

– Удивительно, но нет. Крегар в личном разговоре с Владыкой и войной угрожал, причем делал это в своей прямолинейной манере, и про санкции заводил речь, а Владыка только благодушно улыбался и разводил руками.

Я потер подбородок и проговорил:

– Я мог бы попытаться отыскать этот чай на острове, чтобы доказать их вину. Но на это ушло бы очень много времени. И очень много моих сил, чего уж скрывать.

– Ты не обязан жертвовать собой. – Меллар строго посмотрела мне в глаза. – Хватит и того, что поручил тебе Крегар. Это мы должны что-то сделать. Разговорить Владыку или кого-то из его окружения, иначе какие мы дипломаты? – Она задумалась, остановившись взглядом на океане зелени, и добавила: – Мне кажется, хорошо, что Крегар привез сюда ракеты. Они будут нам напоминанием, что если мы не справимся, не найдем мирный способ завершения этого конфликта и наказания преступников, то за нас это сделает оружие… А я не хочу верить, что так будет. Не хочу! Все можно решить словами!

Я притянул Меллар к себе и сказал ей в макушку:

– Ты была бы замечательным президентом.

– Не дави на больное, – пробормотала она. – Пойдем, а то опоздаем на встречу.

Через два часа за нами приехали посольские машины, и посол Брэйе в Карпалете, с которым мы познакомились еще на корабле, вышел поприветствовать нас лично. Звали его Вильран, и это был мужчина старше пятидесяти лет, с добрыми карими глазами, обвисшими щеками, придававшими ему замученный вид, и с облысевшей макушкой, которую мы разглядели, только когда он снял шляпу и вежливо наклонил голову, как делают островитяне. Я пожал его мягкую теплую ладонь и вдохнул его странный аромат. От него снова пахло немного потом и местным цветочным ароматом, который доносился здесь из каждой лавки и заведения. Даже постельное белье и полотенца в нашем с Меллар домике отдавали этими цветами.

Мы сели в длинный автомобиль напротив посла и поехали на обед к Владыке – в его собственный дом и по его личному приглашению. Дорога пролегала через джунгли и рисовые поля, посреди которых зависли остроконечные соломенные шляпки сборщиков урожая, повторяющие контуры виднеющегося вдали вулкана. Глядя на эти пейзажи, я окончательно убеждался в том, что нахожусь за тысячи километров от дома, от всего хорошо знакомого и родного: природы, людей, языка и, конечно, запахов.

Последнее ожидаемо стало для меня проблемой. Местные запахи постоянно испытывали мой организм, и мне все труднее было совладать с обилием информации, которую они передавали. Но пока я справлялся. Приходилось справляться. И это стало для меня еще одним открытием: я мог вынести больше, чем полагал раньше. Когда я думал об этом, внутри загоралась лампочка надежды, что теперь границы моего существования наконец-то расширятся. Я буду чаще бывать на людях и вообще стану куда-то двигаться: не только в пространстве, но и по социальной лестнице. Если я смог привыкнуть к новым запахам здесь, то смогу, нет, я должен научиться справляться дома.

Машина начала замедляться, и я выглянул в окно. Наш кортеж подъехал к причудливому строению – двухэтажному дому с темно-красными стенами и необычной крышей, вытянутой с фасада вверх и приоткрывающей, как подол юбки, еще один этаж, что-то вроде мансарды.

– Вот это да! – восхитилась Меллар. – Традиционная архитектура Лаомоо. Они строили такие дома еще до колонизации.

Крегар и Рина первыми вышли из своей машины и направились в сторону дома, на пороге которого стоял Владыка. Он был одет в более скромный наряд, чем при первой встрече: в белые штаны, черные кожаные сандалии и оранжевую тунику с вышитыми по краям рукавов узорами. Его окружала толпа каких-то людей разных возрастов: были здесь и пожилые люди, и молодые, и даже дети.

Ступая за Крегаром, я аккуратно принюхивался, заранее знакомясь с запахами хозяев. Сбивали, как обычно, ароматы растений, которые были повсюду. Даже под ногами у меня росли уже притоптанные кустики, настойчиво пробивающие себе путь к солнцу через щели между плоскими вулканическими булыжниками.

Переводчиком на обеде выступал сам посол Вильран. Поклонившись, как было принято, Владыке, он передал приветствия от Крегара. Президент повторил имена и должности тех, кто пришел вместе с ним, не рассчитывая, что Владыка запомнил нас после банкета. Меня Крегар представил просто консультантом. Ничего другого его штаб не придумал, чтобы объяснить мое участие во всех мероприятиях.

Владыка обводил нашу делегацию взглядом, значительно кивая и тонко, я бы даже сказал, загадочно улыбаясь. Меллар, услышав свое имя, поклонилась ему в ответ. Крегар бросил на нее недовольный взгляд.

Нас проводили в дальнюю комнату на первом этаже, окна которой смотрели на небольшой сад с каменным фонтаном. Стены ее украшали резные деревянные панно, на дощатом полу лежали цветные плетеные коврики, а в центре стоял массивный стол из платана с толстенными ножками.

Я пошатнулся. Стол был буквально завален самой разной едой, разложенной по деревянным мисочкам с подложкой из пальмовых листьев. Многое пахло незнакомо, и я понятия не имел, можно ли это есть. Осмотрелся. Не собирается же Владыка травить нас на глазах детей, правда?..

Владыка сел во главе стола, а мы – по правую руку от него. На оставшихся местах расположились многочисленные родственники. Было полнейшее ощущение, что мы собрались на празднование юбилея этого милейшего дедушки.

Владыка познакомил нас со своими родичами, больше всего внимания уделив статной худощавой старушке с загорелым морщинистым лицом, на котором выделялись тонкий нос с широкими ноздрями и внимательные синие глаза. Это была его мать, и звали ее Амаруль.

От Амаруль пахло какими-то маслами, в которых я плохо разбирался, всю жизнь предпочитая их избегать. Но вот запах сандала я опознал. Древесный, сладковатый и обволакивающий. Старушка сидела в паре метров от меня, и на этом расстоянии аромат сандала был мне даже приятен и сразу располагал к этой женщине.

Владыка произнес несколько пустых церемониальных фраз и предложил приступить к трапезе. Крегар глянул на стоящую перед ним миску с чем-то, похожим на филе белой рыбы, и вопросительно посмотрел на меня. Я принюхался и неуверенно кивнул. Кажется, это действительно была рыба. Крегар положил себе на тарелку кусок и стал методично его разрезать, попутно избавляясь от мелких косточек. Я последовал его примеру. Рыба по запаху и по вкусу была сносной, даже приятной, только пресноватой. А вот лежащий на соседней миске диковинный фрукт с розовой пупырчатой шкурой и черными семенами в плотной белой мякоти вызывал подозрения. Особенно тем, что пах он как тыква, хотя тыквой при этом не являлся.

Я вдруг вспомнил, что в джунглях следовало избегать ярких плодов, потому что они эволюционно приобрели такой цвет, чтобы отпугивать. Вот и яркие одежды лаомоосцев подспудно вызывали у меня чувство опасности. Еще когда я впервые увидел Владыку с этими перьями на голове, у меня возникла мысль, что их карнавальные наряды – это какой-то отвлекающий маневр. Они устраивают для нас представление и торжественный прием, наряжаются, улыбаются и делают вид, что мы прибыли сюда не с военной миссией. Неужели они правда думают, что им удастся усыпить наше внимание и повлиять на намерение Крегара получить ответы? Это было так абсурдно, что даже я начал задаваться вопросом: а почему бы уже не взять и не показать силу, чтобы поставить их на место? Они будто бы сами напрашивались на это.

Почувствовав движение справа, я повернул голову. Меллар подалась вперед и сказала, обратившись к Владыке:

– Благодарю вас за теплый семейный прием, уважаемый Владыка, и за знакомство с вашей национальной кухней. Еда просто изумительна.

Владыка, выслушав переводившего слова Меллар посла, склонил голову. Крегар отложил приборы и внимательно на нее посмотрел.

– К слову, о лаомооской культуре, – Меллар разгладила на коленях салфетку. – В Айхенлине есть чудесный Музей древних цивилизаций. Один из его главных экспонатов – огромная каменная голова, привезенная из Лаомоо. На экскурсии нам рассказали, что предназначение этих голов до сих пор остается тайной. Никто на материке так и не разгадал, зачем создавались эти памятники. Может быть, вы прольете для нас свет на эту историю, уважаемый Владыка?

Уголок рта Владыки дернулся. Его родственники за столом разом притихли, а матушка еле слышно вздохнула и насадила на вилку неизвестный науке и мне фиолетовый овощ, который звучно хрустнул у нее во рту.

– Бесспорно, у нас есть свои секреты, – Владыка окинул взглядом семью и посмотрел на Меллар, – но не от наших добрых друзей из Брэйе. – И снова эта любезная улыбка одними губами, в то время как взгляд его оставался холодным и серьезным. А запах… настоящий, физиологический запах Владыки я уловить не мог. Мешали ароматы эфирных масел, которыми островитяне, похоже, поливают себя с головы до ног. Владыка между тем продолжил: – По древней легенде, первые поселенцы, дожив до преклонных лет, не захотели уходить на тот свет и оставлять своих потомков без защиты. Они вымолили у богов возможность сохранить связь с родом, и боги заключили их души в огромные каменные головы, которые видят дальше и слышат лучше. Раскиданные по островам, они стояли на страже родной земли, отпугивая чужаков своим размером и воинственным видом.

– Какая интересная легенда, – улыбнулась Меллар.

Она дождалась, пока посол озвучит последние слова, прежде чем перешла к сути.

– Если господин президент согласится, – Меллар посмотрела на Крегара, – мы могли бы передать вам голову из нашего Музея. Это будет непросто, но мы верим: для тех, кто хочет совершить доброе дело, нет ничего невозможного.

На лице Владыки отразилось искреннее удивление, и он не сразу нашелся с ответом.

– Мы ценим ваше предложение, – сказал он, – но, насколько мне известно, вы, успешные люди с большой земли, не оказываете безвозмездных услуг. Вы захотите что-то получить взамен.

– Всего лишь информацию, – Меллар развела руки в стороны и потом сложила в замок.

– Информацию? – переспросил Владыка, рассчитывая на уточнение.

– Да, информацию, – вмешался в их диалог Крегар. Он отодвинул от себя тарелку и посмотрел на Владыку. – Начать можно с того, где находятся и кому принадлежат плантации, на которых выращивали наркотический чай. Также нас интересуют предприятия, где его фасовали, и корабли, доставлявшие чай на континент, – сухо, без лишних эмоций произнес президент. – Я вас уже спрашивал об этом вчера.

– А я вам вчера ответил, что мы не знаем ни о каком наркотическом чае, – проговорил Владыка с невозмутимым видом. – А тот чай, который уже много столетий поставляется в Брэйе, выращивают на плантациях на юго-востоке острова. Они принадлежат «Лаомооской чайной компании», которой владеют семьи Маарсанон и Зеевландаха. Я уже обратился к их главам с просьбой разрешить вам осмотреть плантации и убедиться, что там растет самый обычный и абсолютно безопасный чай.

Судя по улыбке на лице Владыки, он явно был доволен тем, как отмахнулся от очередных вопросов Крегара.

– Как же вы тогда объясните, – продолжил напирать Крегар, – что чай в упаковках «Лаомосской чайной компании» стал причиной отравлений?

– Вскрыть упаковку и заменить наш чай на отраву не так сложно, – невозмутимо ответил Владыка. – Сделать это мог кто угодно. И где угодно, президент Крегар. Даже на континенте.

Я глянул на посла. Он был чересчур увлечен тем, как он переводит, и совершенно не замечал, что именно переводит, упуская из виду приближение конфликта.

– Значит, памятник вам не нужен? – вдруг уточнил Крегар, вернувшись к разговору о каменных головах.

– Конечно нужен. – Владыка хитро сощурил свои синие глаза. – Это часть нашего национального достояния. Но вернуть то, что было увезено без разрешения, – это не предмет сделки. Это дело чести.

В зале разлеглась мертвая тишина. Посол вдруг понял, что в словах Владыки скрывалось оскорбление, и, поджав губы, сосредоточенно посмотрел в свои записи: видимо, пытался решить, как сгладить острый обмен репликами. Но если бы посол взглянул на Владыку, то понял бы, что в этом уже не было никакого смысла. Сидевший во главе стола старец с аккуратной бородкой и лежащими на плечах седыми волосами всем своим видом – от победоносного выражения на лице до твердой и уверенной позы – как бы говорил, что брать свои слова назад он не собирается. Его облик передавал такие тяжелые, властные эманации, словно это не обычный человек, а древнее божество.

Пока я наблюдал за ним, внутри росло какое-то мальчишеское желание осадить старика, сбить с него эту спесь. И, собравшись с духом, я сказал:

– Знаете, моя бывшая жена была родом из Лаомоо. Она уехала из страны и перед отъездом оставила мне это кольцо. – Я поднял руку. – Вот, смотрите. Очень похоже на ваше, госпожа Амаруль. Такое кольцо является признаком особого статуса – статуса старшего ребенка в знатной лаомооской семье. И, согласно вашим традициям, носитель этого статуса и этого кольца вправе требовать к себе особого отношения. – Старушка взглянула на мою руку, а потом взволнованно посмотрела на Владыку. – Да, мне известно, что означают ваши кольца. Бывшая жена раскрыла мне много ваших секретов, – я начал откровенно блефовать. – Не только про кольцо, но и про Заокеанье. Большой необитаемый остров к юго-западу отсюда, который посещают ученые с Эреары. Это ведь не просто остров, верно? Как серебряное кольцо – не просто украшение. А каменная голова – не просто памятник. А попытка отравить людей чаем – наверняка не просто акт терроризма. Вы для всего находите какое-то объяснение, которое уходит корнями в ваше прошлое. Знаете, память о… травме, она как пиявка. Присасывается и сосет кровь. Не дает двигаться вперед. Мне это по собственному опыту известно, – я вытер влажные ладони о штаны. – И это ни к чему хорошему не приводит. Иногда просто нужно принять новый порядок вещей. Острова, которые сейчас называются «Лаомоо», откололись от Заокеанья миллионы лет назад. Вы стали хозяевами этих земель тысячи лет назад. Эреарцы навязали вам новые условия существования сотни лет назад. Все меняется, видите? И таких точек невозврата в вашей истории было много. Как и в истории человечества. И, цепляясь за них, вы лишаете себя будущего. Потому что будущее берет начало в настоящем, простите за философию. В общем, как видите, нам уже многое известно, и про Заокеанье в том числе. Так стоит ли скрывать все остальное?

Пока посол заканчивал озвучивать эту неумелую речь, Меллар склонилась к моему уху и восторженно прошептала:

– Блестяще!

Я посмотрел на нее.

– Шутишь? Я какой-то ерунды от волнения наговорил.

– У тебя просто мало практики, – она похлопала меня по руке под столом и взглянула на Владыку, ожидая его реакции.

Я же поймал на себе внимательный взгляд Крегара. Сперва я подумал, что после встречи меня ждет выговор за эту импровизацию, но по его запаху я понял, что Крегар не злился. Он задумался. О чем именно, я не мог даже предположить.

Владыка посмотрел на президента и что-то холодно проговорил.

– Ваши обвинения безосновательны. Мы ничего не утаиваем, и нам ничего неизвестно, – передал его слова посол.

– А кому известно? – пророкотал Крегар. – Кто будет нести ответственность за совершенные преступления? – рассердился наконец он. – Я отвечу кто. Если мы не получим ответов, это будете вы, Владыка.

Атмосфера за столом стала еще более напряженной, у всех разом пропал аппетит. Когда слова Крегара дошли до собравшихся, запахло страхом, который перебил даже запахи эфиных масел. Я огляделся. Страх исходил не от Владыки, как ни странно, а от госпожи Амаруль – его матери.

Владыка не задержался с ответом, но мы так и не узнали, что именно он сообщил: посла в самом начале речи прервал мощный стук в переднюю дверь. Я принюхался. За порогом были люди с корабля.

Владыка дал знак вошедшей в зал молодой девушке, и та побежала открывать. Вскоре послышался громкий топот ботинок, а затем в комнату влетели несколько морских пехотинцев. Крегар встал, и один из морпехов быстро подошел к нему.

– Господин президент, мы засекли на корабле шпиона!

Крегар молча смотрел на военного несколько секунд. Вот, значит, как он выглядит, когда растерян.

– Это шутка? – с холодным недоверием спросил президент. – Как он забрался на военный корабль?

– На нем была наша форма.

– Этого еще не хватало, – процедил Крегар. – Вы его поймали?

– Не успели. Он прыгнул в воду.

– Так. – Крегар резко развернулся и заозирался. Найдя глазами посла, сказал: – Вы слышали это все? Передайте Владыке, слово в слово.

Тот начал переводить.

Владыка, выслушав посла, вскинул руки ладонями вверх и круглыми от испуга глазами посмотрел на Крегара.

– Клянусь, я ничего не знал!

– Как попугай какой-то: не знаю, не знал… – прошипел Крегар, грозно уперев руки в бока. – Какой из него глава государства, если он не имеет ни малейшего представления, что происходит на его земле?! – И добавил, глядя на посла: – Этого не надо переводить. Хотя знаете…– Крегар снова взглянул на мужчину, – сообщите следующее. Картина складывается такая: уважаемый Владыка позвал нас на семейный обед, чтобы отвлечь внимание. А его лазутчик в это время забрался на наш корабль, добывая для него информацию.

Владыка, выслушав посла, вскочил с места и воскликнул:

– Это не так!

Обстановка накалялась. Запахи стали ярче от накрывших людей страха и волнения, и я отошел в сторону. Краем глаза заметил движение в углу и тут же отшатнулся, не сдержав ругательства. Все молча посмотрели на меня, а я схватил Меллар за руку и отбежал к двери. Из угла, раздувая капюшоны, с шипением выползли две змеи.

Госпожа Амаруль приложила руки к груди и что-то испуганно пробормотала. Посол перевел:

– Они ядовитые!

– Ой-ей! – вжалась в стену Рина.

Началась паника. Взрослые, подхватив на руки маленьких детей, ринулись к выходу, и через несколько секунд в комнате стало так пусто, что я смог разглядеть хвосты гадюк, скрывшихся под столом. Владыка начал что-то выговаривать слугам, показывая руками в сторону змей, но те неуверенно мялись на месте.

– Уходим отсюда, – сказал Крегар, и мы в сопровождении настороженных военных поспешили покинуть дом.

Следом за нами вышел Владыка, который сейчас уже был похож не на торжествующего бога, а на разгневанного божка. Он попытался подойти к Крегару, но морпехи преградили ему путь.

– Это случайность! – надрывно воскликнул Владыка. – Я не желаю вам и вашим людям зла!

– В таком случае кто-то очень хочет вас подставить, – сказал Крегар, садясь в машину. – Если это те же люди, которые имеют отношение к распространению наркотика, подумайте еще раз, стоит ли их покрывать. И да, – Крегар схватился за дверцу автомобиля, – мы отныне будем ночевать на кораблях.

«А вот это – отличная новость», – подумал я и бросил прощальный взгляд на необычный дом Владыки и на него самого. Не знаю, куда разбежались его родственники, но провожал он нас в полном одиночестве.

Глава 30. Допрос

Мааль, спрятавшись в тени рыбацкого домика, цепко наблюдал за мальчишкой, которого он послал к Крегару передать сообщение. Мааль предполагал, что Крегар вернется на корабль, когда ему доложат о чужаке на судне. Именно поэтому он и подговорил паренька из верной ему уличной банды забраться на корабль. Пришлось потрудиться и договориться с костюмерами из театральной труппы, чтобы они подобрали что-то похожее на военную форму алинцев. Вчера, после представления, Мааль этим и занялся. И результат не заставил себя ждать: у него получилось вынудить президента сомневаться в расположении Владыки и отказаться от его гостеприимства. Первая часть плана Мааля сработала, и теперь он перешел к следующему шагу.

Сопровождающие президента военные не дали посыльному приблизиться и на десять метров. Они перехватили его, но мальчишка прокричал по-алински выученные слова: «Письмо! Президенту письмо!» Крегар остановился. Он дал знак морпеху, и тот протянул мальчишке руку. Мальчик вытащил из кармана штанов конверт и вложил в большую ладонь военного.

Мааль улыбнулся. Все шло как надо.

Крегар не стал читать письмо сразу. Он вернулся на корабль, и только через четыре часа на пирс спустился военный и на словах передал ответ мальчишке, все это время ждавшему поблизости. Тот, конечно же, ответ не понял. А Мааль не подумал, что Крегар не захочет отвечать письмом, чтобы не сохранять свидетельств этого подозрительного обмена сообщениями. И сейчас посыльный почесывал затылок, пытаясь запомнить то, что говорит ему офицер. После нескольких безуспешных попыток понять друг друга они перешли на язык жестов, и Мааль с облегчением выдохнул.

«Слава предкам, этот остолоп хоть что-то разобрал!» – воскликнул он про себя.

Мааль спрятал под рубашку бинокль, зашел за домик и зашагал по пирсу к берегу. Прошел через пальмовую рощу и направился вверх по улице, до ее пересечения с переулком Мастеров. Нырнул в лавку, торговавшую люстрами из ракушек, и, пригибая голову, чтобы не задеть висюльки, двинулся вглубь зала и вышел с другой стороны. Он оказался в глухом тупике, где не было ни души и пахло отбросами. Через полчаса там появился мальчишка.

Завидев Мааля, он широко улыбнулся и выдал:

– Этот громила сказал подойти в полночь.

– Ты точно все правильно запомнил? – спросил Мааль, достав из перекинутой через плечо плетеной сумки кошелек.

Мальчик закивал.

– Мужик в берете показал число пальцами, и я догадался, что он хотел сказать.

– Держи, – Мааль протянул посыльному купюры. Тот насупился.

– Мы договаривались на серебро, – процедил он.

Мааль закатил глаза и высыпал из кошелька монеты, отсчитал положенную сумму и передал просиявшему мальчику. Тот рассовал их по карманам и сразу же смылся.

Мааль усмехнулся, убирая кошелек. Мальчик верит, что монеты сделаны не из стального сплава, а из серебра. Все лаомоосцы от мала до велика ценят серебро, хотя в современном мире это уже не имеет смысла, ведь металл давно перестал быть редким и дорогим, и его в избытке привозят на острова не только с Эреары, но и с континента Цар, где в последние десятилетия открыты сотни месторождений. Но верность традициям у островитян в крови.

Мааль вернулся домой и попросил прислужницу подготовить самый скромный наряд, какой у него найдется. Это значит – никаких ярких цветов и вышивки.

– Белую тунику? – уточнила Гаяна.

Мааль внимательно на нее посмотрел и спустя несколько секунд сказал:

– Темно-зеленую, – он перевел взгляд в окно, – цвета ночной зелени.

Отца он решил не посвящать в свой план. Ни к чему ему лишние волнения. Если у Мааля все получится, он сам завершит то, что так и не удалось его землякам на континенте. А если нет… что ж, смерть все еще представлялась ему более достойной участью, чем позорное пресмыкательство.

Мааль надел на пальцы кольца и вдруг вспомнил о посыльном. Мальчишка поверил в старые сказки о важности серебра и готов был пойти на любую авантюру, чтобы в его карманах зазвенели монетки, которые серебром даже не являются.

«Позволил заморочить себе голову старыми россказнями», – подумал Мааль и вдруг ощутил, как эта мысль царапнула внутри.

А ведь они в чем-то похожи: Мааль тоже наслушался в детстве сказок. Отец и его друзья, собираясь дома за большим столом, с особым трепетом перебирали события давних лет, как драгоценности в старинной шкатулке. И Мааль впитал не только эти рассказы, но и соответствующий взгляд на мир. Он ведь прекрасно понимал, что идет на большой риск, решив перехитрить Крегара. Да, он отстоит честь семьи, не склонив головы перед чужаками, но в случае плохого исхода он лишит свой род продолжения, ведь он единственный ребенок в семье. Но он готов был попробовать. Слишком прочно засели сказки в его сознании.

Мааль услышал шум с улицы и подошел к окну. Его обычно добродушная матушка, сидя в глубоком плетеном кресле, распекала слуг за нерадивость.

«Нервничает», – решил Мааль.

И подумал о том, что мать пришла бы в ужас, если бы он рассказал ей о миссии, которую они затеяли с отцом, или о своем новом плане. Она твердо верила, что нет ничего ценнее человеческой жизни. Но Мааль привык думать по-другому. Ценить просто жизнь – значит, мыслить слишком приземленно. Жизнь и судьба должны быть посвящены более высокой идее. Красивой идее. Такой, как месть за унижение.

«Да, – подумал Мааль, сжимая пальцы с кольцами в кулак, – лучше остаться в памяти народа наивным смельчаком, чем присоединиться к тем, о ком никто и никогда не вспомнит. Никто и никогда».

Раздался стук. Гаяна принесла одежду.

Мааль велел ей прикрыть дверь и позволил поухаживать за собой. Молодая женщина, довольно улыбаясь, стянула с него одежду и медленно провела руками по загорелому телу. Задумавшийся Мааль не отреагировал, и привыкшая подстраиваться под настроение молодого хозяина Гаяна не стала ни на чем настаивать. Она взяла тунику и надела на него через голову, тщательно расправляя ткань.

Мааль смотрел на прислужницу невидящим взором, а в памяти его всплывало совсем другое лицо: узкое, светлокожее, с острым решительным подбородком и синими лаомооскими глазами. Каава Ваарнанен. Тоже единственная наследница рода, почти угасшего. И она тоже посвятила жизнь тому, что считает выше и важнее земных радостей.

«Она спасает то, что ей дорого, – подумал Мааль, застегивая пуговицы на манжетах. – Совсем как я».

В полночь Мааль был на пустой пристани. Один из офицеров на корабле, завидев его с палубы, доложил начальству, и за Маалем послали. Через некоторое время военный конвой доставил его в командирский салон, где мужчину ждали Крегар, его военачальники и переводчик, вызванный из посольства.

Мааль замер перед ними, на несколько секунд растеряв храбрость и почувствовав, как подрагивают колени. Он нерешительно посмотрел на военных, а потом на Крегара. Президент выглядел устало, но собранно. Его брови были сведены, а глаза с профессиональной подозрительностью изучали Мааля.

– Итак, я вас слушаю, – сказал Крегар, сложив руки на столе в замок. – Для начала скажите, как вас зовут и зачем вы здесь.

Мааль сглотнул.

– Мое имя Мааль Табераан, – он поклонился. – Мне известно, что вы ищете тех, кто отправлял на континент veneunum – сорт чая, вызывающий у людей вашей расы наркотическую зависимость, интоксикацию организма и смерть.

Пока переводчик озвучивал слова Мааля, Крегар не спускал с гостя пытливого взгляда.

– Я знаю, кто стоит за этим, а также где выращивали veneunum, – сказал Мааль. – Я готов показать вам плантации и назвать имена.

– Но у вас есть условие, – предположил Крегар.

– Конечно, – подтвердил Мааль. – Эти люди из очень влиятельных семей, и, если станет известно, что это я их сдал, меня просто-напросто убьют. А я не хочу умирать. И не могу. Мой отец серьезно болен, а я единственный наследник. Погибну я – погибнет мой род.

– Так, – Крегар тяжело вздохнул, – понятно. Теперь необходимо прояснить следующий вопрос: какова ваша роль в преступлениях?

– Я… – Мааль был готов к этому вопросу, но все равно замялся. – Моя семья давала деньги. Как и многие другие. Меня принудили. Нас всех принудили.

– И кто же вас принудил? – хмуро поинтересовался Крегар. – Уж не Владыка ли?

– Владыка, – признался Мааль и опустил глаза. – Он сказал, это должно стать общим делом.

– Дайте ему листок из вашего блокнота и карандаш, – обратился Крегар к переводчику, – и попросите перечислить имена и фамилии всех связанных с терактами и с наркотиком людей. Скажите, чтобы писал в порядке приоритетности: сначала организаторов, а затем остальных участников. И пусть добавит, что именно они делали.

Переводчик кивнул и вместе с листком передал сообщение Маалю. Тот сел за стол и стал писать. Рука его не дрожала, он прекрасно знал, чьи имена впишет: тех, кто выступал в кулуарах Национального собрания против его миссии. Его маленькая месть этим трусам.

Закончив, Мааль вручил листок Крегару. Тот взглянул на него и отдал переводчику.

– Перепишите нашими буквами, мне здесь ничего не понятно, – сказал он.

– Сейчас сделаю, – отозвался переводчик.

Когда тот закончил, Крегар снова прочитал составленный Маалем список и передал его военачальникам.

– Вы что-нибудь знаете об организации поставок чая?

– Нет, – уверенно соврал Мааль. – Как я уже сказал, моя семья лишь давала деньги.

– А на что шли эти деньги? – продолжал допытываться Крегар. – Отравленный чай поступал в магазины в тех же упаковках, что и обычный чай с ваших плантаций. Вы понимаете, что это значит? Зачинщикам не понадобилось ни дополнительного оборудования, ни материалов. Ни даже кораблей или рабочих рук. В этой налаженной цепочке была изменена всего одна деталь: сорт чая. План в некотором роде гениальный, – закинул удочку Крегар, с прищуром посмотрев на лаомоосца.

Мааль занервничал, но глаз от пронизывающего взгляда президента не отвел.

– У меня есть две мысли на этот счет, – сказал Крегар и замолчал.

Мааль повел подбородком, ожидая окончания предложения. Но Крегар вдруг посмотрел на офицера в дверях и сказал:

– Позови-ка мне Рагиля-асара.

Мааль ничего не разобрал, а Крегар велел переводчику ничего ему не передавать. Не понимая, что происходит, Мааль стал лихорадочно придумывать, как будет защищаться, если президент в своих выводах слишком близко подберется к правде.

Конечно, процесс поставок нового чая не требовал больших вложений. Другое дело его сборы: он ведь рос в Баунде, а работать там способны не все. И те, кто мог это делать, запросили оплату в два раза больше той, которую получали работники обычных плантаций.

Кроме того, деньги нужны были, чтобы организовать теракты: поджог Корпуса специальных научных исследований в Брэйе и зернохранилищ в Подане, взрывы на нефтеперерабатывающих заводах в Гардаре, на угольных шахтах в Крестайе и в главном торговом порту Ромильяра, лесные пожары в Виддестаре. В очищающем огне заполыхал весь континент, и это потребовало месяцев, а в некоторых случаях и лет подготовки.

Да, теракты были осуществлены руками земляков, которые сохранили связь с островами даже после стольких лет жизни на континенте, в другой культуре. Но не все из них обладали ресурсами, особенно финансовыми. И это было главной статьей расходов для самого Мааля и – вынужденно – для других семей.

Мысли Мааля прервал вошедший в командирский салон человек с русыми всклокоченными волосами и в наспех надетом льняном костюме. Мааль видел его рядом с президентом раньше и выспрашивал о нем у Рийона. К сожалению, Рийон ничего узнать не успел.

«Зачем он здесь?» – забеспокоился Мааль и почувствовал, как по спине стекла капелька пота.

Рагиль потер сонные глаза и сел за стол, на одинаковом расстоянии от Крегара и от стоящего Мааля. Он бросил на гостя взгляд и незаметно принюхался.

– Рагиль, – обратился к нему Крегар, – этот человек попросил о встрече, чтобы назвать имена виновных в терактах и в отравлениях. Я стал задавать ему вопросы, он отвечал на них весьма уверенно. Не могу сказать, что он врет, но у меня есть стойкое ощущение, что он говорит полуправду. Помогите мне лучше понять, когда его словам нельзя верить. Так, как вы это умеете.

Рагиль кивнул.

– Я постараюсь.

– Итак, – Крегар посмотрел на Мааля, – мы остановились на том, что вы давали деньги, но не знаете, на что они расходовались.

– Не знаю, – подтвердил Мааль.

Крегар вопросительно посмотрел на Рагиля, и тот качнул головой из стороны в сторону, что означало: говоривший врет. Врет и боится, это ощущается в его запахе.

Заметив эту пантомиму, Мааль сильнее напрягся. Жилка на его шее запульсировала.

– Как я уже сказал, – продолжил Крегар, – у меня есть два предположения на этот счет. Озвучу их по очереди, – быстрый взгляд на Рагиля. – Предположение первое. Наркотический чай растет в тех местах, где его очень сложно добывать. А именно – в Заокеанье. Из-за висящего над островом газового облака люди могут работать там только со специальным снаряжением. И это снаряжение очень дорогое.

– Чай добывали на этом острове, – сказал Мааль, сделав ударение на слове «этом». – Недалеко от столицы. Про… Заокеанье мне ничего неизвестно.

Рагиль снова отрицательно качнул головой. Крегар выглядел как довольный кот, загнавший мышь в угол.

– Что ж, возможно, – сказал он. – И второе мое предположение. Большая, я бы даже сказал, огромная часть денег должна была идти на содержание вашей агентурной сети на континенте.

– Моей? – воскликнул Мааль.

– Я оговорился, – почти дружелюбно произнес Крегар. – Агентурной сети тех или того, кто стоит во главе этой… группировки. Вам знакома женщина по имени Леава?

– Я не знаю ее, – ответил Мааль.

Рагиль кивнул, давая понять, что сейчас Мааль говорит правду.

– Не сомневаюсь, – сказал Крегар. – Эта женщина спонсировала поджог Корпуса специальных научных исследований, а также непосредственно руководила покушением на одного из наших политиков. Двумя покушениями. И когда мы поймали ее и стали допрашивать, выяснилось, что она не может назвать ни одного имени. Агентурная сеть ваших земляков работала как самоорганизующаяся система. Они узнавали о том, что надо сделать, из тайных посланий, и делали это, даже не задаваясь вопросом, кто им отдает приказы. Как это возможно?

Мааль похолодел. Он уже понял, что президент подозревает его и их беседа незаметно перетекла в допрос с пристрастием. Теперь ему нужно взвешивать не просто каждое слово – каждый вздох и звук. И, как обычно, стоит врать не до конца. Кое-что им можно сообщить… нет, им даже будет полезно это сообщить.

– Видимо, – осторожно начал Мааль, – исполнителей объединял не заказчик и его авторитет.

– А что же? – уточнил Крегар, прищурившись.

Глаза Мааля влажно заблестели.

– Общая… – он чуть не сказал «мечта», но понял, что такое слово сдаст его с потрохами. – Задача. Взгляды. Устремления.

– И как же исполнители узнавали тех, кто разделяет эти взгляды? Почему они доверяли тайным посланиям, полученным от людей, имен которых даже не знали? Как вообще возможно так кого-то завербовать?

Мааль молча пожал плечами.

– У меня есть догадка, – сказал вдруг Рагиль.

Переводчик уточнил, стоит ли переводить на лаомооский слова Рагиля, чтобы и Мааль его понял. Крегар кивнул.

– Они узнавали своих по кольцам, – сказал Рагиль, бросив взгляд на руки Мааля, сцепленные спереди в замок. – Серебряные кольца говорят о принадлежности человека к знатному лаомооскому роду, а власть родов здесь не номинальная, а вполне реальная. Кольца становились знаком того, что этому человеку можно доверять, что они на одной стороне и, может быть, даже одной крови. А дальше подключался культурный код: лаомоосцы вовлекались в дело либо из уважения к знатным семьям, либо из-за того, что у них были общие взгляды на судьбу Лаомоо, как сказал этот мужчина. По этому признаку они не только находили, но и защищали своих. Это было несложно: мне кажется, лаомоосцы носили кольца не таясь, ведь только им было известно, что это не просто украшения.

Один из военачальников усмехнулся и недоверчиво покачал головой. Рагиля большинство военных считали чудаком и не воспринимали всерьез.

Мааль натянуто улыбнулся и заметил:

– Интересная версия.

– Мне только одно непонятно, – продолжил Рагиль,– при чем здесь Орден?

– Орден? – Мааль наклонил голову к правому плечу и озадаченно воззрился на Рагиля.

– Кава говорила, что она вступила в некий Орден, – он повернулся к Крегару, – но я так и не понял, что это за организация. Может, сами лаомоосцы так называли себя?

– Не знаю, о чем вы говорите, – отозвался Мааль.

Рагиль принюхался и сник. Мааль говорил правду. Рагиль вдруг подумал, а не спросить ли у этого подозрительного лаомоосца, воспользовавшись случаем, о Каве. Вдруг он знает, что с ней стало. Но тут же прикусил язык. При Крегаре этого делать не стоило.

Военные, ознакомившись по очереди со списком, передали его Крегару. Он еще раз взглянул на бумагу.

– Это все, – он помахал перед собой листком, – богатые семьи. Они занимают должности в органах власти, им принадлежат плантации и предприятия, на них работают десятки тысяч людей. Так с чего вдруг, – Крегар подался вперед, – они рискнули всем, что имеют, и затеяли массовое убийство людей?

Крегар пытливо всматривался в лицо Мааля, пытаясь вывести его на откровенный разговор. Ставший угрюмым Мааль сказал:

– Есть кое-что ценнее денег и положения.

– И что же это? – спросил Крегар.

– Честь нации, – медленно и четко произнес лаомоосец.

На некоторое время повисла тишина, позволившая Маалю выдохнуть и оценить обстановку. Военачальники не вмешивались в разговор, давая возможность Крегару проявить свое мастерство, отточенное на полицейской службе, но лица их красноречиво сообщали о мыслях, крутящихся в голове. Мааль незаметно оглядел их. Двое военных выглядели утомленными поздним затянувшимся разговором, один сосредоточенно рассматривал список и крутил в руках карандаш, а еще один холодно и оценивающе посматривал на Мааля.

Мааль перевел взгляд на человека, которого звали Рагиль. Он сидел с отсутствующим видом, пребывая мысленно не здесь. А сам Крегар разглядывал Мааля и снисходительно улыбался, как мог бы улыбаться взрослый, почувствовавший свое превосходство над ребенком.

– Вы не можете всерьез верить в эту чушь, – произнес Крегар. – Хотя вы, наверное, и можете. Сколько вам лет? Двадцать? Двадцать пять? А вот они, – он приподнял листок с именами, – вряд ли. Ирония заключается в том, что вы, лаомоосцы, хотели попрекнуть нас, потомков колонизаторов и захватчиков, жаждой власти – в этом призналась нам та самая Леава, о которой я вам говорил, – а сами поступили из тех же самых соображений. Дело не в чести нации, молодой человек, дело в деньгах. Всегда дело в деньгах. Те, кто это устроил, хотели ослабить Альянс Эреары, захватить власть и пересмотреть торговые соглашения с островами в пользу последних. А затем, объединившись со странами Цара, взвинтить цены на ресурсы, в которых Альянс стал ограничен после терактов. Неужели будете отрицать?

Мааль поджал губы. Этот разговор, давно шедший не по плану, казался ему все более подозрительным.

– Почему вы говорите это мне, а не Владыке? – с невинным видом поинтересовался он. – Я не участвую в политическом процессе, и такие серьезные стратегические шаги не моего ума дело.

Крегар вздохнул и бросил взгляд на Рагиля. Тот неопределенно покачал головой, что означало: если врет, то сам в это верит.

– Что ж, – Крегар хлопнул ладонью по столу, – на сегодня достаточно. Мы благодарим вас за информацию и в ближайшее время тщательно ее изучим, – сухо сказал он. – А вам предоставим защиту на время разбирательства. Я выделю своих людей.

– Благодарю, – сказал Мааль. – И чтобы вы могли убедиться в моей искренности, я готов показать вам плантации veneunum.

Крегар поднял на него взгляд.

– Когда же? – спросил он.

– Лучше всего прямо сейчас. Возможно, семьи, которым они принадлежат, – я добавил их в список – еще не успели скрыть следы.

– А если успели, это все равно будет заметно, – со знанием дела сказал Крегар. И уточнил: – Я правильно понимаю: вы хотите показать плантации мне лично?

Услышав формулировку вопроса, Мааль помертвел.

«Он знает, он все знает!» – ворвалась в сознание паническая мысль, и желудок скрутило от страха.

– Как вам будет угодно, – глухо произнес он.

«Мне угодно поймать вас за руку», – читалось в самоуверенном взгляде Крегара.

– Тогда подождите меня на палубе, – сказал президент. – Я и мои люди будем готовы через четверть часа.

Мааль покинул командирский салон и поднялся на палубу. В грудь ему ударил ветер, и он задрожал. Может быть, от страха, а может быть, оттого, что тело его во время этого мучительно долгого разговора покрылось липким потом.

Посмотрев на темные воды под ногами, Мааль впервые задумался о том, что выбрал жертву не по зубам.

Глава 31. Бесславный герой

– Это ловушка, – сказал генерал с квадратной челюстью, как только за Маалем закрылась дверь. – Щенок что-то задумал.

– Конечно ловушка, – согласился Крегар. – Только она не сработает, раз мы о ней знаем.

– Вы не должны ехать туда лично, – настаивал военный. – Пошлите офицеров

Крегар устало вздохнул.

– Послушайте, мне до смерти надоели безделье и пустые разговоры, – он ослабил на шее галстук. – Парень по глупости своей предоставил нам шанс поскорее покончить с этим делом. Поймаем его на попытке устроить ловушку, предъявим обвинение и надавим на Владыку. Напоминаю, что мы приплыли сюда не за местью, а за правосудием. Как только Владыка сдаст виновных или подтвердит подлинность этого списка, – Крегар указал взглядом на бумагу с фамилиями, – мы уплывем.

Услышав последние слова, Рагиль буркнул себе под нос: «Поскорее бы!» – и привлек внимание Крегара.

– Да, Рагиль, – сказал он, – вы отправитесь с нами.

– Что? – Рагиль округлил глаза. – Зачем?

– Затем, что вы мне там нужны, – значительно произнес Крегар. – Доносчик хочет показать нам плантации с наркотическим чаем. Только вы сможете понять, он это или нет.

Рагиль поморщился.

– Ну хорошо, – безрадостно согласился он.

Крегар встал, застегивая пиджак. За ним поднялись военачальники.

– Господин президент, если с вами что-то произойдет… – вновь заговорил сурового вида командир.

– Если со мной что-то произойдет, у вас есть протокол на этот случай, – отрезал Крегар. – В конце концов, я всю жизнь прослужил в полиции. И пока не растерял навыков. А вот этот лаомоосец, – Крегар кивком указал на то место, где несколько минут назад стоял Мааль, – богатенький холеный мальчик и рук никогда не марал. Мне бояться его – все равно что овчарке робеть перед пуделем.

Больше с Крегаром никто спорить не стал. Он вышел из командирского салона, и все потянулись за ним. Через некоторое время Крегар, Рагиль, пятеро офицеров и Мааль сели в посольские машины и отправились в глубь острова.

Рагиль приоткрыл окно и вдохнул насыщенные тропические ароматы, растворенные в ночи. Улицы были пусты, лавки и заведения закрыты, и только рокот резво идущих по склонам машин да крики птиц вдалеке разрывали воцарившуюся тишину.

Первый автомобиль, в котором сидел Мааль, остановился, а за ним встала машина с Крегаром и Рагилем. Выйдя на воздух, Рагиль поежился: на высоте было сыро и прохладно. Ему заложило уши, и он несколько раз сглотнул, зажав нос. Офицеры включили фонари.

Мааль стал жестами показывать, что дальше придется идти пешком, и поманил рукой в заросли ровно подстриженных чайных кустов. Рагиль потер между пальцами верхний лист ближайшей ветки, доходившей ему до груди, и сказал:

– Запах такой сильный, будто меня окунули в чан с заваркой. Но я не чувствую ничего необычного. Если говорить откровенно, я не уверен, что смогу опознать аромат того самого чая в невысушенном виде.

– Как вовремя ты это сообщил, – проворчал уставший Крегар и скомандовал всем двигаться за Маалем.

Через некоторое время Рагиль тронул президента за плечо и тихо сказал:

– Здесь вокруг леса. Запах чайных кустов заканчивается там, – он указал рукой в сторону, но Крегар мало что разглядел в темноте, только похожее на фабрику строение на самом верху грунтовой дороги, по которой они приехали.

– Я понял, – сказал Крегар и нахмурился, посмотрев вперед, на удаляющуюся спину Мааля.

Тот, будто почувствовав сомнения своих спутников, обернулся и стал что-то объяснять на лаомооском. Крегар уже пожалел, что не взял переводчика: на корабле он подумал, что во время этой вылазки им будет некогда вести беседы.

Мааль ушел с дорожки, и лучи портативных фонарей перестали до него дотягиваться. Офицер перед Крегаром остановился и стал осматриваться. Не прошло и нескольких секунд, как сливающаяся с пейзажем спина Мааля снова замаячила впереди, но уже на другой дорожке. Группа перестроилась.

Мааль вдруг замер и стал жестами показывать на плантацию на возвышении.

– Так это и есть то место? – уточнил Крегар, ни к кому не обращаясь. – Посмотрим поближе.

Мааль развернулся и направился наверх. Рагиль сделал несколько шагов и застыл на месте.

– Стойте! – громким шепотом вскрикнул он. – Стойте, не двигайтесь!

– Если мы сейчас остановимся, то спугнем его, – запротестовал Крегар. – Он еще не привел нас к плантации. Если она, конечно, существует.

– Он и не приведет! – схватил его за рукав Рагиль. – Там болота!

– Что?

Офицеры, услышав этот диалог, направили фонари вниз, под ноги.

– Почему ты раньше не сказал?! – спросил Крегар.

– Потому что их запах перебивали заросли кустов! Он только сейчас пробился. Болота совсем близко. Может быть, на пути к той плантации.

– Откуда болота на холме? – раздался басистый голос одного из офицеров. – Они только в низине бывают.

– Не знаю, – ответил Рагиль и снова принюхался. – Хорошо, может, это не болото, а заросший водоем для орошения плантаций. Надо подойти ближе, чтобы понять. Но запах тухлой воды я почувствовал только сейчас, когда лаомоосец свернул на эту дорогу.

– Ясно, – сказал Крегар. – Значит, делаем так…

– Островитянин пропал, – прервал его стоящий впереди офицер, шаря лучом фонаря по кустам.

Крегар резко обернулся.

– Проклятье! Он сейчас скроется.

– Эй! – крикнул офицер, подзывая исчезнувшего Мааля, после чего громко свистнул.

Мааль не появился.

– Вот, значит, в чем заключалась ловушка, – проговорил Крегар, – он собирался завести нас в трясину.

– А дальше что? – спросил Рагиль.

– Догадайтесь сами, – процедил Крегар, вглядываясь в темноту. И добавил: – Оружие приготовьте.

– У меня нет оружия! – громким шепотом сообщил Рагиль.

– Да не вы, – раздраженно отозвался Крегар.

Рагиль снова шумно принюхался и с отвращением выдохнул.

– Что еще такое? – спросил Крегар.

– Пахнет кровью, – ответил Рагиль.

– Чьей? – хладнокровно уточнил Крегар, оттягивая на себя затвор пистолета.

– Не знаю, – Рагиль прикрыл рукой рот, подавляя рвотный позыв. – Еще я чувствую запах сырого мяса.

– Вряд ли возле плантаций держат скотобойню, – заметил Крегар. – Судя по блюдам на столе Владыки, у островитян другой рацион.

– Тогда откуда этот запах? Я его не выдумал, – гнусаво проговорил Рагиль, зажимая нос.

– Господин президент, – позвал офицер, ушедший немного вперед, – здесь куски какой-то туши.

Мужчина посветил фонарем под ноги, и приблизившийся к нему Крегар разглядел свиные ноги, лежащие в луже запекшейся крови.

– Резали в спешке, – заметил офицер.

– Я не буду туда подходить, – крикнул Рагиль, оставаясь на месте.

Воцарилась тишина, которую нарушали только жужжанье насекомых и редкие возгласы птиц.

– Лаомоосца нигде не видно, – доложил другой офицер, который успел произвести короткую разведку.

– Послушайте, нам стоит уйти, – сказал Рагиль, когда группа снова собралась вместе. – Мы находимся на вершине холма, и вокруг только джунгли и… непонятные водоемы. Не хватало еще, чтобы запах тухнущего мяса приманил диких животных. Ягуаров каких-нибудь или… кто обитает в джунглях? Игуаны? Я не знаю.

– Ах вот зачем он раскидал их здесь, – Крегар опустил оружие. – Думал затормозить нас, загнав в воду, и натравить зверей. – Он как-то разочарованно вздохнул. – Детский сад какой-то. Возвращаемся к машинам!

Обратный путь занял больше времени. Военные взяли Крегара с Рагилем в кольцо и медленно двинулись по дорожкам между кустов. Двое из них прощупывали лучами фонарей пространство, пытаясь вовремя разглядеть возможную опасность, а трое держали наготове пистолеты. Группа была скована напряженным молчанием и мрачным ожиданием дальнейших действий Мааля. Только Рагиль выглядел спокойным и сосредоточенным. Он считывал запахи, усиленные ослепляюще темной безветренной ночью, и они говорили ему, что сейчас им ничего не угрожает.

Но все же стоит быть настороже. Ночь – время охотников.

Когда они добрались до машин, один из офицеров поднял руку вверх, призывая всех остановиться, и направился к автомобилям. Проверив все, он быстро подбежал к Крегару и сообщил, что у машин спущены шины.

– Проклятье! – прошипел Крегар, уже начиная жалеть об этой вылазке.

Мааль все-таки завел его в ловушку – в ловушку самонадеянности. Он был так уверен в своем превосходстве над лаомоосцем, что недооценил силу мелких пакостей, которые могут вылиться в большую проблему.

– Разрешите поднять тревогу, – обратился к Крегару офицер, доставая рацию.

Крегар провел рукой по лицу и посмотрел в иссиня-черное небо с мерцающими крапинками звезд.

«Если сейчас сообщить на корабль, что мы в беде, поднимут шум, вызволяя нас, и это дойдет до Владыки, – рассуждал про себя Крегар. – Придется объяснять, что я делал ночью на чужой территории. Нехорошо».

– Господин президент? – окликнул его военный.

«С другой стороны, – продолжал размышлять Крегар, – лаомоосец еще не довел начатое до конца. Вряд ли он хотел просто оставить нас здесь. Мы бы все равно выбрались, и в самом худшем случае эта история закончилась бы дипломатическим скандалом. Но человека, который может стоять за отравлениями десятков тысяч людей, вряд ли устроил бы такой итог. Если он действительно причастен к терактам, то мы имеем дело с настоящим психопатом. А психопаты играют по-крупному».

– Давайте, в самом деле, свяжемся уже с кораблем, – попросил Рагиль.

«Какой момент он выберет? – думал Крегар. – Позже, когда мы будем, одинокие и уязвимые, ждать помощь? Или сейчас, пока решение не принято?..»

Рагиль тронул его за предплечье, и Крегар уже хотел было рявкнуть, чтобы ему не мешали думать, но слова застряли в горле. Офицер посветил фонарем в их сторону, и Крегар мельком увидел лицо Рагиля. Его глаза были широко распахнуты, а из приоткрытого рта почти неслышно вырвалось: «Мааль».

Крегар понял: лаоомоосец поблизости.

– Где? – спросил он одними губами.

Рагиль кивнул в сторону дальней машины.

– Где именно?

– Где-то… близко к земле, – принюхавшись еще раз, сообщил Рагиль.

Крегар неспешно подошел к автомобилю, под которым, как он понял, прятался Мааль. Остановившись, он повернулся к офицерам и будничным тоном, чтобы не вызывать подозрения у лаомоосца, произнес:

– Всем приготовиться. Мааль под этой машиной.

После чего Крегар нагнулся и запустил руку под днище. Уцепившись за одежду, он со всей силы дернул Мааля на себя. Тот рванулся, пытаясь выкатиться из-под машины с другой стороны, но Крегар крепко держал его за ворот туники. Тогда Мааль позволил Крегару вытащить себя и сразу же кинулся на президента, но тот успел откатиться в сторону. Тут уже подоспели военные: один из них ткнул дулом пистолета Маалю в лоб, а другие заломили ему руки за спину и повалили лицом на дорогу. Мааль закричал, забился в бессильной ярости, но быстро понял, что уже ничего не сможет сделать, и в одну секунду обмяк.

Крегар встал, держась за поясницу, и не спеша выпрямился.

– Отличная реакция, господин президент, – сказал офицер, связывая руки Мааля ремнем.

– Да нет, что-то я себя переоценил, – признался, покряхтывая, Крегар. – А выручил нас, как всегда, наш бесславный герой, – вполголоса добавил он и заозирался. – Рагиль, где вы?

– Я здесь, – раздалось сзади.

Рагиль подобрал фонарь, брошенный военным, и подошел к Крегару.

– Что это, вообще, было? – спросил Рагиль, озадаченно наблюдая, как Мааля сажают на заднее сиденье автомобиля. – Почему он прятался под машиной, а не где-нибудь подальше в кустах? Офицер ведь мог обнаружить его раньше меня, если бы заглянул под капот.

– Дельное замечание, – вставил Крегар. – Вы слышали, офицер? – окрикнул он военного, который осматривал автомобили несколько минут назад. – Ваша недоработка.

Рагиль смутился.

– Я не хотел сказать, что офицер плохо сработал. Я имел в виду, что этот лаомоосец вел себя как-то… нелогично.

– А чего еще ждать от перепуганного парня, который хочет произвести впечатление на знать или на Владыку, но не имеет ни времени, ни ресурсов на толковую подготовку? Но нужно признаться, что, если бы не вы, даже такая дурная задумка могла обернуться для нас серьезными неприятностями. Напрашиваетесь на награду.

Рагиль усмехнулся.

– Моей заслуги тут нет, – сказал он, и Крегар непонимающе взглянул на него. – Это, – Рагиль покрутил пальцем вокруг носа, – само работает.

Крегар покачал головой.

– Не прибедняйтесь. Лучше научитесь брать на себя ответственность за свои поступки, как за плохие, так и за хорошие. И оценивать себя объективно. Таким, как вы, это необходимо.

– Таким, как я? – переспросил Рагиль.

– Да, – сказал Крегар. – Особенным.

Когда Мааля заперли в машине, Крегар отошел ко второму автомобилю и сел на землю, прислонившись спиной к холодной двери. Прикрыл глаза и подумал о том, что совсем скоро он окажется на корабле.

«Там тепло и сухо, – подумал он. – И там Рина».

Лоб его незаметно разгладился, а губы тронула легкая улыбка.

«А Рагиля все же нужно наградить, – решил Крегар и снова посмотрел на небо, откуда ему подмигивали далекие звезды. И подумал: – Многое рассчитали островитяне, но не знали того, что их грандиозный план по изменению мира рухнул задолго до того, как они начали приводить его в исполнение. В тот момент, когда мать нюхача по глупости своей дала разрешение на эти бесчеловечные эксперименты с эмбрионом. А эмбрион превратился в человека, который, сам того не подозревая, изменил ход истории. – Крегар усмехнулся своим мыслям. – Хоть легенду слагай».

– Что-то и меня ноги уже не держат, – сказал Рагиль, присаживаясь рядом.

– Да, – подтвердил Крегар, – это был долгий и трудный день.

– Это был долгий и трудный год, – со вздохом поправил Рагиль.

Глава 32. Голос женщины

Когда Крегар вернулся на крейсер, на палубе его уже ждали военачальники, часть старших офицеров и посол, поднятый с кровати звонком командира корабля. Немного в стороне стояла закутанная в теплую шаль Меллар. Она выглядела напряженной и встревоженной, но стоило ей увидеть Рагиля, как она тут же расслабилась.

Поднявшись на палубу, Крегар велел запереть Мааля в одной из свободных кают и приставить охрану, а сам, минуя вопросительные взгляды собравшихся, сразу же отправился спать. Завтра ему предстоит принять важные решения, а для этого нужна свежая и отдохнувшая голова.

Крегар не спеша разделся, откинул одеяло и забрался в чистую холодную постель. Прильнувшая к нему Рина обняла его крепче обычного.

– Переживала за меня? – спросил Крегар.

– Нет, – ответила она. – Я была уверена, что ты выберешься.

Крегар довольно улыбнулся. Это именно то, что он хотел от нее услышать. Мужчина потянулся свободной рукой к ночнику, дернул за цепочку и тут же забылся крепким сном.

Проснувшись на следующее утро, он глянул на пустую половину кровати, потом повернул голову к иллюминатору и тут же сощурился от ярких солнечных лучей, которые уже вовсю хозяйничали в каюте.

Крегар прислушался. Если бы за остаток ночи что-то случилось, помощники бы стояли за дверью спальни, переговариваясь и ожидая, когда он к ним выйдет. Но, если не считать постоянного гудения корабля, в каюте было тихо.

Прежде чем выбраться из нагретой постели, Крегар полежал еще несколько минут, составляя в уме план дел на сегодняшний день, главным событием которого должен стать очередной и, как он рассчитывал, финальный разговор с Владыкой.

Когда спустя полчаса он стоял в махровом халате у зеркала и брился, в дверь ванной постучали.

– Войдите, – сказал Крегар, стряхивая пену с металлического станка в раковину.

– Доброе утро, господин президент! – пробасил возникший на пороге военный.

Крегар узнал его голос – этот офицер был с ним на плантациях.

– Доброе. Что вы хотели?

– Вы не оставили распоряжений насчет условий содержания заключенного, – продолжил офицер. – Следует ли нам его поить и кормить или…

Повисла пауза. Крегар вытер полотенцем остатки пены со щек и провел рукой по гладкому подбородку.

– Или у вас на него особые планы? – продолжил военный, не дождавшись ответа.

Крегар мельком взглянул на офицера и стал мыть руки. Тот оказался стройным молодым мужчиной с темными короткострижеными волосами, длинной шеей и родинкой на правой щеке. Крегар почему-то подумал, что было бы жалко, если бы такой видный парень, цвет нации, погиб вчера от рук островитянина. Нет, ему было бы не просто жалко, он был бы в ярости.

Крегар вытер руки, размышляя об этом, и прошел мимо офицера в спальню.

– Вечером я поеду к Владыке, – сказал он, – а до этого времени мне нужны от лаомоосца ответы на определенные вопросы. Я напишу их позднее и передам с генералом. – Крегар достал из шкафа свежую рубашку и внимательно посмотрел на офицера. – Меня не волнует, как вы добудете эти ответы и придется ли для этого морить лаоомосца голодом. Главное, чтобы я их получил.

– Будет сделано, господин президент!

Офицер отдал честь и удалился, столкнувшись в дверях с Риной. Возникла неловкая ситуация, когда каждый пытался пропустить другого. В конце концов, Рина поняла, что мужчина так и будет стоять, прижавшись к косяку двери, и зашла в спальню, поблагодарив офицера скромной улыбкой. Крегар, не стесняясь ее, скинул халат и стал одеваться. Рина села на банкетку.

– Ты знаешь, что Конвенция Альянса против жестокого обращения с людьми запрещает пытки? – спросила она. – Этот документ приняли еще тридцать лет назад.

– Подслушивать под дверьми тоже давно следует запретить, – проворчал он, натягивая штаны.

– Крегар, – Рина провела рукой по бархату сидушки и подняла на него свои большие, выразительные глаза, – не начинай сразу с крайних мер. Пожалуйста.

Крегар отвернулся, борясь с поднявшейся внутри волной раздражения, и стал застегивать ремень. Если бы это сказал любой другой человек, ему бы, в лучшем случае, было предложено не раздавать рекомендаций в деле, в котором он недостаточно компетентен. Позволить же себе такое замечание в адрес Рины Крегар не мог. И не потому, что это бы ее обидело, хотя такая причина тоже имелась. Но главным образом потому, что Крегар уважал Рину за прямоту, которая при этом давалась ей не без труда. Впервые он ощутил давление этой прямоты, когда они ехали вместе из Совета и Рина посмела усомниться в правильности его решения ввести чрезвычайное положение. Крегар отмахнулся от ее замечания нравоучительной бравадой, но позже, уже став Верховным военным комиссаром, он периодически задумывался: а что бы сказала на это Рина?..

И сейчас очередная ее попытка выстроить вокруг него рамки норм – как юридических, так и нравственных – поколебала уверенность Крегара. Но потом он вспомнил вчерашний вечер, эту глупую, но имевшую шанс на воплощение подставу, несговорчивого Владыку, черный рынок чая в Айхенлине, наматывающий цифры счетчик жертв и офицера, статного, видного, перспективного, который мог этот счетчик снова запустить. И Крегар почувствовал такую злость и такую решимость поскорее покончить со всем этим, перед которыми даже Рина была бессильна.

Не дождавшись его ответа, девушка взяла с вешалки галстук и подошла к Крегару. Но, как только она протянула руки к его шее, он забрал у нее галстук и повесил на место. Вместо него Крегар достал свой черный китель и привычным движением просунул руки в рукава. Застегнув все пуговицы, он быстро поцеловал в щеку застывшую в удивлении Рину и уверенно проговорил:

– Не переживай ни о чем. Я сделаю все как надо.

***

Через несколько часов Крегар спустился в машинное отделение корабля. Офицер проводил его в дальнюю часть отсека, где на коленях, пристегнутый наручником к трубе, сидел Мааль. Неподалеку от него с зеленым лицом застыл понурый переводчик из посольства. Молодой мужчина, только недавно окончивший университет и начавший свой дипломатический путь, никак не ожидал, что ему придется присутствовать при жестоком избиении островитянина. Да не просто островитянина, а знатного лаомоосца.

Когда Мааля развернули к Крегару, он с хладнокровием хирурга взглянул на синее опухшее лицо пленника. Затем достал из внутреннего кармана кителя бумагу со своими вопросами, места для ответов на которой продолжали пустовать, и недобро посмотрел на офицеров. Те поняли его без слов и потупили взгляды: они не справились.

Крегар поманил рукой старшего офицера и увел его в сторону.

– Вы живого места на нем не оставили и при этом не получили ни одного признания! – прокричал Крегар, стараясь быть громче шума двигателей в отсеке. Он поднял запястье и посмотрел на часы: – Мне ехать к Владыке через полчаса. С чем я должен к нему явиться?!

Не дожидаясь ответа, Крегар подозвал переводчика, и они поднялись на жилую палубу.

– Вы в порядке? – поинтересовался у него Крегар.

Переводчик нервно облизнул губы и быстро проговорил, явно опасаясь впасть в немилость:

– Д-да, в порядке. Просто это для меня новый опыт.

Крегар, легко понявший, что мужчина лжет и на самом деле вот-вот упадет в обморок, сердито вздохнул и сказал:

– Отправляйтесь домой и отдохните. К Владыке со мной поедет посол.

Когда Крегар зашел в командирский салон, к нему устремился один из генералов:

– Разрешите доложить, господин президент.

– Докладывайте, – сказал Крегар, садясь в свое кресло.

– На набережной с обеда собралась толпа агрессивно настроенных людей. Среди них много знати. Они выкрикивают оскорбления в адрес наших морпехов и велят нам убираться домой.

Крегар помрачнел.

– Что их спровоцировало? – спросил он.

– Очевидно, они как-то узнали, что мы задержали на корабле Мааля Табераана. И что ночью был проведен обыск в его доме.

– Бесполезный обыск, – угрюмо добавил Крегар. – У меня нет ни признания задержанного, ни иных доказательств, что лаомоосец имеет отношение к терактам, кроме этой нелепой попытки навредить мне на плантациях. Какие же они скользкие, эти островитяне, как у них получается раз за разом уходить от ответственности!

Генерал молчал.

– Так что там с людьми на набережной? Они могут помешать мне доехать до Владыки?

– Могут, – признался генерал. – К кораблю они не приблизятся, мы выставили дополнительный отряд военных на палубе. Но, если вы выйдите в город, вас будет сложнее защитить.

– М-да… А что местные полицейские? – спросил Крегар.

– Пока держатся в стороне.

– Ждут приказа Владыки, понятно, – Крегар потер гладкий подбородок. – Надо поговорить с ним раньше, чем он присоединится к знати. Нельзя позволить им окончательно объединиться против нас. Нужно их разделить… – Крегар задумался, а потом резко подался вперед и спросил: – Где тот список фамилий, который составил лаомоосец?

Генерал окликнул помощника президента, стоявшего за дверью. Войдя в командирский салон, мужчина в коричневом костюме раскрыл папку, которую до этого держал зажатой под мышкой, полистал бумаги и вытащил нужный лист.

– Снимите несколько копий, – обратился Крегар к генералу, передавая ему список, – и сделайте так, чтобы они попали в руки тех, кто сейчас собрался на набережной. Пустите слух, что Табераан во всем признался и сдал своих сообщников. А к Владыке я отправлюсь завтра, когда волнения улягутся.

Выполнить приказ Крегара оказалось не так просто. Среди военных не нашлось человека вроде Бирсена, способного провернуть такую операцию в кратчайшие сроки. Пришлось прибегнуть к помощи посла, который, используя свои связи в Карпалете, лично встретился с главами семей из маалевского списка и в максимально дипломатичной форме сообщил, что они теперь главные подозреваемые в деле об отравлениях. Благодаря стараниям посла толпа на набережной через два дня значительно поредела и Крегар смог поехать к Владыке.

Когда Крегара с охраной проводили в тот же зал, где несколько дней назад прошел обед с Владыкой, вместо него к президенту вышла Амаруль. На вопрос гостя, где Владыка, она ответила, что ее сын на срочном совещании с членами Национального собрания.

Крегар усмехнулся, глядя ей в глаза.

– Я сообщил ему о времени приезда вчера вечером. И именно сейчас он решил устроить это совещание?

– Он просит прощения, – кротко произнесла она и сложила руки на животе, став похожей на статую святой в древних храмах.

Крегар неожиданно почувствовал себя неудобно за свой резкий тон перед этой маленькой пожилой женщиной, которая едва доставала ему до солнечного сплетения, но умудрялась смотреть на Крегара так, что это ему хотелось гнуть голову, сокращая разницу между ними.

– Что ж… – Крегар замялся, почувствовав желание поклониться, как это делали при приветствии и прощании островитяне. Поборов этот порыв, он сухо сказал: – Надеюсь услышать извинения от Владыки лично. А пока я пойду.

– Задержитесь, пожалуйста, – вдруг попросила Амаруль и указала рукой в сторону стола. Там, как только что заметил Крегар, были подготовлены места для трех человек: для хозяйки, для него и, вероятно, для посла.

Он хотел было отказаться, но вновь посмотрел на Амаруль, и с ним случилось то, что с таким практичным и рассудительным человеком происходило крайне редко: отрешившись от взгляда полицейского и политика, он будто в первый раз посмотрел на Амаруль и увидел не столько мать Владыки, сколько просто мать, женщину, стоящую перед ним со смиренным достоинством. Он заглянул в ее полные мудрости и горького опыта глаза, а потом перевел взгляд на маленькие сильные руки, которые почему-то захотелось вложить в свои и слегка пожать, как бы говоря, что все будет хорошо, он обо всем позаботится. Находясь во власти этого странного благоговения, Крегар сел за стол.

Он не понимал, почему Амаруль вдруг произвела на него такое впечатление, но новые ощущения разом поменяли его внутренний настрой. Вместо того чтобы рвать и метать, ему захотелось так же степенно, будто он никуда не спешит, говорить с этой женщиной под доносящиеся из окна щебетанье птиц и журчание воды в каменном фонтане. Именно поэтому следующие слова Амаруль он воспринял практически спокойно, почувствовал лишь легкий укол раздражения из-за неудобной темы.

– Я буду просить вас пощадить мальчика, господин президент, – перевел посол слова Амаруль, пока она разливала чай в пузатые керамические чашечки. – Мааль – единственный ребенок у своих родителей.

Крегар взял горячую чашку и поднес к носу.

– Вы знаете, что он натворил? При содействии или, по крайней мере, попустительстве вашего сына.

– Кровь за кровь, – значительно произнесла она. – Мальчик отомстил вам за то, что ваши предки отобрали у нас свободу. В глазах нашего народа в этом нет преступления.

Крегар поставил чашку, не решившись сделать глоток. Несмотря на то что он согласился выслушать Амаруль, доверия к этой женщине он не испытывал.

– Знаете, а я ведь не в первый раз слышу от ваших земляков этот аргумент про отнятую свободу, – он откинулся в кресле, показывая, что настроен на долгий разговор. – И каждый раз мне хочется спросить: неужто вы не получили от нас ничего взамен? Неужто после потери независимости вы стали жить хуже? Напротив, насколько мне известно, уровень жизни ваших граждан только повысился за последние столетия, а экономика окрепла. И смертность в разы сократилась, ведь это именно мы дали вам лекарства от опасных вирусных заболеваний.

– А кто эти заболевания к нам завез? – спросила Амаруль, поведя рукой и звякнув серебряными браслетами на запястье. – Вы, эреарцы, многого добились в упрощении жизни человека. И вы поделились этим с нами. Но в основе всех ваших достижений как великой цивилизации – труд рабов. Мы никогда не хотели быть рабами. И мы никогда бы не променяли свободу на самые передовые изобретения. Мы – река, господин президент. Широкая, полноводная и щедрая. А вы пришли и соорудили на этой реке гидроэлектростанцию. В домах появился свет, но к чему он, если суть наша не сидеть в светлых помещениях, а двигаться в своем русле?

– Да, – со вздохом произнес Крегар, придя к каким-то своим выводам. – Мне понятен ваш взгляд на мир. Хоть я его и не принимаю. Как по мне, он очень устаревший. Но есть одна вещь, которая меня удивляет. – Амаруль посмотрела на него внимательным и умным взглядом. – Ведь все уже свершилось, – Крегар развел руками. – История пошла именно по этому пути, и прошлого не вернуть. Зачем же вы все время расковыриваете старые раны и не даете им зажить? Почему не расстанетесь с обидами, которые только тянут вас на дно?

– О прошлом важно помнить, чтобы учиться на своих ошибках, – проговорила женщина. – Если бы мы получили сегодня полную свободу от Альянса, – Крегар невольно выгнул бровь, заметив уход разговора в сторону политики, – то, помня о том, как легко потеряли свою независимость много столетий назад, сделали бы все, чтобы не повторить этого. Мы стали бы самой развитой страной, и у нас была бы самая сильная армия, способная вам противостоять. Но нам это не позволено, – Амаруль посмотрела в сторону. Задумалась на несколько мгновений, пока посол переводил ее слова, а потом добавила: – В вашей стране прошлое забыто, и вы глядите только в будущее с вашей наукой, лекарствами и технологиями. И посмотрите, к чему это привело.

– И к чему же? – заинтересованно, но все же с вызовом в голосе спросил Крегар.

– К тому, что вы сделали самих себя жертвой экспериментов, – спокойно сказала Амаруль. – Извратили свою суть.

– О чем вы говорите? – нахмурился Крегар.

– Вы избавились от фамилий, а значит, от своих корней, – принялась объяснять женщина. – Уничтожили род и родовую память, лишили семью и кровные узы былого значения. Вами двигают эгоцентризм и индивидуализм, вы не знаете, не понимаете и не сможете понять, что значит пожертвовать собой ради семьи, рода, ради народа. У вас все держится только на золоте, а не на общих ценностях, которые передаются только в больших семьях вместе с памятью о прошлом. Оттого и опоры вашего государства непрочны. Оттого у вас так легко снова вспыхнул мятеж, и вы, как волки без стаи, начали делить власть. Только задумайтесь, господин президент, – Амаруль воздела указательный палец к небу, – Лаомоо сохранило себя после того, как вы захватили и подчинили нас, а в вашей стране произошел переворот после какого-то пожара в научном центре! Золото не объединяет людей, а только разъединяет. Мы знаем это, поэтому вы не убедите нас в том, что рост экономики – это достойная плата за отнятую свободу. Нас, – она сложила руку в кулак и приложила к своей груди, – связывают воедино совсем другие вещи.

Крегар тяжело вздохнул, глядя на Амаруль из-под насупленных бровей. Пока она говорила, в его уме рождались множество мыслей, которые могли бы разбить ее выводы, но он не спешил их озвучивать. Что-то в ее словах все же достигло той части его разума, которая привыкла критически смотреть на свою жизнь и все время задаваться вопросами: а по тому ли пути я иду, а правильно ли поступаю? Именно до этой части разума получалось достучаться у Рины, а теперь получилось еще и у этой женщины, совершенно далекой и незнакомой, но в чем-то все же близкой. Вспомнив про образ матери, который он разглядел в ее фигуре и взгляде, Крегар вдруг захотел склонить голову и оправдаться, чтобы она не думала о нем хуже, чем он есть. Но он лишь сжал кулаки.

– И все же я считаю, что, когда мы не зацикливаемся на прошлом, мы двигаемся вперед, – сказал он низким хриплым голосом. – Мы растем и развиваемся, а это главное.

Амаруль вдруг улыбнулась.

– Сто лет назад ваш народ восстал против того, чтобы власть принадлежала одному человеку, – сказала она. – А теперь вы снова к этому вернулись. Это развитие в вашем понимании?

– Я не князь, – возразил Крегар. – Я не собираюсь превышать полномочия и злоупотреблять властью. И на должности я буду выбирать не родственников, а наиболее достойных людей, руководствуясь принципами меритократии. Именно поэтому мы и избавились от социального значения семейных уз: чтобы они не мешали нам действовать объективно.

– Вы хотите сказать, – Амаруль проницательно посмотрела на него своими синими глазами, – что сможете передать власть кому-то другому, более достойному, по-вашему, когда придет срок?

– Я не собираюсь сейчас давать никаких обещаний, – заявил Крегар.

– Вот-вот, – прицокнула женщина. – Что там чай, кофе, сахар. Власть – самый сильный наркотик. Самый сильный.

Крегар почувствовал смятение в душе, словно его непогрешимая уверенность в собственной правоте пошла трещинами. Ему не понравилось это ощущение. Он встал, собираясь уйти.

– Извините, госпожа Амаруль, но наш разговор приобретает совсем уж философский характер, а мне такие беседы не особо интересны, – покривил душой Крегар. – Я должен решить вопрос о наказании, и рассуждения о различии культур несильно в этом помогают.

– Прежде чем судить, вы должны нас понять, – назидательно проговорила Амаруль, глядя на Крегара. – А чтобы понять, вы должны нас узнать.

Крегар помолчал некоторое время и сказал:

– Это лишнее. Факты говорят сами за себя. Всего доброго.

Крегар все же слегка склонил голову на прощание и, коснувшись пуговиц кителя у горла, развернулся к двери. В этот момент в комнату вошел Владыка. На лице его застыла дипломатическая улыбка, говорившая о том, что ему уже доложили о гостях, но во взгляде читались раздражение и досада.

«Видимо, он рассчитывал, что к его приходу я уже уберусь отсюда, – догадался Крегар. – Он не знал, что его мать собирается со мной говорить».

Крегар расправил плечи и прямо взглянул на Владыку. Посол встал между ними.

– Господин президент, – поприветствовал его Владыка поклоном, а затем обратился к матери.

Они о чем-то коротко поговорили, после чего Амаруль покинула комнату, а Владыка предложил Крегару снова занять то же место за столом.

– Я обсудил с членами Национального собрания сложившуюся ситуацию, – сказал Владыка. – И мы ознакомились с вашей нотой протеста. А также со списком, переданным главам семей господином Вильраном, – взгляд на посла.

Владыка сделал паузу, ожидая вопросов от Крегара, но тот молчал. Владыка занервничал. Он не был готов встретиться сейчас с президентом Крегаром, и он не понимал, что, в сущности, ему еще сказать, ведь он не знает, что мог выдать Мааль. А, судя по списку с фамилиями, сообщил он достаточно. Вот только зачем?

Владыке пересказали события двухдневной давности, когда Мааль якобы решил показать президенту Крегару, где растет veneunum, и повез его на какую-то частную плантацию. До Владыки дошли также слухи о том, как Крегара и его людей оттуда вызволяли, и по всему выходило, что Мааль в самом деле рассчитывал убить президента. Хотя его друг Рийон, которого Владыка, держа за шкирку, допросил на следующий же день, признался, что Мааль не планировал делать это своими руками: он хотел заманить Крегара в джунгли, где с неподготовленным человеком, даже вооруженным, может случиться что угодно, например, на него могут напасть дикие звери, и тогда все будет выглядеть как несчастный случай. Учитывая, что у самого Мааля оружия нет, – как, впрочем, нет его и у других островитян, привыкших к тому, что в своей стране они всегда в безопасности, – это все, что он смог наскоро придумать, оставшись без поддержки Владыки. А в список якобы причастных к миссии семей он включил только своих старых недругов.

И если бы на этом история закончилась, Владыка смог бы выкрутиться. Но ведь мальчишка в итоге умудрился попасться им в руки! И Владыка боялся даже представить, что они могли из него выбить. Все Национальное собрание взбаламучено. Из семидесяти семи глав родо́в, входящих в него, каждый второй замешан в истории с терактами и veneunum. И, если Мааль их всех выдаст или уже выдал, президент Крегар перевернет их дома, как поступил с домом Мааля, не пощадив его больного отца и горюющую мать. Схватит и допросит слуг. Заберет бухгалтерские книги и найдет нестыковки. Заявится на фабрику «Лаомосской чайной компании» и уж там-то без труда выйдет на людей, которые под угрозой наказания или за звонкую монету расскажут, как все было. Как в течение последнего года по ночам на фабрику выходила особая смена людей, которая фасовала по коробкам совсем не тот чай, который пускали по конвейерам днем.

Знать еще будет держаться, а вот рабочие легко развяжут свои языки. И, узнав все, Крегар доберется до него, Владыки. С ним приплыло много вооруженных и хорошо обученных людей, и, если народ не встанет на защиту власти, всем благородным семьям Лаомоо конец.

«Не нужно было пускать их в Карпалету, – сокрушался про себя Владыка. – Пусть бы лучше разбомбили город и похоронили нас под обломками собственных домов, чем с позором арестовали».

Владыка вдруг вспомнил, как сегодня к нему подбежал Рийон, клявшийся, что Мааль ничего не рассказал и ни в чем не сознался, что он скорее умрет, чем выдаст кого-то, что миссия была ему важнее собственной жизни и будущего семьи. Владыка сначала ему поверил. Мааль был самонадеянный и эксцентричный мальчишка, но преданный, до мозга костей преданный своему делу и верящий в то, что Лаомоо заслуживает лучшего. Но сейчас, глядя в хладнокровные, пригвождающие к месту глаза Крегара под черными бровями вразлет, не сведенными, как обычно, к хмурой складке на переносице, а ровно покоящимися на своем месте, оценивая подсознательно язык его тела, в котором угадывалась звериная неторопливость и собранность, Владыка засомневался в выводах Рийона. Он бросил взгляд на одежду Крегара: тот пришел в кителе, а значит, с ним говорит не президент, а военный. И, стоит Владыке ошибиться, этот разговор продолжится с позиции силы.

– Прежде чем как-то комментировать происходящее, – аккуратно начал Владыка, – я бы хотел узнать, что с Маалем Таберааном и могу ли я его увидеть.

– Мааль Табераан на корабле, он арестован, – ровно ответил Крегар. – Выглядит он не лучшим образом, поэтому я бы не советовал с ним встречаться. Вместо лица у него одна большая гематома.

Владыка вздрогнул и прикрыл глаза.

– Что вы собираетесь с ним делать?

– То же, что и с остальными лаомоосцами, причастными к терактам и отравлениями: отвезем в Айхенлин и будем судить.

– И даже не дадите родителям мальчика попрощаться с ним?

– Нет, – отрезал Крегар.

– Бесчеловечно, – сказал Владыка и посмотрел в сторону.

– Скоро уже неделя, как мы в Карпалете, и первые дни я старался быть человечным, досточтимый Владыка, – в голосе Крегара зазвучали жесткие нотки. – Если бы вы не юлили, а сразу назвали мне имена, я бы даже согласился забрать этих людей без лишнего шума. А сейчас все больше склоняюсь к наглядной демонстрации. Будет некрасиво, будет грязно, с разгромами домов и рыданиями матерей, как было в случае с матерью Мааля, но зато очень доходчиво. Все в столице увидят, что плохие поступки наказываются. А смерть людей – это объективно плохой поступок, несмотря на ваши попытки вписать устроенные вами массовые убийства в контекст высокой миссии по отстаиванию национальной чести, – отчеканил Крегар. – Очень жаль, но в ближайшие дни история позорных поражений Лаомоо дополнится еще одной страницей. И, боюсь, вы будете основным действующим лицом этих событий.

Крегар замолчал, наблюдая за Владыкой, пока тот слушал переводившего посла. Сам посол Вильран, записывая ключевые фразы в свой блокнот, чтобы по памяти воспроизвести речь, два раза вытер рукавом пот со лба то ли из-за жары, то ли из-за того, что такой ход переговоров противоречил его сути, ведь как дипломат он предпочитал намеки и недомолвки острым выпадам и угрозам. Но, зная все обстоятельства, Вильран, конечно, понимал, что президент в своем праве, и поэтому постарался как можно точнее перевести все, что услышал. Не только фразы, но и подсмыслы.

Владыка положил локти на стол и спрятал лицо за сцепленными в замок пальцами. Крегар надавил на самое больное место: смерть и суд пугали его не так, как очередной публичный позор, как разговоры о неудаче, которые он оставит за собой, когда его тоже увезут на континент, как бесчестие, которое ляжет на его семью и еще на половину знатных семей Лаомоо. Как память. Долгая и невыносимо горькая, словно запах горелой древесины или вкус перебродившего вина. Об этой катастрофе еще много лет будут говорить. Возможно, даже всегда.

– Что мне сделать, чтобы вы отказались от этой… демонстрации? – спросил Владыка осипшим голосом.

Крегар склонился к нему и заговорил короткими фразами, чтобы посол переводил его параллельно:

– Вы сейчас под запись говорите все, что знаете, – он упер указательный палец в стол. – Как Табераан склонил вас к своему предприятию, что пообещал? Какой был изначальный план? Сколько терактов планировалось? Почему именно в этих странах? Кто и как координировал ваших агентов на континенте? Кто стоит за отравлениями? Как вы это осуществили?

– Мааль вам этого не рассказал? – с удивлением спросил Владыка.

– Он сообщил не все. Боюсь, если я стану и дальше выбивать из него информацию… – Крегар сделал паузу, подбирая слова. Он стремился донести до Владыки, что готов к жестким мерам, но при этом не хотел выглядеть в его глазах кровожадным монстром. – В общем, если вам действительно жаль парня, вы не захотите, чтобы я продолжил попытки его разговорить.

Лицо Владыки приняло страдальческое выражение. Он сжал руку в кулак, посмотрел на стоящую в дверях мать, во взгляде которой смешались страх за сына, боль за страну и мольба помочь мальчику, и проговорил окончательно потерявшим силу тихим, шелестящим голосом:

– Хорошо. Я расскажу вам, как все было, и сдамся. Но взамен вы не устраиваете шума. Мы договорились?

Крегар долго смотрел на него, прежде чем сказать:

– Договорились.

Глава 33. Альянс

Вернувшись на корабль, Крегар дал указание помощникам сделать копии тщательно законспектированного рассказа Владыки и подготовить командирский салон к совещанию.

Когда они закончили раскладывать папки напротив стульев и расставлять воду и стаканы, была уже почти полночь. Крегар, прохаживаясь по еще пустому салону, засунул руки в карманы брюк и приблизился к открытому настежь иллюминатору. Недавно над столицей прошел короткий, но оглушительный ливень, и воздух стал свежим и прохладным, а ночь из-за набежавших облаков – почти беззвездной. Крегар задышал полной грудью и залюбовался притихшим, будто затаившимся в ожидании развязки островом. Он был весь растворен в темноте, и только редкие огоньки в окнах домов и на верхушках фонарей, очерчивающих невидимую береговую линию, говорили о том, что где-то там есть люди. И будущее их в руках чужого, совершенно далекого от их традиций, привычек и чаяний человека.

Крегар сделал еще один глубокий вдох. Грудь его теснило странное чувство важности, судьбоносности момента. Спираль истории сжалась, словно и не было прошедших пятисот лет, и Крегар оказался в тех же самых обстоятельствах, что и его предшественники. Следуя их курсом, он тоже привел к берегам Лаомоо корабли, которые угрожали островитянам невиданным оружием. И, чтобы окончательно замкнуть круг, оставалось только снова заставить этот гордый и несговорчивый народ преклонить колени перед более сильным. Как по закону джунглей.

Начальнику полиции Крегару-абвенцу этот путь казался логичным и правильным. В конце концов, он приплыл сюда, чтобы вершить правосудие. Но президента Крегара одолевали сомнения. Пытаясь вытащить себя из образа мыслей полицейского, отстраняясь от этой ситуации и вглядываясь в нее с бо́льшего расстояния, просчитывая последствия одного, второго, третьего варианта, он с ошеломляющей ясностью осознавал, что поставить точку в отношениях с Лаомоо – задача не из простых. Если он хочет избежать повторения ошибок прошлого, о чем напомнила Амаруль, ему нужно совершенно новое, нетривиальное решение. И он надеялся, что его ближайший круг поможет это решение найти.

Крегар услышал легкие шаги сзади и почувствовал, как тонкие руки обвили его талию. Рина прильнула к нему и прижалась ухом к лопатке, даря свою молчаливую поддержку. Плечи Крегара тут же расслабились, и он нежно, почти невесомо провел пальцами по Рининой руке. Ощущение греющей душу близости длилось недолго: дверь салона открылась, впуская военных и советников, и Рина тут же отпрянула, как вспорхнувшая с ветки птичка, испуганная приближением человека. Крегар обернулся к вошедшим, попутно отмечая про себя, что ему уже порядком надоела эта игра в прятки. Рина откровенно боялась внимания к их отношениям и не чувствовала себя уверенно рядом с ним. Надо было что-то с этим делать.

Военные и советники расселись за длинным, блестящим в свете люстр лакированным столом, а помощники президента, старшие офицеры и посол с несколькими людьми из своего штата, включая военного атташе, разместились на стульях вдоль стен.

– Господа, – Крегар расстегнул пуговицу пиджака, усаживаясь в кресло, – сегодня днем я получил от Владыки письменное признание в преступлениях против Брэйе и еще ряда стран Эреары. Оно лежит перед вами.

Послышались шуршание бумаг и заинтересованные перешептывания. Сидевший рядом с Крегаром генерал глянул на него с уважением.

– Как вам это удалось, если не секрет? – полюбопытствовал он.

– Применил излюбленное оружие политиков, – ответил Крегар, – хитрость и манипуляцию. Однако сразу предупрежу, – продолжил он уже громче, обращаясь ко всем, – что некоторые заявления Владыки вызывают вопросы. Например, он уверяет, что наркотик выращивался недалеко от Карпалеты, но эти плантации якобы сожжены и выкорчеваны. Как вы понимаете, проверить это мы уже не сможем. Но, что существенно, Владыка подтвердил вину задержанного нами Мааля Табераана в организации терактов и отравлений и согласился назвать других участников. Мы с ним договорились, что аресты пройдут завтра, – Крегар посмотрел на часы и поправил себя: – уже сегодня утром. Всего Лаомоо выдаст двадцать шесть человек. Еще для десятерых Владыка выпросил помилование. Его же судьбу нам с вами предстоит решить.

Генерал сжал в руках бумаги и сказал низким грозным голосом:

– Если вы хотите услышать мое мнение, то никому нельзя давать пощады, особенно их лидеру. Владыка уже показал свою неблагонадежность, когда пошел на поводу у Табераана. Представьте, что мы оставим его на свободе, а потом объявится еще какой-нибудь оголтелый поборник национальных интересов и снова склонит Владыку к преступным действиям. Куда это годится? Мы должны обезглавить этих гадюк, чтобы пресечь новые атаки!

Крегар постучал карандашом по столу. Хорошо зная образ мыслей военных, он предполагал, что они будут настаивать на свержении Владыки. Но не только из-за того, что он представлял опасность. Военачальники полагали, что их миссию можно считать успешной, только если она завершится триумфальной победой над врагом. А победа, в свою очередь, невозможна без сокрушительного поражения и унижения противника. С этой точки зрения арест главы государства наравне с аристократами-чиновниками виделся мощным завершающим аккордом, который надолго заглушит желание островитян менять существующий в мире порядок.

– Но дело ведь в том, что Владыка лишь прикрывал знать, а не руководил ею, – заспорил с генералом сидевший напротив него советник по международным отношениям, бывший рикистрат, который и на прежнем посту занимался выстраиванием сотрудничества с другими странами. – Гораздо целесообразнее будет помиловать Владыку, и тогда мы приобретем в его лице крепкого союзника.

– Вы плохо знаете островитян, – включился в дискуссию сидящий справа от генерала командир, исподлобья поглядывающий на советников. – Они злопамятные и мстительные. Если вы оставите им Владыку, они завтра же свергнут его за предательство.

– Только мы знаем, что виновных нам выдал Владыка, – пояснил Крегар. – После того как он проведет аресты, заключенным будет сказано, что на них указал Табераан. Помочь им Владыка не сможет, потому что у нас якобы есть неопровержимые доказательства их вины, а потому, чтобы избежать конфликта, ему придется выдать нам этих людей. Это станет условием нашего отплытия.

Все помолчали, размышляя над словами Крегара. Советник по международным отношениям, поправив на переносице очки, заметил:

– Для нас очень хорошо, что Владыка одумался и пошел на уступки. Я считаю, господин президент, что мы должны не только оставить его у власти, но и помочь укрепить политические позиции. – Со стороны военных послышался ропот, и мужчина повысил голос: – Сохраним ему пост и влияние, и Владыка станет проводником наших ценностей в этом регионе.

– То есть вы предлагаете его перевербовать? – уточнил генерал.

– Можно и так сказать, – кивнул мужчина. – Признаться, мы раньше мало воздействовали на острова «мягкой силой». Я уже говорил об этом с послом Вильраном. Один из немногих каналов распространения наших ценностей – это образование. Обеспеченные семьи нередко отправляли своих детей учиться в университеты Эреары. Но здесь кроется следующая проблема: получив диплом, они оставались жить на континенте. А надо было выстроить программы так, чтобы выпускники в обязательном порядке возвращались на архипелаг и работали здесь минимум пять лет. Таким образом они бы изнутри внедряли наши взгляды, постепенно меняя культуру и менталитет Лаомоо, помогая им дорасти до нашего уровня, чтобы вести с нами цивилизованный диалог. Если бы мы позаботились об этом раньше, островитянам не взбрела бы в голову идея о мести.

– Запиши это, – сказал Крегар, указав карандашом на советника по образованию. – Когда вернемся, создам рабочую группу для проработки этого вопроса. Меллар, вы туда тоже войдете.

Сидевшая в середине стола Меллар кивнула, но неохотно. Выражение скепсиса на ее лице говорило о том, что слова советника не вызвали у нее энтузиазма. Если раньше она бы сочла мысли чиновника здравыми и даже перспективными, то сейчас, после более близкого знакомства с культурой островов, она отчетливо слышала в его речи снобизм и высокомерие. Никто в этом салоне не собирался принимать во внимание взгляды и желания другой стороны, особенно проигравшей, все считали необходимым подчинить или изменить Лаомоо, сделать его удобным и управляемым государством.

Меллар почувствовала нарастающий внутри протест. Ей вспомнились слова Рагиля, сказанные во время их первого свидания в Соборе:

«Настоящая цивилизация – это уважение к чужому выбору. Если бы Эреара это понимала, мир был бы другим».

– Еще будут мнения или возражения? – Крегар обвел взглядом салон.

Меллар бросила на стол карандаш и встала.

– Будут, господин президент. Будут и мнения, и возражения, – заявила она. Крегар взглянул на ее воинственную позу и не удержался от тяжелого вздоха. – Во-первых, соглашусь с тем, что память у лаомоосцев действительно долгая. Они не забыли нам событий пятисотлетней давности, не забудут и того, что случится сегодня утром. Здесь весь крупный бизнес семейный. Мы арестуем отцов, и во главе уже не только родов, но и компаний, им принадлежащих, встанут их дети. Как они поведут себя дальше? Вполне возможно, как Мааль Табераан.

– Правильно, – перебил Меллар советник по безопасности, мужчина с острым длинным носом и холодным взглядом. – Надо ввести против этих семей санкции и уговорить Альянс присоединиться к ограничительным мерам. Слишком много у них было свободы.

– Подождите, – Меллар подняла ладонь, – я совсем другое хочу сказать. То, что вы сейчас предлагаете, приведет к тому, что мы снова получим в лице Лаомоо врага. Только раньше этот враг был тайным, а теперь станет открытым. Если мы уйдем, оставив после себя обезглавленную верхушку, парализованную новыми ограничениями экономику и смуту, это будет наше оглушительное дипломатическое поражение. Поймите же, – посмотрела Меллар в сторону военных, – нельзя просто проявить агрессию и убраться восвояси. Вы так снова поселите в их душах страх. Этот страх вызовет злобу, а злоба породит нового мстительного лидера. Расстаться с Лаомоо таким образом – все равно что запустить бомбу замедленного действия.

– Полностью солидарен с вами, – сказал советник по международным отношениям, решив, что Меллар хочет поддержать его предложение по расширению применения «мягкой силы».

– Не согласна я и с тем, – чуть громче продолжила Меллар, – что мы должны пытаться переделать Лаомоо под себя. – Возникшая было на лице советника улыбка медленно растворилась. – Не сможет Владыка убедить народ, столетиями считавший нас врагами, что мы хотим им только блага. Это утопия. Вам понадобится еще пятьсот лет, чтобы заставить их принять чужую культуру как свою.

Пока Меллар говорила, Крегар налил себе из кувшина воды и выпил весь стакан. Он размышлял о том, насколько ему проще жилось, когда он возглавлял полицейское управление. Опыт, чутье и четкое понимание всех процедур помогали быстро принимать решения, которые не вызывали сомнений ни у его подчиненных, ни у него самого. Он шагал по твердой земле и всегда мог предугадать появление кочки.

Сейчас же под ним простерлась зыбкая почва. Это был его первый президентский срок и первый случай, когда он опирался на мнения других, более сведущих в войне, политике и дипломатии людей. И мнения эти, сливаясь в нестройный хор голосов в его голове, создавали хаос. Сначала этих голосов было всего два – один выступал на стороне военных, а второй подхватывал позицию советников, – и Крегар за время плавания научился лавировать между ними. Теперь же к ним присоединился третий голос: он принадлежал то Рине, то Амаруль, то Меллар, то сразу всем троим, говорившим, вроде бы, о разном, но склонявшим его к одному.

– И в чем же заключается ваше предложение? – обратился к Меллар генерал. – Вас послушать, так нам следует оставить островитян в покое, будто ничего не произошло, и поскорее отчалить. Это в вас отсутствие опыта говорит или чисто женская сердобольность?

Со стороны военных раздались редкие смешки. Меллар одарила генерала ледяной улыбкой.

– Вас послушать, генерал, и можно подумать, что мы живем не в современном мире, где люди придумали разные способы разрешать конфликты, а в каменном веке, где проблемы исчезают с ударом дубины по голове противника. Это в вас подавленная агрессия говорит или чисто мужская заносчивость?

Генерал побагровел и привстал с места.

– Так, – Крегар хлопнул ладонью по столу и выпрямился в кресле, – госпожа советник, я напоминаю, что мы находимся на военном корабле и вы обязаны соблюдать субординацию. Генерал, – строже сказал он, – я не потерплю уничижительных и шовинистских высказываний в адрес моих советников. Оскорбляя их, вы оскорбляете меня, потому что именно я выбрал их на эти должности.

Генерал и Меллар сели на свои места, но дискуссия на этом не закончилась. Она стала разгоняться, как самолет при взлете, и то взмывала вверх, к новым воодушевляющим идеям, то уходила в пике, когда кто-то находил мощный контраргумент, резко заземляющий фантазии о простом и быстром решении. Почти все советники, рассуждая с точки зрения своего ведомства, – экономики, торговли, безопасности, здравоохранения, науки – присоединялись к той или иной позиции, желая поскорее прийти к консенсусу. Ни с кем не соглашалась одна лишь Меллар. Как и год назад в Эльзасе, она остро ощущала, что стрелка ее этического компаса смотрит совсем в другую сторону, и она была полна решимости убедить президента двигаться именно в этом направлении.

– Господин президент, одним из мудрейших ваших шагов было то, что мы так и не объявили Лаомоо войну, – увещевала она Крегара, – и сейчас это дает нам возможность вести диалог не с позиций победивших и проигравших, а с позиции равноправия сторон. Мы должны предложить Лаомоо новую взаимовыгодную основу сотрудничества.

– Нет, вы только послушайте! – рассек воздух ребром ладони генерал. – Она же собирается обнулить все ваши усилия по поиску отравы и противодействию террористам! Разве можно такое предлагать?!

Крегар прикрыл глаза и помассировал двумя пальцами переносицу. Совещание длилось уже два часа, а вместо ясности, на которую он рассчитывал, в его мыслях окончательно воцарилась неопределенность. Что ему предпринять, чтобы не показаться слабым, чего боялись военные, но при этом позаботиться о будущем, на чем настаивали советники? Крегар мучительно осознавал, что ему не хватает… опыта? Мудрости? На мгновение его прошиб страх, что он не справится, ничего не придумает, что он не на своем месте. Он резко выпрямился, душа в себе сомнения, и произнес:

– Я так понимаю, все уже высказались, и не по одному разу, – он сверкнул глазами на Меллар.

Та вытянула шею, оглядывая салон, и с радостным удивлением проговорила:

– Кажется, советник по правовым вопросам еще не выступала.

Меллар посмотрела на сидящую через два человека от нее Рину, привлекая к ней всеобщее внимание. Грудь Рины поднялась, будто она задержала дыхание, и девушка несмело встретила косые взгляды.

– Рина, вам есть что сказать? – спросил Крегар.

Она отодвинула от себя папку с показаниями Владыки, в которых через строчку были подчеркнуты ключевые фразы, а на полях убористым почерком выведены комментарии.

– Вряд ли я могу добавить что-то к уже сказанному, – произнесла Рина своим тоненьким, словно бы детским голоском, – разве что поддержу мнение Меллар-амардин. – Сидевший рядом с Крегаром генерал поднес к губам стакан с водой, удерживая себя от язвительного комментария. Меллар благосклонно улыбнулась. – А еще… – Рина нахмурила свои белесые брови, – мне вот что вспомнилось. В этом году ведь годовщина образования Альянса, который появился через пять лет после окончания мировой войны. Как вы помните, с момента ее завершения Виддестар, как проигравшая сторона, находился в глубоком упадке. На него наложили огромные репарации, отрезали часть территорий, денационализировали и за бесценок распродали ведущие предприятия… – заметив скуку на лицах слушающих, Рина прервалась. – В общем, там начался сильнейший экономический кризис, и все, конечно, считали, что виддестарцы получили по заслугам. Но прошло всего пять лет, и президент Гардара, который потерял ужасно много людей в ту войну, поехал в Виддестар с личным визитом. На этой встрече два бывших врага пожали друг другу руки и образовали союз угля и стали, чем удивили весь мир. Позднее к ним присоединились другие государства континента, и появился Альянс. Одна из его целей – создать такую экономическую созависимость, которая сделала бы невыгодным любой военный конфликт между сторонами.

Пока Рина говорила, неловкие взгляды советников и военных, видевших в ней исключительно спутницу президента, но никак не государственного деятеля, стали внимательными и даже заинтересованными. Советник по международным отношениям и вовсе всем корпусом развернулся к Рине и оперся локтем на стол, выражая готовность подхватить и развить ее мысль. Меллар же, хоть и была довольна тем, какое послание закодировала девушка в своей короткой лекции, ощущала легкую досаду, что не она сама додумалась вспомнить про Альянс.

– Мне кажется, – закончила Рина в абсолютной тишине, – это история про то, что даже с проигравшими сторонами нужно налаживать отношения. И именно от победителей зависит, какими они будут.

Советники задумчиво молчали, военные сидели с выражением полного несогласия на лицах.

– Хорошо, – только и сказал Крегар, еще раз обведя всех взглядом и посмотрев на часы. – Хо-ро-шо. На сегодня мы закончили.

Он первый встал из-за стола и решительно распахнул двери командирского салона.

Глава 34. Прощание с прошлым

Этой ночью Крегар уже не ложился. Голова гудела, и силы были на исходе, но ему казалось, что, если сейчас ослабить внимание и контроль, что-то может пойти не так. Несмотря на договоренности с Владыкой, он отнюдь не был уверен, что лаомоосцы не попытаются снова обмануть или подставить его. И хотя советник по международным отношениям с энтузиазмом отнесся к решению Владыки пойти навстречу алинцам, Крегар, напротив, потерял к лидеру архипелага всякое уважение.

«Нет в нем стержня, – размышлял он о Владыке, – полетит туда, куда подуют. Сначала дал Табераану вовлечь себя в преступления, полностью игнорируя риски в случае неудачи. А теперь под нас готов подстелиться, лишь бы спасти свою шкуру».

Крегар сплюнул в раковину остатки зубного порошка и прополоскал рот. Зеркало напротив показало слегка забронзовевшее от местного солнца лицо с огромными синяками под глазами, которые загар делал еще заметнее. Увидев царапину на скуле, оставленную станком, он вспомнил разбитую физиономию Табераана и едва не поморщился от отвращения.

Если по отношению к Владыке Крегар ощущал раздражение и даже презрение, то Мааль, продемонстрировавший принципиальность и стойкость, несмотря на чудовищность своих поступков, вызывал глухую досаду. Нечто подобное он испытывал к Верту, своему племяннику, и к Кильясу.

«Глупые мальчишки, – негодовал он в мыслях. – Захотели получить все и сразу, не подумав о последствиях. Что за эпидемия узколобости среди молодого поколения, почему они пытаются доказать свою значимость именно такими способами и не готовы долго и честно трудиться? Правильно говорят: лидер должен созреть».

У Крегара не было детей, и воспитывал он только своих подчиненных, поэтому молодые парни, которые пошли по неправильному пути, задевали его нереализованные отцовские чувства. В глубине души он считал, что, если бы у него был сын, он бы вырастил его совсем другим. Он бы показал ему, что важна не только цель, к которой ты идешь, но и сам путь, который может быть длинным и полным препятствий, но главное – пройти его достойно, сохраняя верность себе и своим принципам, а не золоту змея.

Чтобы отвлечься от этих мыслей, которые вносили еще больше смятения в его душу, он отправился в командирскую рубку – поговорить с капитаном о скором отплытии. Но того на месте не оказалось.

– Где капитан? – спросил Крегар дежурившего в рубке офицера.

– На мостике, – офицер указал рукой наверх.

Крегар поднялся по лестнице и обнаружил капитана беседующим с Рагилем. Они обернулись на звук шагов и с удивлением взглянули на президента. Рагиль отпрянул от перил.

– Я попросил капитана, пока мы не отчалили, пустить меня посмотреть на остров с мостика, – начал оправдываться Рагиль. – Знаю, что на военном корабле это не положено…

– Беру всю ответственность на себя, – перебил его седовласый и бородатый капитан.

Крегар только махнул рукой и облокотился на ограждения, всматриваясь в занимавшийся рассвет.

– Пойду вниз, – буркнул капитан и удалился.

Рагиль тоже повернулся к лестнице, но Крегар его неожиданно окликнул:

– Задержитесь ненадолго. Есть информация, которая вам будет интересна.

И Крегар рассказал ему, как Владыка подтвердил догадку Рагиля о том, что лаомоосцы узнавали друг друга по кольцам и что, как бы это невероятно ни звучало, одних только колец для них было достаточно, чтобы поверить в правдивость поступившего к ним предложения о помощи в так называемой миссии.

– С ума сойти, – обрадовался Рагиль. – А я соображаю. Кстати говоря, – он повернулся к Крегару, – теперь понятно, как они вышли на Каву: она писала в дневниках, что после смерти бабушки стала постоянно носить кольца. Как дань памяти.

– Вашу Каву я тоже просил выдать, – мрачно сообщил Крегар. – Но Владыка клялся, что понятия не имеет, где она. Жаль, вас не было со мной при том разговоре, чтобы проверить, не лгал ли он. Но мне показалось, что об этой женщине он действительно ничего не знает. Как и о судьбах других агентов, само собой.

Рагиль облегченно выдохнул и опустил голову, чтобы не выдать своей реакции. До него доходили слухи, чем расплатился Мааль Табераан за свою несговорчивость, и Рагиль по-человечески не хотел, чтобы беспощадная машина крегаровского правосудия проехалась и по Каве.

– Еще мне не дает покоя то, что мы так и не обнаружили плантации с наркотическим чаем, – продолжил Крегар. – Сдается мне, и вторая наша догадка, что чай этот выращивали в Заокеанье, может оказаться правдой.

– Но как это возможно? – пораженно выдохнул Рагиль. – Заокеанье ведь как другая планета, обычный человек просто не способен заниматься там чем-либо, включая выращивание чая.

– Я не знаю, – признался Крегар. – И проверять это мы не будем. Не в этот раз. Альянс дал нам карт-бланш на поиск виновных, и Владыка уже во всем сознался. Для наших целей этого достаточно.

Мужчины помолчали, думая каждый о своем и рассматривая поднимающийся из-за моря солнечный диск. Он медленно, но настойчиво рассеивал темноту, разливая по небу розоватую краску, словно подкрашенное клубничным соком молоко.

– На обеде с Владыкой вы произнесли очень интересную речь, – сказал Крегар, повернувшись спиной к морю и опершись поясницей о перила. – Интересную в том смысле, что она оказалась созвучна моим мыслям. Многих из нас тяготит что-то в прошлом, заставляя мечтать о возможности вернуться назад и все исправить, – Крегар вновь подумал о племяннике. – И это отравляет счастье настоящего момента.

– Как с языка сняли, – Рагиль приподнял уголок губ. – Человеческая психика ведь так устроена, что все плохое быстро забывается, – начал он припоминать почерпнутую из книг информацию. – Мы становимся заложниками травмирующего опыта только в двух случаях: если страдания от травмы были невыносимы и если мы сами не даем этому опыту раствориться в памяти. Все время возвращаемся к старой боли, жалея себя и находя в этом причину других своих бед. Со мной было именно так, – Рагиль перешел на тихий и доверительный тон. – Мою жизнь нельзя назвать сложившейся удачно, и я привык думать, что виной тому мой нюх. Сколько раз я засыпал с мыслью: если бы моя мать не согласилась на эксперименты, если бы я родился нормальным, если бы я был как все, если бы мне не пришлось избегать людей и скрывать правду о себе… Словом, если бы у меня не было моих способностей…

– То не было бы в живых очень многих людей, которых ваше особое обоняние спасло, – мягко перебил его Крегар. – Включая меня.

– Да, – согласился Рагиль. – Это мне только сейчас стало понятно. А раньше ведь казалось, что без нюха моя жизнь могла сложиться совсем по-другому. Я мог быть гораздо успешнее и, наверное, счастливее. Но Меллар открыла мне глаза на то, что дело не в нюхе, а во мне. Стоило перестать пестовать эту травму, как я увидел, что только от меня зависит, какой будет моя жизнь, понимаете? Очень просто перекладывать вину на других людей или на обстоятельства: это сразу снимает с плеч груз ответственности, но вместе с тем делает тебя жалким и беспомощным, идущим на поводу у этого самого прошлого. Ты думаешь, что оно тебя не отпускает, а на самом деле это ты не хочешь отпускать его!

Крегар посмотрел на Рагиля проницательным и сочувствующим взглядом, как родитель на познавшего суровость жизни ребенка.

– Когда Меллар рассказала о словах той сумасшедшей, Леавы, – продолжил Рагиль, – будто бы она мстит нашей стране за то, что случилось аж сотни лет назад, я увидел, какие это может обрести масштабы. Ладно я загнал себя в ловушку переживаниями о прошлом, но ведь мы столкнулись с тем, что целая нация свернула себе на этом мозги! – горячо выпалил он. – Очень важно, что говорят народу его лидеры. И не заставляют ли они народ признать его, лидера, желания, страхи и комплексы как свои. Вообще это такая гигантская ответственность – получить власть, пусть даже небольшую…

– Да, – прервал его Крегар, – я это понимаю.

– Я не хотел сказать, что вы… – попытался оправдаться Рагиль, только сейчас подумав, что Крегар мог неправильно истолковать его слова, но тот остановил его движением руки.

– Я ценю откровенность, – сказал Крегар и, посмотрев на Рагиля, иронично добавил: – умеренную. Но, кажется, вы помогли мне кое-что понять.

Крегар обошел мостик и взглянул на зеленый остров со спрятанными под белой рассветной дымкой шапками холмов. Он обвел взглядом песчаную полосу, от которой в море тянулись широкие пирсы, посмотрел на рыбацкие лодки и катера, болтающиеся на прозрачной воде, словно в невесомости, на широколиственные пальмы, нависшие над мощеной набережной, на рассыпанные по склону дома в окружении вечнозеленых деревьев. И в первый раз за все время, что он находился здесь, за все рассветы и закаты, которые он встретил в этой части света, Крегар подумал, какое это изумительное место, с хрупкой из-за близости вулканов, но бережно хранимой островитянами природной красотой. Как важно порой увидеть в чем-то красоту, ведь именно она способна достучаться до сердца. Красоту всегда хочется сохранить, и сама она может спасти.

– Чего я не должен делать, так это наносить еще одну травму, – тихо произнес Крегар самому себе. – На долгую память надо оставлять только хорошее.

***

Через две недели военные корабли Брэйе все еще не отплыли от берегов Лаомоо. Владыка остался верен своему слову и задержал людей, чей вклад в миссию посчитал не менее весомым, чем вклад ее вдохновителя – Мааля Табераана. Крегар временно переехал в посольство, чтобы оперативно обмениваться телеграммами и звонками с континентом: он ежедневно обсуждал с главами стран Альянса дальнейшие шаги по окончательному урегулированию конфликта с Лаомоо. Многие из них, увидев успехи Крегара в Карпалете, поспешили выразить ему свою поддержку и живо ответили на его просьбы. Так, было единогласно решено конвоировать всех обвиняемых в Крестайю, где находилась штаб-квартира Международного уголовного суда, и устроить публичные заседания с участием представителей всех пострадавших государств.

Было в планах Крегара и еще одно мероприятие, переговоры о котором проходили долго, тайно, по отдельности с каждым лидером Альянса. То, что придумал Крегар, поначалу никому не понравилось. В мягкой форме политики попытались отговорить его от этой затеи, но Крегар был непреклонен и, пользуясь врученным ему моральным правом решать судьбу Лаомоо, в итоге добился своего. Все главы государств, включая несговорчивого Дериуса Айнца, дали добро на его предложение, и Крегар, заручившись согласием Владыки, шедшим в комплекте с бурными благодарностями, созвал журналистов.

В день, на который была намечена пресс-конференция, столицу снова заливало мощными, ураганными ливнями. Собравшиеся в посольстве Брэйе в Карпалете государственные деятели согревались чаем и оживленными беседами. Помещение было буквально наэлектризовано нетерпеливым ожиданием, а телевизионные операторы без конца двигали тяжелую аппаратуру в поисках самого лучшего ракурса. И хотя пунктуальный Крегар не любил опаздывать, он ничего не мог поделать с тем, что из-за дождя, повалившего деревья, им пришлось ехать другой дорогой и пресс-конференция задерживалась. Владыка и те члены Национального собрания, которые не были посвящены в то, по какому поводу их позвали, нервно прохаживались по коридорам в ожидании Крегара и гадали, что же их сегодня ждет.

Сильнее них переживала только Рина, к которой Крегар накануне подошел с неудобным, но давно назревшим разговором.

– В числе прочего я объявлю наконец всем, что ты моя жена и первая леди, и, если придется, отвечу на вопросы журналистов о наших отношениях, – заявил ей Крегар во время ужина.

Рина отложила приборы.

– Разве уместно будет поднимать эту тему вместе с главным событием, ради которого все придут? – спросила она.

– Журналисты готовы обсуждать такие новости когда угодно, – отмахнулся Крегар.

Рина посмотрела на свою тарелку с нетронутой рыбой и просидела некоторое время с опущенной головой, напряженно размышляя о том, что теперь ее ждет.

– Рина, – ласково позвал ее Крегар и взял за руку. – Довольно прятаться за мою спину. Когда я дал тебе должность советника, то думал, что это поможет тебе адаптироваться к новой жизни и станет своеобразным переходом к статусу первой леди. Скажу откровенно: ты проявляешь себя прекрасно, и твои консультации всегда полезны. Если хочешь и дальше оставаться советником – пожалуйста. Попрошу только выбрать себе в заместители кого-то более зрелого, чтобы ты могла опираться на опыт этих людей. Но мне ты нужна совершенно в другом качестве. И мы договорились, что, если тебе важны наши отношения, ты разделишь со мной публичную сторону жизни, которая, признаться, и мне не доставляет особой радости. Но я умею делать то, что должно.

Крегар больше не поднимал эту тему, дав Рине время подумать. Рина знала: если она скажет Крегару, что та работа над собой, которую ей необходимо проделать, чтобы стать женой президента, для нее непосильна, он не будет ее держать. Крегар не мальчишка, которым управляют гормоны, а зрелый человек, привыкший всю жизнь во главу угла ставить службу и строго придерживаться принципа, что если чем и можно жертвовать во имя благого дела, так это личным счастьем. Подружки Рины, завязавшие отношения с политиками, рассказывали, что некоторые из них, несмотря на серьезный возраст, в душе оставались подростками, а другие, наоборот, брали на себя роль опекуна и выстраивали золотую клетку для своей избранницы. Слушая их, Рина понимала, что именно таких отношений и боится. Крегар же не был ни тем ни другим. Ни сказочным принцем, который решит все Ринины проблемы, ни пылким юношей, ценящим красоту и масштаб собственных поступков. Для Рины он был приземленным, временами скучным, склонным к жестким мерам, но при этом заботливым, справедливым и умным мужчиной. А еще тем, кто первым разглядел за милой Рининой внешностью личность и профессионала. Стоило ли удивляться, что такой человек, в некотором роде сбалансированный различными крайностями своего характера и с большим багажом за плечами, нуждался в равноценном партнере, а не просто в красивой куколке рядом?..

Рина не умела принимать решения так же быстро, как Меллар, которой в свое время понадобилось всего несколько минут на осознание, что должность советника по культуре – то, что ей нужно. Рина крутила в голове мысли о том, какая жизнь ей предстоит с Крегаром, практически все дни до назначенной пресс-конференции. Может быть, если бы ей было столько же лет, сколько Крегару, она бы все взвесила и выбрала что-то другое. Но Рина была молодой девушкой, которая по-настоящему влюбилась и еще не растеряла желания рисковать. А стать публичным человеком, на которого постоянно смотрят, которого оценивают и к которому испытывают не только теплые чувства, но и зависть, и ненависть, – это было для Рины невероятным риском.

И она на него пошла.

– Хорошо, – сказала она себе, стоя за день до пресс-конференции перед зеркалом и рассматривая свое отражение, – либо я первая леди, либо я боюсь. А бояться я больше не хочу. Никогда и ничего.

Когда в каюту вошла Меллар, то увидела пустой распахнутый шкаф и раскиданные по всей кровати платья и костюмы.

– Муки выбора? – спросила она у пригласившей ее Рины.

Рина понуро опустила плечи.

– Мне нужно выглядеть как первая леди, но то, что подходит к этому статусу, мне совершенно не нравится.

– Задача понятна, – протянула Меллар и стала придирчиво, но быстро перебирать наряды. – Большинство твоих платьев слишком легкомысленны для такого события, оставим эти романтические рюшечки для светских выходов. А вот эти костюмы, – Меллар подняла вешалку с жакетом на трех пуговицах и длинной облегающей юбкой, – не подходят твоей девичьей фигуре. Они скорее годны, чтобы мои формы подчеркивать.

Меллар улыбнулась, а Рина расстроенно закусила губу.

– Вот эта же вещь как раз твоя, – Меллар взяла с дальнего конца кровати прямое твидовое платье без рукавов и длиной выше колен. Пуговицы от горловины до подола и широкий ремень придавали ему строгость, а кремовый цвет – легкость и наивность. Оно выглядело лаконичным, но при этом нарядным.

Рина примерила платье, а Меллар повязала на ее тонкую лебединую шею платок в качестве яркого акцента. Расправляя лепестки шелковой ткани, она нравоучительно сказала:

– Выброси из головы эту ерунду про соответствие какому бы то ни было статусу. Единственное, чему ты должна соответствовать, – это своему внутреннему состоянию. Ты другая, но это не значит, что ты не можешь быть самодостаточным человеком и нести в мир ту суть, которая заложена у тебя внутри. – Меллар развернула Рину за плечи к зеркалу и одобрительно взглянула на ее отражение. – Лучшей первой леди для нашего грозного президента не найти.

Когда Рина стояла прямо, платье было приличной длины, но вот когда она садилась или двигалась, оно неизбежно приподнималось. Но Рина заметила это уже в машине по дороге на пресс-конференцию, и мысли о том, что ее наряд излишне откровенен, особенно для страны, где женщины чаще всего носили длинные юбки, вызывали дополнительные переживания.

Сидящий рядом с ней на заднем сиденье Крегар посмотрел на часы.

– Опаздываем на сорок минут, – констатировал он.

Когда они добрались до посольства, Владыка встретил их с тревожно-нетерпеливым выражением лица. Стоявшие за его спиной члены Национального собрания, в большинстве своем напуганные последними событиями, смотрели на Крегара выжидательно, как стадо антилоп у водопоя, завидевших гепарда.

Преобразившаяся Рина, со скромно опущенным подбородком и взглядом олененка из-под белокурой челки, получала комплименты от лаомооского истеблишмента и от послов других государств. Она робко жала их руки, уже не стараясь подражать уверенным движениям Меллар, за которыми наблюдала из тени несколько лет, кротко улыбалась и, вопреки протоколу, извинялась за опоздание, испытывая такую неловкость за поваленные деревья, будто в этом была ее вина. Рина начинала нервничать, когда кто-то задерживался взглядом на ее открытых ногах, и щеки ее премило розовели, а руки в белых перчатках по старой привычке крепко прижимали к телу маленькую сумочку на коротком ремешке. На фоне посуровевшего из-за задержки пресс-конференции Крегара поведение смущенной Рины было не нелепым, как она боялась, а по-своему очаровательным. Репортеры, предчувствуя, что спутница президента – будущая звезда прессы, спешили сделать как можно больше ее снимков, чтобы втридорога продать их мировым изданиям.

Стоявшая в стороне вместе с советниками Меллар, привыкшая всегда быть честной с самой собой, поняла, что слегка завидует Рине, приковавшей к себе сегодня все внимание. Она отвернулась, размышляя о том, как короток оказался ее век любимицы камер.

«С другой стороны, – подумала Меллар, сохраняя верность позитивному мышлению, – я это уже переросла. Пришла пора проявить себя как профессионал. Я ведь хотела всем доказать, что могу быть интересна не только своей внешностью и статусом, но и умом. Вот он, мой шанс. Рина тоже к этому придет, но позже. Все начинают путь публичной личности с красивой картинки».

Вскоре Рина присоединилась к послу Вильрану в первом ряду кресел для гостей, а Крегар с Владыкой заняли места на подиуме. Когда разговоры стихли и стало слышно только жужжание работающих камер, Крегар склонился к десятку микрофонов и заговорил, опустив приветствия и вступления:

– Когда мы отплыли к берегам Лаомоо, у меня были наихудшие ожидания, – начал он, заставив одним этим предложением всех подобраться. – К этому времени мы уже убедились в неразговорчивости лаоомооских властей и в блестящих способностях лаомооского посла заговаривать зубы. И когда мы прибыли сюда, все наши опасения подтвердились: власти Лаомоо не только не собирались отвечать за свои чудовищные преступления, но и отказались вести переговоры, которые мы им предложили. В какой-то момент я даже был в шаге от того, чтобы принудить наших визави к диалогу. Ресурсы у нас для этого имелись, – намекнул он на оружие. – В итоге руководство Лаомоо одумалось и пустило нас в столицу. Но уже на следующий день пребывания на острове мы столкнулись с интригами и кознями, какие я встречал только в учебниках истории. Трудно поверить, что в нашу прогрессивную эпоху, когда люди после долгого периода жестоких кровопролитных войн превыше всего ценят мирную благополучную жизнь, кто-то может отказаться от всего этого, оставшись верным весьма сомнительным, на мой взгляд, принципам. Однако может.

Крегар замолчал, а Владыка пробежался беспокойным взглядом по лицам гостей. Лидер Лаомоо испытывал мучительное унижение от рассказа президента, выставившего его в не лучшем свете, и уже начал сомневаться, что Крегар позвал его именно по тому поводу, который озвучил ранее.

– Скажу откровенно, – продолжил Крегар, – мне стоило немалых трудов выполнить задачу, с которой я сюда прибыл, – найти ответственных за теракты и отравления чаем. Местные элиты оказали все возможное сопротивление, однако нас оно не остановило. Теперь преступников ждет суд. Но чего он сто́ит, когда десятки тысяч людей погибли, а десятки тысяч семей потеряли родных и любимых? – Крегар горько усмехнулся. – Тем не менее суд этот состоится, и мы будет настаивать на открытом показательном процессе и на справедливом наказании для тех, кто виновен в преступлениях против человечества.

За окном снова сгустились тучи и стало по-вечернему темно. Несколько раз ударил гром, послуживший драматичным фоном для мрачного повествования Крегара. Лица гостей были серьезные и нерадостные. Меллар нервно поглаживала ткань перчаток. Рагиль заметил это и, взяв ее за руку, крепко сжал.

– На этом можно было бы закончить, – продолжил Крегар. – Присовокупив к мерам наказания экономические санкции, само собой. Однако, – он выпрямился и посмотрел в камеры, – в годовщину основания Альянса Эреары напрашивается совершенно другое решение. Как вы знаете, Альянс был создан бывшими врагами, – Крегар коротко глянул на Рину, – которые в итоге стали союзниками. Этот союз обеспечил нам долгий созидательный период, и было бы разумно повторить этот опыт. – Крегар повернул голову к сидящему рядом с ним Владыке, давая понять, что переходит к главному. – После долгих переговоров с моими коллегами нами принято решение сделать Лаомоо первым заморским членом Альянса, – громогласно объявил он. – Это будет нашим движением в сторону глобального объединения стран под эгидой ценностей мира и процветания, единого мира от Лаомоо до Ромильяра, от самого южного государства до самого западного. Я получил заочное согласие глав всех государств Альянса, они готовы все забыть и принять Лаомоо в наш союз. Лаомоо получит те же права и привилегии, что и другие страны Альянса. Таким образом мы искореним неравенство между нами и положим конец недоверию и отчуждению, которые существуют в наших отношениях уже сотни лет.

Крегар встал и повернулся к Владыке. Глава Лаомоо горделиво поднялся, глядя Крегару прямо в глаза и еле сдерживая переполняющие его облегчение и радостное воодушевление. Крегар протянул ему руку, и Владыка крепко ее пожал, зал наполнился щелканьем фотокамер. Позируя перед фотографами, лидеры ненадолго задержали рукопожатие, тем самым растягивая этот знаменательный момент и позволяя всем его как следует прочувствовать.

Когда они сели и гости пришли в себя, потрясенные члены Национального собрания начали живо переговариваться, а журналисты поспешили выстроиться в очередь у микрофона, чтобы задать свои вопросы. Сначала Крегар от имени Альянса стал подробно рассказывать, как будет происходить процедура вступления в Альянс. Но уже скоро посыпались острые вопросы, и ему пришлось уворачиваться от провокационных предположений о том, как воспримет такую резкую перемену курса население Брэйе, недовольно молчать в ответ на замечания журналистов, что Альянс поступил согласно старой проверенной формуле «держи друзей близко, а врагов еще ближе» и оспаривать мнение, что, привязывая к себе острова, континент преследует исключительно экономическую выгоду. С последним вопросом обратились и к Владыке, но он ответил, что при сохранении равных прав со всеми членами Альянса Лаомоо такая крепкая «связь» полностью устраивает.

Советники президента, сидевшие на разных рядах, поворачивались друг к другу, обсуждая открывающиеся перспективы. Меллар, спокойная и довольная тем, как все разрешилось, гадала только, почему Крегар утаил эту новость даже от своих соратников. Она перехватила взгляд обернувшейся к ней с первого ряда Рины, и девушка отзеркалила ее улыбку и радость. Улыбалась и еще одна женщина, сидящая дома у экрана телевизора, – мать Владыки Амаруль, которая отныне могла не переживать за судьбу сына. Улыбались многие в зале, приведенные в возбуждение настолько неожиданным поворотом событий. И только хмурые военные, приглашенные на пресс-конференцию в небольшом количестве, утяжеляли воспарившие настроения и не давали забыть, что едва народившийся мир между бывшими врагами – но официально еще не союзниками – невероятно хрупок.

Тем не менее этот мир был установлен. И, пока лидеры, объединившись, готовы были за него бороться, история имела все шансы сойти с порочного круга и двинуться совсем по другому пути, без повторения ошибок прошлого. В конце концов, именно лидеры пишут историю – свою собственную или целого народа. И мудр тот лидер, который вовремя осознал: чтобы остаться в памяти поколений великим правителем, нужны не просто победы, нужны поступки, за которые люди будут благодарны.

Глава 35. Последний шанс

Рагиль

Проснулся я от ощущения легкой щекотки в голых стопах: ветер засыпал их песком. Подставленные солнцу ухо и вся правая часть лица горели. Рука, на которой лежал, затекла.

Я приподнял тяжелую голову, протер глаза и огляделся. Вокруг меня был пустынный пляж, на который шумно накатывали волны. Солнце почти скрылось за холмами, и разгоряченного тела приятно касалась вечерняя прохлада.

Я встал и отряхнулся, не понимая, как умудрился заснуть. Вроде бы только на секунду присел отдохнуть после долгой прогулки по столице, а очнулся спустя несколько часов. Наверное, порядочно устал. Уже послезавтра мы отплываем, и мне хотелось успеть насытиться Карпалетой, впитать в себя напоследок островную экзотику. Это же воспоминания на всю жизнь! Когда еще удастся тут побывать?..

Меллар гулять не захотела, поэтому я пошел один и по старой привычке забрел куда подальше. Подальше от людей, естественно. Вокруг никого, только небольшая пальмовая роща за спиной, убегающий в обе стороны берег и бесконечный океан, поглотивший горизонт и слившийся с небом.

Я вытряхнул песок из ботинок, надел их и огляделся. Откуда я пришел? Интуитивно решил, что идти нужно налево, и, спрятавшись под пальмами, двинулся в сторону города. Наслушавшись баек про падающие на голову кокосы, я время от времени поглядывал наверх, но в целом наслаждался прогулкой. Пахло солью и водорослями, травой и горячим песком, у меня было много сил после сна, и только обгоревшая на солнце кожа на один незначительный процент омрачала мое приподнятое настроение.

В какой-то момент этот процент начал расти, потому что ветер принес мне запах человека. И запах этот все не слабел и не пропадал, сколько бы я ни шел. Это могло означать только одно: меня преследуют.

Я стал оборачиваться время от времени и наконец заметил между деревьями мужчину. Тот, перехватив мой взгляд, перестал скрываться и вышел вперед, на открытое пространство.

– Кто вы такой? – крикнул я ему. – Чего вы хотите?

У меня не было особой надежды, что этот загорелый темноволосый незнакомец, одетый, как все местные, в тунику и широкие штаны, меня поймет. Однако, увидев мою готовность идти на контакт, он приблизился, обдав меня запахом каких-то совершенно незнакомых растений, а еще – почему-то – серного газа. На лице у него сидели модные очки в роговой оправе, что создавало странный контраст и с его традиционной лаомооской одеждой, и с запахом, который настораживал своей чужеродностью: ни в столице, ни в ее окрестностях мне не попадались такие диковинные ноты. Откуда он взялся?

Незнакомец засунул руку в карман штанов, и я тут же напрягся, ожидая, что там может быть оружие. Но мужчина вытащил сложенную в несколько раз записку. Не передавая ее мне в руки, он повернул бумагу другой стороной, чтобы я смог прочитать надпись на чистом алинском: «Для Рагиля».

Сердце ухнуло вниз и, подскочив, забилось где-то в горле. Это был почерк Кавы.

– Это для меня? – спросил я у незнакомца, указывая себе на грудь. Он кивнул. – Так вы дадите мне записку? – я протянул руку.

Мужчина покачал головой и поманил меня к берегу. Видимо, он хотел вручить ее позже.

Теперь уже я пошел за ним следом, и спустя некоторое время он привел меня к лодке, привязанной веревкой к высокому колышку. Он указал рукой на воду, и я разглядел вдалеке что-то похожее на катер.

– Вы предлагаете мне поплыть с вами до катера? – уточнил я. – А на нем куда? И зачем?

Мой странный провожатый только молча сунул руку в карман своих свободных штанов, снова достал записку и на этот раз отдал ее мне. Я дрожащими руками развернул ее и нырнул в короткий текст.

«Здравствуй, Рагиль. Я узнала, что ты в Карпалете. Хочу встретиться. У тебя, должно быть, есть вопросы. Я готова дать тебе все ответы. Сейчас уже готова. Мы неважно расстались, но мне так хочется поговорить с тобой. Приплывай с человеком, который передаст тебе эту записку. Я буду рада тебя увидеть».

Я несколько секунд смотрел на последнюю фразу без точки, но с узнаваемой кавиной закорючкой, и меня накрывало ощущение нереальности происходящего. В голове все не укладывалось, что Кава где-то недалеко и что мы действительно можем встретиться. И никто об этом не узнает, кроме этого мужчины, не отрывающего от меня выжидательного взгляда.

Я сложил записку и покрутил ее в пальцах. Лаомоосец закатал штанины, вошел в воду и стал отвязывать лодку. Когда он закончил, то снова посмотрел на меня и показал рукой на океан, приглашая.

Сказал бы я, что пребывал в смятении и не мог решить, как поступить. Но этого не было и в помине. Разум мой после недолгого размышления стал ясен и спокоен, я почувствовал себя легким и свободным от каких-либо сомнений.

И, ведомый твердой, как застывшая лава, уверенностью, что поступаю правильно, я сделал шаг.

Эпилог

Кава медленно, но уверенно двигалась вниз по крутой скале с шершавой пористой поверхностью. К этой части берега почти никто, кроме нее, не спускался, поэтому дороги как таковой не было, только та, которую Кава обнаружила сама, когда первый раз попыталась пробраться к океану и чуть не убилась. Сейчас она уже хорошо знала маршрут и предугадывала, где стоит зацепиться руками за скалу, а где поставить ногу подальше от края выступа, поросшего мягкой влажной зеленью, на которой она не раз поскальзывалась и едва кубарем не слетала вниз. На последнем участке она уже по привычке проверила, прочно ли в скалу вбит металлический крюк, за который зацеплена веревка, и, оседлав ее, спрыгнула на песок.

Сильный ветер ударил в лицо, и Кава пригладила взметнувшиеся надо лбом волосы, которые лезли в глаза. Она сощурилась от яркого солнца, разглядывая взбитую пену океанских волн, с грохотом накатывающих на берег и тут же отползающих назад, забирая с собой бесчисленные ракушки. Поправила на плечах походный холщовый рюкзак – давний подарок Рагиля, – к лямке которого была прицеплена бряцающая жестяная кружка, и двинулась в сторону скалы, по форме напоминающей пухлую ножку гриба. Обогнув ее по истончившейся кромке берега, Кава, вся забрызганная соленой водой, осторожно ступила на песок. Осмотрелась и тут же радостно улыбнулась, увидев невдалеке, возле грота, семейство реджкандротеков, за которыми наблюдала последние месяцы. И которых продолжала звать реджкандротеками, несмотря на то что для местных они были хооронами.

Семейство это отличалось от других тем, что было многочисленным и дружным. Подросшие особи все никак не хотели покидать родителей и искать себе пару. Вместо этого они обучали младших, как ловить рыбу и где добывать самые вкусные водоросли. Освобожденные от этой обязанности, родители снова спаривались и откладывали яйца, и в итоге семья достигла размеров целого клана. Чувствуя силу в своем количестве, они начали доминировать над другими обитающими здесь реджкандротеками и отвоевали себе целую пещеру. Кава уже не первый день наблюдала за изменениями в социальной структуре этой колонии, все тщательно занося в блокноты. Вот и сейчас она села, прислонившись спиной к скале, открыла рюкзак и достала свои записи. Животные заметили ее, но проигнорировали, не видя в Каве ни опасности, ни возможной добычи.

Через некоторое время Кава перекусила сваренной в горячем песке кукурузой, которую местные не так давно начали здесь выращивать, собрала свои вещи и направилась вдоль кромки воды к следующим пещерам — их делили между собой сразу несколько семей реджкандротеков. Из океана выползли двое крепких, но не самых крупных самцов и, завидев Каву, понеслись ей навстречу. Реджкандротеки лизнули ей руки, приветствуя, и стали крутиться возле нее, возбужденно шлепая хвостами по песку. Кава присела и погладила своих старых знакомцев по длинным шеям, услышав в ответ радостное клокотание.

Эти были те самые самцы, которые три года назад отбились от колонии и добрались до противоположного берега Заокеанья. И там, невдалеке от края огромной кальдеры, которую изучали специалисты с континента, их и обнаружила Кава. Она стала наблюдать за ними не приближаясь и, как это часто с ней бывало, в исследовательском запале не уследила за временем. А между тем экспедиция уже вернулась на базу с плохими новостями: они потеряли Каву. Когда группа выдвинулась на ее поиски, Кава как раз рискнула подойти к неведомым животным. Те не испугались, а наоборот, стали с неподдельным интересом обнюхивать ее. К этому времени на остров уже спустились сумерки, надо было срочно возвращаться. Но Кава все сомневалась, как ей поступить: оставить животных и попробовать отыскать группу, в которой был фотограф, чтобы запечатлеть невероятную находку, или, пока позволяет кислород, остаться с реджкандротеками.

Она потянула за свой респиратор и с ужасом обнаружила, что он неплотно прилегает к лицу, а значит, она дышит не только подаваемым из баллона кислородом, но и местным воздухом, насыщенным токсичными для человеческого организма веществами. Никто не знал, какой эффект могут оказывать эти вещества, и Кава запаниковала. И пока она стояла, одолеваемая сомнениями, – ей и за себя было страшно, и животных оставлять не хотелось – в высокой, выжженной солнцем медной траве возникло какое-то движение. Кава замерла, приложив руку к бешено колотящемуся сердцу, и реджкандротеки, почувствовав ее страх, стали издавать странные горловые звуки, похожие на вой.

Спустя несколько секунд из-за травы вышел человек. По внешности – самый обычный островитянин. На нем были сандалии и поношенные льняные штаны, а голову обвивал тюрбан из светлой ткани. Пораженная до глубины души, Кава подняла очки и приспустила с лица респиратор. Незнакомец не носил ни маски, ни кислородного баллона и дышал при этом совершенно спокойно.

Мужчина что-то сказал ей, указывая на застывших возле Кавы реджкандротеков, но та лишь помотала головой, как бы говоря, что ни слова не поняла. Он прикусил губу, взглянул на облепивших Каву животных, потом на нее саму, махнул рукой и скрылся в кустах.

Через пару часов Кава привела на базу двух представителей доселе неизвестного вида. Жизнь ее в тот день перевернулась с ног на голову.

Она вспоминала эти события, продолжая поглаживать холодные и гладкие шеи реджкандротеков. Кава много думала, почему животные прибились к ней и стали обнюхивать и чем она заслужила их полное доверие. Ведь, беспрекословно подчинившись ей, они сначала поехали с ней на материк, а потом послушно покинули уже обжитой вольер в Корпусе специальных научных исследований и позволили Каве вернуть их обратно. Туда, где их дом.

Два года она ломала голову над этой загадкой и получила ответ, только снова оказавшись в Заокеанье, куда ее отвезли на катере Мааля Табераана. Здесь ей открылось, что тот незнакомец, которого она встретила в экспедиции, неслучайно попал на остров. Уже много веков – а может, и тысячелетий, Кава не знала точно, – в Заокеанье живет небольшая группа лаомоосцев, которые, благодаря особой генетической мутации, могут дышать местным воздухом, и ни токсины, ни испарения им не вредят, как людям с континента.

И Кава, как оказалось, тоже была способна находиться здесь без кислородных баллонов. Но не так долго и не с такой легкостью, как другие островитяне, потому что ее лаомооская уже была значительно разбавлена.

Селение располагалось в глубине острова, под вулканом, где никто не смог бы его найти. Мужчины, сведущие в рыболовстве, в определенные периоды, когда в водах вокруг острова появлялись идущие на нерест косяки, уходили жить на берег. Наловив рыбы и обитающих только здесь моллюсков, они продавали добытое приплывающим с Карпалеты посредникам, а взамен получали практически все, что нужно для жизни. Недавно им даже установили солнечные батареи, чтобы они не зависели от генераторов.

Кава пробыла в селении недолго, из-за близости к вулкану ей было тяжело там дышать. Да и занятий она себе никаких не находила: люди жили простым трудом и в ученых не нуждались. Зато там она встретила Деура, который пятнадцать лет назад окончил Университет Айхенлина и еще помнил алинский язык. Получив диплом преподавателя, он вернулся в Заокеанье – вернее, в Баунду, – где провел детство, и стал работать учителем в местной школе.

Деур, скучавший временами по большому миру, все чаще заводил разговоры с одинокой чужестранкой, на которую в деревне посматривали с опаской и с которой никто больше не общался. Они сдружились, и спустя время Деур помог Каве переехать в лагуну, где стояли пустующие рыбацкие лачуги. Кава была в восторге от нового дома. Здесь и дышалось легче, и реджкандротеки, изучению которых она решила посвятить все дни, обитали совсем недалеко.

Деур не только показал ей колонии животных, но и объяснил, почему те двое самцов так к ней привязались.

– Они тебя понюхать? – спросил он у Кавы, когда они сидели вместе на берегу, отдыхая после починки крыши в ее новом домике.

– Обнюхали, да, – подтвердила Кава.

Деур поднес руку к носу и, собрав пальцы в щепоть, потер их друг о друга.

– Дело в запахе. Он у тех, кто может жить в Баунде, другой. Генетическая мутация поменять запах, – пытался пояснить Деур, с трудом припоминая уже забытые алинские слова. – Мы пахнуть не так, как люди с континента. И животные это чувствовать.

– Хочешь сказать, способность дышать и существовать в этих условиях отразилась на запахе вашего тела?

Деур помолчал некоторое время, видно пытаясь перевести в уме то, что сказала Кава, и кивнул.

– Но почему реджкандротеки, то есть хоороны, почему они так нам… рады? – спросила Кава, заглядывая Деуру в глаза.

– Очень долго жить вместе в Баунда, – Деур поправил очки и вытянул босые ноги. – Они и мы считать друг друга семья. Некоторые животные узнавать семью по запаху. И хоороны так же.

В этот момент что-то внутри Кавы щелкнуло, и все для нее встало на свои места. Реджкандротеки – ее семья. И это правильно, что она решила остаться с ними. Только здесь она будет чувствовать себя на своем месте.

Кава сложила блокноты в рюкзак, стряхнула песок с темной тугой косы и двинулась в сторону своей лагуны. Уже третий вечер ноги несли ее туда быстрее обычного. Она ждала возвращения Деура, который отправился в Карпалету по своим делам. Перед его отплытием Кава обратилась к нему с двумя просьбами. Первая – достать ей еще одежды, чтобы не так часто стирать. Тем более что делать это приходилось в океане: бытовой техники в ее хибарке не было.

А вторая – разыскать одного человека, которого она увидела на фото в Карпалетской газете. Эту газету ей передал Деур. Он периодически приносил ей прессу, которую с небольшим опозданием доставляли на Баунду.

«Чтобы несильно скучать» – говорил он ей, вручая очередной выпуск.

Кава с благодарностью, но без особого интереса принимала газеты, пролистывала их за один вечер и складывала на полу в углу домика, считая, что они еще пригодятся для бытовых нужд. Но выпуск, который две недели назад принес Деур, Кава прочла внимательно: в нем говорилось о прибытии президента Брэйе в Карпалету и о его обвинениях в адрес Лаомоо. Там же она увидела на фото с банкета Рагиля, который сидел рядом с Крегаром.

Тогда Кава решила, что сама судьба привела сюда ее бывшего мужа, ведь она давно хотела объясниться с ним. Когда она вернулась из экспедиции три года назад, то была в таком раздрае, что просто не могла жить прежней жизнью, и скоропалительно разорвала отношения с Рагилем. Только спустя время Кава поняла, каким это должно было стать для него ударом. Для странного нелюдимого парня, влюбленного в нее с первого курса.

Каве было хорошо с ним: они подходили друг другу по характеру, у них совпадали интересы. Но для ощущения счастья Каве нужен был не Рагиль и не семья. Ей нужен был идеальный мир из ее головы. Мир, в котором наука не имеет темной, продажной стороны. И Рагиль стал первым, кого она принесла в жертву своим идеалам.

Однако даже после пожара Кава часто думала о нем. Рагиль был настолько же охоч до знаний, насколько и она сама, и Кава кожей чувствовала его свербящее желание получить ответы на вопросы, оставшиеся после ее ухода. И спустя почти год она готова была дать их.

Дело оставалось за малым – придумать, как с ним встретиться. Поплыть в Карпалету Кава не могла: она знала, что находится в международном розыске, и опасалась, что алинцы могут ее схватить. Но вот попросить Деура, доброго и участливого Деура, привезти сюда Рагиля… Это, решила Кава, можно было провернуть.

Но с этой просьбой ожидаемо возникли проблемы: обычно сговорчивый Деур долго противился помогать в этой затее, потому что местным было категорически запрещено приводить сюда чужаков. Более того, наличие поселения на Баунде было тайной даже для большинства лаомоосцев, и тайна эта оберегалась на самом высоком уровне. Лаомоосцы не допустят, чтобы кто-то узнал о необычных людях с большого острова и заинтересовался их способностями, которые сделают этот народ объектом пристального внимания и изучения, чего они все очень боялись.

Кава вытерла пот со лба, вскарабкавшись на скалу, и удрученно вздохнула. Она понимала, что рано или поздно правда все равно раскроется и люди с большой земли попадут сюда. Человеческая жажда знаний и обладания поглотит Заокеанье, навсегда изменив судьбу и реджкандротеков, и этих уникальных людей. Мысли об этом будущем, мрачном и неминуемом, угнетали Каву. Слабым утешением ей служила лишь уверенность в том, что после всех потрясений на континенте люди не скоро доберутся до Баунды. А самой Кавы к их приходу, возможно, уже не будет.

Спускаясь по вырубленным в скале ступенькам в рыбацкую деревню, к своему единственном занятому домику, она уже с вершины заприметила качающуюся на волнах лодку. Это могло означать только одно: Деур вернулся.

Сердце ее лихорадочно забилось, к щекам прилила краска, а ноги, до этого желавшие быстрее бежать по ступенькам, стали, наоборот, подворачиваться от волнения. Кава остановилась и сделала несколько вдохов и выдохов, чтобы успокоиться. От одной только мысли, что сейчас она увидит Рагиля, по телу пробежала странная щекотка. Она и не подозревала, что настолько сильно хочет встретиться с ним. Заглянуть в его всегда серьезные зеленые глаза. Взять его за руки. Услышать от него какой-то скучный научный факт, сдобренный саркастическим комментарием. Каву переполняли эмоции, чего не случалось с ней уже очень, очень давно.

Когда она спустилась и обогнула домик, Деур ждал ее, сидя на крыльце.

И он был один.

Кава замедлилась, и ее вновь покрасневшие щеки хлестнуло досадой и разочарованием. Она опустила глаза, скрывая свои чувства, и приблизилась к Деуру. Он поднял лежащую слева от него сумку.

– Я найти одежду, – сказал он.

Кава потухшим взглядом посмотрела на сумку. Она скинула под ноги рюкзак, но плечи ее так и остались опущенными. Деур взглянул на ее сжатые губы и затрепетавшие от подступающих слез ноздри. Он все понял.

– Ты передал ему записку? – вдруг спросила Кава надломленным голосом, решив, что Рагиль не приехал, потому что Деур сделал что-то не так.

Мужчина утвердительно качнул головой. Кава подцепила рюкзак, доковыляла до Деура и обреченно опустилась рядом с ним.

– Он вообще что-нибудь сказал? Как он отреагировал на записку?

– Он прочитать все. Потом он отдать мне письмо обратно. Сказать, что ему это больше не нужно. И уйти. А! – вдруг вспомнил Деур. – Еще он передать это.

Мужчина покопался в сумке и вытащил оттуда кольцо, которое Кава когда-то отдала Рагилю. Она взяла его в руки, покрутила и положила рядом на дощатую ступеньку.

– Странно, – задумчиво сказала Кава, приходя в себя. Эмоции отпускали, и к ней возвращалась способность рассуждать здраво. – Я думала, он захочет узнать, почему мы расстались, ну или почему я подожгла Корпус. Я была просто уверена в этом.

– Ты… – Деур сделал паузу, пытаясь припомнить форму прошедшего времени, которую у большинства глаголов он позабыл, и медленно произнес: – говорила, что он был с тобой на пожаре. Тогда он все знать, разве нет?

– Да, но я заставила его выпить таблетку «Омроникса», который украла из тайных лабораторий. Одна такая таблетка напрочь стирает память о последних сутках. Вернуть эти воспоминания – та еще задачка, поэтому вряд ли он что-то помнит. И это к счастью. Я тогда со страху ему таких глупостей наговорила, лишь бы припугнуть и увести оттуда поскорее. Про орден ляпнула.

– Что за орден? – спросил Деур, который, скорее всего, понял только последнее предложение.

Кава сорвала пробившуюся сквозь щель между ступенек травинку и стала накручивать ее на палец.

– Был в Брэйе когда-то такой Орден Вирвадара. Его основали монахи, ставшие первыми настоящими учеными. Они познавали мир и делали жизнь людей лучше – бескорыстно, из чистого любопытства. Никакого золота змея тогда еще и в помине не было. – Кава отшвырнула травинку. – Когда-то я думала, что Корпус специальных научных исследований продолжает их дело. Но все оказалось совсем не так. В общем, – Кава повысила голос, словно заглушая в голове параллельную мысль, – я много думала об Ордене Вирвадара перед тем, как согласилась помочь людям Мааля похоронить Корпус. И в стрессовой ситуации, когда мне надо было что-то сказать Рагилю, я выдала, что состою в некоем ордене, и что поджог – его рук дело. Вот такая история.

– Мааля арестовали, – вдруг печально произнес Деур. – И еще много других людей. Некоторых я знать. Их всех очень уважать.

Кава помрачнела и взглянула на спокойный океан, каким он бывает только в таких вот маленьких закрытых лагунах, защищенных высокими скалами. Ей было уютно вести здесь неторопливые беседы с Деуром, когда он навещал ее. Но тема, которую он поднял сейчас, задевала Каву за живое.

– Этот Мааль – тот еще ублюдок. Если бы я знала, что он устроит, то никогда бы не приняла его помощь. Массовые убийства! – вспылила она. – Таких, как он, на цепь сажать надо.

Деур пожал плечами.

– Он верить в свое дело так же, как ты верить в свое, когда делать пожар в лабораториях. Вы оба хотели блага. Но что благо для одних, плохо для других.

Кава отвернулась, рассердившись, а потом резко посмотрела на Деура. Две пары синих глаз встретились в немом поединке, и Кава, сдавшись первой, отвела взгляд.

– Спасибо, ты обеспечил меня бессонными ночами на много лет вперед, – пробурчала она. А потом тихо добавила: – Хотя я уже забыла, что такое спокойный сон.

Деур покачал головой.

– Ты будешь спать крепко, – убежденно произнес он. – Потому что ты станешь изучать хооронов и написать хорошую книгу про них для потомков. Это забрать много твоих сил. – Он задумался на несколько мгновений, разглядывая мозоль от карандаша на пальце Кавы, а потом добавил: – И ты сделать здесь такой орден, как ты рассказала.

Все еще пытавшаяся совладать с собой Кава сначала пропустила его слова мимо ушей. Думая о своем, она стала расплетать косу и перебирать пряди. Но в какой-то момент повернулась к Деуру и спросила:

– Подожди, что ты сказал? Сделаю здесь орден?

Деур мягко улыбнулся.

– У нас в Баунде есть школа, но когда дети заканчивать ее, то уезжать отсюда. Нас становиться все меньше. Ты можешь показать им, сколько здесь интересного. И что это можно изучать. Ты научить сначала детей, и у тебя вырастут помощники. Это и станет твоим орденом. А потом, – мечтательно протянул Деур, – мы тоже сделать здесь лабораторию. Но для нее нужны люди, правильно?

Зачарованно смотрящая на него Кава кивнула.

– Ты и вырастить этих людей. Дашь нам науку. И, может быть, мы не погибнем.

Кава перевела взгляд на океан, продолжая пропускать сквозь пальцы волнистую шевелюру. Они с Деуром сидели молча, слушая шум волн и голоса своих мыслей, пока не стало темнеть. Тогда Кава откинула волосы за спину и встала. Она потянулась, разминая спину, и развернулась к Деуру.

– А знаешь, – Кава сложила руки в замок и поднесла к губам, – мы не просто положим начало науке на Баунде, Деур. Мы покажем всем, что путь к знанию лежит не через обладание и уничтожение, а через уважение к миру и ко всем его обитателям. Мы возродим Орден Вирвадара с его главными ценностями.

Кава резко замолчала, и грудь ее заходила ходуном. Она отвернулась, зажмурилась, и из глаз ее полились слезы. Кава прижала ко рту кулак, сдерживая всхлип, и почувствовала, как плечи накрыли руки Деура. Он не спросил, почему она плачет, боясь ничего не понять, и просто слегка обнял ее, отдавая свое тепло.

– Я думала, что моей жизни конец. – Кава резким движением вытерла непрошеные слезы. – Что у того, что я делаю, больше нет ни цели, ни смысла. Нет, ты не подумай, я рада, что могу заниматься реджкандротеками. Изучать их на воле, писать книгу. Но я ведь не ради этого пошла на преступление… Я хотела изменить мир, понимаешь? Я хотела оставить после себя не только сгоревшие лаборатории и… и разрушенную жизнь многих ученых, моих друзей! – В ее хриплом голосе прорезалась боль. – Я хотела показать, что наука нужна не для приумножения богатства, а для спасения нас всех, людей, от нас самих же… И то, что ты сказал… Деур, ты сейчас вернул мне смысл жизни. Я больше не буду ничего разрушать, только создавать. Я сделаю все, чтобы дать начало чему-то хорошему и важному. – Кава улыбалась сквозь слезы, стекающие по ее красному лицу. – И я снова стану спать спокойно.

Ничего не разобравший Деур только сильнее обнял ее, давая понять, что она не одна.

КОНЕЦ