Золото Высоких

Глава 1

Зима принесла с собой холод и город как будто бы стал другим: отрешённым и недружелюбным. Словно стужа и метели заморозили то веселье, которое приносило с собой солнечное и жаркое лето. Среди высоких кирпичных высоток, ветер не мог разгуляться в волю, как он это делал в лесу, где сейчас природа застыла и олицетворяла смерть. Подобных морозов уже долгие года не было и вот, словно вспомнив, зима решила наверстать упущенное, обрушившись на хрупкий мир живых с невыносимой ледяной яростью. От холода звенел воздух, а улицы как будто вымерли и лишь автобусы, да редкие машины напоминали, что в Старограде продолжала теплиться жизнь.

Елена забежала в трамвай и когда за спиной закрылись обледенелые двери, она облегчённо выдохнула. Завывающий колючий ветер остался позади. В салоне было заметно теплее, тихо и успокаивающе гудели батареи, а замотанная по самый нос в вязанный шарф пожилая кондуктор, задремала. Елена заняла свободное место у окна, за которым танцевала метель.

Трамвай двигался медленно, монотонно покачиваясь из стороны в сторону. Елена поёрзала на жёстком сидении, стараясь отыскать наиболее удобное положение. Вынув из кармана телефон, Елена устало вдохнула, заметив несколько пропущенных вызовов от бывшего парня — вечно этот неугомонный названивал и похоже до конца не понимал, что утерянного не воротишь. «Придурок…» — подумала она, убирая телефон обратно. В салоне раздался тихий кашель и Лена невольно подняла глаза на звук: пожилой мужчина в форме охранника сидел на другом ряду и заметно мёрз. Дальше — женщина в дорогой чёрной шубе и платком на голове что-то негромко говорила ребёнку в синей куртке, в которой малыш больше напоминал бегемотика. Молодой человек в ярко-оранжевой куртке слушал музыку настолько громко, что до Елены доносилось резкие басы.

Никаких подозрительных личностей. Она выдохнула. Слишком поздно сегодня возвращается домой, а всё потому что хозяин кафе заставил оттирать пятно на кресле! Пьяный клиент, не желавший уходить, под конец долгих уговоров выдал на несчастное сидение всё, что до этого ел и пил. Какая же вонь поднялась в небольшом заведении!.. «Выдохни уже… Всё закончилось!» — подумала Елена, стараясь утешить саму себя. Не получалось. Начальник всегда на неё срывался! Всегда ему всё не нравилось: плохо, плохо, плохо!.. Она и так работает одна с единственным выходным — коротеньким воскресеньем — устаёт, как грёбаная лошадь, а впереди ещё и сессия! Каждый день становился только хуже предыдущего и конца этой чёрной полосе не было видно.

— Как же всё достало… — тихо проскулила Лена и проводила уставшим взглядом выходящих мать с ребёнком. В салон проник морозный воздух вместе с залетевшими снежинками, впрочем, они быстро исчезли. Также исчезала её надежда на светлое будущее. К сожалению, никто не предупреждал, что будет настолько тяжело и грустно, и порой так хотелось крохотного… чуда. Совсем маленького, незаметного, но такого нужного чуда, прямо сейчас! «Всё бы за него отдала! За этот шансик!»

Трамвай затормозил и двери с привычным негромким дребезжанием раскрылись. Ледяной воздух ударил в лицо, а мелкие снежинки впивались в кожу, как иголки. Лена натянула шарф выше и зашагала по знакомой улочке, тускло освещённой светом фонарей. Сколько она себя помнила — улица не менялась. Запланированный когда-то ремонт так и не был начат. Дома походили на измученных стариков, а в окна то и дело заглядывали разросшиеся кусты. Когда Лена жила на втором этаже, то негромкий скрежет веток казался ей жутким, а детское воображение рисовало тонкие уродливые пальцы, которым не терпелось открыть окно и забраться к ней в комнату вместе с холодом. Потом они с семьёй перебрались в дом в том же дворе, но с более удобной квартирой и несколькими этажами выше…

Резкий порыв ветра толкнул Лену с такой силой, что ей пришлось ускорить шаг, всякие мысли из головы мгновенно выдуло, оставив приятную пустоту. И вскоре эта пустота заполнилась едва различимым шёпотом — навязчивым, однако в то же время успокаивающим. Голос манил, звал и вот Лена уже обошла плетущуюся компанию молодых людей, распивающих алкоголь. Завернула за угол: между двумя зданий было темно и неприятно, липкий страх попытался отрезвить разум, но голос в голове стал настойчивее и вот Лена шагнула в темноту, чувствуя, как ноги стали тяжелее, словно тьма всё сильнее оплетала её. Руки в варежках окоченели. К холоду прибавлялось дискомфортное ощущение тревоги, словно из скопившейся черноты вот-вот выскочит опасность.

Появилось ощущение чужого взгляда.

Лена успела пройти примерно сто метров и здание многоэтажки перестало закрывать её от ветра. Вновь ударил ветер, срывая капюшон с головы и обжигая кончики ушей, заглушая чужой шёпот на несколько мгновений. Елена замерла. Дыхание участилось. Глаза бегали из стороны в сторону — ей не было знакомо это место. В груди расцвело тревожное чувство. С губ сорвалось с тихим стоном белёсое облачко пара, которое мгновенно растворилось в холодной темноте. Лена с ужасом поняла, что чувствует на себе голодный взгляд, словно где-то притаился страшный хищник. Она попыталась сбросить оцепенение, но шёпот стал громче, как будто некто стал затягивать путы, дабы жертва не смогла сбежать.

«Не хочу!» — стараясь перекричать шёпот, думала Лена, отчаянно сопротивляясь. Но её сопротивления были сравнимы с утопающим, запутавшимся в сети. Шёпот превратился в тихую песню, тело цепенело, мысли дурманились, прямо как тогда, когда она впервые решилась попробовать покурить травку. Тогда были отвратительные ощущения, лживое чувство расслабления и удовлетворения, а ещё — вонючий резкий запах.

Нынешнее состояние было в разы хуже.

«Не хочу!»

— Отстань от меня! — взмахнув руками, словно вырываясь из чужой хватки, Лена сделала неловкий шаг назад. Пустая стеклянная бутылка, брошенная весёлым выпивохой, словно нарочно оказалась под сапогом напуганной девушки и резко выскочила. Напряжённое тело с тихим вскриком потеряло равновесие. Лена почувствовала короткое ощущение полёта. Секунды застыли, но она не успела сообразить, что уже падает. Глаза лишь на мгновение заметили два тускло светящихся фонарика неподалёку.

Молодая семья только утром вынесла на помойку прикроватную тумбочку с острыми углами. Никто из них даже не мог предположить, что так невовремя выброшенная тумбочка и брошенная бутылка могли стать посредниками в неловкой смерти молодой девушки.

***

Негромкий джаз и крепкий кофе по утрам — в дуэте всегда создавали прекрасное расположение по утрам. С любимой музыкой даже неприветливое и холодное утро казалось более тёплым и радостным. А кофе, как ничто иное помогало справиться с тяжёлой сонливостью. Лёгкая зарядка, быстрый завтрак, поглядеться в зеркало и облачиться в костюм — небольшой ритуал, повторяющийся постоянно и практически непрерывно. Если какие-то действия не были соблюдены — значит, день пройдёт не совсем удачно. В худшем случае — Лев Валентинович Виноградов будет раздавлен кавардаком из событий.

Поправив тёмно-синий галстук, Лёва бросил короткий взгляд на семейные фото на стене. Он частенько на них поглядывал. Нравилось ему придаваться короткой ностальгии, отыскивать в память кусочки воспоминаний. Лёва порой ловил себя на том, что стал забывать. С каждым годом прошедшие дни блекли, истончались и как будто бы отдалялись. А ведь Лев был убеждён, что без прошлого — не было будущего… «Философствовать не время» — одёрнул себя Виноградов и накинул пиджак, поправил рукава. Время поджимало. Опаздывать в его планы не входило. Дела отлагательств не любили, как и несерьёзное отношение к себе.

Приложение в смартфоне гласило о морозе, достигших тридцати градусов — ночью и того холоднее было. Аномальные холода достигли их небольшого городка и сразу же внесли некоторое коррективы в человеческую жизнь: уроки были отменены на радость школоте, неподготовленные автомобили замёрзли и отказывались вести владельца по делам, неугомонные любители выпить не первый раз за неделю замерзали на улице… «Что-то Марена Свароговна нынче разгулялась… Праздник что ли какой-то?» — подумал Лев, разглядывая белые деревья за окном и безутешных автомобилистов.

За спиной раздалось негромкое шуршание, похожее на шуршание упавшего пакета. Лев обернулся и увидел на столе лежащий кусок сыра.

— Кузьмич! — всплеснул руками Лев, покачивая головой. — Опять клянчишь? Недавно ведь кусок колбасы давал!

В навесном шкафу задребезжала посуда, боковым зрением Виноградов заметил промелькнувшего под стол рыжего кота.

Вот только кота у него никогда не было.

— Терпи до вечера, — махнул рукой Виноградов, проходя в прихожую. Некогда было сейчас идти на поводу у домашней нечисти и прихоти исполнять. Глядишь, на шею окончательно сядут и перестанут свои обязанности выполнять. Накинув пуховик, Лев ещё раз оглядел квартиру перед тем, как закрыть за собой дверь.

На лестничной площадке он встретился с соседской девочкой Юлькой замотанной по самый нос вязанным шарфом.

— Здравствуйте! — её звонкий голосок звучал слегка приглушённо, а большая шапка сползала на светлые глазища и Юлька постоянно её поправляла.

— Привет, — Лёва улыбнулся, глядя на смешную девчушку в болоньевом комбинезоне. Проигнорировать плетущуюся следом тень Виноградов не смог. Он бросил короткий взгляд на призрака, чувствуя ответный взгляд на себе: холодный и липкий, как воды болот. Тень давненько бродит следом за ребёнком, однако вреда от неё нет — это так покойный отец приглядывал за дочуркой. Правда периодически сам же ей и вредил. Не намеренно, однако любым мертвецам, застрявшим в Яви нужно питаться, а что могло быть лучше живых эмоций? — Всё отлично?

Юлька, стянув шарф с лица, широко улыбнулась:

— Лучше не бывает! Вы видели какой там морозище?!

— Как раз собирался, — кивнул Лев и кивнул открывшей дверь старушке. Тамара Дмитриевна приветливо улыбнулась. Тень застыла в проходе и кажется, смотрела на Виноградова не мигая. Лев не мог разглядеть мертвецов, видел лишь образ. «Прогнать тебя, что ли? — промелькнула мысль в голове. — Да ты ведь снова отыщешь дорожку к дочке…»

— Берегите уши, Лев Валентинович! — крикнула Юлька, когда Лев уже спускался по лестнице и помахала ему рукой, не слыша недовольные причитания бабушки.

Коротко усмехнувшись, Виноградов махнул в ответ и быстро спустился. Перед дверью, отделявшей его от стужи, он накинул капюшон и надел перчатки, а когда толкнул тяжёлую подъездную дверь, то едва не закашлялся от ледяного воздуха. Белый свет ударил по глазам, ослепив на несколько секунд, но даже когда удалось привыкнуть, то смотреть по сторонам вс равно было неприятно. «И правда, морозище…» — подумал Лев, быстро зашагав в сторону аллейки. До работы всего каких-то десять минут ходьбы, но почему-то теперь это время казалось бесконечным.

Несмотря на мороз, человейник медленно и неохотно оживал. Из домов выползали старики, которым вечно не сиделось дома. Детвора вместо уроков шагала в местный парк кататься на горках. Машин на дорогах становилось больше, как и замёрзших людей на остановка. Молчаливые проклятия в адрес водителей автобусов, нависали над головами людей невидимым для глаз простых обывателей роем мух. А Льву было прекрасно видно. Порой, даже больше, чем хотелось бы. Он видел абсолютно всё: изъяны, оставшиеся после порчи или прикосновения навий, чёрную злобу, похожую на мазут, которой человек покрывался, если игрался с тем, к чему не следовало даже прикасаться и много… много чего другого. Лев Валентинович и знал больше простых смертных, потому что его работа напрямую связана с созданиями бессмертными или уже умершими. Хотя, «бессмертными» — слишком громкое слово олицетворяющее тех, кто продолжал жить, пусть и уже не так, как раньше. Мир Нави менял всякого, кто когда-то в нём побывал. Бесконечно спокойный и замерший — так видел он мир Нави.

И каждый день Лёва надеялся, что столкнётся с ним очень нескоро.

Выйдя на аллейку, Виноградов прикрыл рукой лицо. Холод безжалостно жалил щёки. Мех на капюшоне уже побелел, а ткань пуховика задубела. «Надо было вызывать такси!» — подумал Лев, ускоряя шаг и в этот момент за спиной раздался шлепок. Раздалось приглушённое кряхтение.

— Молодой человек!

«Да блять!»

Виноградов обернулся и обнаружил лежащего на дорожке старика. Рядом лежала выпавшая трость.

— Не окажете немного помощи пожилому человеку? — дед протянул руку в варежке. Бледные губы растянулись в грустной полуулыбки.

— Разумеется, — без энтузиазма ответил Лёва, помогая человеку подняться. От деда пахнуло старостью, которую отчаянно пытался скрыть вонючий одеколон. Старик смахнул налипший снег, сам поднял трость и меховую ушанку, которая совсем не смотрелась на фоне старого тулупа, подвязанного армейским ремнём. — Всё нормально? — не из уважения ради, а просто, чтобы казаться вежливым, уточнил Виноградов.

— Теперь — да, — кивнул старик и сложил руки на трость. — Спасибо большое за помощь, молодой человек!

— Не за что, — Лёве подумалось, что он и сам мог бы подняться, но видимо деду настолько одиноко и скучно жилось, что тому было необходимо чужое внимание. Очередной пожилой сумасшедший. А сколько таких ещё в их городе?

Выслушав очередную порцию благодарностей и напутствий, Лев торопливо зашагал по дороге, игнорируя взгляд старика на своей спине. Настроение у Виноградова медленно ползло вниз, а наконец-то дойдя до своей небольшой лавочки и вовсе едва не дошло до критической отметки.

Дверь у магазинчика была открыта.

«Вор?» — подумал Лев и зажал в руке перцовый баллончик, который мгновенно придал уверенности и Лев шагнул в тёмное помещение. В нос ударил запах свечей и аромат трав. Внутри было тихо. Никакого погрома или следов, напоминающих ограбление. Виноградов остановился и нахмурился. Никаких сотрудников кроме него не было. Ключ был только у него, да и система безопасности у магазина была не совсем традиционной в современном мире. Никто чужой зайти не смог бы…

Лев убрал баллончик обратно в карман и щёлкнул выключателем. Показались ряды полок с книгами, казалось на них можно отыскать абсолютно любую и обязательно нужную. С первого взгляда можно было бы подумать, что это очередной книжный магазинчик, коих много было в городе, однако внимательный человек или человек зашедший сюда не просто так отыщет не только книги.

— Как давно ты пришёл? — спросил Лёва, снимая пуховик. Он повешал верхнюю одежду на вешалку за прилавком и прошёл к двери с табличкой: «Только для персонала». Там в небольшой, но уютной комнате, сложив ноги на стол и развалившись на стуле был человек в чёрном пальто. Кожаная восьмиклинка закрывала лицо коротко стриженного мужика. Лёва знал, что незваный гость не спал, а старательно игнорировал. Виноградов облокотился плечом о дверной косяк и недовольно цокнул, заметив свою кружку на столе, которую в очередной раз использовали вопреки его недовольству. — Мне не жалко. Приходи в любое время, но я вроде бы просил заранее предупреждать. В следующий раз может не так повести и тебя примут за чужака.

Гость приподнял пальцем край восьмиклинки. Лёва выдержал тяжёлый пронзительный взгляд серых глаз, отметив про себя, что с каждым годом во взгляде всё больше звериного, нежели человеческого.

— Значит, я буду, как Джек Воробей.

— В смысле?

Гость положил головной убор на стол и расплылся в доброжелательной улыбке:

— Буду поглощён морским чудовищем, но продолжу сражаться и в один прекрасный момент окажусь на острове, на котором будет куча рома и русалок. Не так уж и плохо!

— Ага, — Лёва смахнул ноги со стола и недовольно зыркнул на гостя, заметив на столе остатки грязного снега. — Ты пил коньяк из моей кружки?

— Надо же мне было согреться! Блин, Лёвка, ну что ты прямо как женщина кудахчешь? Неужели не рад видеть родного брата впервые за три года?

На лицо Виноградова упала тень:

— Ты меня только что петухом обозвал?

— Не цепляйся к словам, — махнул старший Виноградов и поднял руки в примирительном жесте.

— Я рад тебя видеть, — признался Лёва, ставя кружку в раковину. — Вот только когда ты заявляешься, то всякий раз происходит какая-то хрень. Блин, Юра, ты буквально тащишь неприятности за собой! Помнишь, чем закончился твой прошлый визит?

— Я уже отсидел! Исправился! Новая жизнь — новые возможности!

Эту фразу он слышал с пятнадцати лет, тогда Юре было девятнадцать, как он вышел. Сначала колония для малолетних преступников, а потом всё остальное… Когда Лёва был моложе и наивность в нём ещё жила, то он и правда верил, что старший брат одумался, однако однажды испробовавши подобную жизнь — больше никогда не исправляются. Юра с годами становился лишь хитрее, изощрённее и даже занял какое-то влиятельное положение. Но последнее только со слов Юры, а уж его словам Лёва давненько перестал верить.

— Ты только погреться зашёл?

— Да, — Юра поднялся и на мгновение Лёва увидел стоящего перед собой отца в его лучшие годы. Но морок быстро прошёл и перед ним снова стоял всего лишь старший брат. — А ещё о маленько одолжении, которое тебе ничего не будет стоить.

Лёва усмехнулся. Ещё бы! С чего бы Юре заходить в гости просто так? Хотел встретиться? Кровь взыграла и захотелось увидеть близкого человека? Это всё не о Юре, давно он уже не столь сентиментальный человек.

— Денег нет. В квартире места мало, да и не уживёшься ты. В магазине сотрудник не нуж…

— Закрой одному человечку все дороги.

Лёва аж застыл, не успев договорить. Он удивлённо воззрился на брата, думая, что ему послышалось.

— Что сделать?

— Ты слышал. Повторять не буду, — Юра деловито убрал руки в карманы. — Если в подробности не вдаваться, то вышло не совсем по-человечески и на данный момент на меня точит зуб один сиделец. По пьяне сказали друг другу лишнего... — он вздохнул. Видел, что братец не хотел заниматься подобным, а ведь Юра на него рассчитывал. Очень рассчитывал. Если Лёва ему не поможет, то придётся снова извиваться ужом или танцевать с чертями.

Глава 2

Степан всегда получал своё.

Даже когда сидел — всё было как надо. Особых проблем не было: что-то брал разговорами-договорами, что-то приходилось отбирать или доказывать силой, чтобы авторитет не терять. Случались редкие утыкания с ментами, но и они ведь тоже люди — находили общий язык. Нынче не лихие 90-е, чтобы зека за животное считать, а потому всё решал диалог. Если не умеешь договариваться с человеком — не сможешь работать. Не сможешь работать — не выживешь. Тоже самое было и с их стороны. Не сможешь перед людьми «раскидаться», объяснить — всё, считай, что опустился до низшей пищевой цепи. Приходилось петлять и между операми, и между такими же бывалыми сидельцами. Тяжело, но возможно.

И Степан смог.

И пусть он далек от вора или бродяги, но в своих водах рыбой был известной и более чем уважаемой. С ним необходимо было считаться.

Когда вышел — почти ничего не изменилось. Разве что, теперь пришлось устроиться на нормальную работу, да снова налаживать связи на воле. Здесь, на свободе, порядки немного отличались от тех, что царили «по ту сторону забора». Почему-то многие думали, что в силах уйти от обещаний, решив затеряться в городе. Но найти человека много проще, нежели иголку в стоге сена. Город ведь живой и имел множество глаз. Степан всё смеялся, ведь такие же зеки, как и он сам, делали детские ошибки! Такие же идиоты строили из себя напыщенных и важных до первого разговора с матёрым опером, а потом скатывались до «нерукопожатных» и отправлялись мыть унитазы и полы. В их мире нельзя терять бдительности. Нельзя становиться пустобрёхом. Нельзя… Много чего нельзя, иначе огромен риск получить заточкой в бочину, или чаще стаканом мочи в рожу. Крыс слишком много, чтобы давить каждую.

И на такую Степан недавно нарвался.

С Вином он был знаком, но через несколько рук. Решали некоторые дела совместно, Степан слышал от других неплохие слова про него, да и сам вскоре убедился, как лихо он затирал молодому сотруднику про неотложные вопросы. Потом судьба столкнула их на свободе и мнение у Степана поменялось. Но не сразу. Виноградов напомнил ему удава — медленно подползающую громадную змеюку, которая после удавливала жертвую, наслаждаясь хрустом костей. Хитрый и бывалый человек, но было в нём что-то ещё, что-то, за что глазу не зацепиться. Что-то «сучье», «гадское», неподобающее человеку и отрицающее «людское», хотя все это блатное высокопарье не более, чем дешевый понт и сказки для детей, что по одну, что по другую сторону забора всегда прав более сильный, хитрый и наглый… Но хоть что-то святое должно же быть?

Однако этого самого «святого» в Виноградове он не увидел. Даже напротив — чуждое, с чем дело иметь не хотелось. У Степана не каждый раз кричала чуйка об опасности, но при последней встрече она буквально вопила. Однако Степан не отступал и добился своего. Вино был не прав и за грязные дела следовало расплачиваться, отдавать долги по счетам и объясниться перед людьми. Но ничего из перечисленного Вино делать не собирался. Плыл на своей волне и общее его боле не интересовало. Не по-людски. За «общим столом» необходимо быть и на воле, иначе, кто будет опосля помогать, когда снова окажешься за решёткой? И Степан надавил, как и чем мог.

И с того момента Степана не покидали кошмары.

Степан не был слишком верующим, но в жизни приходилось сталкиваться со многими вещами и некоторые из них невозможно было списать на «показалось» или «чистую теорию». А уж в тюрьме сколько ему пришлось повидать! Там словно сама судьба заставляла поверить и в Бога, и в Чёрта.

Проснувшись от очередного кошмара ранним утром, Степан несколько минут сидел неподвижно на голом матрасе и смотрел в небольшую дыру в стене. Раньше на том месте висела старая материна икона с изображением Богородицы. Сейчас Степану как никогда захотелось, чтобы эта икона снова оказалась на своём месте. Неужто он согрешил где? Или всё-таки Вино оказался непростым человеком? «Чёрт меня дёрнул с ним разговаривать!» — подумал Степан и откинул одеяло. Когда он встал — половицы громко скрипнули. Которая эта по счёту бессонная ночь? Степан уже грешным делом подумывал позвонить Виноградову, да замять дело. Тогда как людям в глаза смотреть?.. После такого ему веры не будет. Наверняка решат, что он покрывает предателя и в тот же ряд причислят. Такого допускать было нельзя.

Наспех умывшись, Степан начал собираться на работу. Застиранная водолазка, старые брюки поверх подштанников, куртка и дешёвые сапоги, которые он купил сразу же, как вышел на волю. Всё обещал себе купить новые вещи, как заработает побольше денег. Но пока приходилось отдавать старые долги и денег оставалось только на чай с сигаретами.

На лестничной площадке оказалось холодно — снова не работали старые батареи. Степан поёжился от сквозняка и достал из кармана шапку. Хорошо, что до работы было не так далеко, глядишь и одубеть не успеет. Однако всё-таки что-то было не так и вскоре он узнал, что именно. Когда Степан спускался — увидел невысокого дедушку, подметающего возле открытой двери. «А ведь думал, что там уже и не живёт никто», — подумал Степан, задержав взгляд на пожилом человеке. Похожего он встречал на зоне — хороший был старикан, да только умер скоро — туберкулёз сожрал, а врачи только руками развели, мол, поздно уже было что-то делать.

Когда Степан уже шёл к входной двери подъёзда, он замер.

Перед ним была дверь его квартиры.

— Не понял… Это я снова поднялся что ли?..

Он оглянулся. Снова его лестничная площадка. Соседские квартиры… Степан начался спускаться — дед подметал пол веником, из открытой двери доносилось негромкое пение. Застегнув куртку, убрал руки в карманы. Нога неожиданно соскользнула со ступени, но Степан успел схватиться за перила, спасаясь от падения. Он поднял взгляд и снова встретился с дверью своей квартиры.

Страх окутал Степана.

Руки задрожали, а спины коснулся противный холодок, словно по нему проползла змея. Он тяжело задышал и бросился вниз по лестнице. Дед. Открытая квартиры. Музыка. Шуршание веника. И снова его квартира. Теперь это не обман сознания и не ошибка зрения. Степан действительно ходил кругами. «Как такое возможно?!» Он снова бросился вниз. Дед подметал возле открытой двери, музыка как будто стала громче и давила на голову. Нога подвернулась и Степан рухнул вниз, почувствовал, как выставленные вперёд ладони приняли основной удар. Он точно должен был прокатиться по каменным ступеням, сломать пальцы или рёбра, но вместо этого снова оказался перед дверью собственной квартиры!

— Сука! Твою мать! — заорал Степан, вскакивая на дрожащие ноги. Он провёл влажной ладонью по лицу, судорожно соображая. Необходимо было выбраться! Но как?!..

Взгляд сам собой пал на окно. Степан в нерешительности подошёл, дёрнул за ручку и высунулся наружу. Холод ударил по вспотевшему лицу. Свобода — она всегда так близко и почему-то недосягаема. Степан обернулся на старика — тот всё подметал и не обращал внимание на метающегося человека. «Это всё ужасы этого… измерения! Сука! Если я выпрыгну — тоже окажусь возле квартиры? А если разобьюсь?!» Падать с пятого этажа — рисковое дело, тем более, что Степан никогда не отличался ловкостью. Вот однажды Катька выпрыгнула со второго этажа родильного дома и ведь не зашиблась насмерть! Даже бежать после этого пыталась. Лютая была баба, жаль, что побег у неё тогда не удался — застрелили.

А вот насчёт себя Степан не был уверен. С детства ему с прыжками не везло. Всегда падал и всегда калечился. «Да и к чёрту!» — решительно подумал он и встал на подоконник. Посмотрел вниз и дыхание у него перехватило. Высота казалась огромной. «Точно насмерть!» — подумал Степан и потоптался на месте. Не хотелось умирать. Молодой ведь ещё! Вся жизнь впереди, а тут такая глупая смерть, скажут ещё — суицид, а ведь он только спастись пытается… или уже пытался?

— Уважаемый, не уделите минутку?

Степан вскрикнул и ухватился за окно, едва не выпав наружу от неожиданности. Перед ним стоял старик с веником и протягивал ему старый кнопочный телефон. Степан облизал пересохшие губы и сиплым голосом спросил:

— Это… мне?

— Вас, вас, — закивал старик и улыбнулся. Глаза у деда были тёмные, почти чёрные, под левым глазом — грубый рубец шрама.

— А… Ага, спасибо, — заторможенно просипел Степан и, не слезая с подоконника, взял трубку. Неуверенно заговорил: — С-слушаю?

— Доброго здравия, Степан Глебович! — голос был изменён, словно с машиной разговаривал. — Я вас не отвлекаю?

— С кем говорю? — Степан постарался взять себя в руки и говорить уверенно, пока внутри всё сжималось от страха.

— Это не имеет значения. Сейчас важно другое и я надеюсь, вы меня внимательно выслушаете перед тем, как примите решение. Вы готовы слушать?

Степан снова посмотрел на улицу — день уже был в самом разгаре. «Видимо, он знает, что случилось… Господи, неужели я не сплю?»

— Слушаю.

— Прекрасно, — из-за того, что голос был изменён, Степан не понимал эмоций собеседника, но очень надеялся, что это всё скоро закончится. — Я был бы очень признателен, если вы забудете о проблемах с Юрием Виноградовым. Ещё больше моей признательности вы получите, если для вас этот человек перестанет существовать совсем. Просто и понятно, и вроде бы совсем не сложно, верно?

Сердце у Степана ушло в пятки. Взгляд упал на деда — тот смотрел не моргая, неприятно и пристально, словно был готов кинуться на него по одному слову, с кем он сейчас говорил. «Да неужели на этом белом свете существует что-то подобное?!» — подумал Степан, чувствуя, как немели пальцы. Он сглотнул. Неизвестный собеседник терпеливо ожидал ответа.

— А… Я смогу выйти отсюда?..

— Да.

Степан сел и шумно выдохнул. Выхода у него не было.

— Хорошо. Я понял.

— Отлично. Однако я попрошу вас повторить условия нашей договорённости.

— Для чего?!

— О, всё просто. Чтобы вы запомнили, как Отче наш.

И Степан повторил. Скрипя зубами, наступая на гордость и сквозь тревогу, повторил.

— Прекрасно.

— Теперь я могу быть свободен?!

— Несомненно. Но сейчас вы выйти не сможете.

— Ты же сказал, что смогу!

На той стороне послышался смешок:

— Но я ведь не сказал — когда.

Когда собеседник бросил трубку, Степан швырнул телефон в стену и только спустя миг понял, что деда перед ним не было, а дверь, возле которой тот подметал оказалась заколочена.

***

За несколько часов до

Лёва подошёл к старой пятиэтажке, когда время перевалило за три часа ночи. Это было самое удобное время, потому что большинство людей крепко спали, а до рассвета в зимней период, было далеко. А ещё ночь — это его любимое время суток.

— А ты уверен, что это сработает?

Лёва обернулся. Брат докуривал сигарету и следовал за ним, подозрительно поглядывая на тёмные окна. Кому как не ему было знать, что у Степана было звериное чутьё на недоброжелателей. Однако Лёву это не интересовало. На самом деле он даже не планировал заниматься подобным в ближайшее время, но отказать брату в помощи не сумел — родня всё-таки.

— Уверен. Пошли, — кивнул Лёва и пошёл к мрачному зданию.

Пятиэтажка казалась вредной старухой, а скрип двери — старческий голос, высказывающий недовольство. У каждого старого здания был определённый характер и чем старше здание — тем отчётливее был заметен норов. Каждый предмет, ступень, дверь и многое другое — впитывало в себя человеческие эмоции и становилось почти живым.

Лёва быстро, перешагивая через две ступени, дошёл заколоченной двери. От неё больше всего чувствовалась сила домового. Старые и надёжные хранители жилищ, а ещё могущественные создания, с которыми лучше не ссориться. Лёва оглянулся на брата — Юра предпочёл стоять в стороне. Лёва тихо усмехнулся и покачал головой. Не понимал он брата, ведь тому тоже не мало передалось силы, но тот всё пытался её «задушить» и находился бОльше в Яви, чем в Нави. Он считал это неправильным.

Постучав в дверь, Лёва стал терпеливо ждать.

Минута. Две.

Ничего.

Захотел постучать ещё раз, уже поднял руку, но… не стал. Внутри привычно защекотало и Лёва вновь принялся ждать, пока наконец не раздался щелчок повернувшегося замка. Стоящий Юра удивлённо вытаращился на неторопливо открывающуюся дверь. Досок нигде не было, словно и дверь не заколачивали. Рука привычно потянулась к поясу, но заметивший привычное движение Лёва, мотнул головой, призывая брата ничего не делать.

— Доброй ночи, — вежливо поприветствовал Лёва, когда перед ним из темноты, громко шаркая тонкими ногами, вышел невысокий старичок. Тонкая рубашка, надетая поверх тельняшки, чёрные трико и сланцы — он выглядел, как обычный уставший ото всех и всего пенсионер. Если бы не тёмные, почти чёрные глаза. «Осерчал», — понял Лёва и на всякий случай поклонился. — Прости, что беспокоим, но пришёл тебя об услуге просить.

— Какой ещё услуге? — недовольно спросил старик и свёл тонкие седые брови. — Ты зачем меня по пустякам беспокоишь?! Совсем ведьмаки и ведьмы оборзели! Никакого уважения, только просить и приказывать умеют!

Лёва снял шапку и прижал к груди. Ещё раз поклонился и поставил перед духом пакет с дарами.

— Не с пустыми мы руками, батюшка, — негромко сказал Виноградов.

Домовой причмокнул и укоризненно посмотрел на ведьмака. Взяв пакет, дух вынул оттуда дорогую бутылку водки и бледные губы растянулись в тонкой улыбке. Также в пакете лежала упаковка пряников и сухари.

— Ха-ха-ха! Давненько мне не приносили в дар что-то такое, — старик покачал в руке бутылку. — Чего у тебя стряслось, ведьмак, раз решился просить. Нездешний ты.

— Верно. Живу я не здесь, но в этом доме есть человек по имени Степан Глебович…

— Ох, этот! — махнул рукой дух и убрал пакет в темноту нежилой квартиры. — Нехороший человек — ему показать место можно! Глядишь — благое дело сделаем, — старик подмигнул Лёве и перевёл взгляд на стоящего поодаль Юру. — Помню тебя! Ещё раз угол дома обоссышь — недержанием страдать до конца жизни будешь! Услыхал?

— Не глухой, — мрачно ответил Юра.

— Вот и хорошо, что не глухой, — кивнул дух и снова обратился к Лёве: — Помогу тебе в этом вопросе и других домовых попрошу подсобить, однако…

Лёва напрягся. Он думал, что подобных даров для небольшой просьбы окажется достаточно.

— Однако и к тебе у меня будет просьба ведьмак, — глаза старика блеснули в полутьме.

— Какая?

Старик хрипло рассмеялся и сделал шаг к Виноградову.

— Видишь ли, давно уже живу в брошенной квартире и я заскучал. Хочется мне под старость лет снова обзавестись порядочной семьёй. Сможешь помочь?

Лёва почувствовал жгучее негодование. Захотелось задавить старого духа и уже указать его место. «И это мы совсем уже обнаглели?» — подумал Виноградов, однако в слух ответил:

— Я постараюсь. Но это будет не быстро.

— Я терпелив, — заверил дух. — Ну так, по рукам?

Лёва неодобрительно взглянул на Юру, который уже стоял к ним спиной и негромко посвистывал. «Засранец!»

— Договорились, — Виноградов сжал сухую ладонь старика, почувствовав древнюю силу, спрятанную в оболочке. Пожалуй, с жалением задавить духа он погорячился. Такого простым напором не возьмёшь, если вообще его человеческих сил хватит, дабы совладать с ним. — Спасибо.

— Пока не за что, — с хитрой улыбкой ответил дух и скрылся в темноте квартиры. Дверь также неспешно закрылась. Лёва моргнул и дверь снова оказалась заколочено.

Виноградов устало вздохнул. Надел шапку и спускаясь, зло процедил:

— Опять я из-за тебя в неприятности влез!

— Я ж не знал, что этот дед такой! — развёл руками Юра. — Мог бы и не обещать ему искать новую квартиру!

— Ага, чтобы он потом нам покоя не дал?! — рыкнул Лёва и покосился на дверь. Дед за ними всё ещё следил, хоть теперь он его и не видел. — Пошли отсюда.

Выйдя на улицу, Лёва вздохнул полной грудью морозный воздух. Не любил он договариваться с нежитью. Всегда они хотели бОльшего. Почти не отличались от людей — такие же жадные и ненасытные. Лёва презирал их. В особенности тех, кто был не на что не годен. От того, что приходилось считаться с ними — всегда он чувствовал себя слабым. Лёва даже Богам ничего не давал! А тут какой-то дух! «Ладно, глядишь и пользы от него можно будет ещё добиться» — думал Виноградов, успокаивая себя. Рядом закурил Юра.

— Ну чего ты опять кипишь, как чайник на плите? Найди какую-нибудь квартиру, да закинь его. Делов-то!

— Вот сам и закинь, — буркнул Лёва, зыркнув на брата. — С таким простым делом ты справишься.

— Не-е-е, — замотал головой Юра и сделал шаг назад. — Я хоть пацан и храбрый, но с такими делов больше иметь не хочу. Проходили!

— А чего, боишься? — зло усмехнулся Лёва и Юра на мгновение заметил материн взгляд — такой же холодный и отрешённый.

Да… Лёвка был на неё очень похож, особенно в те моменты, когда он злился. И ничего хорошего в их схожести не было. Порой Юра боялся, что они станут неотличимы. «Плохой я старший брат, если допущу такое» — твёрдо подумал Юра и почувствовал укол вины. Раньше они были гораздо ближе, нежели сейчас и в этом бесспорно была его вина. Слишком долго он отсутствовал в жизни младшенького. «Пора тебя снова в Явь тянуть, братец» — решил старший Виноградов и с улыбкой сказал:

— Слухай, Лёвка, а давай сейчас хоть в бар сгоняем, а? Отметим наше воссоединение Мушкетёров, а? Посидим, как в старые добрые времена.

— Вот только те времена действительно старые и добрые, - хмыкнул Лёва. По нему было было видно, что интереса у него эта идея не вызывала. - И они уже давно прошли.

— И чё? — Юра выдохнул дым сигареты и откинул окурок в сугроб. — Я тебе должен. Сразу отдам, — Виноградов подошёл ближе. Вырос Лёвка, а он всё думал, что тот маленький шпендик, который вечно таскался за ним и старался подражать. Было смешно, когда они с пацанами за гаражами распивали пиво и Лёвка, морщась от вкуса, пил вместе с ними. Сейчас перед ним стоял взрослый мужик, которому не нужны чужое плечо и защита. Скорее уже от него следует защищать людей. — Ну чё?

Лёва недоверчиво покосился на брата и также ответил:

— Хорошо. Пойдём.

— Вот так! — хохотнул Юра и хлопнул брата по плечу. — Там же можем присмотреть какую-нибудь красотку!

— Не сейчас, — хмыкнул Лёва без энтузиазма. — Нам ещё предстоит работа.

Глава 3

На следующее утро они снова встретились в магазине.

Юре было неуютно ночевать среди непонятных предметов. В особенности становилось жутко от различных грохотов, скрипов и стуков. Несмотря на то, что он с детства был знаком с миром Нави, к нему так и не привык. Как можно дальше старался держаться от непонятного и неизведанного, от того, что могло сожрать ночью и не подавиться. В особенности, Юра боялся снов. Сон — это время отдыха для обычного человека, но работа для ведьмаков. Благодаря сну можно добиться очень много, если не всего. Поэтому, когда мама учила «спать», Юра не спал вовсе. Проснуться во сне и дальше работать Юре не хотелось.

А вот Лёве наоборот.

Он всегда тянулся к невидимому и потому был маминым любимчиком. В детстве Юра завидовал. Всем детям хотелось получать родительское внимание и думать, что кроме тебя нет никого лучше. А потом, с годами, дошло, что это стало для него спасением от маминого безумия.

— Как спалось? — поинтересовался Лёва, стягивая пуховик. Брат, как всегда, был одет с иголочки — истинный интеллигент.

Юра, всё ещё лёжа на неудобном диване, заспанно фыркнул:

— Нормально. На улице всё ещё дубак?

— Да. Без изменений, — ответил младший брат и включил чайник. В их небольшой каморке всегда были чай или кофе, чтобы скрасить скучные часы. — Ты планируешь куда-то перебираться?

— Что? Зачем? Мне и здесь зашибись живётся, — отмахнулся Юра и нехотя сел. Шея за ночь затекла и теперь неприятно ныла.

Этот магазинчик принадлежал маме с папой. Мама придумала, как использовать дар во благо мирским людям и так появилось небольшое семейное дело. Порой предметы находились сами собой, иногда кто-то их приносил, чтобы избавиться от проклятия или другой проблемы, но чаще всего предметы создавались под заказ. Ничего сложного, если клиент предоставил чёткую инструкцию желания. Суммы выходили круглые, зато работа делалась на совесть и даже была «гарантия качества», а если проще: если сделать плохо, возвращалась неудача исполнителю в двойном объёме и попробуй потом расхлебай навороченное. Сложное и тонкое дело, которое Юре не по силам. Ему проще пойти мошенничеством заняться или заговорить какого-нибудь малолетку, чтобы тот самовольно телефон отдал и попробуй потом докажи, что это воровство!

Однако первое время Виноградов старший честно пытался приобщиться к семейному ремеслу и вроде бы у него даже что-то получалось… Когда-то.

— Ты не можешь постоянно здесь жить, — заметил Лёва, наливая в кружку кипяток. Коморка наполнилась запахом кофе и Юра почувствовал голод. Захотелось скорее поесть.

— А куда податься бедному родственнику? — Юра с трудом поднялся и потянулся. В коморке оказалось прохладно, холод задувал из тонких щелей в стене. Надо будет по весне сделать небольшой ремонт. — Ты ведь к себе не пускаешь.

— Извини, конечно, но ты мне там не нужен, — спокойно ответил Лёва и занял кресло. Оно стояло так, что можно было увидеть прилавок и край входной двери.

— А чего так? Стесняешься родного брата? Вроде девчонок не водишь больше и зал у тебя свободный!

В помещении повисло молчание. Оно тяготило Юру, наводило на мысли, что отныне они с братом стали слишком разные, почти чужие. В прошлом они редко молчали, всегда находили темы для разговора. А теперь… Теперь то время минуло, куда-то ушло слишком быстро, оставив после себя приятное лёгкое воспоминание.

Юра провёл рукой по волосам и негромко спросил:

— Не думал бросить?

— Что бросить? — переспросил Лева, сделав вид, что не понял. Юра знал эту уловку: от вопроса на вопрос людям ставилось неловко, поэтому некоторые отмалчивались. Но только не он:

— Да всё! — Юра развёл руками. — Зачем тебе этот магазин? Все эти… Штуки… И Навь. Помнишь ведь, к чему в итоге мы пришли.

— Мы ни к чему не пришли, — спокойно, но мрачно ответил Лёва, глядя на брата равнодушно и слегка отрешённо. Опять старший затеял бесполезный разговор, который уже успел Лёве наскучить.

— Да как же?! — фыркнул Юра и махнул рукой. — У тебя вечно «ничего не сделали» или «ни к чему не пришли»! Да только ты не понимаешь, что после этого ничего хорошего не будет! — плечи Юры опустились, словно ему стало тяжело. — Нет за тем краем ничего хорошего. Ты ведь знаешь. Помнишь, как матушка закончила?

— То был несчастный случай, — не согласился Виноградов и соединил пальцы в замок. Теперь он напоминал брату высокомерного начальника и это не могло не раздражать.

Юра хохотнул и прошёл в другой конец комнаты. Несильно стукнул кулаком по стене:

— Да ни черта! Она с ума сошла! Я не хочу тебе такого же конца, как ты не понимаешь?!

— Но сам ведь недавно обратился за помощью, — спокойно заметил Лёва и поднялся, услышав звон дверного колокольчика.

— Да. Необходимость.

— Вот именно, — кивнул Лёва и улыбнулся. — У всех существует такая необходимость. И кто, если не я, будет заниматься подобным?

И вышел, оставив Юру с тягостными мыслями.

***

В магазинчик зашла немолодая женщина. Ухоженная, в шубе, цветастом платке и высоких чёрных сапогах. Она с интересом разглядывала расставленные на полках предметы, однако в её взгляде Виноградов замечал плохо скрываемые тревогу и усталость. Глаза были красными и припухшими от слёз. Это означало, что можно было поиграть на чувствах и эмоциях покупателя: оторвать кусочек побольше, сделать предложение более выгодным для себя.

— Чем могу помочь? — спросил Лёва, когда женщина подошла ближе.

Она вздрогнула и испуганно посмотрела на него.

— Д-добрый день… Я вас не заметила.

— Ничего страшного, — Лёва слегка улыбнулся. Обыкновенная мирская — слабая и подавленная личность, которая не в силах тягаться с более сильными. Обычно таких называли «пришибленными». Да, Лёва видел их всех. Достаточно лишь слегка заглянуть в Навь и все люди становятся как на ладони и уже ничего не смогут от него утаить. — Так чем я могу вам помочь? Возможно, вы ищете что-то конкретное?

Женщина поджала бледные губы и отвела взгляд, явно сомневаясь в вопросе. Лёва не торопил. Если бы она хотела — ушла бы сразу же, как только зашла.

— У меня пропала дочь… Уже неделю её ищут, но… Результата нет.

— Как вы нашли магазин? — решил поинтересоваться Лёва. К нему забредали разные люди, с такими же разными проблемами. Но именно такие «потеряшки» его раздражали больше всего. Разве здание и он сам походили на следователя и на отдел полиции?

— Ох… Мне посоветовала гадалка Василина. Сказала, что вы сможете помочь…

Лёва едва не хлопнул себя по лбу. Опять эта дура лезла не в своё дело! Сказано же было: у тебя своя работа, а у него — своя! Их деятельность не должна пересекаться! Бизнес хоть и был похож, да только всё равно разное поле деятельности: она — гадает и предсказывает судьбу и всё это: бабка на двое сказала, а он — практик. Делает амулеты (и прочие вещи) и продаёт их! «Была бы еще эта Василина толковой, а то с непутёвой столько проблем потом!»

— К сожалению, я не занимаюсь поиском людей и помочь не в силах.

В глазах женщины не отразилось ничего. Казалось, она уже потеряла всякую надежду и сейчас просто бесцельно барахталась в болоте по привычке. Она кивнула, как будто уже знала, какой ответ предстояло услышать.

— Простите, — женщина улыбнулась сквозь навернувшиеся на глазах слёзы. Её губы подрагивали. — Ноги не идут…

— Я вас не тороплю, — спокойно ответил Лёва и снова глянул чуть глубже. Дружная большая семья. Есть собака, которая теперь выла каждый вечер у двери, в ожидании любимой хозяйки. Из-за воя стали ссориться, потому что каждому было тяжело. Муж запил и всё чаще пропадал на работе, бросив жену среди холодных молчаливых стен… Лицо девушки ему не было знакомо — это означало, что личного интереса горе не вызовет.

— А… Может быть у вас есть амулет, который… смог бы помочь? Мне хотя бы узнать: жива доченька или нет…

Виноградов вздохнул.

— Амулет вам такого не покажет, — ответил он, выходя из-за прилавка. — Разве вы не были у Василины? Подобные вопросы — её профиль.

— Ох, вы знаете… Василина не смогла разобраться.

Лёва с трудом не показал удивление на лице. Василина хоть и была простушка, да только дело своё знала и в шарлатаны не подавалась. Сил у неё не занимать и карты интересные — живые. Теперь Лёва ощутил просыпающийся интерес. Теперь ему захотелось доказать гадалке, что его мастерство превосходило её.

— Что ж, такое случается, — сказал Лёва и указал женщине на небольшие кресла, стоящие среди полок. — Это может происходить из-за недостатка опыта. Нам тоже необходимо учиться, но у нас, как вы знаете, нет специализированных школ, — он негромко хохотнул. — Прошу прощения, что не представился сразу, я — Лев Валентинович.

— Галина Павловна, — кивнула Галина и села в кресло. — Василина не показалась мне неопытной… Напротив. Она, как будто чего-то испугалась.

— Испугалась? — нахмурился Лёва и подумал о том, что неплохо было бы позвонить, а лучше наведаться к старой знакомой. То ли шутила гадалка, что на неё не похоже, то ли и правда увидела нечто необычное. «Интересно…» — Я вас понял. Есть ли у вас с собой вещь дочери?

Галина Павловна ещё с секунду смотрела на Лёву, а потом слегка заторможено полезла в сумку. Оттуда она вытащила беспроводные наушники и протянула Виноградову.

— Леночка забыла их в тот день, а я в сумку бросила, думала, на работу ей завезу… Не успела… — последнюю фразу она сказала почти шёпотом и шмыгнула носом, с трудом сдерживая слёзы.

Лёва покрутил в руке чёрный маленький футляр, постарался представить, какую музыку слушала пропавшая девушка и, прикрыв глаза, дотянулся до свежего воспоминания, что хранила в себе вещь. Высокая темноволосая девушка с уставшим взглядом карих глаз. Лёва смутно видел её лицо, словно смотрел в отражение в водной глади. Он увидел длинные пальцы, на указательном было надето небольшое золотое колечко, а на предплечье — татуировка в виде бабочки. Виноградов постарался выйти за грани воспоминания и нащупать ниточку, которая вела бы точно к Лене. Но… её не было. Это смутило ведьмака, потому как всегда, даже к мёртвым вела нить. Лёва называл это явление «нить души», потому что каждая душа оставляла след, по которой он мог отыскать человек или, по крайней мере, дотянуться до него. Здесь же следа нет, словно и самой Лены не существовало.

Теоретические от человека можно избавиться и от тела, и от души, но не от следа. След оставался всегда, при любых обстоятельствах. «Но почему его нет сейчас? — мрачно подумал Виноградов, сжимая в руке наушники. — Похоже, Василина наткнулась на эту же стену, что и я».

— Мне потребуется больше времени, — резко сказал Лёва, поднимаясь.

— Вы что-то увидели? — несмело, но обеспокоенно спросила Галина Павловна. Она поднялась следом и прижала руки в груди. — Прошу, скажите, что вы что-то увидели!

— Нет, — выдохнув, ответил Виноградов. — Поэтому я и сказал: мне нужно больше времени. Оставьте свой номер, я с вами свяжусь, даже если у меня ничего не выйдет. Ваша дочь пропала неделю назад?

— Да.

«След должен был быть свежим! Какого чёрта его нет? Не могла же девчонка просто раствориться вместе со своими судьбой, душой и телом!» — недовольно думал Лёва, заходя в каморку. Юра сидел на диване и пил чай с пряниками, которые смог отыскать в тумбе. Весь разговор старший Виноградов, разумеется, слышал.

— Василину помнишь? — спросил Лёва, доставая из кармана свой телефон.

— И чё с того?

— Заедешь к ней сегодня.

— Э, а чё я там забыл?! — удивился Юра, едва не выронив пряник. — Она ведь затворница была, да?

— Вряд ли это лечится, — хмыкнул Лёва. — Надо узнать по одной девочке. Я тебе скинул пару вопросов, которые надо будет ей задать. Ответы запомни и мне потом расскажешь.

— А сам?!

— Я поеду в другое место, — быстро ответил Лёва и вышел обратно к Галине Павловне, которая ошарашенно смотрела на Виноградова. — Скажите, вам известно, где видели вашу дочь в последний раз?

***

Выйдя на остановке, Юра накинул капюшон. Зима всё ещё не разжимала город из своих объятий. Всё вокруг было белым и замёрзшим. Юра покрутил головой, пытаясь вспомнить точное направление. Он редко бывал в старой части города, где время словно остановилось. Вместо новеньких многоэтажек — старые двухэтажные сталинки. В некоторых домах окна до сих пор были деревянными и мороз нарисовал на тонком стекле причудливые узоры. Виноградов невольно улыбнулся, вспомнив детство — тогда почти на каждом окне можно было увидеть такие рисунки, и мама говорила, что их нарисовал Дед Мороз. А он верил. Пока был маленький верить в волшебство и чудо было делом обычным — оно было повсюду.

Жаль, что сейчас уже нет.

Нынче и морозные рисунки на окнах — редкость, вряд ли современные дети вообще видели такую красоту на окнах! «Говорю сейчас прямо, как мой дед!» — усмехнулся про себя Виноградов, спускаясь в подземный переход. Внизу было чуть теплее и именно здесь его встретили пустые равнодушные глаза бомжей, лежащих на картонках и тряпках. Мелкие ларьки, что открывались летом, сейчас были пусты, некоторые витрины — разбиты. В подобных местах торговали различными патышами — мелким, никому не нужным товаром: лаки для ногтей, заколки, носки и украденные телефоны.

Юра завернул за угол и быстро поднялся по лестнице. Он вышел на другой стороне дороги и направился по вытоптанной тропинке, которая вела к двум домикам. В одном из них раньше был пристроен военкомат, но сейчас от него осталось лишь слабое напоминание: покосившиеся и проржавевшие ворота, разбитые окна и выбитые двери, а небольшая территория уже заросла кустами и мусором. Пройдя во двор, Юра оценил машины, видимо, даже в этом районе находятся состоятельные люди. Две иномарки и один внедорожник — неплохо, но рискованно.

Тяжёлая деревянная дверь подъезда с неохотой поддалась. Юра снова вспомнил, как каждый желающий ранее мог спокойно войти в любой дом, не то что сейчас. Подъезд оказался небольшим, но уютным. Единственная батарея тихонько шуршала, но практически не грела. На обшарпанных стенах висели потрёпанные картины, кое-где были детские рисунки — улыбающиеся лица, нарисованные жёлтым фломастером. Юра достал телефон и ещё раз прочитал сообщение от Лёвы: квартира номер 5. Юра сам не понял, почему согласился помочь, возможно, таким образом хотел наладить отношения с братом? Да и вроде дело прибыльное, если он всё правильно понял.

Виноградов несколько раз осторожно постучал в железную дверь, но реакции не последовало. Тогда пришлось надавить на небольшую кнопку звонка и из квартиры донеслась приглушённая трель. Юра невольно обернулся на дверь напротив, почувствовав на спине чужой взгляд. Захотелось подойти к глазу и заглянуть в ответ, но в этот момент послышался щелчок открывающегося замка.

— Кто там? — спросил тихий голос. Если бы Юра лично не знал Василину, то решил бы, что за дверью стоит ребёнок.

— Вино… В смысле, Виноградов!

— Юра? — Дверь немного приоткрылась и на него уставились два больших голубых глаза. — Зачем ты пришёл?

— Дело к тебе есть. Только разговор не для посторонних ушей. — Он глянул через плечо на соседнюю дверь. — Могу войти?

— Наверное… — Василина неловко посторонилась, пропуская незваного гостя в квартиру. — Только… У меня к чаю ничего нет.

— Не принципиально, — отмахнулся Юра, присаживаясь на пуфик. Он расстегнул куртку и стянул шапку. «Васька не поменялась!» — отметил про себя Виноградов, глядя на собеседницу.

Василина была девушкой низкой со светлыми растрёпанными волосами. Почти никогда не красилась и не надевала строгую одежду, а от того была похожа на девочку-подростка с сонным лицом. Говорила она всегда медленно и устало.

В квартире приятно пахло травяным чаем и ненавязчивыми женскими духами. Василина несколько раз щёлкнула выключателем, но свет не зажёгся, оставив собеседников в приятной полутьме.

— Давай сразу к сути дела, — не стал медлить Виноградов. — К тебе недавно наведывалась женщина по поводу пропавшей дочери. Было такое?

Василина нахмурилась и чуть склонила голову на бок.

— Вроде бы было…

— Она заявилась сегодня к Лёвке. Тоже про дочь узнавала. Ты ей что-нибудь говорила?

— Ну-у, я не смогла ничего увидеть… — Василина села на пол, вытянув ноги. Потёрла коленку с фиолетовым синяком. — Карты ничего не показали, и поэтому я отправила её к вам. Жалко девочку.

— Лёвка тоже ничего не увидел. — Юра не сразу заметил, что начал стучать пальцем по небольшой тумбочке. — Он тут тебе вопросы просил озвучить. Найдёшь минутку?

Глава 4

Впереди уже были слышны шумные улицы города, которые не затихали даже в ночи. Под ногами хрустел снег, морозный воздух пощипывал кожу лица. Свисты локомотивов, невнятные объявления по радиотрансляции, множество спешащих людей с сумками — такая знакомая атмосфера вокзалов. На многих ему удалось побывать, однако этот вокзал почему-то стал единственным уютным для него. Его бы наверняка приняли за человека, попавшего из прошлого в будущее: такова была его манера одеваться — высокий чёрный цилиндр, костюм, а поверх такого же цвета пальто. К образу ещё добавлялась залакированная трость, выполненная из тёмного дуба с круглым набалдашником, на котором был выгравирован семейный герб. Герб семьи, которую уже давно никто не помнил и не знал.

Небольшой городок встречал его морозной ночью. Давненько таких морозов не было. Должно быть, с царских времён, примерно. Точно уже не вспомнит, память не та, что была несколько веков назад. Но это меньшее из всех зол, что ему удалось постичь за столь продолжительное время не совсем жизни, скорее существования. За такой огромный промежуток успеваешь соскучиться по смерти и утратить интерес ко всему, даже к меняющемуся времени — теперь оно не имело значения. Всё время, без остатка, принадлежало ему.

Староград он знал наизусть. Порой улочки менялись, появлялись новые места, здания, однако они были другими, не такими манящими и любопытными.

Зато парк не менялся. Сюда никто не решался заходить в ночное время суток, даже выгуливающие своих питомцев собачники, и от того это место стало любимым. Старое, спокойное. Никто не знал, что или кто таился в кромешной темноте парка и никому не хотелось стать трупом, который отыщется спустя некоторое время в одном из кустов.

Путник прошёл по парку, наслаждаясь тишиной и спокойствием. Бледноликая луна, смотрящая на него с немым удивлением, наверняка бы назвала его «смельчаком». Да только, Луна уже давно с ним не говорила. Синие ели, словно молчаливые великаны, выстроились вдоль замёрзшей снежной дорожке и, кажется, спали. Нравилась ему зима — умиротворённая пора? и он бы с удовольствием наслаждался ей дальше, однако его с нетерпением ждало дело.

Уже несколько дней гибли члены его огромной семьи. Несколько дней некто безжалостно расправлялся с упырями. Среди сородичей поднялось волнение — никто ранее не смел даже показать зубы упырям, в особенности — старым родам. На сегодняшний день он уже знал о гибели второй молодой семьи — небольшой, но быстро растущей. Главу первой семьи так и не нашли, возможно, он затерялся среди разорванных и изуродованных тел. Такой жестокости он не видел уже многие десятилетия: оторванные конечности, выдавленные глаза, вырванные языки… насколько была велика та ненависть, с которой некто расправлялся с сородичами? «Пора прекратить эти бесчинства!» — подумал упырь и сжал набалдашник трости. Они нашли убийцу днём ранее. И он отправил членов своей семьи, чтобы те немедленно избавились от него, однако… Однако что-то пошло не так.

Перейдя пустой перекрёсток, путник завернул за угол и прошёл под широкой аркой, выходя из тёмных дворов. Там, чуть впереди, находилось здание ресторана. Гость остановился и нахмурился. Свет в окнах по-прежнему горел, а дверь была распахнута. Подойдя, он увидел свежие следы крови на снегу. Следов достаточно, вот только запахов людей не было, а это могло означать только одно — напали на своих. Он осторожно вошёл и прислушался. Никаких звуков. Лишь жуткий смрад крови и мяса витал повсюду.

По разбитым плитам путник прошёл разломанный столик ресепшена и, толкнув дверь, вышел в главный зал.

Бойня. Это слово описывало воцарившейся здесь ужас как нельзя лучше. Даже на войнах с телами поступают милосерднее. Однако ж пришедший сюда точно знал, что упырей убить не так просто. «Постарался на славу!» — подумал путник, переступая через оторванную голову племянника. Он встал в центре зала, осматривая изуродованные, искалеченные тела и… ничего. К сожалению, возраст взял своё и ему не суждено больше ничего почувствовать, кроме холода внутри себя. И всё же… И всё же, если прислушаться, может быть, он ощущал подобие гнева. Упырь взглянул на лежащую на полу синюшную руку с большим изумрудом — эта рука принадлежала его третьей невесте — Агнии. Он поднял руку и осторожно снял кольцо. Убрал в карман.

Вопль прозвучал как гром среди ясного неба.

Широким шагом он направился в сторону истошного крика и грохота.

— Оставь меня!

Ворвавшись в малый зал, упырь увидел двух девушек, сцепившихся между собой в ожесточённой схватке. Одной из них была его старшая дочь Мила, а вторая — не человек и раньше он её не видел. Мила схватила стул и с размаху опустила его на неизвестную. Стул с треском развалился на части, однако это не остановило существо. Шатаясь и гортанно хрипя, оно дёрнулось и в следующий миг невероятно быстро рвануло вперёд, вцепляясь зубами в выставленную руку Милы. Тварь дёргала башкой, как бешеная псина, разрывая кожу. Пальцами оно вцепилось в волосы Милы. Упырь упёрлась ногой монстру в грудь и пыталась оттолкнуть, однако силы были неравны. Она устала.

Внезапный удар сшиб чудовище с Милы и тварь отлетела. Врезавшись в стену, тварь оставила на ней кровавый отпечаток и заметную вмятину. Оно сползло на пол и тут же дёрнулось. Издав хриплый рык, рывком перевернулось на спину, дёрнуло ногами и, издав хруст, поднялось. Движения были неестественно резкими, словно некто дёргал за ниточки марионетки, заставляя ту двигаться. Упырь сжал трость. Стоящее перед ним тело было изодрано, кое-где виднелись оголённые кости, а с лица свисал лоскут кожи, наполовину оторванная челюсть болталась, как игрушка на новогодней ёлке. «И оно всё ещё двигается…»

— Мила, отойди, — сказал упырь, сделав шаг вперёд. Когда-то оно было человеком, на нём ещё остались капли запахов, однако отныне оно нечто неизвестное. Ни создание Нави, ни живой Яви.

Он сделал ещё шаг и в следующий миг уже вдавил нечто в пол с такой силой, что плиты под рухнувшем телом раскололись. Под пальцами сломались лицевые кости, раздался страшный треск, но существо не ощущало боли. Оно вцепилось в руку упыря с невиданной силой и пыталось сопротивляться. Тонкие пальцы рвали ткань рукава пальто, тело дёргалось, словно в припадке, но упырь искал… «Должно было быть что-то, что заставляет тебя двигаться…» А когда нашёл, вырвал руку из хватки и пробил пальцами тонкую грудную клетку. Существо издало булькающий визг, снова дёрнулось с невиданной силой, но упырь уже сжал в ладони нечто круглое и маленькое, и вынул предмет из искалеченного тела. Нечто мгновенно обмякло, издав то ли облегчённый выдох, то ли совсем тихий рык.

Упырь посмотрел на предмет. В окровавленной ладони лежала маленькая золотая монетка.

***

Музыка в клубе орала так, что хотелось закрыть уши. Куча борзого молодняка прыгала и танцевала под вопли нерусского солиста, яркие всполохи света болезненно слепили глаза. Несколько разгорячённых парочек уже заняли самые неприметные углы помещения. Юра сжал зубы до скрежета, когда ему на ногу наступили в очередной раз.

— Ой, простите, пожалуйста! — прокричала девчушка в круглых очках, и Виноградов подумал о том, что она совсем не вписывалась в подобное место. «Как собачонка среди баранов, честное слово!» — подумал он и махнул ей рукой, мол, всё нормально.

Лёву он отыскал за барной стойкой.

— Слышь, я не понял, с хера ли ты сюда припёрся?! Я думал, ты на место преступления пошёл!

— Я тоже сначала так подумал! — ответил брат. Пьяным он совсем не выглядел, а вот по запаху — должен был быть уже готовый. — Но потом подумал: а зачем мне оно? Сначала надо ответы Василины послушать, а потом решать. И так дел хватает! Махмуд, брат, плесни ещё!

Юра кивнул высокому мужчине турецкой национальности. Пожалуй, это был единственный турок, которого он бы назвал Ваней. Всегда улыбчивый и донельзя добрый человек, а ещё от турка у него была только внешность с именем, по духу он был настоящим русским парнем-рубахой.

— Тебе налить? — поинтересовался Махмуд, кивнув на бутылку.

— Не, — отмахнулся Юра. — Лимонада лучше налей! — затем снова обратился к Лёве. — Не знает Василина по какой причине след пропадает. Сказала, что впервые с подобным столкнулась и испугалась. Потому бабу эту к нам направила!

Лёва опрокинул рюмку и поставил на стойку. Вытер губы тыльной стороной ладони. Задумался.

— Значит, не наш профиль, — ответил младший Виноградов и вынул из внутреннего кармана жилетки несколько купюр. Бросил рядом с рюмкой. — Утром позвоню и скажу, что ничего не вышло.

— Но ты ведь даже не попытался! — Юра краем глаза снова заметил очкастую девчушку. Она опасливо озиралась, прижавшись к стене.

— И что? Дело нулевое, — равнодушно сказал Лёва, вставая со стула. Поправив пиджак, он с улыбкой заявил: — Давно я не пел! Пойду покрасуюсь! Пойдёшь со мной?

Юра фыркнул:

— Издеваешься, что ли? Или забыл, что мне медведь на ухо наступил?!

Рассмеявшись, Лёва быстро исчез в толпе, а Юра сделал неторопливый глоток холодного лимонада. Махмуд уже флиртовал с очередной подошедший к стойке девушкой. Не поймёшь: то ли накрашенная несовершеннолетняя, то ли замаскированная сороколетка. Что за время? Юра невольно вспомнил, как они танцевали во Дворце Культуры — молодые и сильные парни и красивые девчонки, возраст которых не надо было угадывать.

Взгляд снова зацепился за девчушку. Теперь возле неё стояли два перепитых тела и, кажется, уговаривали на тройничок. Девушка вжалась в стену, словно хотела с ней срастись, и наверняка ругала саму себя за то, что пошла в это сборище извращенцев и пьяниц. Юра устало вздохнул, выпил одним глотком лимонад и поднялся. Времена менялись, да только в каждый век существовали моральные уроды. «За правду, за людское… Ага, конечно!» — с этими мыслями Юра незаметно надел на руку кастет. Ещё советский, тяжёлый и надёжный, как его вера в несправедливость. Он не задавался вопросами: для чего и зачем ему это понадобилось. Всё было просто: его не устраивало — значит, надо влезть. Да и к тому же, девочка показалась ему нормальной.

Но не успел он дойти, как раздался визг, на мгновение перекрывший рёв музыки. По толпе прошёлся ропот волнения, люди перестали петь и танцевать, а в сторону сцены зашагали два громадных охранника. Юра сжал кулаки. «Сука, Лёвка!» — мгновенно догадался он и бросился к сцене, расталкивая людей. За спиной раздался вскрик, кажется, он уронил двух девчонок. Кто-то схватил его за плечо, но Юра не остановился, дёрнувшись вперёд. Люди, люди, люди!.. Виноградов не замечал преграды, он уже понимал, что творилось и боялся не успеть. Перед глазами встало воспоминание, как мать, перескочив кухонный стол, набросилась на тётю Шуру за то, что та случайно разлила стакан с водой. Нескольких секунд замешательства хватило, чтобы мать разодрала Шуре лицо и лишила зрения на один глаз. Тогда он впервые понял, что от любимой матери остался только монстр. Юра не знал, что человек может выглядеть настолько страшно.

— Лёва! — с воплем Юра влетел на небольшую сцену.

— Что? — Лёва стоял рядом с диджеем и улыбался. Он заметил у брата на руке кастет и улыбка слегка поугасла. — Ты решил, что это я здесь членовредительство учиняю? — Лёва невесело хохотнул и покачал головой. — Не-ет, там кому-то плохо стало, — Лёва указал себе куда-то за спину. — Ты успокойся. Сейчас я позёрствовать начну!

Юра облегчённо выдохнул и заторможено кивнул, неспешно спускаясь.

Когда он вернулся к стойке, Махмуд налил ему воды и понимающе улыбнулся, но ничего не сказал. Виноградов сел и с небольшой завистью поглядел на брата на сцене. Посетители клуба охотно подпевали и подсвечивали фонариками с телефонов. «Позёр, твою мать!» — с усмешкой подумал Юра и огляделся. Той девчушки уже нигде не было видно.

Глава 5

— Прости меня, отец, — тихо прошептала Мила.

Они были дома — в большом загородном поместье, что находился неподалёку от леса. Отец сидел неподвижно в своём кресле уже несколько часов и задумчиво смотрел в широкое окно, вид которого выходил на тот самый зимний лес. Мила ощущала свою вину перед отцом и ей было важно услышать от него хотя бы словечко, но… отец молчал и это не могло не угнетать. Мила присела на край кожаного диванчика и посмотрела на трепещущий за толстым стеклом огонь. Алые языки пламени жадно пожирали поленья и на мгновение перед глазами вновь предстали воспоминания ужасающей бойни: Мила снова увидела, как нечто зубами вцепилось Агнии в шею и резким движением оторвало кусок плоти, словно в замедленной съёмке Мила увидела промелькнувший страх в глазах третьей невесты, видела, как нечто одним ударом оторвала голову Агнии… Тогда она с братьями застыли. Никто не мог пошевелиться. Никому и никогда в голову бы не пришло, что Агнию могли убить так просто.

Оторванная голова рухнула на пол. Мила заметила, как Агния моргнула, зрачки шевелились, а губы что-то бессвязно шептали, будто невестка умоляла их бежать, спасаться! А потом существо наступало. Мила услышала отвратительный хруст так же ясно, как если бы вновь была там и вздрогнула.

Страшно. Очень страшно.

— Хватит, Мила, — неторопливо проговорил отец. — Я слышу твои мысли. Тебе больше нечего бояться. По крайней мере, здесь точно ты в безопасности.

— Да, отец. Я понимаю. — Мила провела кончиком языка по пересохшим губам. Она с опаской посмотрела на монетку, которую старый упырь перебирал между пальцами. — Но мне всё ещё тревожно.

— Твои тревоги не беспочвенны, — согласился упырь и сжал монетку в ладони. От неё чувствовались остатки силы, словно заключённое внутри неё зло впало в спячку. Вряд ли монета уже истратила все запасы, такая мощь… Интересно, что потребовалось сделать колдуну, чтобы добыть такой предмет? — Нужно собрать всю семью здесь.

— Мы не вернёмся? — удивилась Мила.

— Нет. Пока нет. — Старый упырь поднялся и обернулся к дочери. Он выглядел, как мужчина средних лет с аристократическими чертами лица, в щетине была заметна лёгкая седина. По внешнему виду никогда не скажешь, что он — не человек и что его возраст давно перевалил за сотню. — Мне необходимо быть уверенным, что вы все находитесь в безопасности. У меня есть подозрения, что то существо может быть неединственным… И пока я не выясню все детали, всем необходимо быть в одном месте.

Спорить Мила не посмела:

— Хорошо, как скажешь. Я сейчас же напишу всем сообщение.

— Нет. Я уже созвал семью. Вскоре, они прибудут сюда. А после нам нужно будет собрать Глав, — мотнул головой упырь и подошёл ближе. Раньше он чувствовал исходящий от неё страх, всякий раз, когда приближался. Сейчас же её взгляд наполнен уверенностью. Мила — одна из первых дочерей, которых ему удалось обратить в далёком прошлом. Сейчас только с трудом удастся припомнить, какой тогда был год, возможно, тогда было начало тысяча девятисотого года, а может, позже… Слишком много воды утекло. Упырь положил руку с золотым перстнем ей на плечо и по-отечески несильно сжал. — Я хочу, чтобы ты занялась другим делом. Сейчас могу довериться только тебе.

***

Утром снег валил с такой силой, словно решил захватить власть над бренным миром. Заметно потеплело и на улице снова стало людно и шумно. Староград ожил, и время вновь пустилось в стремительный бег. Лёва сидел в своём любимом кафе и обедал, по привычке глядя в окно. Это заведение Виноградов посещал уже два с лишним года и менять на что-нибудь другое не собирался. Он облюбовал это местечко по нескольким причинам. Во-первых, находилось недалеко от магазинчика, поэтому, чтобы добраться до кружечки ароматного горячего кофе, достаточно было просто перейти дорогу. Во-вторых, оно было большим и светлым, так как располагалось на углу, а две его стены были с огромными прозрачными окнами, украшенными небольшими занавесочками, вовсе не мешающими обзору. Ну и, в-третьих, здесь просто комфортно.

Лёве порой нравилось часами просто сидеть и наблюдать за спешащими прохожими, следить, как в рабочие часы улица пустела, а к обеду снова наполнялась суетой. Иногда он размышлял, куда, к примеру, торопилась женщина в платье или с кем эмоционально ругался мужчина по телефону. Лёва всегда знал, что ему достаточно захотеть, чтобы узнать о человеке всё, вот только зачем? Гораздо интереснее предположить, поразмышлять и вместе с тем отдохнуть. Поэтому друзьями Лёва толком так и не обзавёлся — называли ненормальным, а девушки, с которыми он делился своими мыслями, смеялись или заметно менялись в лице и больше встреч не было. Поэтому Лёва больше никому сокровенное не рассказывал. «Мама была права, — говорил он тогда себе, когда незадавшаяся пассия перестала выходить на связь. — Мы сами по себе. И никто нам не нужен».

А потом Лёва вдруг осознал, что это даже к лучшему. Одиночество — это его сила.

— Простите, молодой человек, вы позволите присесть?

Виноградов обернулся и увидел знакомого старика. Того самого, которому он помогал подняться в парке. Лицо его не было примечательным — таких тысячи ходят по улицам, но вот глаза… Они как будто заглядывали в душу, выворачивая тебя наизнанку и заставляя признаваться во всех грехах. Глаза священника, гипнотизера или же просто много повидавшего в своей жизни человека смотрели на него, требуя ответа. «И как я раньше этого не заметил?» — подумал Лёва и огляделся — действительно, в этот день в кафе было людно, свободных столиков не обнаружилось, а место рядом с ним было не занято. Вот только слегка настораживало, почему этот мужчина выбрал подсесть к нему, вместо того, чтобы сесть за столик к красивой и одинокой девушке, которая увлеченно читала новости в телефоне?

— Разумеется, — ответил Виноградов мужчине, который не замедлил воспользоваться разрешением.

Пока старик заказывал себе горячие блинчики со сметаной и чёрный чай, Лёва не спускал с него взгляд и всё пытался понять, кто он такой. Вот только всё твердило об одном: дед — обычный человек. Ничего неестественного Виноградов так и не ощутил. Одежда всё такая же, как и в первую встречу, вот только теперь Лёва не смог не заметить «Командирские» часы, примерно такие же носил отец, пока не потерял в одном из отпусков.

Перестав разглядывать старика, Лёва вернулся к окну и снова начал наблюдать.

— Ох, опасно нынче на улице!

— Что? — слегка раздражённо спросил Виноградов. Ему показалось, старик специально дождался, пока он задумается прежде чем начать говорить.

— Я говорю: опасно нынче на улице! — чуть громче проговорил дед и сидящая за соседним столиком девушка недовольно глянула на него, оторвавшись от чтения новостной ленты.

Лёва фыркнул:

— Там всегда опасно. На каждом углу опасность.

— Несомненно, — улыбнулся старик, когда ему наконец-то принесли заказ. — Вот только вы не туда смотрите. Самая неожиданная опасность находится выше.

Лёва нахмурился, но почему-то поднял взгляд. Коробка кондиционера, приоткрытые окна, курящий на балконе мужик в синем халате…

— Не там, — подсказал старик. — На крыше.

— Сосульки? — хмыкнул Виноградов и не смог не согласиться, что висящие глыбы льда выглядят и правда устрашающе.

— Да-а-а! — закивал собеседник, наливая себе в кружечку ароматный чай. — Сколько народу от них погибло! А люди всё не научатся их сбивать. Вам не кажется, что мы всегда наступаем на одни и те же грабли?

— Постоянно, — снова согласился Лёва и подумал, что старик больше претворяется дураком, умело скрываясь под подобранным образом.

— А как вы думаете, надо ли с этим что-то делать?

— Провокационный вопрос, — уже улыбнулся Виноградов, откидываясь на спинку небольшого диванчика. Он отвёл взгляд, замечая белый лимузин, остановившийся на красном свете светофора. На капоте красовались большие свадебные кольца, подвязанные белой лентой. — А как вы считаете?

— Еврейский ответ, — хмыкнул старик. — Я первый спросил.

Лёва вздохнул. Под крышей здания ходило много людей, кто-то заходил, кто-то выходил. Несколько просто стояли и разговаривали, и никто даже не додумался поднять голову и посмотреть.

— Люди не учатся на ошибках, — наконец ответил Виноградов. — Мне кажется, бессмысленно показывать, да и делать тоже, — он махнул рукой. — Одним больше, одним меньше — какая разница? Человек — создание хоть и прямо ходящее, да только полностью бесполезное и ничтожное.

Старик отпил немного чая. Его взгляд заблестел хитростью.

— Вот значит, каково ваше мнение. А как же великие герои? Они тоже бесполезные и ничтожные? Всё-таки их имена навеки в истории.

— История меняется, — пожал плечами Лёва. — Они забудутся, как старые Боги.

— Но старых Богов всё ещё помнят. Некоторые им даже служат, — старик улыбнулся и было в этой улыбке что-то неприятное.

Лёва решил закончить бессмысленный диалог и поднялся, забирая пуховик с вешалки. Пора наконец вернуться к работе.

— Мне всё равно, — равнодушно ответил Виноградов. — Я никому и ничего не должен.

— Это только ваше мнение? — поинтересовался собеседник.

— Нет, — хмыкнул Лёва, кладя рядом с чашкой пятитысячную купюру. — Это факт.

И ушёл, на ходу надевая пуховик. Странные и глупые вопросы. Чего старик хотел этим добиться? Какие ответы надеялся получить? «Хах, старые Боги, как же! Я сам себе бог и сам себе командир!» — с гордостью подумал Виноградов, выходя из кафе навстречу холоду. За пару часов снега намело прилично, а дороги не успели почистить. Неподалёку, по всей видимости, уже случилась авария и от того образовалась пробка на дороге. Воздух наполнялся громкими сигналами клаксонов.

Идя по дороге в магазинчик, Лёва заметил знакомую женщину. Подойдя ближе, он понял, что это была Галина Анатольевна! Несколько дней он не мог до неё дозвониться, чтобы отдать ей наушники пропавшей дочери. Виноградов честно попытался увидеть или почувствовать что-то ещё, однако результата не было. После второй попытки он отложил наушники на полку в магазинчике и благополучно про них забыл.

— Галина Анатольевна, здравствуйте, — поздоровался Лёва и только сейчас увидел, что женщина выглядел много хуже, чем в первую их встречу: глаза опухшие и красные, шуба наполовину расстёгнута, изнутри вываливался вязаный шарф. Её немного шатало всякий раз, стоило ветру подуть. Она напоминала пьяную или тяжелобольную, что недавно пробудилась от наркоза. Лёва выдохнул. Всё и так было понятно. — Мои соболезнования.

Не то чтобы ему было действительно жаль. Сложно проявлять сочувствие к мёртвому, которого ни разу не видел, тем паче — к боли малознакомого человека. Но проявлять вежливость было правильно.

— Мне-е-е… — прохрипела Галина Анатольевна, сделав неловкий шаг вперёд. — Мне даже не дали на неё посмотреть… Сказали… Сказали…

Она захлёбывалась в нарастающих рыданиях, закрыв лицо руками.

— Сказали, что там не на что смотреть! Не на что!

Лёва шагнул в сторону, когда женщина резко рухнула в снег и свернулась клубочком, продолжая кричать: надрывно, страшно, больно… Виноградову стало не по себе — лишнее внимание всегда заставляло чувствовать себя неловко. Что нужно сделать в такой ситуации? Чем он мог помочь? Да и стоит ли?.. «Зачем только заговорил, дурак!» — подумал Лёва, резко разворачиваясь и уходя как можно быстрее. Он колдун, а не психолог и душевные страдания лечить не умел. Пусть другие помогают, раз такие сердобольные.

Крики с каждым шагов становились тише. Тревога и неловкость постепенно отступали, пропуская вперёд привычную гордость. Тихие дворы, редкие прохожие и лёгкое умиротворение — это всё, что ему нужно, чтобы чувствовать себя комфортно. Разве он так много желал?

Однажды старый Бог сказал: да. И тогда Лёва понял, что отныне Богам он служить более не станет. Зачем ему нужен Бог, который не мог выполнить единственную просьбу слуги? Бог рассмеялся, сказав: «Тогда Мы больше не станем вмешиваться в твою судьбу». И Лёва согласился. Так проще. Сам вершишь то, что захочешь, а уж сил ему на это хватало. До Богов ему не нужно было расти, а изменить ракурс судьбы, чуть подкорректировать — вполне! Что ещё нужно было для полного счастья?

Зайдя в магазин, Лёва увидел сидящего за стойкой брата. Юра поднял глаза, оторвавшись от чтения книги о Шерлоке Холмсе, найденной в одной из коробок в их комнатушке, и поздоровался:

— Ну здравствуйте, какие люди! Закончили наконец-то свой обеденный перерыв?

— Не говори мне, что ты устал, — хмыкнул Лёва, проходя в помещение. — Сейчас встретился с мамой пропавшей.

Юра вновь посмотрел на брата, молчаливо дожидаясь продолжения.

— Устроила истерику на улице. Видимо, искать больше никого не придётся. Хорошо, что не брался.

— Ну да, сэкономил и силы, и здоровье, — с улыбкой ответил Юра, не скрывая иронию в словах. Он заметил недовольный косой взгляд и тихо рассмеялся: — Что? Я не прав? Ты упёрся в клуб и во все тяжкие там оттянулся. Даже за предложенные бабки не стал работать.

— Они были предложенные, — заметил Лёва, забирая с полки забытые наушники. Теперь они могли присоединиться к остальным вещам — стать частью маленькой «семьи» неприкаянных вещей. Глядишь и полезными станут — продадут подороже, ведь вещь с историей. — Если бы Галина Анатольевна заплатила сразу — другой был бы разговор. А так — только слова. В словах правды нет.

— Кажется, поговорка звучала по-другому, — задумчиво проговорил Юра и перелистнул страницу. Брата он слушал в пол уха, да и читал не слишком внимательно, скорее просто, чтобы убить время. В памяти периодически всплывали воспоминания о той очкастой девчонке из клуба и Юра ловил себя на том, что сам себя спрашивал: «А всё ли у неё хорошо?». Вино криво усмехнулся. Совсем размяк, раз стал глупыми мыслями голову забивать.

— Ты ведь понял, — буркнул Лёва, усаживаясь на диванчик. — Сам ведь людям не веришь.

Юра закрыл книгу и устало выдохнул:

— Да понял я, понял. Ты когда успел стать таким занудным?

Но ответить Лёва не успел — раздался звон колокольчиков над дверью. Младший Виноградов с неохотой поднялся, чтобы встретить неожиданного посетителя.

— День добрый, — девушка скинула капюшон, и Лёва не смог не отметить, что выглядела она очень привлекательно: русые волосы с рыжинкой, большие глаза разного цвета: один голубой, а другой — зелёный, маленький нос с едва заметной горбинкой и бледные тонкие губы. Одежда выглядела до оскорбления дорого: норковая шуба, кожаные перчатки и такие же сапоги, начищенные до блеска.

«Возможно, можно будет с неё что-то поиметь», — довольно подумал Лёва, едва не потирая руки.

— Не уверена, уважаемый, — ответила девушка, и Лёва вздрогнул, запоздало почувствовав прикосновение к собственным мыслям.

Он настороженно сделал шаг вперёд, заглядывая в Навь, и сердце его кольнуло — перед ним стоял самый настоящий упырь! Виноградов помрачнел, и Юра, заметив перемену в лице брата, отреагировал крайне быстро, но аккуратно — вынул из-под стола спрятанный пистолет и снял с предохранителя.

— Что вам нужно? — спросил Лёва, неотрывно глядя в красивое и бледное лицо девушки. Её лёгкая магия, как пыль в глаза, и это, к собственному стыду, сработало. Она очаровала его.

— Ваши знания. Меня зовут Мила. Я принадлежу семье Ясюкевича.

Лёва закрыл глаза и потёр переносицу. Час от часу не легче.

— И что же Аркадию Аркадьевичу потребовалось?

Заметив, что напряжение улетучилось, Юра убрал пистолет и спрятал под кофту. Он вышел из-за стойки и встал неподалёку, обратившись в слух:

— Не думаю, что здесь лучшее место для… приватного разговора, — негромко ответила Мила и глянула через плечо на хмурого Юру так, как будто он был лишней шестерёнкой для полноценной работы механизма. — Аркадий Аркадьевич пригласил вас на диалог. Дело крайне важное и касается вашей специализации.

— Я много где востребован, — усмехнулся Лёва и скрестил руки на груди. Чем дольше они говорили — тем меньше ему нравились неожиданные обстоятельства. Связываться с упырями — неблагое дело, а уж с упырями из старого рода — почти гиблое.

— Конкретно — ваша специализация по артефактам, — терпеливо пояснила Мила. — Вы разбираетесь, а также создаёте. Вы многое знаете и ваши знания очень сильно востребованы. Сейчас — точно. Это не за «спасибо», будьте уверены.

— Мне нужно подумать, — прервал Лёва, покачав головой. — Вы меня извините, но идти к упырям…

— Страшно и опасно? — усмехнулась Мила. На первый взгляд она совершенно не обиделась, даже напротив — развеселилась. Однако Лёва так не думал на самом деле. Упыри — те ещё обманщики и манипуляторы. — Не безосновательно, но могу вас заверить, что гостей мы не трогаем. В особенности — ведьмаков. Нам делить нечего, и мы соблюдаем правила.

Виноградов с лёгкой тревогой обернулся на Юру. Лицо старшего было напряжённым, взгляд неотрывно следил за гостьей, как будто она уже готовилась наброситься. Лёва понимал беспокойство Юры, потому что сам готовился защищаться в любой момент. Упыри, вампиры… как ни назови — существа жуткие и доверия им нет. «В её словах есть доля истины» — подумал Лёва, цепляясь за сказанную фразу, как за спасательный круг. Никому не была нужна вражда. Все живут в мире и всем хватало место, делить нечего. «А платят упыри щедро, — размышлял Виноградов. — Да и раз пришла лично — дело серьёзное, может, стоит взглянуть?»

— Ладно, — наконец-то ответил Лёва и краем глаза заметил, как от его слова вздрогнул брат, который не ожидал, что он всё-таки согласится так быстро. — Только возьму вещи.

Глава 6

Сколько себя помнила, она всегда видела их.

Тени.

Вот только это были не просто тени, которые появлялись на стене, стоило в окна проникнуть солнцу. Это были другие. Мёртвые и холодные, появившиеся, а вернее — не ушедшие в Навь. Они остались здесь, среди людей, в Яви и теперь слонялись по миру живых бесплотными и невидимыми. Души, не обрёкшие покой, к которому стремились на протяжении всей жизни. Теперь они бежали от этого покоя. Пытались отыскать еды и тепла, ведь отныне мертвецов волновало лишь это. Они познали смерть, они стали её неотъемлемой частью, но отчаянно пытались сбежать, вернуться в тёплую и живую Явь. Всеми силами, любыми возможностями и способами. Мертвецам не ведом страх и не ведомо сожаление, поэтому они не гнушались убить неокрепшую душу младенца, чтобы самим забраться в хрупкое тело и «родиться» заново. Пожалуй, это возможно назвать реинкарнацией. С натяжкой.

— Злослава, почему не спишь?

Злослава стояла у окна на кухне и смотрела вниз, на мелких людишек, суетящихся на улице. Она обернулась и увидела точно такое же лицо напротив. Радослава — сестра-двойняшка, они были практически неотличимы, за исключением цвета глаз. У сестры, как и полагается у «радости» — яркие и светло-зелёные, а у неё, как омут, полный чертей — тёмно-синие. Родители — ярые последовали секты «Морок Чернобога» (отец говорил, чтобы дочери называли это «культом», а не «сектой»), а также являлись одними из уважаемых людей в их узком кругу верующих.

Она ответила неохотно:

— Не спится.

— Боги, сейчас только четыре часа дня! — охнула Радослава и сокрушённо покачала головой. Тёмные волосы слегка топорщились в разные стороны. Сестра присела на табурет и внимательно поглядела на неё. — У тебя снова был плохой сон?

— Да, — призналась Злослава и села на подоконник. Из-за того, что секта вела ночной образ жизни, им тоже пришлось подстраиваться. Днём вся семья отдыхала перед тяжёлым ночным бдением и работами. Иногда отец выбирался в город при свете, ходил по квартирам и умело забивал людям голову чепухой. Однажды он взял и дочерей с собой, чтобы научить нелёгкой науке — обманывать и заговаривать зубы. Разумеется, у Радославы всё выходило сразу и у неё даже получилось в первый день присесть одной наивной старушке на уши. — Но беспокоит меня не это.

— А что тогда? — Сестра потёрла глаза и устало зевнула. Она потянулась к вазе с конфетами и начала неохотно их перебирать, выискивая нужную — с горьким шоколадом.

Злослава надолго замолчала. Она доверяла двойняшке, ведь они всегда были вместе. У них была особая связь, которой не было даже у самых лучших друзей: одна жизнь на двоих, один кров и даже — одежда. И всё-таки в душе у неё была тревога, душили сомнения. Радослава была близка не только к ней, но и к отцу, а ему она не доверяла.

— Ну так что там? — не выдержав, спросила Рада. Желаемую конфету она так и не отыскала. Сестра подалась чуть вперёд и спросила шёпотом: — Неужели у тебя снова были… видения?

Злослава поморщилась. Не любила она это слово и всякий раз чувствовала себя сумасшедшей, когда кто-нибудь так выражался.

— Были, — кивнула она и взяла одну сигарету из пачки отца. Слава знала, что курить ей было запрещено, да только плевать хотела на запреты родителя — он и так лишал их с сестрой слишком многого, чтобы оставались силы подчиняться. — И во снах, — Слава предпочитала называть видения снами — было не так обидно, — снова были те же люди. Всё было так сумбурно! Но самое страшное знаешь что?

Сестра прикрыла рот рукой, уже сгорая от нетерпения.

— Я встретила одного из этих людей в клубе несколько дней назад! Представляешь? — Злослава чиркнула спичкой. Зажигалок в их доме принципиально не водилось. Она втянула горький дым и выдохнула в приоткрытое окно, поглядывая в длинный коридор и прислушиваясь. — Он оказался не таким страшным, как показалось во сне.

— Ты была в клубе? — хихикнув, спросила Радослава. — Могла бы и меня взять с собой!

— Ты только это услышала, да? А кто мне говорил, что места грехов не для неё?

— Места бывают разные, — фыркнула Радослава и скрестила руки на груди. — И я всё услышала.

Девочки вздрогнули от раздавшегося из коридора шороха. Слава быстро потушила сигарету и бросила окурок к остальным в пепельницу. Но на кухню, потягиваясь, вышел большой рыжий кот. Сёстры облегчённо вздохнули. Радослава тихо сказала:

— Пошли договорим в комнате. — И поднялась, задвинув табурет под стол.

Злослава спорить не стала — сестра была права. Отец начинал злиться, когда обнаруживал, что его указания не выполнятся в должной мере и требовал от дочек смиренного подчинения. Больше всего попадало Славе — дочери непокорной и сквернохарактерной, полностью олицетворяющей собственное имя. Вот только сама Слава злой себя не считала, даже напротив — доброй и приветливой.

«Надо будет найти того человека, — подумала Злослава, осторожно ступая по коридору следом за сестрой. Половица под ногой неожиданно громко скрипнула, и она замерла, прислушиваясь. Дверь в комнату родителей была немного приоткрыта и оттуда доносился негромкий храп. Слава облегчённо выдохнула, слух у отца был отменный. — Непросто же так мне видится сон про него. Возможно, я смогу сбежать».

Она вошла в их с сестрой комнату, Радослава как раз поправляла шторы, чтобы солнечного света стало меньше, и они могли спать ещё несколько часов. Славе стало немного грустно — ей тоже хотелось жить днём, а не ночью, когда вокруг никого нет и работает лишь парочка магазинов да забегаловок.

— Расскажешь, какой он? — с улыбкой спросила сестра, запрыгивая обратно на кровать.

— Да я его не очень хорошо рассмотрела, — с сожалением призналась Злослава и закрыла дверь.

— А как ты тогда собираешься его искать? — Рада, как всегда, знала её мысли. Они давно перестали удивляться этой маленькой особенности.

Злослава пожала плечами и нахмурилась. Плана у неё не было, зато была воля судьбы. Спустя непродолжительное время раздумий она ответила, глянув на двойняшку:

— Упрямо.

***

Машина выехала на гравийную дорогу, и Юра окончательно убедился в том, что идея была плохая. Точно ли упыри везли их к себе в дом, а не на обеденный стол? Точно ли они с братом после вернуться домой? Юра не был уверен ни в чём, в особенности в положительном заключении дел. Он с подозрением посмотрел на сидящую на переднем сидении женщину — Юра, предусмотрительно сел за её спиной, чтобы в случае чего убить упыриху ударом в шею — Мила сейчас не казалась страшным монстром, коим она являлась, да и выглядела не так устрашающе, как водитель. Но Юра знал, что глаза обманывались магией Нави. Навь всегда давала своим последователям несметный дар, однако всегда забирала нечто, равносильно тому, что отнимала. Упырям Навь дала долголетие, практически бессмертие, но забрала саму жизнь. Ведьмакам она даровала силу, но забрала рассудок. Юра не раз спрашивал себя, а стоило ли оно того?

— Почти добрались, — тихо сказал Лёва. Брат безотрывно смотрел в окно задумчивым взглядом и, кажется, прибывал не совсем здесь.

«Снова блуждает по тропам, — догадался Юра и подавил желание растормошить Лёву, чтобы тот прекратил заглядывать за кромку так часто. — Не стоило мне тогда его оставлять».

Старший Виноградов перевёл хмурый взгляд на водителя — здоровенного упыря, когда-то бывшем якутом. Насколько далеко распространилась власть старого упыря? Какие народы за столько веков ему удалось поведать и скольких он забрал в свою… власть. У Юры не поворачивался язык называть это «семьёй», потому что в истинной семье люди любят друг друга и живут вместе, потому что желают, а не по указу сильного.

— У нас дружная семья, — словно прочитав его мысли, сказала Мила.

— Не сомневаюсь, — бросил Юра и заметил недобрый взгляд водителя, отразившейся в зеркале заднего вида. — Всегда хотел убедиться в том, насколько сплочённо живут упыри.

— Вот и представится возможность, — с улыбкой сказала Мила, пропустив резкость в словах человека мимо ушей. — В отличие от других семей, наша и правда самая дружная. Если не брать во внимание нашу особенность, — всё, как у людей.

— Вашу особенность? — хмыкнул Юра. — Давай говорить, как есть — вашу дохлость.

— Мы не мертвы, — всё так же спокойно говорила Мила. — Наш организм всё ещё функционирует и даже сердце бьётся. Просто очень, очень медленно.

— Один хрен вы почти трупы!

Мила лишь негромко рассмеялась, не став продолжать спор, который мог никогда не закончиться. Зачем переубеждать петуха, что он не орёл, когда он в это верит? Толку не будет, а горбатого могила исправит, вот и пусть у каждого в этом мире существует своя истина. Мила осторожно обернулась и глянула на младшего Виноградова. Тусклый взгляд, покрытый лёгкой пеленой тумана морока — он смотрел чуть вперёд, выискивал самую ближайшую нить судьбы, самую вероятную для них. Отец оказался прав, сказав, что младший ведьмак годился не только для того, чтобы амулеты готовить, да только большую опасность Мила чувствовала от второго. Она знала, что справится с ним, однако смотреть на зверя оказалось неприятно и немного боязно.

«И у кого из них больше власти?» — спросила она саму себя, и машина в этот момент остановилась. Раздался голос Амира:

— Приехали.

— Просыпайся! — Юра хлопнул Лёву по спине и тот вздрогнул, недовольно посмотрев на брата. — Что? — Юра широко улыбнулся, продемонстрировав свою фирменную акулью улыбку. — Мы прибыли!

— Мог бы и повежливее.

Юра закатил глаза и фыркнул:

— А ты что, девчонка, что ли?!

От бывшего сидельца не укрылся насмешливый взгляд Милы. Нечисть терпеливо дожидалась их на аккуратно заасфальтированной тропинке, ведущей прямо к большому двухэтажному дому с балконом. Такие дома в 90-е обычно обносили первыми, потому что именно в подобных жили достаточно обеспеченные люди. Юра удержался, чтобы не присвистнуть.

Пока они шли, Юра не смог не заметить охрану — суровые дохлые мужики с пистолетами, видимо, упыри тоже старались идти в ногу со временем. Мила поздоровалась с одним из них — он выглядел суровее всех остальных и Юра почему-то подумал, что именно он был среди них главный. Упырь окинул братьев тяжёлым холодным взглядом, словно внутри него был рентген, и пропустил их вперёд, сохраняя молчаливое негодование. Виноградов с трудом удержался, чтобы не показать упырю средний палец и проследовал за Милой в дом.

Внутри приятно пахло кофе, сновала редкая прислуга.

— Пойдёмте, нам наверх, — сказала Мила, на ходу снимая шубу. Она на миг остановилась перед широким зеркалом во всю стену и поправила чуть растрёпанные волосы. Юра проглотил колкость о том, что она почему-то отражается в зеркале. — Оставить вещи можно здесь. Их никто не тронет.

Братья переглянулись и молча согласились друг с другом, что оставить вещи можно, но не все. Юра украдкой оглядел просторный коридор — на первый взгляд камер нигде не было видно, да только вряд ли такой большой дом будет без дополнительных глаз. Вино вытащил рубашку из штанов, прикрывая спрятанный пистолет.

— Не нравится мне всё это.

— Мне тоже, — согласился Лёва и Юра мельком успел заметить ножны, спрятанные под пиджаком. — Но отказывать упырям — ещё хуже.

— Да ну! Это что, великие цацы мира?

Лёва поправил галстук и раздражённо шикнул на брата:

— Да. И сейчас увидишь почему. Главное, в диалог не встревай.

Юра нахмурился:

— Больно надо.

И они стали подниматься по лестнице наверх. Этаж встретил их тишиной, лишь нечисть сновала туда-сюда, занимаясь непонятными для Виноградова делами. Юра с трудом скрывал рвущееся наружу недовольство, на него сейчас смотрели, как на кусок мяса, который почему-то двигался без разрешения. Надменные и гордые взгляды — так и хотелось немедленно выдавить глаза! Глянув на брата, Юра понял, что Лёва был раздражён не меньше, а возможно, даже больше, ведь он такой же гордый и упрямый. Ему вдруг стало смешно. Теперь интересно посмотреть, как будет строиться диалог двух гордецов.

На стенах висели картины, портреты и чёрно-белые фотографии в рамках. На полу — красная дорожка. Юра невольно сравнил ковёр с растёкшейся кровью и усмехнулся. «Нервы шалят!» — подумал Виноградов, стараясь держать себя в руках. Сидеть в хате с членами банды ОПГ оказалось не так страшно, как очутиться в кишащем упырями логове. «А они умирают сразу, если им в голову пальнуть? — сглотнув, сам себя спросил Вино, не обратив внимание на рядом раздавшийся женский смех. — Не хотелось бы проверять!»

— Мы пришли, — огласила Мила, остановившись перед чёрной лакированной дверью. Она положила ладонь на ручку, но открывать и впускать гостей не спешила: — Хочу вас предупредить — говорите только, когда к вам обратятся, не встревайте в спор и ни за что не любезничайте со второй невестой.

— Звучит так, словно ты нас на смерть отправляешь, — не шутя пробурчал Юра, почувствовав в горле ком. — А как мы эту невестку узнаем?

Мила облизнула губы и пытаясь скрыть тревогу в голосе, но не во взгляде, ответила:

— Поверьте, вы сразу узнаете.

— А что насчёт первой? — на всякий случай решил уточнить Лёва. По виду нельзя было сразу сказать, что ведьмак волновался, однако, если его знать, то выдавало частое моргание.

— Её вы не увидите. Никто из более молодых членов семьи её не видел. А теперь, идите. Удачи. Встретимся за столом.

Мила открыла дверь, пропуская братьев вперёд, и как только они оказались в хорошо освещённом помещении, упырь закрыла за ними дверь.

— Ну, братец, что скажешь? — затаив дыхание, прошептал Юра. Он улыбался. Не потому что хотел или ему было весело, нет, он отчаянно скрывал нарастающий страх. — Картина Репина?

Лёва лишь откашлялся и пошёл вперёд, к длинному столу, за которыми сидело около пяти упырей: мужчины, женщины и даже двое детей смотрели на них с молчаливым терпением и интересом. В центре стола, как и полагалось, сидел глава семейства и именно на него смотрел Лёва. Ведьмак до боли выпрямил спину и завёл руки за спину — он всегда так делал, чтобы не выдать тревоги, но вряд ли надо было сейчас прятать свои эмоции под маской действий, когда перед тобой сидел тот, кто чувствовал абсолютно всё.

— Вот и гости, — негромко сказал Аркадий Аркадьевич, и дверь за его спиной вдруг открылась. Из мрака в помещении быстрым шагом вышла Мила и заняла третий стул от отца. — Добро пожаловать.

«Они сидят по старшинству» — догадался Лёва и, кивнув, ответил:

— Спасибо за приглашение. Это оказалось неожиданно для нас с братом.

— И не только для вас, — признался Аркадий Аркадьевич и жестом указал на свободные стулья. — Присаживайтесь. В ногах правды нет.

Лёва заметил, как старший брат переборол брезгливость сесть за один стол с нечистью, выдержав при этом совершенно каменное выражение лица. Признаться, Лёве тоже не сильно хотелось проводить время с упырями и уж тем более — ужинать вместе с ними. Однако, отказаться означало возможность не выйти отсюда. Упыри ненавидели оказанное им неуважение. Лёва мельком оглядел всех присутствующих и задержал взгляд на сидящей ближе всех к главе упырей женщине с яркими рыжими волосами, собранными в толстую косу за спиной. «Это невеста» — понял Виноградов и спешно отвернулся. Теперь перестала быть секретом и фраза Милы «не любезничать», ведь эта женщина, словно сошла с портретов прошлого века: красива, ухожена и что больше всего притягивало взгляд — украшения на голове и груди, сейчас они наверняка бы стоили многие тысячи, если не миллионы.

Лёва откашлялся в кулак и сказал:

— Аркадий Аркадьевич, если вы не возражаете, я бы хотел сразу перейти к вопросу нашего визита.

— Так скоро? — казалось, упыря правда удивила просьба гостя и он на мгновение даже растерялся. — Я был бы рад с вами отужинать. Специально для вас наши повара приготовили тщательно прожаренное мясо и достали из кладовой вино сорокалетней выдержки.

Юра скрыл напряжённый смешок, отвернувшись. Лёва сжал зубы до неприятного скрежета, проклиная тот момент, когда решился взять брата с собой. «Он был бы полезнее дома!»

— Мы не торопимся, — спокойно ответил Лёва и даже улыбнулся. — Однако вы простите мне моё любопытство?

Аркадий Аркадьевич вдруг рассмеялся, откинувшись на мягкую спинку стула.

— Конечно! Это вы нас простите, видите ли мы уже давно никуда не торопимся и у многих из нас уже нет прежнего человеческого любопытства! — он снова рассмеялся и махнул рукой служанке, стоящей возле двери и до этого казавшейся больше искусно выполненной статуей. — А дело у нас и правда серьёзное и боюсь, что без ваших знаний нам не обойтись. Мила ввела вас в курс дела?

Лёва отпил из стакана воды. Слуги быстро и тихо расставляли на стол готовые блюда. Зал начал наполняться ароматным запахом мяса.

— Лишь поверхностно.

Аркадий Аркадьевич кивнул и подвинул бокал ближе к краю. Вскоре светловолосый мальчишка с полотенцем на плече наполнил бокал красным вином. «А точно ли вином?» — мрачно подумал Юра, но ничего не сказал.

— На наш род участились нападения, — упырь устало вздохнул и соединил пальцы в замок на столе. — Чуть больше, чем за неделю были убиты две маленькие семьи. Убиты двое одиночек и пострадала моя семья, — он помрачнел и свет как будто стал глуше. — Из всей группы выжила только Мила и только потому, что я подоспел вовремя. То существо… За все свои годы существования я не видел ничего подобного!

— Оно не одно из нас! — выкрикнула белокурая девочка, сидящая неподалёку от Лёвы, однако Виноградов был уверен, что внешность в её случае очень обманчива. — И даже Нави оно не принадлежит!

— Верно, — согласился Аркадий Аркадьевич. — Тварь не принадлежит ни одной из сторон: ни Яви, ни Нави.

— Однако, — подал голос широкоплечий мужчина лет сорока в тёмно-синей рубашке. Он сидел по праву руку от главы напротив Милы. — Тело ранее принадлежало девушке из Яви, и она точно была человеком. Только вопрос: почему и как она стала такой?

— А на этот вопрос нам постарается ответить Лев Валентинович, — с улыбкой ответил Аркадий Аркадьевич и, поставив на ребро монетку, толкнул её пальцем. — Я достал эту монету из груди мёртвой девушки. Только после этого она окончательно умерла.

Лёва остановил монету. Юра подался вперёд и присвистнул:

— Золотая!

Ведьмак нахмурился, разглядывая небольшую, примерно с пять рублей, золотую монетку. Он чувствовал от неё остатки силы и её тяжесть. Кто-то очень сильно постарался, чтобы она работала столь разрушительным действом. «Но в обычный предмет столько силы не вложишь. Он уже должен быть создан с определённой задачей…» Под пальцами Лёва почувствовал тонкие изгибы, однако рисунок невозможно было разглядеть из-за въевшейся грязи.

— Можно листок и карандаш? — попросил ведьмак и Аркадий Аркадьевич снова махнул служанке.

— Что ты хочешь? — спросил Юра, нахмурившись. На месте Лёвы он бы не стал трогать эту монету, пусть она и золотая.

— Хочу посмотреть, какой рисунок на ней, — задумчиво ответил ведьмак, укладывая листок на монету. Упыри подались вперёд, кроме невесты и Аркадия Аркадьевича. Ведьмак начал водить карандашом по листу и на нём вскоре начали проявляться надписи и очертания рисунка. — Ну вот…

— Это… — Мила нахмурилась, стоя над ведьмаком. — Это клевер?

— Да. Это четырёхлистный клевер. — Лёва передал рисунок монеты девочке, чтобы и остальные смогли рассмотреть, как следует. Ведьмак посмотрел на главу дома Ясюкевичей. Тот терпеливо ожидал дальнейших пояснений. — Если это не подделка, то могу сказать только одно, — ведьмак сглотнул. Он боялся ошибиться, но других вариантов он пока не видел. — Возможно, что-то кельтское. Возможно, Ирландия... Слишком большой размах, чтобы я мог сказать конкретно сейчас.

— Не стоит торопиться с выводами, — кивнул Аркадий Аркадьевич. — Можно начать с того, откуда пришла монета. Попытаться отыскать дорогу.

— Да, — согласился Лёва. — Думаю, для начала нужно тряхнуть Чёрный рынок и обойти некоторые знакомые места.

Виноградов взглянул на брата. Брови Юры поползли вверх, ему уже был знаком этот чертовски ненавистный снисходительный взгляд.

Глава 7

Лёва провёл кончиком языка по пересохшим от волнения губам. В зале повисла давящая тишина, лишь листочек тихо шуршал, переходя из одних рук в другие, пока наконец не остановился в руках Аркадия Аркадьевича. Вторая невеста что-то тихо прошептала упырю на ухо и тот кивнул, не отрывая глаз от рисунка.

— Клевер… — неверяще проговорил здоровенный упырь, глядя на ведьмака. — Это считался символ удачи? Не похоже. Как этой монете удалось оказаться в России?

— Ну может быть сезонная миграция нечисти? — не выдержав, подал голос Юра. — Есть такая у вас? Или она называется по-другому?

Ведьмак резко обернулся к брату, вцепляясь в него взглядом. Он уже представил, как здоровенный упырь неожиданно оказывается рядом с Юрой и в лучшем случае отшвыривает его в другой конец зала, как тряпичную куклу.

— Юра… — сквозь зубы процедил Лёва, но брат не услышал.

— Ха, ну ты и скажешь тоже! — громко расхохотался упырь, не выказывая ни грамма недовольства. — Миграция нечисти!

— Четырёхлистный клевер и в нашей культуре есть, идиот, — хмыкнула ярко накрашенная женщина с пышными кудрями. На каждом пальце у неё было по одному кольцу с небольшим камнем.

— Я предполагаю, — резко ответил Юра здоровяку. — А Бог располагает. Мне на самом деле плевать, как эта монета оказалась здесь. Главное ведь, чтобы эта ситуация не повторилась и отыскать того, кто засунул её в девочку, так?

— Как вульгарно, — цокнула женщина, постучав длинным ногтем по столу.

— А что, это возможно, — согласился светловолосый молодой упырь, одетый в рубашку с коротким рукавом. — Вы помните, как однажды одна из лоа некоторое время жила в одном из ночных клубов?

— Ты ещё шайтана вспомни! — громыхнул здоровяк и отмахнулся. — Лёшка, кто бы это ни был, нам главное узнать, какого Дьявола он задумал и почему под удар попали именно мы! Я верно говорю?!

— Только если в общем и целом, — ответила Мила и покосилась на отца, который всё ещё рассматривал листок. Потом посмотрела на хмурого Лёву. Ведьмак крутил монету между пальцев и прибывал в тяжёлых думах. — Сейчас нам важно узнать место происхождения монеты и от этого двигаться в нужном направлении. Лев Валентинович, у вас имеются предложения?

Виноградов пожал плечами. Он посмотрел на Милу, среди всех упырей она казалась ему наиболее живой и по-человечески простой. Она терпеливо ожидала ответа, и Лёва подумал, что за всё время, пока Мила существовала в Яви, уже разучилась куда-то торопиться. Предположения у него имелись и не мало, да только делиться ими с упырями ведьмак не спешил:

— Вы позвали меня только для того, чтобы я определил естество монеты, — он пожал плечами. — Дальше я пока не думал. — Лёва поднялся. За время разговора ему так и не удалось прикоснуться к еде. — Мы с братом пойдём. Чем скорее займёмся — тем скорее отыщется решение.

— Мы очень надеемся на вас, — подал голос Аркадий Аркадьевич. — Держите связь с Милой. Если что-то понадобится, обращайтесь к ней по любым вопросам.

Поблагодарив хозяина за радушный приём, Лёва спешно покинул обеденный зал, чувствуя на спине недовольный взгляд брата. По Юре было видно, что тому уже не терпелось выговориться, да только в стенах дома упыря распыляться не решался.

На свежем воздухе ведьмак почувствовал себя в разы лучше. В права вошла холодная ночь, небо было чистым и множество звёзд на тёмном полотне ярко сверкали. Лёва несколько раз глубоко вздохнул и выдохнул, выпуская белёсые облачка пара и успокаиваясь. Руки мелко подрагивали, Лёва с трудом закурил и протянул сигареты брату. Разговор выдался мучительно тяжёлым, ведьмак не ожидал, что наступит день и его об услуге попросят те, кому в пору самим оказывать услуги. Лёва повёл плечами, пытаясь избавиться от неприятного и липкого ощущения страха. Он всё ещё чувствовал на себе проницательный взгляд Аркадия Аркадьевича, видимо, именно так смотрели существа, прожившие не одну сотню лет.

— Ты совсем охренел, братец? — наконец выдал Юра сквозь сжатые зубы. — Я тебе что, Красная шапка, чтобы бегать по поручениям и относить пирожки незнакомым бабкам?

Лёва усмехнулся и выдохнул горький дым сигарет:

— У меня больше нет руки в запасе. А ты почти все рынки знаешь и знаешь с кем поговорить. Пока ты будешь решать с одними, я — с другими. Так мы сможем сэкономить время.

— На кой-ляд ты вообще решил в это дело влезть?! Тебе плохо живётся в спокойной жизни? Так я тебе так скажу: она и так у тебя была полна всякой фигни!

Виноградов докурил сигарету одной затяжкой и кинул дымящийся окурок в сугроб. Неподалёку их ждала тихо гудящая машина.

— Это выгодно, — ответил Лёва, спрятав руки в карманы. — Сейчас мы поможем упырям, а потом они нам. Их помощь дорогого стоит.

— В жопу таких помощников! — выругался Юра, совершенно не боясь быть услышанным. Лёва настороженно покосился на приоткрытое окно в одной из многочисленных комнат большого дома. — Я бы лучше спал крепко да жрал вкусно и без всяких этих… вампиров!

Лёва улыбнулся. Последнее слово Юра сказал так, как будто произнёс самое грязное ругательство. Ведьмак осторожно поднял глаза на водителя — тот выглядел абсолютно спокойно, словно и не слышал ничего. «А может быть, ему сказали ничего не слышать и не видеть», — подумал Лёва, развалившись на заднем сидении. Сейчас хотелось только одного: поскорее вернуться домой и лечь спать. Ему бы очень хотелось сейчас знать, что всё произошедшее — лишь сон и ничего подобного никогда не произойдёт. «А если серьёзно, то кому выгодно убивать упырей, которые живут по законам? — устало размышлял Лёва, чувствуя, как слипались глаза. — Им проще убить нарушителя, чем самим нарушать, даже если это будет кто-то из своих. Мирные и порядочные граждане ночи. Возможно, что-то произошло, о чём мы не знаем?»

В машине ехали молча. Братья не решались ничего обсуждать при водителе и просто смотрели в окно. Лёва даже умудрился задремать в какой-то момент, пока брат не толкнул его в плечо.

— Вставай, красавица, проснись! — смеялся Юра, выходя из тёплого салона в ночной промозглый холод. — Эй, — обратился он к водителю. Тот посмотрел на человека равнодушно-холодным взглядом. — Чаевые нужны?

— Господи, Юра, успокойся уже, — устало пробормотал Лёва, потерев переносицу.

Дверь захлопнулась, машина неспешно тронулась с места, оставив Юру без ответа. Тот громко засмеялся, крича вдогонку удаляющейся чёрной иномарке:

— Да я ж как лучше хотел! Он что, оскорбился?

Лёва покачал головой и открыл тяжёлую магнитную дверь подъезда, мысленно находясь уже в тёплой постели:

— Пошли уже домой.

***

Утро у Юры не задалось с самого начала. Сначала он проснулся от непонятного шороха, как будто мыши скреблись под диваном, а когда проклятая тревожность заставила подняться и проверить — стало только хуже, потому что Юра не обнаружил ни намёка на мышь. Под диваном были только комья пыли и старые крошки. Сомкнуть глаз Вино больше не смог и не только потому, что стал слышать знакомый шорох из разных углов квартиры, скорее больше всего ему мешал собственный рой метающихся в голове мыслей. Юра лежал и смотрел в потолок, разглядывая тонкие серые трещины, и заметил в углу легко трепыхающуюся паутину. «Вернулся домой, называется…» — невесело подумал Юра и сел. Квартира брата, как будто не принимала его: спать было неудобно, хотя сколько себя знал, он мог спокойно спать сном младенца на земле под открытым небом, даже под жуткий храп соседа по хате не обращал внимания, а здесь… Тихий шорох выводил из себя, давил на нервы и мысль о том, чтобы уйти усиливалась с каждым часом. Потом он краем глаза увидел кончик рыжего кошачьего хвоста и по спине пробежались мурашки.

У Лёвы нет кота. Братец вообще не сильно жаловал животных.

Терпение на этом лопнуло и Юра пошёл на кухню, где Лёва уже пил крепкий кофе и негромко разговаривал по телефону. Ведьмак выглядел невероятно уставшим, как будто не забывался сном на всю ночь. По диалогу Юра понял, что разговор касался вчерашних событий, Лёва не стал откладывать вопрос в долгий ящик и уже начал выяснять, откуда же прибыла проклятая монета в их славный городок.

— Твои грёбаные приведения меня выживают из квартиры! — недовольно посетовал Юра, заходя на кухню. На плите уже стояла сковородка с готовой яичницей. Виноградов покачал головой, заметив скудный завтрак из одного яйца и нескольких поджаренных колбасок.

Лёва искоса посмотрел на брата, его взгляд сверкал хитростью и, видимо, насмехался:

— Это всего лишь Кузьмич — маленький домовой. И он тебя не выгоняет.

— Да? — Юра неверяще фыркнул. Домовые, Лешие и прочая нечисть — её по горло хватило в детстве и сейчас ему хотелось как можно скорее от этого всего абстрагироваться и наверняка знать, что в его доме никого не будет, кроме него самого. — В следующий раз я возьму конопляный веник и отхожу этого твоего Кузьмича.

Ведьмак тихо рассмеялся, качая головой. Он знал, что брат несерьёзно.

— Как успехи? — задал вопрос Юра, сев напротив брата с чашкой кофе. Из холодильника он заранее достал холодные сырники в дополнение к завтраку.

— Пока никак, — отмахнулся Лёва и вычеркнул из небольшого списка трудновыговариваемую фамилию. «Или имя?» — усмехнулся про себя Юра и сделал небольшой глоток. — Франция явно мимо.

— У тебя по всему миру друзья, да?

— Ремесло непростое и требует связей, — задумчиво ответил ведьмак и потёр покрасневшие глаза. Он всегда подходил к любому делу с раздражающей окружающих педантичностью и серьёзностью. Было время, когда Юра называл его «работун», потому что ведьмак работал тяжело и много, забывая при этом нормально есть и достаточно спать. Это не могло не злить, потому что потом он падал замертво, и никакая сила не была способна его разбудить несколько дней. — Круг сужается. Мне нужно, чтобы ты на днях проверил Чёрный рынок. Возможно, так монета попала сюда.

— Только контрабанда, только разбой… — кивнул Вино. — Напомни, почему ты решил, что я согласен?

— Потому что мы в одной лодке, — пожал плечами Лёва, не отрываясь от экрана телефона. Он что-то упрямо искал в интернете. — Упыри тебя видели. Ты был со мной, а ещё не очень-то вежливо разговаривал с членами семьи Ясюкевича. К тому же, — он оторвал взгляд от небольшого экрана и улыбнулся, — Яяозвучил, что ты тоже в деле. Если я не справлюсь, то и ты автоматически тоже виноват.

Юра презрительно цокнул:

— Какой же всё-таки из тебя вырос ублюдок, братец.

Лёва рассмеялся и допил кофе одним глотком. Поставив на стол кружку, он с гордостью заявил:

— Учился у лучшего.

И ушёл, оставив Юру наедине со своими мыслями. Вино сделал ещё парочку глотков горького кофе и передразнил брата тонким голосом:

— Учился у лучшего, — он фыркнул и резко встал. — Засранец. Ладно, ехало!

Первым делом пришлось созваниваться с одним очень интересным человеком, однако вскоре выяснилось, что номер тот давно поменял по известным причинам, старательно скрываясь. Пришлось искать новый. Юра обзвонил добрую долю связанных с ним людей и спустя битых полтора часа наконец смог объявить об успехе громким усталым вздохом.

— Аллё? Аллё?!

— Я тебя внимательно слушаю, — голос, как всегда, был неторопливый, с хрипотцой и как будто всегда сонный.

— Здорово. — Юра откинулся на спинку кресла, чувствуя, как заболела спина и шея. Возраст всё-таки брал своё, чтобы он неладен был! — Хорошо же ты на этот раз закобурился, еле тебя нашёл! Проблемы?

— Уже нет, — по голосу был слышен смешок. — Кто сказал?

— Не помню. Я многих обзванивал, — соврал Юра, прекрасно зная, что собеседник точно не поверит в эту явную ложь. Но сдавать полезного человека тоже не стоит. — Слушай, я тебе по вопросу звоню. Хотел у тебя уточниться, — в телефоне было тихо, слышно только приглушённое дыхание, какое бывает у астматиков. — Недавече наткнулся на интересную вещичку — золотую монетку с четырёхлистным клевером. Знаешь такую?

— Хм, я вроде не банк, чтобы вести отчёт различным деньгам. Да и смотреть надо. Таких много бывает, знаешь ли.

Юра улыбнулся и увидел, как Лёва вышел из комнаты наполовину одетый в тёплую одежду, но не в привычный костюм.

— Монета скорее всего коллекционная и очень дорогая. Возможно, прибыла из-за границы. У тебя бывают такие рода вещи, я ведь знаю.

До Юры донёсся тихий смех, который неожиданно перерос в кашель.

— Допустим. С чего вдруг заинтересовался? Вроде до этого момента такие цацки тебе не были интересны.

— Времена меняются, — улыбаясь, ответил Юра. — Захотелось приобрести в коллекцию! У тебя будет вариант сегодня пересечься и посмотреть?

— Возможно… — задумчиво проговорил собеседник. С той стороны послышался приглушённый женский голос и лай собаки. Голос устало вздохнул и так же ответил: — Могу через час. В кафе «Манхэттен» устроит?

— А чё нет? — хохотнул Юра и не прощаясь положил телефон. Из комнаты Лёвы доносилось торопливое копошение. Брат быстро собирал небольшую спортивную сумку. — Уже пакуешь вещи и бежишь?

— А? — Ведьмак резко обернулся, не услышав, в какой момент Юра подошёл. — Нет. Только лишь на всякий случай и самое необходимое.

— Думаешь, понадобится? — усмехнулся Вино, проходя в просторную холостяцкую комнату. Всё здесь было по-спартански просто: шкаф, двуспальная кровать, стул, что служил вешалкой, и стол, на котором педантично сложены бумаги и между ними примостился большой ноутбук. Женской рукой здесь даже не пахло, как и приятными ароматами духов. Юра бы спросил, как долго в эту квартиру не ступала нога какой-нибудь привлекательной особы, да только он догадывался, с каких пор у младшего появилась такая проблема.

— Я стараюсь просчитать все варианты, — не скрывая, ответил Лёва и сел на край кровати. — Моего умения хватит в лучшем случае, закрыть дороги к нам, но не уберечь от рассерженных упырей.

— Паникуешь раньше времени! — уверял Юра, хотя и сам чувствовал, что вляпались они по самые кончики ушей в неприятном дерьме, куда их постараются окунуть с головой. Вино подошёл к окну и отметил про себя, что вид на просторный парк с одинокой церквушкой был ему приятен. На подоконнике Юра вдруг заметил свадебные фотографии брата и, не удержавшись, взял ту, которую считал самой удачной.

С обезоруживающей улыбкой на снимке застыла привлекательная девушка, которой совсем недавно исполнилось двадцать два. В пышном серебристом платье она тогда привлекала взгляды прохожих и была главной красавицей на празднике. Обнимающей её со спины Лёва выглядел слегка растерянным и от того смешным, но по-человечески живым. Тогда тёплый взгляд, готовый смотреть на мир и встречать новый рассвет, творить рукотворные чудеса, на которые братец был в ту пору способен. И сам Юра тоже замер на снимке — чуть в стороне, с дурацкой зелёной лентой, как старый выпускник-второгодник. Моложе лет на шесть, сильнее, яростнее… «Ты забрала с собой всё, что у нас было, включая саму себя», — горькая мысль ударила иглой в сердце, и Виноградов очутился уже на другом празднике, где смех сменился безутешным горем.

— Я не паникую, — Лёва забрал снимок и не глядя на него поставил на место. Фотография в рамке показалась Лёве невыносимо тяжёлой. — Всего лишь маленькая предусмотрительность.

— Как скажешь, брат, как скажешь, — хмыкнул Юра, пытаясь скрыть появившуюся в душе грусть. — Ты ведь у нас главный.

Повисло молчание. Каждый думал о своём, однако братья понимали, что мысли всё равно вели к одной небольшой фотографии в рамочке. Вели к незабытому прошлому, к которому обоим хотелось вернуться.

— Ладно! — Юра хлопнул в ладоши, разгоняя тишину и появившуюся вместе с ней меланхолию. Уходя, он крикнул уже из коридора: — Я погнал разговоры разговаривать. Ты тоже делом займись!

***

Вечером снег медленно кружился над улицами Старограда, превращаясь в белоснежный покров. Город выглядел особенно уютным — огни фонарей отражались в мокром асфальте, создавая атмосферу сказочного предчувствия праздника. Люди спешили домой или прогуливались неспешно вдоль витрин магазинов. Однако он не чувствовал никакой радости. Скорее даже слегка раздражали улыбающиеся лица развешанных то тут, то там Дедов Морозов, нарисованных на окнах снеговиков и уже тем более — украшенные на показ витрины, окна, здания… Всё казалось сделано специально и лишь бы начальство было довольно. Давно уже ничего не делалось от души, а окна многоэтажек всё также оставались серыми, пустыми и как будто выцветшими.

Юра шёл быстро, глубоко дыша морозным воздухом. Его шаги громко хрустели, эхом отражаясь от старых кирпичных домов, оставляя следы, похожие на стрелочки, ведущие к цели. Глаза внимательно следили за дорогой впереди, руки глубоко спрятаны в карманы пальто. Вино понимал, что просто сбежал от разговора с братом, который назревал давно, да только они не были к нему готовы. Ни он, ни Лёва… Сам того не понимая, Юра содрал с раны наросшую корочку и кровь вновь засочилась.

«Зря я взял фотографию. Надо было оставить её в прошлом!»

Время бежало вперёд, заставляя ускорять шаг. Это был тот человек, который не любил ждать. Одним из тех, кого называют «коллекционерами удачи». Машины проезжали мимо, тихо поскрипывая колёсами по покрытым льдом дорогам. Их фары освещали путь Юре, словно направляя его к месту встречи. За окном одной из машин мелькнул чей-то знакомый профиль, но Юра лишь слегка повернул голову, продолжая идти своим путём.

Наконец, впереди показался силуэт здания кафе «Манхэттен». Оно стояло немного обособленно, выделяясь среди остальных строений своими яркими окнами и тёплым светом внутри.

«Манхэттен» встретило Юру тёплым ароматом свежеиспечённого хлеба и ароматного кофе. Интерьер заведения сразу погружал посетителя в атмосферу спокойствия и комфорта. Пространство было наполнено приглушённым светом ламп, расположенных на стенах и потолке, создавая интимную обстановку. Аккуратно расставленные столы, покрытые белыми скатертями, украшенными серебряными салфетками. Кресла были мягкими, обтянутые кожей тёмного цвета, обеспечивая комфорт даже самым требовательным гостям. Повсюду развешанные картины неизвестных художников дополняли общую картину элегантности и стиля. За барной стойкой молодой парень в белой рубашке улыбчиво готовил напитки, ловко управляясь с кофемашиной и разнообразием ингредиентов. Напротив располагалась витрина с выпечкой, манившая аппетитным видом пирожков, булочек и тортов.

Знакомый уже дожидался его за одним из столиков. Пухлый человек в очках и залысиной на голове больше напоминал незадавшегося блогера-игромана, чем серьёзного и деловитого представителя своего «хобби». Серая вязаная кофта давно потеряла свой вид — её наверняка связала мама, с которой жил знакомый. Юра стянул шапку и сел за столик, поздоровался, улыбаясь:

— Ну здорово, Антон.

Глава 8

— Как жизнь молодая? — улыбнувшись, спросил Юра. Когда подошла девчушка официант, он заказал одну чашку крепкого кофе без сахара и развалился на мягком диванчике. — Давненько мы не встречались…

— Знаешь, жизнь нынче такая — некогда особо разглагольствовать.

Юра усмехнулся. Антон уже успел заказать себе небольшой кусочек торта с вишней, тарелку солянки, в которой он водил ложкой без аппетита, и зелёный чай. Людей в кафе хватало, а вот столиков на всех желающих — нет. Юра заметил недовольный прожигающий взгляд женщины с ребёнком, которым она обвела всех присутствующих и ненадолго задержалась на небольшой компании подростков, как будто раздумывала: попытаться прогнать их или нет.

— Ты про монету какую-то говорил, — нехотя напомнил Антон и настороженно посмотрел на Виноградова. — Можно чуть побыстрее, пожалуйста?

— А, да, на, — Юра вынул из внутреннего кармана листок со сделанным Лёвой рисунком и протянул знакомому.

Антон, как будто только что проснулся, вынул из небольшого саквояжа чёрный футляр и надел очки в широкой пластиковой оправе. В подобных очках ходил ещё дед Виноградовых — старомодные и громоздкие. Антон нахмурился, покрутил рисунок, провёл пальцами по бумаге, словно пытался что-то почувствовать. Принёсшая кофе официантка бросила на него удивленный непонимающий взгляд — обычно так смотрели на чудиков или сумасшедших и спешно ушла к другому столику.

— Монета у тебя? — наконец спросил Антон, откладывая листок в сторону и снимая очки.

— Нет. Но я её видел, — заверил Юра и сделал глоток кофе. — У очень влиятельного человека. И он хотел бы знать: подделка это или нет.

— Сложно сказать… Посмотри на форму листов. — Антон подвинул изображение к Юре и указал пальцем на один из листков. — Либо чеканка старая и эта монета настоящая, либо сделано на отвали и косит под оригинал.

— Есть способ узнать?

— Возможно и есть. — Антон пожал плечами и перешёл к тортику. — Но не я спец в этом деле. Надо будет другому человечку позвонить. — Он отломил кусочек, но есть не спешил, явно задумавшись над вопросом. — Точно могу сказать, что если это оригинал, то прибыла монета из Ирландии. На это указывают символы на оборотной стороне, которые вокруг клевера, видишь?

— Да, вижу… Буквы какие-то?

— Руны, если быть точнее, — Антон кивнул и отправил кусок в рот. — На лицевой стороне трилистник — это тоже указывает на Ирландию, потому что трилистник как раз является символом этой страны.

— Ну вот и с местом определились, — Юра был доволен. — А что вообще обозначают вот эти клеверы?

— Говорят, такие монеты раньше использовали в качестве амулетов удачи. Иногда их носили при себе путешественники или моряки, верившие, что такое изображение приносит удачу и защищает от бедствий. Возможно, твоя монета имеет какое-то особое предназначение, связанное с судьбой владельца.

Виноградов усмехнулся. Какая уж тут удача, когда по словам упырей, эта монетка умудрилась поднять труп и контролировала его до тех пор, пока не была насильно вырвана из тела? Но об этом Юра говорить не стал, а то собеседник точно решит, что ему пора побывать на приёме у психиатра.

— Интересная версия… Но как тогда понять, какая именно история связана конкретно с этой монетой?

— Ну, тут надо копнуть глубже. — Антон доедал тортик и от сладкого даже выглядел чуть веселее обычного. — Попробуй обратиться к специалистам нумизматики или историкам. Они смогут провести экспертизу и установить подлинность твоей находки. Тогда станет ясно, насколько ценна твоя монета и что именно символизирует этот четырехлистник.

— У тебя же есть номера этих людей? — Юра подался чуть вперёд.

— Конечно. Я тебе скину сообщением. Попозже.

— Ага, только не забудь, — кивнул Виноградов, поднимаясь с дивана. Кофе немного взбодрило и теперь спать хотелось меньше, однако усталость никуда не делась. Юра бросил пару купюр за заказ и похлопал Антона по плечу: — Спасибо, дружище. Выручил.

— До новых встреч! — уже в спину уходящему Виноградову крикнул Антон, и когда тот вышел на улицу, вернулся к понравившемуся тортику. «Может быть, купить ещё и домой?»

***

Юра шёл неторопливо. Позвонил младшему, рассказал всё, что смог узнать у Антона. Лёва поделился тем, что тоже собирался звонить одному волхву, проживающему в Германии уже несколько долгих лет.

— Думаешь, их чёрные рынки лучше наших? — засмеялся Юра и повертел головой перед тем, как переходить дорогу. На мгновение он обернулся, почувствовав пристальный взгляд в спину. Обернувшись, — никого не увидел. «Показалось?»

— Да кто их, немцев, знает, — голос Лёвы был до неприятного бодрый и полный сил. — Чего у них только нет! Поспрошаю на всякий случай, авось и узнаю что-нибудь стоящее.

— Ну, злодействуй тогда! — громко сказал Юра и заметил, как рядом идущая женщина с портфелем на спине, скривилась.

Убрав телефон, Виноградов замедлил шаг. Вереди находился старый памятник известного писателя. Михаил Афанасьевич изображён сидящим на скамье, углубившимся в чтение рукописи. Его лицо выражает сосредоточенность и вдохновение, взгляд устремлён вдаль, словно всматриваясь в страницы своей новой книги. Волосы как будто немного растрепались ветром, подчёркивая образ творческого гения. Рядом с ним сидел маленький кот Бегемот, персонаж из романа «Мастер и Маргарита». Кот выглядит игривым и озорным, характерная черта персонажа сохраняется и в скульптуре. Рядом с писателем стоят два бронзовых стула, приглашая гостей присесть рядом и почувствовать магическое присутствие мастера слова. Подножие памятника увенчано цитатой из произведения автора, приглашающей каждого посетителя задуматься о вечных вопросах жизни и творчества. Здесь часто собираются поклонники творчества Булгакова, редкие туристы и местные жители, желающие прикоснуться к магии литературного наследия великого писателя.

Юре тоже когда-то нравилось творчество Михаила Афанасьевича. И сейчас, наверное, тоже нравится, просто он очень давно не читал — не было времени. Сейчас уже не школьные годы, когда твоя первая обязанность — это грызть гранит науки. Может быть, Юра и был бы рад сейчас поучиться, получить ещё одно образование, да был ли смысл? Жизнь явно пошла куда-то не туда…

Спину внезапно снова обдало холодом, словно на него вылили ведро ледяной воды и выгнали голым на мороз. Юра слегка обернулся, делая вид, что рассматривал старые многоэтажки и увидел невысокий силуэт в тёмных одеждах. Виноградов не был до конца уверен, что этот человек — тот самый нарушитель его спокойствия и поэтому неторопливо побрёл по людной улице, осторожно поглядывая за спину.

Фигура направилась следом.

Человек держался неуверенно, однако шёл аккуратно, старался теряться среди людей, но Юра сразу понял, что шёл за ним не профессиональный убийца. «Хоть какая-то новость хорошая! — посмеялся про себя Виноградов и ускорил шаг. — Но в кошки-мышки я играть не люблю!» Сердце забилось чаще, адреналин стремительно наполнял кровь. Фигура тоже не отставала и теперь дала о себе знать открыто. Виноградов зашёл за угол, прижался спиной к холодной стене и хлопнул себя по карманам — кастета не было.

— Сука! — сквозь зубы выругался Юра, понимая, что забыл кастет дома. Придётся теперь надеяться только на верный кулак.

Сколько бы раз ни проходил один и тот же сценарий, да только всё равно как в первый раз было волнительно, а порой — страшно. Неизвестно, кто был тот человек и что ему было нужно. А если у него пистолет? «Тогда вот так некрасиво кончится моя песня!» — иронично подумал Юра, отвечая самому себе и по привычке сжал челюсть. Перед дракой всегда было так, а когда тело несётся на опасность раньше разума — тогда уже ничего не чувствуешь, даже боль приходила с опозданием. Самое ужасное, что умирал человек не сразу — успевал сделать пару шагов, а порой — почти добежать до противника и даже попытаться ударить.

Всегда страшно.

Слуха коснулся тихий хруст снега. Юра увидел кончик носка чёрного сапога, заметил, как росла тень приближающегося человека и как только из-за угла показалась фигура — кулак мгновенно встретился с чужим лицом, послышался писклявый короткий вскрик, тело упало на спину мешком с картошкой, и Юра тут же дёрнул человека за ноги, утаскивая за угол. Он снова осторожно вышел, проверяя наличие ненужных свидетелей. Улица практически опустела, а в окнах не было видно посторонних зрителей. Обернувшись, Виноградов нахмурился, заметив лежащую на снегу розовую рукавицу. «Откуда?..» Взгляд сам собой зацепился за тонкие каблуки сапог. Юра выдохнул и раздражённо стянул шапку, присел на корточки перед телом. Стянул капюшон.

— Опа…

Лицо он узнал сразу. Та девчонка из клуба, за которую ему тогда хотелось заступиться, но не успел из-за Лёвы, теперь сама к нему пришла. «И как же ты меня нашла? Да ещё и следила…» — ситуация казалась Юре всё более скверной и на вопросы очень хотелось получить ответы. Виноградов похлопал девчонку по карманам и нащупал только телефон. На спине был небольшой чёрный кожаный портфель, который Юра стянул и проверил содержимое: кошелёк, прокладка и записная книжка с твёрдой обложкой. Юра быстро пролистал и понял, что в руках у него личный записной дневник. Виноградов покачал головой и бросил тетрадь обратно в сумку. Ничего ценного, кроме кошелька, и полезного он там не нашёл. Можно было бы, конечно, более тщательно почитать записи, а будет ли толк? На вид девчонке лет шестнадцать, возможно, чуть больше, какие мозги, особенно сейчас в век разбалованных людей, могли быть у человека в таком возрасте? «А вдруг?» — подумал Юра и снова достал из сумки дневник. В дни, когда он отбывал наказание, любые бумажки могли вызвать подозрение у оперов — цепных псов начальства колонии. Вечно вынюхивали и выискивали, даже до самой, казалось бы, продуманной нычки докапывались. Всё рыли и рыли, и рыли…

Юра бегло пробежался взглядом по написанному. Ему внезапно вспомнился старый опер — лютый мужик, с которым было лучше договориться, чем ссориться, и однажды этот Лютый забрал у Юры телефон — с трудом, между прочим, протащенный на зону. Потом Виноградов узнал, что опер подарил этот телефон своей дочери за победу в соревнованиях по лёгкой атлетике. «Одни детские сопли!..» — Вино глянул на девчонку. Та всё ещё лежала ничком, лишь пальцы слегка подрагивали. Перелистнул страницу и нахмурился. Девочка описывала очередной кошмар и в описании Юра смутно узнавал Лёву, а потом и себя.

«Я встретила его в клубе! Не могу поверить! Это точно был он! Я нашла его! Правда, не видела второго брата. Может быть, они не общаются?»

Запись вывела Юру из себя. Откуда она знала их? Откуда собрала информацию, а главное — от кого? Неужели он, человек в здравом уме, должен был поверить в её пророческие кошмары? «Даже Лёва так не умеет!» Виноградов закрыл тетрадь — она ему ещё пригодится и подошёл к девочке, несильно похлопав её по щекам. Та не просыпалась, а на лбу всё отчётливее проступала синяя шишка. Залепил он как следует, рассчитывая удар на мужика, а не на женщину, тем более — ребёнка. «Хорошо, хоть не убил!»

— Эй, давай, очухивайся! — Виноградов снова похлопал по щекам и потряс за плечо. Когда девочка открыла глаза, — Юра почувствовал облегчение и понял, что жуткая тюремная решётка отошла от него в очередной раз. «Повезло!» — пронеслось в голове. Виноградов показал девочке тетрадь и недобро спросил: — Кто тебе инфу давал? И зачем следила за мной?

Девочка дрожащей рукой коснулась лба и вздрогнула, почувствовав шишку под пальцами. Громко простонала от боли и перевернулась на бок, то ли не понимая сказанного, то ли игнорируя. Вино раздражённо цокнул, поднялся и ботинком несильно пихнул её в бок. Снова раздался приглушённый стон и шипение.

— Давай так. — Он облокотился спиной о холодную стену дома и закурил. Постарался успокоиться. — Мы сейчас с тобой поговорим и разойдёмся как в море корабли.

— И это после всего, что случилось? — голос девочки дрожал. Она была готова разрыдаться то ли от боли, то ли от страха, а может — от всего вместе. Взяв в руку снег, приложила ко лбу и с трудом поднялась на ватные ноги. Про себя Юра отметил, что для напуганного человека держалась девчонка неплохо.

«Значит, можно и сильнее надавить!»

— Да. Потому что ты следила, а я отреагировал. А до этого встречал тебя в клубе. Ты понимаешь, какая неприятная картина вырисовывается?

— Не понимаю! — пискнула она и затравленно огляделась. Не сразу увидела лежащую на снегу сумку. — Я не сделала ничего плохого! Я… Я просто хотела поговорить!

— О чём? — Юра достал ещё одну сигарету. Снова закурил.

Девчонка несмело подошла ближе, всё ещё держа на лбу тающий снег. Дрожащим голосом попросила:

— Верните мне дневник, пожалуйста…

— Сначала ответь. Я с тобой веду разговор.

— Сначала бьёте — потом разговариваете? — невесело хмыкнула девочка. Она отбросила наполовину растаявший комок снега и набрала новый. Снова приложила ко лбу.

— Да. Так эффективнее, — кивнула Юра.

— Вы уже прочитали, — она пыталась храбриться. Лицо раскраснелось не от мороза, а от волнения и страха. — Я видела сны. Там были вы и ваш брат.

Виноградов выбросил окурок в сугроб и подошёл ближе, угрожающе нависнув над ребёнком.

— Думаешь, я поверю?!

Подбородок у неё задрожал, на глазах навернулись слёзы, однако она выдавила сквозь боль и ужас:

— Другой правды у меня для вас нет, — рваный вздох. — Можно я пойду домой?

Глава 9

Лёва сидел в кресло-качалке и неторопливо курил старую отцовскую трубку. В душе поднималась буря беспокойств: что-то не складывалось. И пусть ещё не все кусочки пазла были выложены на стол, всё равно нечто очень важное по-прежнему от них пряталось. Вопросы, как назойливые комары, роились в голове и только множились: кто был способен на подобную силу? Почему именно упыри попали под удар? Есть ли ещё подобные живые трупы? Была ли эта монета единственной?.. Больше всего Лёву волновал исполнитель. Насколько могущественен тот человек? И человек ли?.. Что произойдёт, когда они настигнут его? «Вряд ли меня должен волновать этот вопрос…» — подумал Виноградов, вспоминая лицо Аркадия Аркадьевича, который наверняка захочет саморучно разобраться с убийцей сородичей. Однако, ведьмак всё-таки был бы не прочь позаимствовать кусочек силы у недруга — сила лишней не бывала, как и знания, которые можно запросто выпытать. «Может быть глава упырей даст добро?» — тешил надежду Виноградов, понимая, что вряд ли представится такой шанс.

Спокойствие квартиры нарушил неожиданный звонок телефона. Заметив имя на экране, Лёва улыбнулся и отложил трубку:

— Здравствуй, Глеб.

— Привет! — Голос волхва был мелодичный и приятный, а ещё — невероятно бодрый. — Извини, не слышал, как ты звонил.

— Мелочи. — Лёва откинулся на спинку кресла и глянул на часы. С тех пор как Виноградов пытался дозвониться до знакомого прошёл примерно час. — Сейчас можешь говорить?

— Да, почему нет? — Глеб рассмеялся. — Рассказывай, как дела в России-матушке? Она всё такая же печальная и её всё ещё называют Россией для грустных?

— Смотря, как к ней относиться, — улыбнулся Лёва и посмотрел в сторону коридора, где неожиданно краем глаза был замечен рыжий кот. — А фашисты всё ещё планируют захват России?

Глеб звонко расхохотался. Всегда он был таким: простым и часто смеющимся пареньком, который не по своей воле унаследовал ремесло неожиданно погибшего отца.

— Слушай, блин, не знаю, не уточнял у них!

— Вот и поинтересуешься заодно, — Лёва откашлялся. — Я тебе отправил фотографию одной интересной вещи. Хочу, чтобы ты посмотрел и рассказал всё, что знаешь. Почти уверен, что она пришла к нам из ваших краёв. Ну или близлежащих.

— Даже так? — Из трубки послышалось чавканье. Глеб стал говорить с набитым ртом. — Einen Moment!

Лёва написал сообщение Миле и положил телефон на стол, снова взяв трубку, принялся её чистить. Он глянул на настенные часы — Юра что-то задерживался и почему-то у ведьмака было стойкое ощущение, что старший брат снова влез в какую-то историю, ведь на это у него всегда хватало умений. И невезения.

За кроватью снова зашуршало и вскоре до Лёвы стали доноситься приглушённые крики и ругань соседей. Лёва вспомнил улыбающееся лицо Юльки, которое быстро бледнело всякий раз, как она слышала вопли отчима, приходящего домой со смены. Раньше то была хорошая семья, порядочная, однако судьба не имела ни сочувствия, ни милосердия и жестоко отобрала у девочки любящего отца. Лёва видел его редко, да и то мельком — мужчина трудился вахтовым методом и надолго уезжал, но однажды не вернулся и это стало переломным моментом. Стержень, что удерживал семью, дом, что хранил счастье — рухнул. «У нас тоже всё так было…» — подумал Лёва, заканчивая чистить трубку. Ему было жаль девочку и даже немного призрака, что ходил за ней… Раздалось два удара в стену, женский крик, полный ярости и отвращения, старческие причитания и пугающее детское молчание. Виноградов вздохнул и покачал головой. Юлька наверняка спряталась у себя в шкафу — однажды она поведала ему об этом по секрету и сказала, что подаренный папой плюшевый волчонок её охранял от страшного отчима.

Звонок телефона выдернул ведьмака из пучины мыслей, и Лёва мгновенно перестал слышать соседские скандалы. Виноградов взял телефон, провёл по экрану пальцем и тут же ответил:

— Да, Глеб, что интересного?

— Это ты мне ответь: у вас что, лепрекона убили?

— Не понял, — признался Лёва и нахмурился.

На том конце послышался смешок и усталый вздох:

— Это монета Лепрекона. Ты был прав, сказав, что она из наших краёв. Но вряд ли она сама по себе решила отправиться в свободное плаванье по рукам. Лепреконы наглые и жадные твари — у них нет душевной доброты и они сами не отдадут монету удачи.

— Та самая монета, приносящая удачу? — удивился ведьмак и не сказал бы, что она принесла много счастья. Но об этом умолчал.

— Да! Даже одна такая монета способна принести обладателю удачу на всю жизнь! — По голосу Глеб был невероятно счастлив и шокирован, и вскоре Лёва понял почему. — За какую цену ты можешь её продать?

— У меня нет этой монеты. — Виноградов даже через экран почувствовал накрывшее собеседника разочарование. — Я занимаюсь этим делом по заказу. Выясняю детали и прочее, ты знаешь.

— Эх!..

— Ты сказал: одна такая монета. Их на самом деле много?

— Да. Но у каждого лепрекона она своя, — голос у Глеба поник, и он больше не смеялся. Ведьмак усмехнулся и позлорадствовал. — Одна такая монета и считай ты выиграл путёвку в лучшую жизнь!

— Я тебя понял, — кивнул Лёва. Видимо, об обратной стороне чудо-монеты Глеб не догадывался. Стоит ли его огорчать ещё больше? — Есть ли у неё какие-то ещё свойства или возможности?

— Да вроде нет… Надо почитать и спросить у местных. Я не так давно затесался в их ряды. Может, поучат новенького!

— Был бы тебе безмерно благодарен. И должен. Как всегда.

— Как всегда, — согласился Глеб. — И всё-таки жаль, что ты не можешь продать мне эту монету… Я бы сразу же исправил кое-какие косяки!

— Думаешь, я бы тебе продал, будь она у меня? — Лёва не сдержал добродушный смешок.

— И то верно! Надо было наоборот сказать!

— Врать нехорошо, — заметил Виноградов. — Ладно, спасибо большое. Как что новое узнаешь — звони. Сочтёмся.

— Услышал. Бывай, друг!

Поднявшись, Лёва потянулся и услышал, как хрустнула затёкшая спина. Картина стала понемногу проясняться, по крайней мере, они перестали быть слепыми котятами. Лепрекон — одно из самых вредных и жадных созданий. Лёва никогда не встречал лепрекона. Это маленькие и очень обособленные твари, которые редко куда-то выбирались. В особенности — в большой мир Яви. Теперь необходимо было понять, откуда и куда прибыл лепрекон и точно ли он был убит.

Ведьмак прошёл на кухню и включил чайник. Юра на звонки не отвечал, и Виноградов уже подумывал отправиться на поиски брата. «Не маленький!» — одёрнул сам себя Лёва, сев за стол. Соседские крики стали тише, но не прекратились: мужской бас бил по ушам, в то время как женский голос — по нервам. Порой Виноградов задумывался, а для чего строить семью, когда у людей не получается жить без постоянных конфликтов? «Мы с тобой тоже иногда ругались…» — мысленно сказал Лёва, вспоминая первую и, наверное, самую болезненную ссору с женой. Тогда они много наговорили лишнего. Ему нужно было замолчать, просто заткнуться!.. Однако порой эмоции стояли превыше человеческого терпения.

В стену раздался глухой удар и впервые за время ругани Лёва услышал громкий голос Юльки. Сердце ведьмака сжалось, и он резко поднялся. «Да что я, не человек, что ли?!» Взял со стола забытый Юрой кастет и уже мысленно выстраивал диалог по-соседски. Главное было правильно и спокойно начать, а там дальше как пойдёт и пусть сосед превосходил ведьмака по габаритам — кастет возможности уравнивал. «А может взять пистолет, да и дело с концом?» — размышлял Виноградов, идя в сторону коридора, как вдруг слуха коснулся лёгкий стук по стеклу.

Ведьмак замер. Крепче сжал кастет в кармане.

Стук повторился. Ненавязчивый, тихий, словно стучали ноготком. По спине пробежались мурашки. Теперь он явственно ощущал чужое присутствие в квартире, но как будто бы не до конца. Лёва зашёл в зал и включил свет, готовясь встретиться лицом к лицу с сущностью, но… На балконе стояла Мила.

— Чёрт… — выругался Лёва, отводя взгляд в сторону. Слуха коснулся смешок. Мила стояла на балконе абсолютно голая, но хуже всего в этой ситуации было то, что она этого совершенно не стеснялась. Виноградов вытащил из шкафа Юрин халат (вещи брата не жалко и нечисти отдать) и открыл дверь балкона.

— Ох, вы так любезны, благодарю, — насмешливым голосом проговорила Мила, надевая халат. — Не пригласите меня войти?

— Прошу… — Лёва чувствовал себя неловко и, к собственному стыду, ощутил, как загорелись кончики ушей. — Кхм, я не ждал вас так скоро.

— Дорога в машине заняла бы больше времени. — Мила ходила по комнате, с интересом рассматривая интерьер. Юрин халат был ей заметно велик, но в квартире уже давно не было женских вещей, да и нечисть вроде бы всё устраивало. — Поэтому я решила, что полётом будет быстрее. У вас здесь уютно, Лев Валентинович!

— Спасибо, — ответил ведьмак, стараясь говорить искренне. Нельзя было вестись на сладкие речи тварей Нави — они всегда хитры и любезничали только потому, что им было выгодно. Какая бы навья ни стояла перед ним, как бы ослепительно ни улыбалась и что бы ни обещала — нельзя. Нельзя верить и уж тем более заводить дружбу. — Я вас не задержу надолго.

— А я никуда и не тороплюсь, — проворковала Мила и беззвучно выплыла в коридор. — Вы даже чаю мне не предложите?

Лёва вышел следом, внимательно следя за неожиданной гостьей. Она с интересом рассматривала картины и фотографии на стенах. Виноградов ответил дежурным тоном:

— Насколько мне известно, упыри не чувствуют вкуса человеческой еды.

— Это верно. — Мила зашла на кухню. На лице играла всё та же непринуждённая лёгкая улыбка. — Но разве у людей нет уже и обыкновенной вежливости?

Ведьмак устало вздохнул и жестом пригласил её присесть. Улыбка Милы стала шире и выглядела, словно она выиграла в каком-то важном споре.

— Я узнал, что эта монета, возможно, принадлежит лепрекону.

— Лепрекон в России? — Мила разглядывала большой серый холодильник и маленьких мягких зверюшек, в лапках которых были магниты. Дома обычно было всё строго, отец не любил лишних предметов, поэтому квартира ведьмака показалась ей очень милой, несмотря на его немного отчуждённый вид. — Неужели и правда какая-то миграция?

Виноградов слабо усмехнулся и разлил по чашкам чай. На всякий случай подвинул к гостье сахарницу.

— Скорее обычная деловая поездка или приехал в гости. Всяко бывает. В последнее время нечисть старается жить как люди и у многих это прилично получается.

— Намекаете на нас?

— Я ни на что не намекаю, — спокойно, но твёрдо заверил ведьмак, присаживаясь напротив собеседницы. На тонком запястье он заметил сплетённый из бисера браслет. — Я рассуждаю. Хочу понять и делюсь с вами.

— Давайте уже перейдём на «ты»? — попросила Мила и сделала глоток чая, не почувствовав ничего. Раньше, при жизни, ей нравилось пить чаи. Однако тогда, как ей думалось, они были на вкус намного хуже, хоть и дорого ценились. — Мне правда неловко от этого выканья.

Лёва пожал плечами:

— Как угодно. Ваша… кхм, твоя семья когда-нибудь имела дела с лепреконами?

— Отец часто ведёт различные дела. — Мила нахмурилась, задумавшись. Она взяла чашку обеими руками, будто пыталась согреть ладони. — Мы часто делили территорию с оборотнями, но это было около десяти лет назад… Возможно, и был случай с лепреконом, но и он достаточно старый. Не думаю, что могу сказать точно. Нужно обсудить с отцом.

— А сейчас в нашем городе есть кто-нибудь из них?

— Из лепреконов? — Мила приподняла правую бровь. — Возможно. Видишь ли, это отец ведёт дела, а не я. Меня он брал с собой несколько раз, чтобы я училась.

Послышался щелчок, и входная дверь открылась. Донёсся приглушённый хриплый кашель. Юра наконец-то решил пожаловать домой.

— Лёвчик, я тебе такое сейчас расскажу… — Юра остановился в коридоре, не до конца сняв куртку. Он изумлённо смотрел на Милу, и Лёва подумал, что же удивило брата больше всего: её присутствие или надетый на неё его халат. — Здрасьте…

— Мы перешли на менее официальное общение, — с улыбкой махнула рукой Мила и подмигнула старшему Виноградову. Она сцепила пальцы в замок и положила на них подбородок. — Вы родные братья, но такие разные. Ведьмак и зверь — прекрасный дуэт!

Юра тяжело опустился на табурет и нахмурился. Давненько его так не называли, наверное, со времён, как мама умерла. Подобное прозвище его не устраивало, ведь Юра уже отошёл от любых дел, связанных с Навью, о чём он не побоялся заявить ненавистной упырихи:

— Я уже давно не зверь. И снова становиться им не собираюсь!

Мила подняла руки в примирительном жесте, сделав невинное лицо:

— Я сказала то, что чувствую! Не хотела тебя обижать. — Она снова коснулась чашки, откидываясь на спинку стула.

В комнате повисло молчание, и Юра почувствовал себя лишним, как будто из-за него прервался важный диалог. Вино глянул на брата — тот выглядел уставшим, глаза слипались, и Лёва их постоянно тёр. Одна только нечисть выглядела максимально довольной и бодрой, и Юра невольно подумал, что она пьёт не только кровь, но и энергию.

— Так… — Юра решил прервать затянувшуюся тишину. — Мы выполнили условия заказа главного упыря?

— Не совсем, — Мила решила не акцентировать внимание на оказанном неуважении. — Мы сотрудничаем до конца. До тех пор, пока убийца не будет найден.

Юра помрачнел, сжал под столом кулаки.

— Кажется, я прослушал этот момент…

— Для человека естественно быть невнимательным. — Ясюкевич улыбнулась шире обычного, и Лёва заметил заострённые маленькие клыки.

— А для упырей естественно быть такими высокомерными? — рыкнул Юра и тоже улыбнулся. Вот только улыбка у него не пыталась скрыть появившуюся в нём угрозу, а скорее наоборот — предвещала.

Мила подалась чуть вперёд. Она не боялась людей, даже таких необычных.

— Да. Даже бомж, ставший упырём, через пару дней пьёт только дорогой алкоголь и одевается в лучшие костюмы.

Она поднялась. Разговор перестал быть полезным и теперь ей было понятно, почему отец настаивал на работе только с ведьмаком. Второй брат был зверем не только внешне, но и внутренне. Он годился, чтобы быть посыльным и охранником. «Интересно, что будет, если посадить его на цепь?» — рассуждала Мила, заходя в комнату с балконом. При жизни она не любила животных, разве что лошадей и даже смерть не смогла изменить этих убеждений. Звери же отвечали взаимной нелюбовью. По этой же причине Мила старалась с животными дел не иметь.

Мила раздражённо сжала и разжала пальцы. Старший брат всё испортил, а ведь у неё был заготовлен целый диалог для ведьмака! «Ладно, будем терпеливы и оставим это на потом!» — решила Ясюкевич и оглянулась. За спиной никого не было, а до неё долетали лишь обрывки негромких фраз, видимо, Лёва тоже посчитал прибытие брата не совсем уместным. Как вдруг на глаза ей попался очень интересный и красивый предмет. Подобно сороке, она немедленно сократила расстояние между ней и вещью, любуясь её привлекательностью.

Это было ручное зеркало.

Тяжёлое, вылитое из бронзы и украшенное искусно выполненными орнаментами. Мила была готова целовать руки мастера, что сделал такое чудо! Она осторожно провела подушечками пальцев по тонкому ободку, украшенному мельчайшими завитушками и цветами, создающими впечатление кружевной сетки. Стекло самого зеркала казалось необычным: поверхность была гладкой, но свет отражался слегка мерцающим, почти призрачным образом, создавая иллюзию лёгкого движения внутри поверхности. Особое очарование придавала небольшая выгравированная надпись, выполненная тонкими витиеватыми буквами, которая начиналась возле ручки и тянулась вдоль нижнего края зеркала. Ручка зеркала представляла собой миниатюрную фигурку птицы с раскрытыми крыльями, изготовленную из полированной бронзы, чьё тело плавно перетекало в основание рукоятки.

Глядя в зеркало, Мила поправила волосы и улыбнулась, любуясь собой. Но промелькнувшая тень заставила улыбку сползти. Ясюкевич обернулась. Шалости мелких духов она бы сразу заметила, да и домовой по ощущениям сейчас находился подле хозяина. Комната была пуста. «Показалось?» — подумала Мила и решила вернуться к зеркалу, пока ведьмак не увидел её крохотного хулиганства.

Однако теперь в зеркале отражалась не только она.

Ясюкевич застыла, не в силах отвести взгляд от молодой женщины, что стояла за её спиной. «Я не могу пошевелиться!» — с ужасом подумала Мила, стараясь разжать пальцы, но та, что находилась по другую сторону зеркала, желала, чтобы Мила наблюдала. Упырь прикладывала усилия, но тело окаменело, а рука, как будто приросла к ручке зеркала, а гостья подходила всё ближе и чем ближе — тем меньше сил становилось у Милы.

— Вот я тебе и говорю — странная та девчонка была! Надо было ей башку сверн… Сука!

Юра рванул в комнату, выхватывая зеркало из рук Милы. Отпихнув нечисть в сторону, Вино замахнулся, чтобы разбить зеркало, чувствуя, как оно уже начало медленно высасывать силы, как ощутил резкую боль, словно голову прошили миллионы тонких иголок. Боль усиливалась, становилась невыносимой и Юра рухнул на колени, сжимая пульсирующие виски. Перед глазами расплывалось, будто он смотрел на мир под водой. Зеркало выпало из рук и его сразу же подобрал Лёва.

Ведьмак облегчённо вздохнул, прижав зеркало к груди лицевой стороной. Он ослабил хватку, а через миг и вовсе отпустил брата. Мила сидела рядом с кроватью на полу, переводя испуганный взгляд с одного Виноградова на другого.

— Прости меня… — зашептал Лёва, обращаясь непонятно к кому, заматывая зеркало в полотенце, а потом убирая в прикроватную тумбу.

— Сука, Лёва, твою мать! — Юра с трудом поднялся на ватные ноги и озверевшим от ярости взглядом вцепился в младшего брата. Но бурю гнева вызвало не то, что брат применил на нём свою силу. — Ты сказал, что избавился от него!

— Уходи, — бросил ведьмак застывшей Миле, и та сразу же кивнула, скидывая с себя халат.

На ходу облик её менялся, лицо быстро вытягивалось, принимая ужасающие черты монстра. Кожа синела, а руки становились когтистыми лапами и совсем скоро из балкона Виноградова вылетела громадная летучая мышь, мгновенно скрывшаяся в ночи.

— Почему это чёртово зеркало всё ещё здесь?! — гаркнул Юра, чувствуя, как зверь внутри него уже приоткрыл один глаз.

Лёва сел на кровать. Руку всё ещё жгло после прикосновения к ручке зеркала, но ведьмак не обращал на это внимания. Он устало вздохнул, потирая лоб. Всякий раз, когда приходилось применять силу на брате, ему всегда возвращался ответ.

— Я… — голос внезапно сел. Виноградов прокашлялся. — Я не смог.

Юра дёрнулся, как от хлёсткой пощёчины. Он не понимал, что больнее: ложь брата или наличие зеркала. На языке вертелось множество нелицеприятных слов, которые сейчас хотелось проорать в голос, кулаками выбить дурь из дурной башки, но… Но Юра не смог.

— Значит, сможем вместе, — мрачно и твёрдо проговорил Юра, подбирая брошенной упырихой халат. Он бросил его на кровать и вышел из комнаты, а потом из квартиры, оставив Лёву наедине с тяжёлыми мыслями и пустотой в душе.

Глава 10

Хочешь что-то сказать о Юре Виноградовом — скажи, что он в бешенстве. Он шёл и шёл, и шёл, не останавливаясь, иногда переходя на бег, пока не вцепился в чугунное ограждение мостовой и не заорал. Он орал так громко, что зацарапало горло, от его крика вспорхнули спящие чайки и, как будто вторя ему, подняли тревожный гомон. Юра сел на снег, прижавшись затылком к ограждению, и провёл холодной рукой по лицу. Не ложь задела его так сильно, сколько осознание, что бедная и несчастная Марьюшка всё ещё была с ними. Брат не смог отпустить погибшую жену и её душа, спрятанная внутри любимого ею при жизни зеркала, всё ещё томилась в темнице. В темнице, которую создал сам Лёва. Лёва любил Марьюшку до безумия, на ней буквально сошёлся свет клином. Юра понимал.

Жизнь братьев сложна не только потому, что сначала не можешь поделить любимые игрушки, площадь в квартире, внимание родителей, но и любовь к одной женщине. Да, Юра тоже любил Марью, но как только она сделала свой выбор, он не стал злиться, бороться, а просто уступил, ведь любил ещё и брата. Юра был счастлив так, как будто сам женился, радовался семейной жизни, с упоением наблюдал, как его правильный выбор позволил зародиться чему-то столь прекрасному, как этот маленький уголок счастья. Этого было достаточно, чтобы бушевавший зверь внутри обрёл покой, а вместе с ним и сам Юра.

А потом её не стало.

Один придурок решил самостоятельно сбить сосульки со своего окна. Одна из них рухнула на голову Марье, пробив череп. По словам врачей, она умерла мгновенно, но Юра чувствовал, что её можно было спасти, если бы сразу вызвали скорую помощь. Если бы тот урод не испугался содеянного, а попытался помочь!.. Страшнее смерти Марьи оказались лишь опустевшие глаза брата. Лёва умер в день её смерти вместе с ней. Его мир безвозвратно был уничтожен и утихшее безумие всколыхнулось с новой неистовой силой, сметая остатки трезвого рассудка. Юра сделал одолжение убийце, убив того собственными руками, потому что голодные проклятия Лёвы — живые тени — не убивали сразу. Человек всегда мучался неистово долго, его плоть сгнивала, органы постепенно и болезненно отказывали, уже живой мертвец захлёбывался собственной кровью и умирал мучительные часы от удушья. Проклятье сжирало его изнутри и словно сам ведьмак в те ужасающие минуты удавливал жертву, наслаждаясь агонией… За свою доброту Юра сел, однако не жалел — Виноградов уберёг руки младшего от очередной крови.

Но не сберёг от всего остального.

— Ты так цистит заработаешь.

Юра поднял взгляд на сонный голос и увидел перед собой Василину. Гадалка смотрела на него слипающимися глазами. Она, как всегда, выглядела невероятно причудливо: на голове была маска для сна, шуба, застёгнутая не до конца, домашние штаны в клеточку, заправленные в кожаные коричневые сапоги. Вино не смог сдержать смешок и поднялся.

— Какими судьбами?

Василина неохотно пожала плечами.

— Я спала… Как вдруг мне сказали идти к набережной. Иду… — она заразительно зевнула, прикрыв рот рукой. — А потом смотрю, ты сидишь. Вы нашли, что искали?

— Да, можно и так сказать… — Юра устало улыбнулся. Зверь вновь закрыл глаза, впав в спячку. Он поправил шапку и хлопнул гадалку по плечу. Та вздрогнула и как будто проснулась только сейчас. Юра засмеялся. — Пошли, я тебя провожу и посвящу тебя в тайны дела Виноградовых!

— С удовольствием послушаю, — призналась Василина, которой и правда было интересно. Было время, когда она работала вместе с братьями, так сказать: делили кров и еду. Работы в ту пору хватало с лихвой — услуги астрологов, тарологов и прочих людей, прикидывающихся профессионалами ремесла, были популярны. Шарлатаны даже не догадывались, что их деяния способны причинить куда больше вреда и отчаявшиеся люди сгорали как спички от непонятных болезней. Василина же отчаянно пыталась помочь бедолагам, окуналась в омут с головой и тянула за собой братьев. Помощь Лёвы всегда была бесценна.

— Этот придурок всё-таки сохранил зеркало, — сказал Юра и выдернул гадалку из воспоминаний, куда она погружалась с каждым днём всё охотнее.

Осознав сказанное, Василина вытянула шею и выпрямилась, почувствовав, как по телу пробежал холодок. Она почувствовала, как в груди снова противно заныла старая рана.

— Соврал мне, гадёныш мелкий, — ругался Вино. Сплюнув себе под ноги, достал сигарету и закурил. — Всю будку ему расколочу, как вернусь!

— А поможет ли? — спросила Василина и заметила, как за ними внимательно следила мелкая дворняжка, сидящая на остановке. С животными у неё была особенная связь — Василина понимала их, а они — её.

— Добавлю, если в первый раз не поможет! — решительно заявил Вино и снова почувствовал, как внутри закипала обида. Ему тоже было тяжело! Он скучал по Марье, не было месяца, чтобы он не вспоминал о ней, однако Юра понимал, что умерших необходимо отпускать. Так проще всем. — А по монете… Короче, надо искать лепрекона.

— Серьёзно?

Юра посмотрел на Василину и не смог сдержать смешок — этот взгляд он знал. Прямой и холодный, такой бывал не у всех, а только у тех, кого жизнь не пощадила и попыталась раздавить так, чтобы не осталось и мокрого места.

— Серьёзнее некуда, — улыбнулся Вино и начал рассказывать. Василина не перебивала и вопросов не задавала, позволяя собеседнику закончить. За это Юра был благодарен. Подобный внимательный слушатель — большая редкость, а ведь порой очень сильно хотелось выговориться так, чтобы слова закончились и пройтись в приятной тишине.

Ночной город казался прекрасным местом. Яркие огни, светящиеся гирлянды, выставленные украшения в преддверии праздника, который ждал каждый человек на планете — Новый Год. Юра рассматривал ледяные скульптуры, расставленные в парке совсем недавно, под толщей льда, светились разноцветным огоньками гирлянды. Наверное, для детей, которые всё ещё верили в чудеса, фигуры казались волшебными, но не для Виноградова. Для него, старого зека, всё вокруг было в сером безжизненном цвете. Так мир видели звери. И он.

— Лепреконы в России… Это как искать иголку в стоге сена, — задумчиво пробубнила Василина и постаралась представить злобного карлика. Лепреконы крайне осторожные существа и вряд ли они светят золотом направо и налево, поэтому тот, кто забрал монету, определённо знал, кого необходимо было искать. Василина ступила на поребрик и, держась одной рукой за плечо Юры, осторожно начала по нему идти, представляя, словно идёт по натянутому канату. Гадалка задумалась. — Кому сейчас выгодно нарушать баланс?..

— Да кто их знает?.. Оборотни? — предположил Юра.

— Недавече общалась с ними. Их новый лидер хоть и вспыльчивый, да только голова у него на плечах есть.

Юра с удивлением посмотрел на Василину и так же спросил:

— Новый лидер?! Общалась?! Ты-то?!

Гадалка пожала плечами и спустилась, снова став гораздо ниже Виноградова. Со стороны они напоминали отца и непослушную дочь.

— А что тебя так удивляет? — Она приподняла правую бровь и упёрла руки в бока. — Периодически они ходят ко мне лечиться, а взамен решают мои проблемы. Иногда мне приходиться быть кем-то вроде посредника и присутствовать на… — Василина пощёлкала пальцем, подбирая подходящее слово. — Деловых встречах? Назовём это так, ладно?.. Когда произошла беда с упырями, оборотни объявили сбор, и я тоже там присутствовала.

— На кой чёрт ты там нужна? — выругался Юра и пнул валяющуюся пустую банку из-под пива. Как никто другой, Юра знал, как проходили так называемые собрания оборотней и простому человеку там точно делать нечего. Пусть Василина и не относилась совсем к простому люду, однако среди волков пушистая овечка долго не живёт. — Кто новый вожак?

— Тебе вряд ли понравится…

— Кто?!

Василина устало вздохнула. И зачем только завела этот разговор?

— Безумец.

Юра хрипло рассмеялся и провёл рукой по лицу. Конечно! Кто же ещё мог претендовать на роль вожака, кроме него? Не для кого не было секретом, что после старого-доброго Бориса Спокойного настанет правление Владимира Безумца, ведь только ему хватило сил завоевать авторитет и задавить волей всех неугодных. Подобные Володе часто оказывались у власти, вырезая себе тропинку из крови павших. «Ему точно захочется влезть в ту историю!»

— Ладно… Я тебя услышал.

— Он не такой плохой, как о нём говорят.

Юра достал сигарету и закурил. Руки мелко подрагивали от накатившей злости. Чтобы стать вожаком, — нужно убить старого, иначе никак. Так гласили порядки, которым необходимо было придерживаться. Поэтому Юра ушёл. Ему не хотелось крови близких. Он не зверь!

— Володя — грёбаный психопат, который, к тому же может обернуться громадной псиной! Ты представляешь, какая адская смесь получается из такого коктейля?!

— Доводилось, — уверенно и твёрдо заверила Василина и Юре больше не захотелось спорить. Разговор зашёл в тупик, каждый погрузился в собственные мысли. Юра быстро выкурил одну сигарету и сразу же взялся за вторую. «Разве они не были друзьями?» — подумала Василина, но сейчас не самый удачный момент для уточнения, поэтому она решила продолжить говорить: — Я нахожусь на тех собраниях в роли голоса со стороны мирских людей. Я общаюсь с ними чаще всех и располагаю новостями.

— Ага, но крышуют тебя оборотни, — Юра невесело усмехнулся и отщёлкнул окурок. Виноградов сглотнул, слюны во рту прибавилось. Он нахмурился и сделал шаг к ней, нависая над гадалкой. — Думается мне, что ты непросто так появилась поздним вечером. Вынюхиваешь что-то для них?

Василина не сдвинулась с места. Она смотрела ему в глаза и в них не было страха, лишь зарождающая тревога.

— В тебе сейчас говорит зверь. Я никогда не была вашим врагом.

— Да, но иногда следует выбирать стороны для лучшей жизни!

Василина увидела, как по лицу Юры скатывались градинки пота. Ему было жарко. Она попыталась достучаться до Юры:

— Я тебе помочь пытаюсь!

— Да, а потом ты выложишь всю информацию оборотням и к нам наведается в гости чёртов Безумец! Думаешь, мне мало всякой херни?! Сначала Лёва, а теперь ещё и ты! Вы, что, сука, специально меня доводите?!

— Не думала, что эта информация секрет, — пробурчала гадалка. Она уже чувствовала пробуждающегося зверя и видела, как посветлела радужка глаз Юры. Василина сделала шаг назад. Трансформация у оборотней происходила не так, как показано в фильмах: никто не рвал кожу, не забирался на стены, не выл… Стоило лишь моргнуть и уже перед тобой стоял громадный оскалившийся волк. Она выставила руку вперёд, медленно пятясь назад. Говорила Василина тихо и спокойно: — Юра, успокойся. Я не стану ничего рассказывать Володе, держи себя в руках, пожалуйста.

— Всё ты ему расскажешь, — уверенно заявил Виноградов, сделав тяжёлый шаг вперёд. Он немного раздался в размерах, но одежда уже натянулась и сковывала движения. — Сейчас каждый думает друг на друга. Каждый начал копать под другого. Сама понимаешь, что никому не хочется попасть под раздачу, — Юра оскалился, голос стал ниже, слышалось гортанное рычание. — Смута порождает войну.

Василина позволила накрыть половину своего лица громадной ладонью. Горячие пальцы сдавили скулы. В груди от страха ёкнуло сердце, но ещё было рано. Юра тряхнул головой, на мгновение во взгляде промелькнуло осознание и пальцы чуть разжались, однако пробудившейся зверь вновь завладел им, и Василина перестала медлить. Двумя пальцами она прочертила горизонтальную линию в воздухе перед лицом Юры и хватка мгновенно спала. Виноградов взвыл, схватился за ослеплённые глаза и неловко пошатнулся. Василина приблизилась к Юре, шепча заклинание и широко раскрытой пятернёй ударила его в спину между лопатками.

Подавить зверя — задача непростая, но куда сложнее отправить его обратно в спячку. Василина ловко отпрыгнула в сторону, когда Юра сделал к ней неустойчивый шаг. Виноградов слишком долго не позволял зверю брать бразды правления, не кормил и отрицал, и от того сейчас терял контроль над ним, походя на монстра много больше, чем другие оборотни.

— Готов идти дальше? — спросила Василина, когда Юра согнулся пополам, держась за голову, и немного затих. Близко подходить она не рисковала.

Виноградов искоса посмотрел на гадалку и хрипло спросил:

— Откуда тебе известны такие фокусы?..

Василина устало улыбнулась:

— Дома я тебе покажу гораздо больше.

***

Сумерки. Сколько бы раз Лёва ни заглядывал в это место, здесь всегда царили сумерки. Время, когда солнце всё ещё не ушло, но уже не светило — та самая хрупкая грань между ночью и днём. Розовато-фиолетовое небо, пушистые синие облака неспешно плыли по небосводу, подгоняемые приятным тёплым ветром. Вода в небольшом озере тоже казалась волшебного цвета, разве что чуть светлее, а молчаливые ели позади, словно мрачные стражи, всегда были тёмными, почти чёрными.

В этом загадочном месте всегда было лето. Время остановилось и не властвовало над маленьким миром. Порой можно было услышать пение невидимых птиц, стрекотание кузнечиков и шуршание зверя в кустах. Впрочем, всё это было иллюзией и никаких ни птиц, ни зверей и насекомых не было — только звуки, которые так же создавались этим местом для фона, красоты и уюта. Приходилось тратить много сил — подобная магия всегда требовала немалых затрат, но Лёве нравился результат и ему хотелось, чтобы она была довольна.

Марьюшка сидела в небольшой белой беседке и смотрела на гладкую поверхность озера. Могло показаться, что она скучала, её взгляд был равнодушен и холоден, а на лице ни дрогнул ни один мускул, когда Лёва подошёл ближе, присев рядом. Он сжал тонкую холодную ладонь, но Марья не пошевелилась, всё также смотря вдаль. Лёва делал всё возможное, чтобы ей было хорошо здесь, даже воссоздал воспоминание и превратил его в огромную иллюзию внутри зеркала. Но как бы ни старался, Виноградов всё равно не сможет вернуть ту настоящую и тёплую Марьюшку, благодаря которой его жизнь походила на сладкий сон. А теперь, Марья и сама стала сном. Она всё меньше улыбалась и всё больше молчала, с каждым разом всё сильнее становясь тенью живой себя.

— Мила тебя напугала, да? — тихо спросил Лёва, не надеясь услышать ответ.

Здесь Лёва находил подобие утешения. Марья была рядом, пусть и холодная, зато он всё также мог подержать её за руку и поговорить, поделиться новостями, рассказать о наболевшем… Чтобы Марья не исчезла окончательно, ведьмак оставил единственную дорожку в Навь, куда она порой уходила, но всякий раз возвращалась. Марью держали остатки её собственного сознания и его воля. Чтобы ни случилось, Лёва не намерен отпускать жену. Она уйдёт только вместе с ним.

— Скорее, это я её напугала, — тихо ответила Марья и сжала руку мужа в ответ. — Не знала, что теперь тебя привлекают упыри.

Лёва негромко рассмеялся:

— Нет. Просто мы вынуждены поработать вместе какое-то время. Я не думал, что она окажется настолько любопытной.

— Ведьмак, а совершаешь такие глупые ошибки, — Марья цокнула и поднялась. — Зато и польза от неё была, — она сжала и разжала пальцы. Кожа стала менее бледной и прозрачной, впервые за долгое время Марья казалась живее. — Но я всё равно ревную. В нашей квартире появилась чужая женщина — непорядок!

— Больше не повторится, — заверил Лёва, улыбнувшись, и тоже поднялся, обнимая жену со спины. Он глубоко вдохнул и почувствовал едва уловимый запах её волос: мягкий цветочный аромат — тоже лишь воспоминание. — Я скучаю.

— Я знаю, — тонкие пальцы легли ему на руки. — Я тоже… Но тебе пора.

Внезапная трель телефона заставила Лёву распахнуть глаза и подорваться на кровати. Сердце в груди бешено колотилось, казалось, оно решило вырваться из заточения. Грохот отдавался в ушах, совсем немного заглушая противную, но требовательную трель телефона. Виноградов дотянулся до тумбы. Номер на экране не был ему знаком, но неизвестный продолжал настойчиво звонить. Быстро пробежавшись глазами по комнате — не услышал и не увидел признаков Юры, значит, брата ещё не было дома и с незнакомого номера мог звонить именно он. Лёва облизал пересохшие губы и ответил:

— Слушаю.

— Лев Валентинович, я потревожил ваш сон?

Лёва спустил ноги с кровати и потёр переносицу. Голос Аркадия Аркадьевича невозможно было не узнать. Теперь Виноградов жалел, что взял трубку.

— Мелочи. Что случилось?

— Да. Очередное происшествие, иначе я бы не стал вас беспокоить.

Ведьмак прошёл на кузню, налил стакан воды и залпом выпил. Сновидение всё ещё не оставляло его.

— На Монтажной улице снова убили упырей. На сей раз наша семья не пострадала. Однако нашего внимания эта ситуация тоже требует.

— Я понял. Труп тоже там?

— Нет. На этот раз чудовищу удалось сбежать, но это ненадолго, — заверил его Аркадий Аркадьевич и Лёва не смел усомниться в его словах. — Вы сможете прибыть на место и осмотреть? Возможно, там будет что-то полезное.

— Секунду. — Виноградов положил телефон на стол и шумно выдохнул. Умыл лицо холодной водой, чтобы отрезвить разум и неохотно вернулся к диалогу: — Я подъеду минут через тридцать.

— Хорошо. Мила уже там. Благодарю.

Глава 11

Василина поставила на стол кружку с горячим зелёным чаем с ромашкой. Битый час она прыгала над Юрой, и когда тот наконец забылся беспокойным сном, смогла присесть и облегчённо вздохнуть. Озлобленный и голодный зверь смог почувствовать уязвимость Юры и от того рвался из своей клетки в разы яростнее, пытаясь захватить власть над телом… Говорят, оборотни имели две души: человеческую и звериную. Василина же склонялась к другому: душа одна, сущность тебя самого отличалась. Человек снаружи — зверь внутри и наоборот — это страшный дисбаланс, который мог преследовать оборотней до конца их дней. Необходимо было принять зверя, но некоторые, как Юра, не могли этого сделать. И начиналась борьба за власть. Кто кого пересилит или сожрёт? Кто в итоге останется? Страшная война. В особенности, когда она происходит с самим собой.

Василина убрала телефон в сторону, когда закончила писать сообщение Лёве. Следовало предупредить его о том, что брат некоторое время побудет у неё по неотложной причине. Хотя, зная их взаимоотношения, — Лёва не написал бы даже заявление в полицию о пропаже человека и вряд ли бы сильно беспокоился. «Но так было не всегда…» — думала Василина, постукивая ноготком по краю кружки и смотрела в окно, за которым плыла ночь. Но даже в ночи город не засыпал до конца. Всё ещё проезжали редкие машины и грохотали по рельсам одинокие пустые трамваи. Порой слышались пьяные вопли, а в окнах домов периодически включался свет и мелькали тёмные силуэты. Василине всегда было интересно подсматривать за чужой жизнью, поэтому она с удовольствием собирала местные сплетни, совала нос в чужие дела и иногда, чего греха таить, подглядывала в окна поздними вечерами. Последнее делала с осторожностью, чтобы не потревожить жильцов и не раскрыть своего присутствия. Однажды пришлось поплатиться за чрезмерное любопытство, однако даже после этого оно никуда не делось. Разве что сама Василина стала в разы осторожнее.

Сделав глоток, она подняла взгляд на часы в виде кота, который не переставая махал хвостом из стороны в сторону, отсчитывая секунды монотонным стуком. Через пару часов уже начнётся новый день и ей необходимо быть у Володи с новыми новостями, однако Василина не была в силах бросить на произвол судьбы Юру, особенно когда тот прибывал в бреду и блуждал в бесконечных лабиринтах кошмаров. «Со снами я уже не помогу», — с досадой подумала Василина и снова сделала глоток. Она могла облегчить общее состояние, загнать зверя обратно в клетку и усыпить на некоторое время, но человеческое сознание никогда не было ей подвластно. Слишком сложные и запутанные ниточки разума пугали Василину и заставляли держаться как можно дальше.

Бабушка Василины была настоящей мастерицей — людской разум являлся для неё конвой, на которой ведунья спокойно могла вышить любой рисунок. Бабушка всегда говорила, что сознание — не более, чем полотно с набором картинок и если уметь правильно подбирать нити, то можно соткать нечто новое или поправить старое. Но Василина не смогла перенять сложную и кропотливую науку, так и оставшись для всего мира сонной гадалкой, чьи предсказания не всегда сбывались.

Василина отставила кружку в сторону и взяла телефон. Бесцельно полистав новостную ленту в социальной сети, она всё-таки решилась на звонок. Перед тем, как нажать на имя контакта, гадалка снова засомневалась. Безумец не делал ей зла, но кто знал, что произойдёт на сей раз? Володя был достаточно вспыльчивым оборотнем, да и боялись его не просто так. «Ну не убьёт же он меня в самом деле!» — подумала Василина и приложила телефон к уху. Гудки тянулись невыносимо долго, Василина представляла, как она начнёт диалог, полная уверенности и немного наглости. Однако как только в телефоне послышался заспанный низкий голос, вся уверенность мгновенно улетучилась и гадалка сбивчиво затараторила в трубку, судорожно подбирая фразы:

— Ночь добрая, Володя! Прости, что так поздно звоню, но ты сказал тебе можно в любое время позвонить, так что я вот тут набрала тебя и…

— Вася, короче! — прикрикнул на неё Володя, и Василина чуть поёжилась.

Гадалка облизала пересохшие губы и, выдохнув, произнесла:

— Я не смогу прийти этим утром, прости.

— Почему? Что за проблемы? Может, мужиков прислать к тебе?

Василина встала со стула и прошла к окну, задёрнув штору. При разговоре по телефону, она не могла усидеть на месте, ей было проще сосредоточиться, ходя из стороны в сторону.

— Нет нужды. Это мелочи, с которыми я в принципе справляюсь. — Василина подошла к двери и осторожно приоткрыла. В полумраке комнаты она увидела бурчащего во сне Юру. Виноградов смял плед в ком и теперь обнимал его, прижимая к груди. — Я хотела тебя предупредить. Завтра я обязательно буду.

— Услыхал, — тихо рыкнул Володя, и Василине подумалось, что сейчас Безумец вышел на балкон и смотрел в сторону её дома. — Тогда объясни, почему ты не сможешь присутствовать?

— Это личный вопрос.

— За твою личку я обязан знать. Твои проблемы могут выйти боком для всех нас.

Василина прикрыла дверь и устало вздохнула:

— Это мелочи, правда.

— Тебе сейчас кто-то угрожает?

— Что?! — Василина едва не споткнулась о порожек, больно ударившись мизинцем. — Господи, нет, Вова! Я просто хочу поделать свои дела, разобраться…

— Я высылаю к тебе мужиков.

— У меня дома Виноградов! — выпалила Василина, поняв, что выбора у неё не осталось. Не скажи сейчас — прибыли бы волки и тогда вопросов стало в разы больше. В горле встал болезненный ком. Зря позвонила. — Юра у меня дома и ему нужна помощь. Ему очень плохо.

В телефоне было слышно лишь шумное дыхание Вовы. Василина посмотрела на пальцы и только тогда поняла, что они мелко дрожали. «Они ведь дружили… Не должно стать хуже!» — со страхом думала гадалка, шагая из одного угла в другой. Она прикусила ноготь и глянула на часы. Рассвет ещё не скоро.

— Держи меня в курсе, — наконец, ответил Безумец и отключился. Его голос показался Василине глухим и расстроенным. Однако ответ всё-таки порадовал, да и окончание диалога — тоже.

— Кто молодец? — улыбаясь своему отражению, спросила Василина и подмигнула. — Я молодец!

Гадалка поправила волосы и в этот момент дверь комнаты открылась и на пороге показался мокрый от пота Юра. Василина улыбнулась:

— Как ты себя чувствуешь? — Она обернулась и посмотрела на старого друга. Юра не отвечал, слышалось только шумное тяжёлое дыхание. Глаза у оборотня были закрыты, можно было подумать, что он ходил во сне, если бы не одно но: оборотни не страдали лунатизмом. Улыбка медленно начала сползать с лица Василины, взгляд стал настороженный. — Юра?

Виноградов с трудом разлепил веки, и сердце Василины тут же рухнуло вниз и низ живота тут же стянуло ледяным страхом. На неё смотрели озлобленные жёлтые глаза зверя.

***

Если хочется что-то сказать про Лёву Виноградова, то лучше не говорить ничего.

Начнём с того, что Лёве пришлось пилить на такси почти через весь город. Перед этим пришлось показать одному наглому подростку его крайнюю ничтожность и напомнить про правила вежливости. На самом деле Лёва не сильно любил лишний раз вмешиваться в какие-то конфликты и более того — участвовать в них, однако даже он не смог устоять, когда к нему подошёл мальчишка, на чьих губах даже не обсохло молоко, и вместо «Извините, пожалуйста» начал свой диалог: «Эй, дядя». Лёва ненавидел дерзость. Поэтому, когда Лёва к нему обернулся, пацан в свете фонарей увидел оскалившуюся волчью морду вместо человеческого лица. Наваждение длилось всего миг, но не для невежи. И сейчас, сидя в тёплом салоне такси, Виноградов рассуждал, а станет ли тот пацан посмешищем среди своих корешей, ведь тот ни с того ни с сего обмочил дорогие штаны! Немногие в современном времени готовы поверить в магию. Особенно самоуверенные дети, накаченные амбициями посильнее любого наркомана.

Лёва негромко рассмеялся, но невольно вернулся к невесёлым рабочим мыслям.

На сей раз распотрошили семью Олега Жукова — несильно крупная рыба в местном болоте, однако он держал клуб и ещё пару ночных питейных заведений. Этот бизнес вообще популярен в среде кровососов и даже у оборотней заимел некоторую значимость. Тут тебе и деньги, и корм, и всё само идёт в руки. Впрочем, не они одни приспособились… Многие твари ночи подались в бизнес. Все хотели оторвать кусок пожирнее, однако лишь у немногих оказались действительно острые зубы. В ту пору было шумно и опасно, и благо братья застали времена «делёжки» города в юном возрасте.

Еще не доехав до места добрых пяти минут, Виноградов ощутил вибрации силы. Он полуприкрыл глаза и взглянул на мир по-ведьмачи. И взглянуть было на что, такое количество дармовой силы хлынуло в мир… Это была не работа упырей, те бы не дали такому ценному ресурсу вылиться в никуда. Да даже колдун или ведьмак не выкинул бы столько могущества… И это не могло не напрягать. Некий сильный ведун или кто бы он ни был, быстро наращивал суматоху, порождал смутное время. Также влияло это и на Явь. На обычных людях такой большой выброс сказывался гораздо хуже, как и любое грубое применение силы. Однажды отец рассказывал, как сильный шаман своим гневом погубил бо́льшую часть своей деревни, вызвав небольшой катаклизм. Что же начнёт происходить в городе из-за столь большой силы? В лучшем случае — вновь ударят сильные морозы или Староград завалит снегом. А если нет?..

Когда машина остановилась, Лёва вышел на воздух и глубоко вздохнул. Поблагодарив молчаливого водителя, неохотно направился к нужному месту. Новую знакомую он узнал сразу, глянул по привычке настоящим взором и поморщился. Такую тварь ни в сказке сказать ни пером описать. Мила заметила прикосновение чужой магии и хитро усмехнулась, увидев подходящего ведьмака.

— Привет, — поздоровалась «дикая тварь из дикого леса».

— И тебе не хворать, — хмуро отозвался Виноградов.

Брезгливые нотки в голосе скрыть не удалось.

— Тебе неприятно видеть наш истинный облик, — скорее утверждая, чем спрашивая, сказала Мила и откинула прядь волос за спину. Она была одета уже в знакомую шубу, хотя Лёва сомневался, что Миле было холодно.

— Это не может быть приятно, покуда моё сердце бьётся. Ты же знаешь, — словно неразумному ребёнку объяснял Виноградов, чувствуя укол раздражения. Хотелось вернуться домой и снова погрузиться в сон, — вы — это овеществленный экстракт не-жизни. Даже духи неупокоенные не вызывают таких эмоций у живых.

— Да, а ещё я трогаю чужие вещи, — Мила улыбнулась и подмигнула. Кажется, упыриха пыталась заигрывать. — Ты на это зол, верно?

«Наглая, зазнавшаяся сука!» — с гневом подумал ведьмак и отвёл взгляд, чтобы не выдать собственных мыслей.

— Я не зол, — мотнул головой Лёва, которому уже не терпелось закончиться весь этот фарс. Разумеется, это была ложь. Лёва был очень зол на неё. И на себя. Однако сейчас был не тот момент, чтобы ломать наведённые мосты и ссориться. — Пошли, покажешь, где и что стряслось.

Мила указала на дверь, расположенную с торца зашарканной «панельки». За дверью была такая же зашарканная лестница в подвал.

Лёва толкнул ещё одну дверь и присвистнул от увиденного. Внутри помещения был кромешный ад. Жаль, что упыри не рассыпаются прахом, как это показано в фильме или не умирают так же легко, как живые. Повсюду была кровь и оторванные части тела. Ведьмак осторожно ступал среди трупов, к счастью, не узнавая никого из всех присутствующих. Или, вернее сказать, «оставшихся». Мила же не так стеснялась и не брезгала пнуть носком сапога валяющуюся голень или руку, чтобы пройти.

Виноградов присел на корточки возле трупа мужчины. У того был открыт рот в немом крике, взгляд застыл в одной точке, а в глазах навсегда отпечатался непередаваемый ужас, что посетил упыря перед смертью. Возможно, будь это человек, то от такого страха можно было умереть.

Лёва натянул резиновую перчатку.

Убийца, по всей видимости, не обладал ни знаниями, ни артефактами необходимыми для убийства нежити. Зато обладал достаточной физической силой. Настолько достаточной, что нащупал предел прочности уже давно мёртвых созданий. Другого мужчину располовинили повдоль. И снизу. Не то его разорвали за ноги, не то ударили в пах с такой мощью, что тело не выдержало и разорвалось, как игрушка. Следом лежала женщина. Точнее, тело. Голова с хищно оскаленными нечеловеческими зубами, застывшая в полуобращённом состоянии валялась рядом. На шее не было следов среза, рана была совсем иного, чудовищного характера. Голову оторвали… Руками. Дальше Лёва уже не вникал. Все раны были одного характера: оторваны, располовинены… Просто свалка из трупов и их частей. И ничего конкретного. Некто или нечто продолжало устраивать геноцид упырей и делало это с завидной ненавистью.

— Твою-то мать… — Виноградов плюнул на пол. — Это вообще как?! Так, ладно. Собрались! Вы ментов будете вызывать?

— Ты что, сбрендил? — Удивилась Мила.

— Отлично, — кивнул Лёва, стягивая перчатку. — Тогда мне нужны твои профессиональные качества.

— Это какие? — Мила улыбнулась. Во взгляде сверкнуло любопытство. Она расстегнула пуговицу на шубе и сделала шаг ближе.

— Обнюхай здесь всё. — Лёва не замечал сверкающих женских глаз. Ему была интересна работа, которую необходимо было закончить как можно скорее.

— Чего?! — От удивления кровососущая невеста даже клыки выпустить забыла.

— А вот чего. Обернись в свой истинный облик. Сядь на корточки. И… Обнюхай здесь всё. У тебя же нюх, как у овчарки, а кровь ты распознаёшь лучше, чем акула в воде! — теперь Виноградов улыбнулся. Ему стало смешно от удивлённого лица Милы. — Меня интересует, есть ли здесь кровь не вашего собрата. Ни человек, ни оборотень на такую ересь ни способен. Значит, — ещё один хрен с монетой в глотке. Его надо найти! Для этого мне нужна кровь или волосы! Ты ищи, а я пойду подышу.

— Да ты издеваешься надо мной! — крикнула Мила уже в спину уходящему на улицу Лёве. Как только она осталась одна среди трупов, Мила негодующим взглядом окинула тела. — Мне и правда нужно это делать? — спросила упыриха саму себя, но ответом ей была тишина.

Лёва поднялся на улицу. Дело шло к утру и совсем скоро появятся проблески рассвета. Молчаливый город, который, казалось, заснул, вновь заголосит: громкими телефонными мелодиями, звуками клаксонов и гулом голосов. Лёва хотел бы оттянуть этот переломный миг и в тайне желал, чтобы Староград когда-нибудь полностью погрузился в темноту. Ночь всегда казалась Виноградову волшебной и приятной нежели суетной светлый день. «Возможно, меня тоже стоит отнести к тварям ночи» — с тонкой улыбкой подумал Лёва и закурил.

В последнее время ему всё чаще хотелось курить. Вероятно, сказывалось нахождение рядом Юры — дурные привычки передавались так же легко и быстро, как простуда. Один чихнёт — двое подхватят. Здесь тот же принцип, особенно, когда часто находишься рядом с «заразителем». «Надо бы того домового уже пристроить… — подумал Лёва. — А то напакостит ещё…» И Виноградова посетила идеальная, как ему показалось, мысль. Он уже знал, куда можно пригласить старого и сильного духа! «Только попрошу об одной крохотной услуге. Ему труда не составит!»

Как вдруг поток гениальных идей неожиданно прервала требовательная мелодия телефона. Лёва раздражённо цокнул, что-то часто его стали беспокоить за последние несколько часов! Ему невольно вспомнилась прошлая работа, где от него требовалось постоянно отвечать на телефонные звонки и у ведьмака от ностальгии задёргался правый глаз. Он резко провёл пальцем по экрану и так же резко и грубо ответил:

— Слушаю!

— Лёва! — Василина истошно орала в телефон, но её крик перекрывал рык и страшные удары. — Лёва, на помощь!

— Ты где?!

Лёва выбросил сигарету в сугроб и тут же обернулся, когда на его плечо упала рука упырихи. Василина прокричала:

— Дома! Скорее!

И взвизгнула, когда послышался новый звериный рык.

Глава 12

Злослава не хотела спать. Обычно в шесть утра вся семья уходила отдыхать до восьми вечера, чтобы потом всю ночь бодрствовать и заниматься делами насущными. Но у Злославы был свой план на дневные мероприятия.

После того как отец заметил здоровенную шишку на лбу дочери, сестра в шутку прозвала увечье «рогом», начался скандал, и Слава была наказана. Ей нельзя было покидать комнату на протяжении трёх ночей и выходить на улицу только в сопровождении членов семьи. Злослава молча выслушала ругань отца и ушла в комнату, «отбывать срок». Первые два дня, чтобы не вызывать подозрений, она и правда сидела тише мыши, однако терпение у неё лопнуло. Ей необходимо было отыскать того мудака и забрать свой дневник, тем более, что кошмары вернулись с новой неистовой силой, словно за время отсутствия оголодали по её страху. Только в тетрадь Злослава могла сполна высказаться, излить душу, представляя, что общалась с живым человеком. От этого становилось легче и тревоги отступали.

— Уже решилась, да? — Радослава подошла ближе и села рядом с сестрой, положив голову ей на плечо. — Думаешь, стоит искать?

— Мне нужен мой дневник, — упрямо сказала Слава, глядя в дверь. За ней не слышалось никаких звуков. Родители должны были уже лечь спать, но у неё было стойкое чувство, что в коридоре всё ещё стоит отец. — К тому же, я так и не задала ему вопросы.

— Не думаю, что тот чурбан знает на них ответы! — засмеялась сестра и вскочила на ноги, подбежала к столу и запрыгнула на него.

— Скорее всего, — согласилась Слава, откидывая одеяло. — Может, тогда второй? Их же всегда двое во снах.

— Тогда я надеюсь, что тот более дружелюбный! — широко улыбнулась Радослава. Она начала болтать ногами, и Славе невольно вспомнилось, как они сидели на деревянном мостике, так же беззаботно болтая ногами и глядя в спокойную речную гладь. Тогда они ещё могли жить, как все нормальные люди — при дневном свете. — А знаешь что?

Злослава посмотрела на сестру.

— А я с тобой пойду!

— Что? Зачем?

— Ну как, я твоя поддержка и опора! — Сестра спрыгнула со стола и встала перед Злославой, уперев руки в бока. — Один за всех и все…

— За одного, — закончила Слава и тоже улыбнулась. Она знала, что улыбка вышла усталой и натянутой, но на большее ей пока не хватало сил. Их надо было поберечь для побега. Теперь окончательного и бесповоротного. — Ты же понимаешь, что я не вернусь сюда?

— Могу поспорить, но попытаться ты можешь, — кивнула сестра и осторожно приоткрыла дверь. Злослава затаила дыхание, ей представилось, как отец с криками и ремнём в руках врывается в комнату и за неповиновение следует наказание. Радослава очень тихо закрыла дверь и с улыбкой обернулась. — Никого. Отец храпит на всю квартиру, как всегда. Кот на стрёме.

Слава удовлетворённо кивнула, распахивая шкаф со словами:

— Отлично. Тогда семь минут на сборы!

***

Василина потирала ушибленный бок и наблюдала за нехитрыми манипуляциями Лёвы и Милы. То, что Мила являлась упырём — Василина догадалась по резкому горькому запаху, который исходил от всякой нежити, однако упырей, помимо вони, выдавала ещё и внешность, которую они могут скрыть только от мирских. Василина умела видеть не хуже опытного ведьмака или ведуна. С недавних пор также ей приходится специализироваться на подобной нежити, чтобы уметь вести с ними диалог и ни в коем случае не спутать оборотня с упырём, когда они в человеческом облике.

— Он там вообще живой? — поинтересовалась гадалка, осторожно зайдя в зал, где на полу ничком лежал Юра.

— Ещё бы, — фыркнула Мила и размяла плечо. Парой минут ранее она легко уронила молотящего в дверь ванной озверевшего Юру, впечатав его мордой в пол. Для полного успокоения сбесившегося оборотня, Мила применила особое средство в виде двух ударов лицом о тот же самый пол. Удары были такой силы, что череп обычного человека непременно бы треснул, однако кости оборотней в разы крепче. — Можешь проверить, если не веришь.

— Воздержусь, — ответила Василина и перевела взгляд на сидящего в кресле Лёву. Ведьмак выглядел невероятно измотанным. — Может, кофе?

— Не откажусь, — кивнул Виноградов и несильно пихнул брата носком ботинка в бок. Тот не пошевелился. Лёва устало вздохнул и откинулся на спинку кресла. И почему всё должно было выйти именно так? — Ты успела что-то найти?

— Это ты про тот самый раз, когда ты использовал меня в роли поисковой собаки?

— Скорее, как поискового упыря, — поправил Лёва и улыбнулся, заметив прищуренный взгляд нежити. С кухни доносился звон посуды и шипение включенного чайника.

— Там ничего не разберёшь. — Мила подошла к шкафу и открыла дверцу. Внутри лежали полотенца, постельное бельё и аккуратно сложенные шторы.

— Я-то, положим, да, а ты? — Лёва почувствовал нарастающее раздражение. Видимо, упыриха была любопытной от природы. Она не стеснялась залазить в чужие шкафы, полки, с интересом разглядывала сложенное в комоде нижнее бельё. — Может, вернёшься к теме разговора?

Мила цокнула и закрыла шкафчик как раз в тот момент, когда в комнату обратно зашла Василина с двумя кружками кофе. Нежити гадалка принципиально ничего не предлагала.

— Нет там чужой крови, — ответила Ясюкевич и скрестила руки на груди. — Ни крови, ни лоскутов. Словно мы не полные силы упыри, а тупые жвачные животные, которые не могут за себя постоять! Они же на том нечто даже царапины не оставили, получается!

— Логично… — коротко кивнул Лёва, углубляясь в свои собственные мысли. На вкус кофе был крепкий и терпкий, а ещё невыносимо сладкий. Видимо, Василина положила семь ложек сахара и зачем-то размешала.

Упырица ещё что-то вещала, но Виноградову было всё равно. Он смотрел в стену и думал, как можно найти эту дрянь, если нет ни крови, ни волос, ни вещи. Тут даже волколак дорогу к нападавшему не сыщет. Вывода два: первый — ищем от монеты. Кто-то замочил лепрекона, если это было хотя бы в области, то оно ещё ничего, а если в Москве или любом другом Мухосранске? И монету потом сюда привезли?

Второй путь, ждём новых жертв и надеемся на след. Виноградов по роду деятельности посредник и артефактор, первый путь ему куда ближе, чем всевозможные расследования и погони. Не нравится ему такой путь. Ему бы тихо с вещичками ковыряться, коротать долгий путь до покупателя в полудрёме или из дома по телефону с клиентами общаться, а не носиться сломя голову за маньяками в компании обнаглевшей невоспитанной… девицы. А кто способен вальнуть лепрекона? Вопрос хороший, знать бы о них хоть что-то. Значит, необходимо искать тех, кто знает. Если в ночи есть некий вид существ, то есть и те, кто с ними взаимодействовал. Торговля, вражда… Они должны быть на связи со здешней, отечественной нечистью, ну или с кем-то из мигрантов. Вряд ли в этом городишке, но в той же столице стопудово. Пора снова поднимать связи.

«Совсем не густо и невесело…» — подумал Лёва и тяжко вздохнул. Со старой братией ведьмаков взаимодействовать желания особого не было, больно народ интересный и не всякий человек хороший, скорее уже каждый там человек человеку волк… «Волк» — Виноградов прищурился и попытался раскрутить появившуюся мысль. Он глянул на Василину, лежащую в кресле.

— Ты с оборотнями так и общаешься?

Гадалка напряжённо кивнула и сделала жадный глоток. Лёва всегда знал, что по её венам давно тёк крепкий кофе.

— Нужно будет организовать встречу. Подсобишь?

— Ну, я думаю, выхода у меня нет, — устало промямлила Василина и кивнула на Юру. — Я тебе вроде как теперь должна. Но что тебе даст эта встреча?

— Пока не сильно уверен. — Лёва потёр заросший подбородок. — Но вроде как это будет возможность.

— А если подробнее? — Мила села на подоконник, подвинув маленький кактус.

— Им тоже должно быть что-то известно, — вздохнул Лёва и стал быстро думать, как не выдать упырице всю информацию, что успела прийти ему на ум. — У них своя довольно большая территория и они её усиленно контролируют, поэтому, я думаю, они должны быть в курсе всех мигрантов, прибывших за последнее время. Ну или почти всех. В конце концов прибытие лепрекона вряд ли осталось бы незамеченным.

— Ты хочешь понять, откуда лепрекон стал двигаться? — догадалась Василина, и Лёва кивнул. — В принципе можно… Если поймём из какой точки началось его движение, то можно будет попытаться сложить весь маршрут. Только вот зачем?

Раздался хриплый голос Юры:

— Чтобы понять, где он остановился на совсем.

Оборотень с кряхтением перевернулся на спину, раскинув руки в стороны. Он прищурился от яркого света и покосился на брата.

— Я правильно рассуждаю, Шерлок?

— Так точно, Ватсон, — Лёва искренне улыбнулся. На скуле у Юры расцветал ярко-фиолетовый фингал. Давненько он не видел старшего настолько помятым. — Готов навестить родню?

Юра с трудом сел. Он размял шею и повёл плечами, пожирая Милу яростным взглядом. Он ненавидел упырей, и эта ненависть была взаимной. Виноградов не раз в прошлом представлял, как убивал кровопийцев, а в детстве, когда Юра был волчонком, у них в стае была игра, в которой нужно было вести отсчёт скольким упырям успел испортить жизнь за день или неделю. Победителю всегда выдавался приз: бутылка газировки, две пачки чипсов или новый игрушечный пистолет. По мере взросления пакости превращались в стычки на улицах, призы становились трофеями: откушенный палец или оторванное ухо… Вова однажды выбил глаз молодому упырю и надолго занял место победителя в стае. Упыри тоже не отставали и часто оборотням прилетела ответка, после которой всегда следовала череда очередных столкновений. Бесконечный и неразрывный круг взаимной ненависти и желания разорвать друг другу глотки.

— За мной не заржавеет, ты же знаешь, — наконец-то ответил Юра и поднялся. После пробуждения зверя во всём теле расплывалась тяжесть, мышцы тянуло так, словно он безвылазно находился в тренировочном зале на протяжении трёх дней. Его мысли утопали в рычании зверя, он навязчиво хрипел, призывая Юру к действиям, к кровопролитию и безжалостным убийствам. Юра тряхнул головой, прогоняя оборотня обратно во тьму. — Хотя я несильно рассчитываю на их содействие.

— Безумцу тоже невыгодна эта суматоха, — подала голос Василина, и Юра почувствовал перед ней стыд. Слабо, но Виноградов помнил её перекошенное от страха лицо и истошные крики о помощи. Юра пытался прекратить, остановить пробудившегося зверя, но не мог, поэтому с ужасом наблюдал, как оборотень ломился к маленькой гадалке. На мгновение Юра был даже рад видеть клыкастую, в особенности, когда она, не церемонясь, несколько раз впечатала свой кулак в оскалившуюся морду. — Я считаю, что на время нам всем необходимо работать вместе. И ведьмакам, и оборотням, и упырям.

— Ведьмаки ещё ладно, но оборотни? — Мила ядовито усмехнулась, сверкнув глазами на Юру. — Одного лохматика хватает. Или ты забыла, как визжала, словно поросёночек на бойне?

— Не страдаю провалами в памяти, — вторя ей, ответила Василина и слегка надавила на упыря силой, напоминая ей по-дружески, где та находилась. — Это отдельный случай. Оборотни — нежить не менее гордая, чем вы. Однако у них есть преимущество перед вами…

— Ой, это какие же? Шерсть? Или может быть, обильные слюни? — Мила громко рассмеялась и послала воздушный поцелуй Юре, лицо которого стало мрачно-злым. — Давай так, цыганочка, у всякий нежити есть преимущества друг перед другом, но это не значит, что мы должны работать вместе. Каждый следит за своей территорией и только ведьмакам можно перемещаться между ними! Эти правила уже много лет никто не нарушал или ты решила устроить взаимное уничтожение двух народов?

Брови Василины подпрыгнули вверх от удивления:

— «Народы»? — Гадалка посмотрела на сдержанное лицо Лёвы, а потом на озадаченного Юру. На лице оборотня уже во всю играли желваки и Юра не переставал потирать костяшки. — Так вы себя сейчас называете? Какие же вы «народы»?!

Мила ответила невероятно гордо, на миг напомнив Аркадия Аркадьевича:

— Сильнейшие.

Василина вскочила с кресла неожиданно прытко и бесшумно, заставив подскочить братьев. Юра выставил руку, мягко заводя гадалку себе за спину, ведь Мила так же сделала несколько шагов вперёд. Упыриха клацнула зубами, демонстрируя чуть показавшиеся клыки.

— Так, давайте не будем нагнетать, — вмешался Лёва, почувствовав, как между женщинами началась борьба, рискующая перерасти в войну. Ведьмак встал между Василиной и Милой, закрывая одну от другой и постарался дружелюбно улыбнуться, чтобы разрядить обстановку. — Помните, что мы не враги друг другу и нам нужно работать вместе. Василина, ты как раз про это только что говорила.

— И скажу ещё раз, — твёрдо и упрямо ответила гадалка, возвращаясь на своё место. — Только вот теперь мне понятны мотивы геноцида упырей. Вам видно сбивают вашу невъебически гигантскую корону!

Лицо Милы исказилось от гнева, её затрясло, а тело чуть вытянулось вверх. Голос охрип и звуки стали доноситься, словно из пробитой глотки:

— Ах, ты, маленькая!..

Юра чуть присел, готовый броситься на теряющую человеческую маску упыриху и уже предвкушал сладкий реванш, как вдруг произошло то, чего братья не ожидали. Василина сказала лишь одно слово:

— Вон.

Тихо и пугающе спокойно, но слово рухнуло на каждого присутствующего страшным грузом, от которого затряслись ноги, готовые подкоситься в любой момент. Входная дверь распахнулась и застывшую в миг Милу неведомая сила, оторвав её от пола, вышибла из квартиры, как мешок с навозом. Раздался грохот, рухнувшего тела в подъезде, и дверь с яростью захлопнулась, оставив Милу за пределами квартиры.

Лёва шокировано посмотрел на Василину, которая как ни в чём не бывало болтала ногой в рваном носочке. Но Юра ещё увидел во взгляде брата уважение, которого раньше не было.

— Это нехорошо, — заметил ведьмак и уже представлял, как ему позвонит старый упырь. Вряд ли ему понравится, как обошлись с его дочкой. «Скорее, с наследницей…» — подумал Виноградов и решил, что постарается убить этот неприятный момент самостоятельно. Мила хоть и груба, но далеко не глупа. Годы и годы существования всё-таки подарили существу какую-то мудрость.

— Да вообще не волнует, — фыркнула Василина и потянулась. — Но да, пожалуй, мне стоит на время перебраться в клуб Безумца, — перебив открывшего рот Лёву, гадалка ответила, опередив вопрос: — Полезно иногда указывать на место и показывать своё влияние, — Василина слабо улыбнулась. — Я училась, Лёв. Долго и упорно училась. Я уже года три, как не просто гадалка.

Виноградов кивнул, признавая в разы выросший талант маленькой гадалки:

— Отныне ты у нас ведунья.

Юра удовлетворённо хмыкнул, соглашаясь с братом. Теперь стало ясно как день, почему оборотни, в особенности Безумец, стали считаться и звать Василину к себе. Пусть и не совсем опытный, но сильный союзник — всегда неплохое подспорье, а также показатель влияния одной из сторон. Обычно ведьмаки и все остальные, причастные к ведовству, не занимали стороны, чтобы сохранять баланс между нежитью и часто выступали, как посредники, а иногда — судьи, чтобы остановить возникший конфликт.

— Не. — Василина махнула рукой. — Я об этом не распространялась. Мне привычнее быть глупой сонной гадалкой Василиной с дыркой в носочке.

— Ладно. — Юра хлопнул в ладоши, возвращая внимание к прошлой теме разговора. — Что в итоге мы решили? Я иду к старой братии, а остальные? Васёк, ты, я так понимаю, теперь тоже в деле?

— Ага. Мы с тобой вместе пойдём к оборотням. Со мной они более разговорчивые и приветливые, чем обычно.

— А у меня осталось ещё одно незаконченное дело, — сказал Лёва, устало вздохнув. — Закончу его и нужно будет решить вопрос с Милой, пока упыри не задумали решить с нами.

Василина закатила глаза:

— Не такое уж и неуважение мы проявили. И вообще, давайте оставим всё как есть и посмотрим, что будет.

Юра засмеялся и хлопнул гадалку по плечу:

— Чёрт, у неё гениальные идеи! Напомни мне, братец, почему наше трио распалось?

Лёва сдержанно улыбнулся и посмотрел на наручные часы. Они и так потеряли слишком много времени.

— Не будем о прошлом. Сейчас нужно поторопиться, чтобы завтра не стало вчера.

Глава 13

Лёва подошёл к дому и взглядом отыскал окно, принадлежащее соседской квартире. Судя по тому, что оно было приоткрыто на проветривание, кто-то из жильцов был дома. Виноградова несильно беспокоило, кто это был: Юлька или бабушка, или мерзкий отчим. Главное — это передать маленький подарочек, а дальше уже не его заботы.

Забрать старого Домового из заброшенной квартиры труда не составило, сложнее было подобрать такую вещь, чтобы она оказалась в квартире и не вызвала подозрений. Поэтому Лёва не придумал ничего лучше, как купить носовой платочек и временно поселить в вещь духа. Пока они беседовали, Виноградов вкратце объяснил ситуацию в квартире и осторожно, чтобы не нарваться на очередной долг, попросил помочь. Всё-таки девочку было жаль и Лёве не хотелось, чтобы в какой-то момент Юлька пострадала. Домовой ничего не ответил и молча исчез, а платок в руках ведьмака отяжелел. «Ну, будь, что будет!» — подумал тогда Лёва и отправился домой. В дороге он пытался дозвониться до Милы, но гордая и обиженная упырица не отвечала, и сердце Лёвы сжималось в тревоге. Упыри не прощали, и ведьмаку оставалось только представлять, и думать, как выкручиваться, если ситуация начнёт круто разворачиваться не в их пользу.

Дойдя до нужной квартиры, Лёва пригладил растрёпанные волосы и нажал на чёрную кнопку звонка. Из квартиры донёсся приглушённый звонок, прямо как в школе, и вскоре раздались быстрые приближающиеся шаги. Писклявый голосок строго спросил:

— Кто?

— Лев Валентинович, — Лёва улыбнулся, услышав, как Юлька охнула и быстро открыла дверь. Её заразительная широкая улыбка сразу подняла ведьмаку настроение. — Привет, Юлька.

— Здравствуйте! Проходите, пожалуйста, не стойте на пороге! — Девочка отошла в сторону и жестом предложила войти.

— Я ненадолго. — Виноградов покачал головой и присел на одно колено, чтобы быть с девочкой одного роста. Из кармана он достал сложенный платочек. Глаза девочки тут же засверкали. — Пришёл тебе маленький подарочек отдать. Примешь?

— Конечно! — Юлька бросилась ему на шею, крепко обнимая в благодарность. — Спасибо большое, Лев Валентинович!

Из комнаты, тяжело шаркая ногами в розовый тапках, вышла пожилая женщина. Тамара Дмитриевна кивнула и прислонилась плечом к стене. Было видно, как день ото дня ей становилось всё труднее жить, а смерть становилась всё ближе, и душа уже держалась на ниточках в старческом теле. Лёва порой ловил себя на тревожной мысли о том, что же будет с Юлькой, когда бабушки не станет? Кто позаботится о светлом ребёнке? Ведьмак боковым зрением заметил промелькнувшую рядом тень. Покойный отец девочки сразу почувствовал Домового, однако ничего не мог сделать. Если духу будет угодно, — покойник останется, а если нет, то на порог он более не ступит. Уже не важно: останется ли у Юльки платок или нет — маленькая хозяйка дала разрешение, она приняла духа и теперь в доме появился хранитель. «Теперь мне будет чуточку спокойнее», — подумал Лёва, вставая с колена.

— А вы потом зайдёте к нам на чай? — спросила Юлька, держа платочек в ладошках. — Я научилась сама заваривать!

— Обязательно, но чуть-чуть попозже, хорошо? — Лёва аккуратно потрепал девчушку по волосам. Всё-таки в детях скрывалось очарование в их наивности и открытой доброте к миру. Взрослому человеку этого часто не доставало. — Я и Юре твоё приглашение передам.

— О! — Глаза Юльки мгновенно вспыхнули от восторга. В её памяти всё ещё были живы воспоминания, как Юра однажды катал её на плечах. — Да-а! Я… Мы с бабушкой будем вас ждать!

— Вот и ладненько, — Лёва протянул ей кулак. — Отбивай.

Юлька стукнула своим кулачком в ответ, и улыбка у неё стала ещё шире. Лёва поднял взгляд и заметил Старика, стоящего в коридоре за спиной девчушки. Он слегка поклонился в знак благодарности и ведьмак ответил тем же.

— Не прощаюсь, — ответил Виноградов и ушёл, чувствуя на себе взгляд Юльки и Домового.

Спускаясь по лестнице, Лёва думал, как быстрее всего добраться до заведения волколаков. Можно было бы срезать путь через Храм, однако больно сила Христова обжигалась и вызывала невыносимую чесотку. Поэтому нужно будет пройти другим, более длинным путём. Внезапная трель телефона застала Виноградова в тот самый момент, когда он уже открывал входную дверь, выбираясь из тёплого подъезда в царство льда и холода. Номер, высветившийся на экране, был неизвестен, и Лёва было хотел сбросить, однако интуиция подсказала иное.

— Виноградов слушает.

— Лев Валентинович, здравствуйте. — Голос был низкий и хриплый, как у человека с многолетним стажем курения дешёвых сигарет, при этом очень спокойный, медленный. Признак явного самообладания человека.

— Кто говорит?

— Невашев Егор Евгеньевич, — представился собеседник и тяжело закашлялся. — Мне посоветовали к вам обратиться, как к хорошему специалисту по работе с редкими предметами. Я хотел бы обсудить с вами одно дело.

Лёва остановился посреди оживлённой улицы и нахмурился. Идущий с баулами мужик в стёганой фуфайке тихо обложил Виноградова матом, с трудом обходя ведьмака.

— Для начала, кто вы такой?

— Если говорить о моей природе, то человек, я не живу в Ночи, как у вас принято выражаться. Если же Вас интересует род моей деятельности? — Виноградов не видел, но слышал, как Невашев улыбнулся, а еще слово «Вас» он сумел произнести действительно с большой буквы. — Я — историк. Собираю истории, коллекционирую их. Потому можно сказать, что я ещё и коллекционер. Некоторые, особенно понравившееся истории я увековечиваю. Моя работа разнообразна, Лев Валентинович, однако нас связывает то, что мы оба работаем с тем, что несколько выходит за рамки представления об обычном мире. И в данный момент я столкнулся с одним, скажем так, существом, крайне нетипичным для наших широт. И это знакомство очень беспокойное.

— Вам нужен защитный амулет? Или вы думаете, что я брошусь защищать вас за горсть монет? Увы, я — ведьмак, но совсем не Геральт из Ривии. — Лёва снова зашагал по улице и свернул на другую улицу, перебегая по пешеходному переходу. Впереди виднелась шаурмичная.

— Нет. Мне нужно, чтобы вы помогли добыть одну вещь для этого существа.

— Я не делаю ничего для непонятно кого. Если оно разумно, раз ему нужна вещь, то оно могло бы и само ко мне обратиться, а если оно вплело в это дело вас, боюсь, это какая-то тварь, дел с которой я не готов иметь в принципе, — резко ответил ведьмак и обошёл женщину с коляской, в которой вдруг заплакал ребёнок.

— К сожалению, этому я действительно отказать не в силах.

— Зато я могу спокойно отказать вам, — Лёва начинал злиться. Виноградов зашёл в шаурмичную, в которой стены пропитались аппетитным запахом жареного мяса и махнул рукой знакомому повару. Тот знал, что нужно приготовить, поэтому, не волнуясь за свой заказ, Лёва сел на высокий стул за стойкой и устремил взгляд на дорогу за широким окном.

В шаурмичной было тихо и спокойно, помимо Лёвы в заведении были ещё две девочки подростка, они увлечённо смотрели короткие видео в социальной сети и негромко переговаривались. Повар — молодой мужчина лет тридцати, с которым Лёва познакомился не так давно, когда тот забрёл в его магазинчик и рассказал, что у него умерла мама и после её смерти кошмары одолели с такой силой, будто объявили войну сознанию. В одну такую беспокойную ночь ему приснилась мама и сказала, чтобы он обязательно отыскал магазин.

— Я ведь говорю: нам не стоит отказывать, — устало повторил Егор Евгеньевич. — Именно существо направило меня к вам, поэтому, можете считать, что заказ из первых рук.

Лёва подавил желание стукнуть по стойке, поэтому, взяв в руку маленький искусственный кактус, передвинул его с одного места на другое и так несколько раз.

— Что за существо? И почему оно не в силах обратиться лично?

— Языковой барьер. Прямиком из Таджикистана, поэтому его имя звучит слегка… непривычно.

— Хватит тянуть кота за хвост, — Виноградов уже терял терпение и начинал думать, что собеседник его обманывает.

Послышался глубокий вздох:

— Гул ёбони. И говорит оно ни то на чем-то между персидским и фарси.

Вырвавшийся смешок Лёва скрыл в кулаке и постарался сдержаться, но смех вырвался наружу, привлекая внимание девочек и повара. Виноградов знал про человекоподобного оборотня, обитающего в пустынях, и представлял уровень исходящей опасности, однако имя всегда вызывала смех. «Юра оценит!» — промелькнула мысль, когда ведьмак уже перестал смеяться и коротко поблагодарил повара за выполненный заказ.

— И чего Гул ёбони хочет? — серьёзно спросил ведьмак, быстро вернув себе серьёзный настрой. Как говорилось: посмеялись и хватит, а с этой тварью шутки часто заканчивались плачевно.

— Вы ведь, насколько я знаю, периодически добываете довольно редкие вещи, верно?

— Совершенно. — Лёва развернул шаурму. — Но мне нужно знать, что оно хочет и для чего. Вряд ли вашему знакомцу нужна рядовая цацка. И кстати, имя у него есть?

— Есть. Звучит примерно, как Шодии-Биебон, если неполное — «Радость пустыни». Весьма забавно, потому что гул ёбони — это нечто вроде оборотней, которые охотились на путников в пустыни. Какая уж тут радость? А нужен ему… Только, прошу Вас, не смейтесь — тандыр. Только не тот, что можно заказать в интернете, а старый тандыр, который помнит дух пустыни, изготовленный ифритом в какой-то их религиозный праздник. У него есть особые свойства, которые так нужны нашему гостю для нормального существования без пожирания путников и палящего солнца пустыни.

— Час от часу не легче, — охнул Лёва и отложил шаурму. Кусок в горло не лез. — Я не хочу участвовать в этой мутной истории, потому что этот ваш «гуль ёбаный» не пошёл к своим землякам, а крепко взял за глотку вас. Да и ареал обитания сменил весьма внезапно, спрятавшись в самой жопе Сибири. Это блудняк, и я в него не впишусь.

— Я понимаю вас, но вы моя последняя надежда…

— Хотите совет? — перебил историка Виноградов. — Постарайтесь умереть быстро и безболезненно, лучше не суицид, если что — топитесь. Если речной хозяин примет, то это не худшее посмертие для самоубийства.

— Постойте, Шодии-Биебон просит трубку! — В трубке раздалось шевеление. — Вы на громкой, — отрапортовал Егор Евгеньевич.

Потом прозвучало много непонятных и не совсем членораздельных для русского слуха звуков. Голос, впрочем, был нормальный, человеческий, да и слова какие-то, вроде бы, были.

— Я ни черта не понимаю, если честно, — буркнул Виноградов.

— Шодии-Биебон просит встречи, клянется Луной, памятью предков и расположением Всевышнего, что ни вашей жизни, ни Вашей воли, ни Вашему рассудку ничего не будет угрожать, если Вы не нападете первым. Также вы вольны сами выбрать место и время встречи, любое, кроме леса и берегов рек, вода враг для этих существ, как и леса.

— Хорошо… — Лёва провёл руками по лицу. — Мне нужно обдумать всё. Я перезвоню.

***

Серая иномарка грубо подрезала впереди идущие машины и всякий раз выезжала на встречную полосу, рискуя встретиться лоб в лоб, как будто нарочно играя с капризной судьбой. Из салона чуть приглушённо доносилась песня рок-группы Nickelback, канадский солист заглушал горлопание водителя, который совсем не обладал слухом. Но волновало ли это Юру? Определённо нет. Он не обращал внимания на Василину, зажимающую уши, и продолжал выкрикивать нерусские слова, уверенный в том, что произносил правильно. Гадалка же успела попрощаться не только со слухом, но и с жизнью. Ей казалось, что её душа уходила в пятки всякий раз, когда Юра выруливал на встречку. Особенно страшно было, когда они едва успели разминуться с громадной фурой.

— Может, мы уже спокойно поедем?! — рыкнула Василина, как только песня наконец-то закончилась и радио умолкло.

— Зачем? — искренне удивился Юра и на долю секунды задержал взгляд на гадалке. — Мы же тогда время потеряем.

— Я предпочту всё-таки доехать целой, а не по кусочкам! — настаивала Василина и положила руку на плечо водителя. — Ну, пожалуйста. Мне правда страшно.

Виноградов устало вздохнул и сбавил скорость, перестраиваясь в правую полосу за блестящим красным «китайцем». Василина благодарно улыбнулась и с облегчением посмотрела на дорогу. За окном неторопливо падали пушистые хлопья, и каждый раз Василина думала, что это самое волшебное, что случается зимой. В снегопаде таилось нечто таинственно-прекрасное, загадочное и… ностальгическое? Василина вспоминала прошлое, как в детстве вместе с бабушкой наряжала ёлку, батареи успокаивающе гудели, в доме пахло горячим шоколадом, а за окном, в полутьме фонарей, падал точно такой же пушистый снег, заметая дороги и следы. Теперь ведь уже и бабушки нет, и ёлку она не наряжала много лет — остался лишь снег и его волшебство.

— Северный ветер, странник лихой, Ты скажи мне какой ты идёшь стороной?

Где пропадал ты и что повидал, И какие ты песни в пути услыхал?..

Василина обернулась на Юру, почувствовав на себе взгляд. Виноградов глядел на гадалку с улыбкой, и Василина ощутила, как на щеках предательски проступил румянец.

— Это спонтанно.

— Потому самое красивое. — Юра переключил передачу и плавно надавил на педаль газа. Зелёные цифры светофора отсчитывали секунды до красного запрещающего сигнала. — Самое неожиданное чаще всего оказывается самым прекрасным.

— А ты ценитель? — улыбнулась Василина.

— А почему нет? — Виноградов завернул за угол и остановился, пропуская молодую пару с громоздкой коляской. — У тебя хороший голос, можно и послушать.

Василина опустила взгляд на свои пальцы. Проведя большим пальцем по серебряному кольцу с синим камнем, она негромко сказала:

— У меня есть ещё «Легенда о белом волке».

Юра кивнул:

— И о чём эта песня?

— Об одиноком волке с человеческой душой. Он одинок и для него нигде нет места.

Виноградов остановил машину. Они подъехали к клубу, который находился неподалёку от спортивного стадиона — самого большого в городе. В памяти ещё были свежи воспоминания, как они волчатами наматывали множество кругов, как громко сердце грохотало в ушах, но душа требовала ещё и ещё, пока сама едва не отделялась от тела из-за смертельной усталости.

— Когда закончим, споёшь мне все песни, — сказал Юра, выходя из салона. Снаружи нос уловил запах жареного мяса, а ещё его запах. Безумец был внутри и по отчётливому запаху — прибыл не так давно. Хлопнув себя по карману, проверил наличие кастета и спрятанный пистолет. Вряд ли это ему поможет хоть как-то, если стая решит покончить с ним. «Зато первый — труп!» — решительно сказал сам себе Юра и неожиданно почувствовал, как горячих пальцев коснулись чужие и холодные.

— Всё будет хорошо, — тихо проговорила Василина и направилась вперёд.

У входной двери уже стояли двое оборотней — здоровенные, чуть меньше Шварценеггера в лучшие года и тяжёлым оголодавшим взглядом, как будто им даже повода не требовалось, чтобы разорвать. Первый, что стоял справа, немного напоминал Нагиева — такой же лысый, а второй не был чем-то примечательным — типичный качок с туповатым лицом и однозначностью.

— А это кто? — спросил один из них, мрачно глядя на Юру. Виноградов криво усмехнулся: молодёжь! В их пору за неуважение к старшим назначалось наказание.

«Видимо, Безумец не тратит время на воспитание щенков!» — с недовольством подумал Юра и успел сделать решительный шаг вперёд, но его не остановила Василина.

— Вы так устали, что своих перестали признавать? — строго спросила Василина, пользуясь местным статусом. Её совсем не пугали эти бугаи, ведь каждая сутулая собака знала под чьей гадалка находилась защитой и ей оказанная грубость считалась оказанной Безумцу. — Он со мной. Мы к Володе на разговор.

Но охрана не торопилась уступать дорогу. Василина закатила глаза:

— Мне позвонить?! — Она вынула телефон из кармана. — Скажу Володе, что охрана нас не пропускает, а ведь он ждёт старого друга Юрия Виноградова…

— Вы тот самый Виноградов? — тут же спросил один из оборотней, похожий на Нагиева, и на безэмоциональном лице проступило подобие приветливой улыбки. Он стукнул второго по плечу. — Ну, помнишь, мой дед рассказывал про него? Побратим Безумца и родного брата местного ведьмака!

— Точно, что ли? — Второй выпучил тёмные глаза и широко улыбнулся. Василина поморщилась, заметив, что оборотню не хватало нескольких передних зубов. — Ну нихрена себе! Вы у нас живая легенда! Рад, что смог вас увидеть наконец-то!

Юра ответил на крепкое рукопожатие двух молодых оборотней и постарался изобразить искреннюю улыбку. Судя по лицу Василины, выходило у него чертовски плохо.

— Ну так что, пацаны, пропустите иль нет? — спросил Юра, готовя себя к непредвиденным обстоятельствам. Он не был готов к подобному радушию. Виноградов точно помнил, что в тот вечер уходил со скандалом и мордобоем, потому что из стаи нельзя уйти без крови. Закон гласил: Родился в стае — в стае и умер. Уйти из стаи означало умереть.

— Сейчас, мы вас запишем. — Лысый достал блокнот и кривым почерком, словно куриной лапой, нацарапал плохо пишущей ручкой фамилию и имя Юры, время прихода. — Распишитесь, пожалуйста. Сами понимаете, порядок!

— Ага, конечно. — Виноградов размашисто нарисовал галочку и уже в наглую шагнул вперёд, тараня плечом левого оборотня. — Мы пошли.

«Сука, два утырка! Я бы БТР пригнал, они бы только обоссались от восторга!» — подумал Юра, спускаясь по лестнице. Следом семенила Василина.

Стая была в сборе. На высоких стульях за стойкой сидели возмужавшие пацаны, с которыми Юра долгие годы делил кров и быт, возле бильярдного стола стояли трое молодых щенков лет по шестнадцать каждому, Юра невольно увидел в одном из них себя молодого, рядом две привлекательные волчицы. Старые волки всегда занимали места на таком же ведавшем лучшее время диване с кружками пива, они проводили Виноградова озлобленными взглядами, однако на Юрино удивление ничего не сказали, что за ними не водилось. Обычно им всегда было что сказать. В другом помещении, которое было в разы больше предыдущего, стояли несколько байков. Пахло машинным маслом, гарью и порохом. На одном из железных коней сидел рыжий оборотень в очках. Рядом стояла большая колонка, из которой доносились крики солиста неизвестной рок-группы. Увидев Юру, оборотень мгновенно подорвался и успел сделать несколько шагов вперёд, но Василина замахала руками, призывая пока остаться на месте. Виноградов лишь тускло улыбнулся. Старый друг он и на войне старый друг.

Показавшаяся деревянная дверь, как серпом по яйцам, такая же ненавистная. Юра стиснул зубы и сжал кулаки, готовясь показать всем и каждому, что он всё такой же оборотень, каким и был, несмотря ни на что. Василина прошмыгнула вперёд и осторожно постучала. Дождавшись ответа, гадалка толкнула тяжёлую дверь и махнула Юре.

Внутри кабинета на удивление пахло кофе, корицей и чем-то смутно сладким, словно когда-то жившем здесь печеньем. Вместо грязно-жёлтого света их встретил новый современный торшер с яркими лампами холодного белого света, кожаный диван возле стены, три стула и большой деревянный стол, едва не тонущий в обилии бумаг и раскиданных папок. За ним, в дорогом офисном кресле, сидел высокий мужчина в молочно-белом костюме со светлыми, почти белыми волосами, с моноклем без диоптрий и трубкой в зубах, источавшей аромат восточного рынка. Он что-то усердно подписывал, ставил печати, бубнил под нос и разрывал бумаги, выкидывая их в переполненную мусорку.

— Садитесь, — скомандовал он голосом, не терпящим пререканий. Оборотень оттянул серый шейный платок и вновь что-то размашисто чиркнул. Василина заняла один из стульев напротив стола и взглядом попросила Юру сделать то же самое. Но Виноградов остался стоять, чем очень сильно напрягал работающего оборотня: дыхание стало шумное, несчастная ручка скрипела по листкам бумаги и в какой-то момент раздался хруст сломавшегося стержня. — Я вроде бы попросил сесть.

— Я постою, — упрямо заявил Юра.

Безумец устало вздохнул и поднялся. Обошёл здоровенный стол и остановился рядом с Виноградовым. Василина затаила дыхание в ожидании.

— Годы тебе мозгов не прибавили, — хмыкнул Безумец и протянул руку для пожатия. — Добро пожаловать домой, старый ты идиот.

Глава 14

Юра сжал протянутую ладонь с такой силой, что у мирского человека должны были треснуть кости, но Безумец и бровью не повёл. «Всё также безумен!» — подумал Юра, всё ещё ожидая подвоха в этом, казалось бы, мирном общении. Василина тоже выглядела напряжённой: она слишком сильно выпрямила спину и сжала пальцами колени. Гадалка тоже не верила в доброту оборотней.

— И всё же присядь, — уже более мягко попросил Володя, указывая на свободный стул позади. — Мне будет проще вести с тобой диалог.

— И всё же, я постою, — твёрдо сказал Юра. Он не был намерен играть по чужим правилам. К тому же, здесь он был не один и жизнь Василины так же находилась на его плечах. Будь он здесь сам по себе было бы проще.

Безумец разочарованно цокнул и отошёл, облокотившись бедром о стол. За одной стопкой бумаг оказалась спрятанная бутылка крепкого Шотландского виски. Володя плеснул в гранёный стакан добрую половину светлого алкоголя и протянул Юре.

— Спасибо, откажусь. Я за рулём.

— Эх, какой же ты, брат, зануда! — вздохнул Безумец и одним большим глотком осушил весь стакан. Василина, выпучив глаза от удивления, с тревогой подумала, как бы оборотня не вырвало, ведь они все плохо переносили алкоголь и крайне быстро пьянели. — А я вот не могу без этого, — Володя кивнул на бутылку. — Слишком много бумаг! Моя голова буквально взрывается всякий раз и хочется выть не только на грёбаную луну! Алкоголь хоть немного разбавляет рутину!

Безумец невесело усмехнулся и поставил стакан на синюю папку.

— Аркан вожака мне не давит, не переживай.

— Даже не думал, — мрачно ответил Виноградов и отметил про себя, что в последнюю их встречу Володя был заметно меньше. Сейчас он раздался в размерах, злобный чёрт даром времени не терял и явно проводил каждодневные тренировки. «Ты всегда любил перегрызать чужие глотки…» — промелькнула мысль в голове, и Юра прогнал навязчивую мысль о том, как Володя прорубал себе путь к статусу вожака.

Василина переводила настороженный взгляд с одного волка на другого и чувствовала между ними невидимую стену.

— Пришлось многое поменять, как только власть попала мне в руки, — тихо сказал Безумец и снова оттянул шейный платок, который он носил скорее из-за имиджа, чем из желания. — Один из таких моментов — незавидная часть твоей биографии. Я перегрыз глотки двум старым идиотам, которые не хотели принимать новый порядок. Времена меняются, уже другое время и все должны ему следовать. Иначе мы не сможем противостоять нашим врагам.

— Для чего? — удивлённо спросил Юра.

— В смысле? Потому что время не стоит на месте? Вурдалаки — те ещё мрази и даже в час перемирия продолжают крысиную войну!

— Нет, для чего ты исправлял факты обо мне? — Юра сделал шаг ближе и сам взял бутылку виски со стола. Сделал глоток из горла и поморщился. — Я сам ушёл. Всё было по законам.

Володя усмехнулся и только теперь опустил взгляд на Василину, как будто замечая её только сейчас.

— Законы создаются и переписываются по желанию вожака. Я захотел так, значит, все должны жрать мою истину. — Володя стукнул кулаком по ладони. — Другой не было, нет и не будет. Всех не согласных я выслушаю лично и предложу им несколько вариантов дальнейшего исхода. — Безумец отошёл от стола и положил руки на плечи Юры. Его голос смягчился. — Мы росли вместе. Наши отцы были побратимами. Наши матери были духовными сёстрами. Мы с тобой братья! Ты ушёл, потому что так было нужно. И в отличие от упрямых пердунов, я принял твой выбор, и я доказал всем, что мой брат никогда не был трусом. Стая — твой дом, твоя семья. И пока я вожак — ни одна тварь не посмеет тявкнуть иного. Я даю тебе слово.

Юра почувствовал, как в горле встал болезненный ком. Он положил руку на плечо Володе и впервые за несколько последних часов искренне улыбнулся. Во взгляде пропала ледяная враждебность, невидимая стена постепенно рушилась между ними, возрождая забытую дружбу. «Но он всё ещё осторожен», — подумала Василина, тихо радуясь концу, на который они не рассчитывали.

— Все эти годы у меня был камень на сердце… — тихо сказал Юра осипшим голосом. — Спасибо.

Володя сжал плечи Виноградова и несильно тряхнул.

— На самом деле я готовился тебя убить, — сказал Юра и кабинет потряс громкий хохот. Они смеялись искренне и открыто, всё ещё сжимая плечи друг друга, как будто всегда были братьями и никакого непонимания никогда не случалось.

Володя смахнул выступившие слёзы и несильно пихнул Виноградова в грудь ладонью.

— С годами ты и правда не поумнел!

— Это забота Лёвы, — отмахнулся Юра и наконец-то рухнул на стул, вытягивая гудящие ноги. От смеха его щёки слегка порозовели. — Он у нас мозги и двигатель прогресса. Кстати, скажи двум Шварценеггерам на входе, чтобы пропустили Лёвку. Какие-то они недалёкие.

— Охране и не положено, — пожал плечами Безумец и прикурил трубку. — Их задача: палка — бей, копьё — коли, зубы — грызи и всё! За них подумает Ваня. Так, ладно, вернёмся к делам насущным. У нас два момента и начнём с убийства упырей.

— Да, мы хотели бы, чтобы ты помог нам отыскать приезжего лепрекона, — подала голос Василина. — Твой район — один из самых крупных и вряд ли вы пропустили приезжего лепрекона.

Володя молча кивнул, выдыхая дым, пахнувший травами.

— Ваня поднимет архивы записей и съездит в аэропорт, — Безумец улыбнулся, заметив удивление на лице Виноградова. — Знаешь, как задолбали меня эти «необходимые специалисты»? Всех под учёт, нахрен!

— Это всё хорошо, а ещё мы думаем, что нужно работать вместе с упырями, пока не отыщем убийцу.

— Не могу сказать, что я против вырезания упырей, — ответил Володя и выдохнул дым прямо в лицо гадалке. — Наоборот, я даже всеми четырьмя лапами поддерживаю.

— Однако это нарушит равновесие, — нахмурилась Василина и подавила желание прикрикнуть на оборотня.

— А это уже второй момент! Как ты можешь просить меня о временном содружестве, когда сама не в состоянии этого сделать?

— Не поняла?..

— Не строй дуру! — Володя стукнул по столу, и Василина вздрогнула, мгновенно сжавшись. — Мне звонила чёртова глава твоего ковена! Я ведь просил тебя сообщать обо всех твоих проделках! Ты вышвырнула наследницу Ясюкевича, представляешь, каких размеров этот косяк?!

— Я лишь забрала разрешение на вход… — постаралась оправдаться гадалка, но лишь получила громкий гортанный рык зверя в лицо и тут же опустила взгляд.

— Брат, позволь, я внесу немного ясности. — Юра поднялся и закрыл спиной маленькую гадалку, которая успела ещё уменьшиться в размерах от давления оборотня. Виноградов в нескольких словах описал сложившуюся в квартире ситуацию и гнев безумца быстро сменился на милость. — Получается, Мила сама виновата. Она ведь оказала неуважение.

Володя прошёл от стола к двери, выдохнул дым и вернулся, шагая широкими шагами и раздумывая. Ссориться с семейством Ясюкевичей в его планы не входило. Тем паче, что теперь ещё в дело вмешался ковен, а строить диалог с гордыми ведьмами — гиблое занятие. Чаще всего напыщенные дуры слышали только себя и правда у них была одна, ту, что видели только они. К тому же вражда с упырями — это последнее, что ковен станет делать, поэтому им проще было прогнуться.

— Но тогда Василину накажут… — тихо размышлял Володя, глядя в окно мрачным взглядом. Снегопад закончился, уступив место ясному небу и яркому солнцу. В стае своих не бросали, поэтому сейчас было важно придумать, как огородить Василину всеми правдами и неправдами, а потом разбираться с более важными фигурами. — По любому девка Ясюкевича наплела ковену другое и умолчала о главном. Она попытается развернуть правду в свою сторону.

— Любимое занятие упырей, — согласился Юра и хлопнул поникшую Василину по спине. — Не дрейфь, Вася!

Дверь вдруг открылась и в кабинет вошёл запыхавшейся Лёва.

— Все в сборе, отлично, у меня новости!

— Если ты про ковен, то мы уже начали обсуждать обезглавливание Милы, — подмигнул брату Юра.

Лёва прошёл к стоящему на тумбе графину с водой и налил полный стакан.

— Хорошо, но новость у меня всё же другая. У нас очень неприятный заказ. — Ведьмак сделал большой жадный глоток. — Вы когда-нибудь слышали про Гул ёбони?

Оборотни переглянулись, на лицах появилась улыбка, быстро переросшая в громкий ржач. Василина тоже не сдержалась, прикрыв рот рукой.

— Да каждый день, Лёва! — сквозь безудержны смех кричал Юра. — Каждый день какая-нибудь ёбонь гул поднимает!

— Если бы было так смешно, я бы посмеялся с вами… — устало проговорил Лёва, заваливаясь на диван. — Вов, у вас, случаем, не запылился тандыр?

— Вещей пиковых не держим, — усмехнулся Безумец, быстро снова став серьёзным. — Для начала разберёмся с делом Василины, потому что ковен приказал тебе явиться в ближайшее время.

Василина помрачнела. Она старалась всегда держаться от ковена подальше и состояла в нём чисто формально, как говорится, для галочки. Бывала на нескольких собраниях, но из-за того, что не видела в них смысла, перестала появляться вовсе, убедив себя в том, что на ковёр её никогда не вызовут. Но именно в том, в чём всегда уверен больше всего, оказывается ошибкой. Василина начала заламывать пальцы от тревоги.

— Мы пойдём с тобой, — уверенно сказал Юра и поднялся. Несколько раз ему доводилось видеть главу ковена и это была одна из самых мерзких личностей, которых он встречал в своей жизни. Идейная женщина, что взяла всю власть в свои руки и одной Василине с ней не справиться. — Думаю, ей будет полезно порой и с нами поговорить.

— Пойдёте не только вы, — сказал Володя и все взгляды обратились на него. — Стая тоже пойдёт. Василина — наш посредник и она помогала нам решать многие вопросы с упырями, и не только.

— И как ты себе это представляешь? — всплеснул руками Юра. — Мы придём и будем гнуть пальцы, что мы за своих горой, а ты иди, старуха, повяжи внукам варежки?

— Ну да, — кивнул Володя, и вопросы у Юры мгновенно пропали. Безумец бережно положил трубку на стол. Так оставляют вещи, когда уверены, что скоро вернутся.

Старший Виноградов хлопнул в ладоши, призывая к действию:

— Отлично. Тогда встретимся у Яги в доме. Ехало!

***

Василина зашла в дом главы ковена первой. Как положено. Одновременно с ней, через противоположную дверь, вошла ещё одна ведьма. Они вежливо склонили головы, приветствуя друг друга. По взгляду Василина поняла, что особой неприязни эта ведьма не чувствовала по отношению к ней, от этого не могло не стать немного легче. Василина искала осуждения в чужих глазах, а потому не рассчитывала на помощь от других ведьм. Гадалка собрала волосы в высокий хвост — таковы были правила, установленные Ниной Петровной, каждая ведьма должны была выглядеть аккуратной, хотя бы на важных собраниях.

Огромный дом своим видом напоминал постройку из Европы — просторный холл, широкие коридоры… Внутреннее убранство дома главы ковена удивляло своей элегантностью и современным стилем, гармонично сочетавшимся с элементами древней магии. Просторные помещения украшали роскошные минималистичные интерьеры, выполненные в светлых оттенках белого и серого цветов, разбавленных теплыми деревянными акцентами. Современная мебель из натурального дерева дополнялась удобными кожаными диванами и креслами, расположенными вокруг стеклянного кофейного столика. Стены украшали картины современных художников, изображающих абстрактные пейзажи и символику древних культов. Потрескивание огня в огромном каминном зале наполняло пространство теплом и уютом, создавая атмосферу магии и покоя.

Но Василина знала, что это спокойствие напускное и от того на душе становилось лишь беспокойнее.

Виноградовы вошли следом за ней, Юра не удержался и присвистнул, поражаясь на какую широкую ногу жила Нина Петровна. Они пошли наверх по широкой лестнице, устланной ковровой дорожкой зелёного цвета. На втором этаже была библиотека, которая представляла собой уникальное сочетание старых рукописей и новейших технологий. Древние фолианты стояли рядом с электронными устройствами для чтения, а полки из дуба хранили ценные манускрипты и свитки, освещаемые мягким светом светодиодных ламп. Однажды Василине удалось там побывать и пролистать несколько работ. Но Нина Петровна не давала разрешения находиться в уголке знаний слишком долго, считая, что каждая ведьма должна создать себе свой, не менее качественный.

Почувствовав на себе взгляд, Василина подняла голову и увидела, как возле приоткрытого балкона уже стояли две ведьмы. Одну из них гадалка знала хорошо — Мария была той самой ведьмой, которых хотелось без разговоров сжечь на костре за одно существование. Тёмные волосы стянуты настолько, что, казалось, кожа на лице так же натянулась. Мрачное тёмно-красное платье. Тяжёлый взгляд, который каждый раз невыносимо давил, будто желал уничтожить всё живое и ненавистное. Марию можно легко отнести к той самой группе людей, с которыми невозможно было сидеть за столом из-за их присутствия. Василина обернулась и поймала дружелюбную улыбку Лёвы, ведьмак едва заметно кивнул. Гадалка заставила себя отвернуться от друзей и смотреть только вперёд. Даже если всё пойдёт не лучшим образом, даже если всё полетит к чертям, — она будет не одна.

Огромная дубовая дверь была украшена резьбой, изображающей мифические существа и древние символы власти. За дверью скрывался просторный зал. В холодной комнате не было ничего лишнего, в отличие от других помещений — это можно было назвать пустым. Из всех предметов мебели было лишь одно высокое кожаное кресло, в котором уже восседала, будто королева, глава ковена — седоволосая женщина в дорогом строгом костюме. Нине Петровне однозначно не шла роль милой бабушке, вяжущей носочки внукам возле камина и ни одна живая душа не смела попробовать спорить. Властный взгляд цеплялся за каждого присутствующего. Глава ковена наглаживала кольца на пальцах правой руки, потом тоже самое проделывала с кольцами на левой.

Лёва поймал на себе прожигающий властью взгляд главы ковена, но ничего не почувствовал. Она просто смотрела, но не использовала никакой магии. И всё же находиться под таким прессом оказалось неуютно.

Василина вышла вперёд, вставая в начерченный на полу белым мелом круг и снова оглянулась на братьев. Юра не сводил с гадалки глаз, готовый в любой момент отстаивать её жизнь.

— Начнём, — произнесла глава ковена, поднявшись со своего места. — Сегодня мы собрались здесь, чтобы решить вопрос с нашей дочерью и сестрой Василиной Антоновной Златоцвет. Нам стало известно, что Василина неправомерно применила магию в отношении Милы Ясюкевич — наследницы дома Ясюкевич и нанесла тяжёлое оскорбление!

По помещению прошёлся тихий ропот. Собравшиеся ведьмы зашептались. Юра издал тихое рычание и зыркнул на рядом стоявшую ведьму, которая начала высказываться слишком громко. Глава ковена, выдержав паузу, продолжила:

— Всем нам известно, что ведьмы сохраняли нейтралитет и могли выступать только в качестве посредников, иногда же — судьями в спорных моментах нескольких сторон. Но нам стало известно, что Василина дочь Антона, пошла дальше и стала полноценно сотрудничать с оборотнями! По нашим правилам ведьма не должна принимать чью-либо сторону, чтобы быть хладнокровной и принимать верные решения. Ведьма — это то существо, которое должно вести в нужном направлении, не подчиняясь чувствам и эмоциям. Мы не выбираем сторон. У нас есть только ковен, — Нина Петровна вздохнула. — Ты признаёшь себя виновной в этих проступках?

— Нет, — твёрдо ответила Василина, и в зале снова поднялся ропот. — Упыриха сама виновата, я защищалась. А во втором случае, уж извините, но работа — это моё личное дело. Ковен не может диктовать мне как и с кем вести дела.

— Какая наглость! — выкрикнула одна из ведьм.

— Ещё и этих с собой привела! — выкрикнула другая, и Юра снова оскалился в направлении выкрика.

— Ковеном не запрещено приводить с собой свидетелей! — гаркнула Василина и на удивление её голос перекрыл остальные. Повисла тишина. Гадалка рвано выдохнула, её трясло от волнения и страха. — Нина Петровна, сёстры, я говорю вам, что использовала силы для защиты и братья Виноградовы тому свидетели!

Глава ковена посмотрела на братьев.

— Вы подтверждаете?

— Да, — в унисон ответили Виноградовы, и Нина Петровна цокнула. Она снова обратилась к Василине:

— Наш порядок не запрещает нам защищаться, это верно, однако мы должны учитывать и слова Милы. Она поведала нам, что спасла тебя от впавшего в безумие Юрия, это так?

— Да.

— Получается, он не до конца контролирует зверя?

Василина прикусила губу.

— Да.

Нина Петровна устало вздохнула и опустилась обратно в кресло, словно груз разбирательства слишком сильно на неё давил.

— Для принятия решения, мы выслушаем тебя. Расскажи нам, что произошло после того, когда Юрий потерял контроль.

Пока Василина рассказывала ковену в подробностях о произошедшем, Юра пихнул брата и руками показал, как легко и быстро скручивал шею Нине Петровне. Уголки губ Лёвы чуть дрогнули. Он был сосредоточен на словах Василины и на главе ковена, готовый вставить свои пять копеек. «Ей не хочется помогать», — подумал Виноградов, следя за уставшим лицом Нины Петровны. Ведьмак понимал, что слушала она их формально и решение всё равно остаётся за ней и всем ковеном. «Двое против целого змеиного роя — так себе шансы…» — успел поразмыслить Лёва и как будто его подслушала сама судьба — деревянная дверь распахнулась, и в зал зашла стая во главе Володи Безумца. Вожак по своему обыкновению дымил трубкой и в помещении вскоре стало пахнуть восточными травами.

— Стая пришла говорить! — громко объявил Безумец и одним глазом подмигнул Василине. — Уважаемая, ты ведь готова нас выслушать?

Глава 15

Если и можно было что-то сказать о Василине, то точно не о то, что она верила в доброту судьбы. Она вообще судьбе не верила, как и в неё. Василина верила собственным глазам и ушам, но сейчас с трудом верила в происходящее. До сего момента ей сложно было представить, как стая придёт отстаивать её дальнейшую жизнь. Да, Василина работала с оборотнями и даже решила, что наладила дружеские отношения с Безумцем, однако никогда на них не рассчитывала полноценно. Каждый в этой жизни сам за себя. То, что можно орлу — воробью нельзя. Василина тот самый воробей, и чтобы не нарываться на орлов и прочих хищников неба, она предпочла уединение. Сама боролась, сама выживала и «проклёвывала» место под солнцем. Хлебных крошек оказалось более чем достаточно, чтобы вести одинокий образ жизни и никому не мешать.

— Мы приветствуем вас, Владимир Безумец, и вашу стаю. — Нина Петровна снова поднялась, тень усталости, лёгшая ей на лицо ранее, сейчас улетучилась. Ведьма снова выглядела непоколебимой и недовольной. — Позвольте узнать: для чего вы пришли говорить?

— Стая пришла отстаивать интересы Василины, — громко объявил Володя и поравнялся с гадалкой. Тяжёлый запах воска и свечей давил на нюх, оборотня раздражало обилие женских приторных духов и вонь влюблённых пафоса и лжи. Ему доводилось иметь общие дела с Ниной Петровной — глава ковена всегда разговаривала нарочито вежливо, гордо и надменно. Каждый раз зубы скрипели от желания разорвать старой ведьме глотку. И вот наконец час настал! — Мы не согласны и готовы вести диалог с каждым, у кого есть иное мнение. К тому же, у нас есть ещё несколько свидетелей, готовых внести свой голос.

— И где же ваши свидетели? — чеканя каждое слово, задала вопрос глава ковена.

— Прибудут несколько позже, — ответил Володя и слегка улыбнулся. — А пока я готов вести диалог.

— Значит, других свидетелей пока нет?

— Стаи пока будет более, чем достаточно, — кивнул Володя и подмигнул Василине. Гадалка приосанилась, взгляд стал немного увереннее. — Нина Петровна, скажи, а с каких пор ковен перестал защищать своих?

— Мы чтим покон. Он составлен предками и не подлежит обсуждениям.

— Это так, — согласился Безумец. Он вынул из внутреннего кармана пиджака пачку сигарет и закурил, наслаждаясь осуждающими взглядами собравшихся ведьм. Володя стал неторопливо расхаживать по просторному залу, говоря чётко и громко. — Стая тоже следует законам. Однако мы никогда не выгораживали виновных. Почем ты решила, что слова упырихи важнее слов ведьмы ковена?

— Покон и внутренние дела ковена не касаются волколаков, — твёрдо сказала Нина Петровна, прищурившись. С прошлым старым вожаком у неё были плодотворные взаимовыгодные дела, но с этим безумцем никакой речи о делах идти не может. Слишком нагл и высокомерен для того, чтобы рассуждать трезво. «Он пока не понимает, что выше своей головы прыгнуть невозможно!» — Вы пришли говорить — говорите, мы готовы выслушать.

— Так я это и делаю! — Володя развёл руки в стороны и широко улыбнулся, но глава ковена увидела не улыбку, а оскал зверя, готовящегося к решающему прыжку. — Я говорю! И я прошу не игнорировать вопрос. Почему тебе проще наказать свою ведьму, нежели проверить слова упырихи? Почему ты решила прилюдно унижать достоинство и силу члена ковена? Где ваше хвалёное ведьминское правосудие?

«Идиот!» — хотел было крикнуть Юра, да проглотил, когда услышал, как в трудно сдерживаемой ярости скрипнули зубы главы ковена. Старшая ведьма всё ещё держалась, как хладнокровная статуя, но плотно сжатые кулаки уже начали подрагивать. Юра глянул на Лёву и заметил, как брат покачал головой.

— Не думала, что волколаки могут лишь задавать вопросы вместо того, чтобы привести хотя бы один достойный аргумент в защиту, — сдержанно ответила глава ковена и натянула дружелюбную улыбку. — Мы никого ещё не судим. Мы лишь выстраиваем цепочку событий, чтобы вынести решение по ситуации с Василиной. Остальные же должны наблюдать, чтобы не совершать подобных ошибок. Мы учимся друг у друга и лишь Силы могут истинно нас судить.

— Хорошо, — кивнул вожак стаи и выдохнул горький дым сигареты. — Раз Силы могут истинно судить, почему к ним не обратиться за советом? Думаю, так было бы проще распознать ложь и истину.

— Повторюсь, — резко сказала ведьма и в зале резко стало холоднее. — Внутренние дела ковена не касаются посторонних.

— Я сейчас выступаю, как наниматель Василины, — настаивал Безумец, и Юре подумалось, что Володя развлекался и получал удовольствие. — Она занимается внутренними делами стаи и до истечения срока Василина наш посредник и находится под защитой стаи. Мы не можем игнорировать возникшую ситуацию.

— Понимаю, — кивнула Нина Петровна. — Тогда объясните мне, как так вышло, что Василина использовала силы на Миле Ясюкевич?

— Возникла угроза жизни, — не мешкая ответил Володя и отщелкнул окурок куда-то в сторону, вызвав новую волну недовольных возгласов. — Юра тому свидетель. Его глазам я верю больше, чем своим.

— Насколько мне известно, Юрия изгнали из стаи. Слова изгнанника не могут быть услышаны.

— Твои знания устарели, — снова оскалился Володя. — Став вожаком, я принял Юру обратно. И он ушёл сам — это совсем другое.

Все отвлеклись на внезапно открывшуюся дверь. В зал, подтягивая широкие штаны в тонкую белую полоску, вошёл смуглый высокий мужчина. Быстро поправив мятый воротник неглаженной серой рубашки, он поднял руку в приветствии, неловко улыбаясь:

— Всем здравствуйте!

— Махмуд, ты чё тут делаешь? — шикнул Юра на бармена, который совсем не вписывался в происходящие события.

— Я не знаю, — так же тихо ответил Махмуд, наклонившись к Юре. — Вовка позвонил — приходи, сказал. Ну я и пришёл.

— У нас тут суд! — зашипел Юра.

— Какой суд?

— Ты совсем не в курсе, что ли?

— Не-а.

— Представьтесь, пожалуйста, — требовательный голос Нины Петровны заставил тихий диалог прерваться. Махмуд выпрямился и оглядел присутствующих. — Для чего вы сюда пришли?

— Махмуд. Пришёл, значит, на суд. Отстаивать правду, так сказать. Пришёл говорить от лица всех Дэвов города.

Воздух завибрировал от чужого шёпота. Присутствие Дэва — весомый аргумент, если намерен выиграть спор. Непредсказуемая тварь, способная на многое, если не на всё, даже с невинным и немного глуповатым видом, как Махмуд. Дэвы всегда были опасными противниками и хорошим подспорьем, вот только не у многих возникало желание завести дружбу с Дэвом, если ты не безумец. Даже Лёва всегда старался держаться с Махмудом на расстоянии, несмотря на их отличные взаимоотношения.

— Какое отношение вы имеете к Василине? — Лицо главы ковена стало мрачным. Никто уже не сомневался в том, что она гневается.

Махмуд пожал плечами:

— Видел с Виноградовыми, немного знаком. Знаю, что она посредник волколаков. Больше мне не надо.

Нина Петровна не удержала смешок:

— И вы всё равно будете отстаивать её невиновность, не зная правды?

— Да.

Глава ковена провела рукой по лицу, тихо произнеся:

— Какой абсурд…

Лёва снова покачал головой, дивясь происходящему. Он знал, что бармен — представитель небольшой группы духов в городе, однако не догадывался о том, что Безумец мог быть с ним знаком. Виноградов вдруг понял, что Володя не просто так выводил главу ковена из себя и дело не только в том, что тот тянул время. «Нина Петровна уже не молода, — рассуждал Виноградов. — Но важно ли это? Возможно, так быстрее устанет. Он ведь не просто ждёт всех свидетелей…» Поток мыслей и разгорающийся диалог снова прервала распахнувшаяся дверь и на сей раз в зал вошли несколько, среди которых был человек в форме.

— А вы какими судьбами? — удивилась Нина Петровна, узнав в человеке сотрудника ФСБ.

— А как вы считаете? — хмуро ответил крепкий мужчина и напряжённо оглядел собравшуюся нечисть. Он почувствовал себя несчастным богословом Хомой Брутом из фильма «Вий» и ощутил жуткое желание начертить круг. — Собрание твар… Кхм, простите, представителей ночи. Я должен знать происходящее и наблюдать за ситуацией.

— Это внутреннее дело. Люди здесь не при чём, а значит, и вашей… юрисдикции… здесь нет, — слово «юрисдикция» ведьма словно плюнула, ошарашенная такой наглостью.

— И да, и нет, — сотрудник устало вздохнул. Желания ссориться с главой ковена у него не было, как и в целом находиться здесь и следить за обстановкой, которая, кажется, и так была шаткой. — Василина выступает посредником. Посредником многочисленных, хотя и менее значимых фигур, чем вы лично или ваш ковен. Я не могу вмешиваться в ваши внутренние дела, но должен напомнить, что есть не только покон, но и закон.

Нина Петровна устало вздохнула и обессиленно опустилась в кресло, прикрыв лицо рукой. Глава ковена обратилась к стоящему в плотной меховой шубе якуту с двумя крупными собаками, очень похожими на хаски:

— А вы?..

— Представитель местных охотников! — воскликнул Якут, подняв лук над головой. Малахай, выполненный из кожи и меха, слегка сполз на узкие глаза. Юра ещё заметил, что не только головной убор был выполнен из натуральной шкуры, но и сапоги явно из оленьей кожи и меха. — Моё имя Бэргэн Мааттыс уола! Я пришёл говорить от всех охотников, чтобы свершилось правосудие!

Ведьмак усмехнулся. Выглядевший чуть смешно, якут сразу бросался в глаза своим не только образом, но и побрякушками, которыми охотник был увешан с ног до головы. Однако это были не просто украшения — целая броня из талисманов и заговорённых украшений, на такую защиту мало какая тварь захочет рыпнуться, если ты, опять же, не безумец.

— И это ваши свидетели? — мрачно спросила Нина Петровна и в зале стало совсем холодно, на стенах стала медленно появляться изморозь, а с губ срывался пар. Лёва подметил, как на лицах собравшихся ведьм начала проступать тревога.

Виноградов мысленно провёл невидимую линию, ограждающую его и брата от холодного гнева главы ковена. Старая ведьма почувствует его силу, Лёва в этом даже не сомневался, но вряд ли она обратит стоящее внимание на мелкие защитные фокусы. Ведьмак осторожно сделал один шаг назад, не отрывая взгляд от Нины Петровны, и нащупал собственную тень. Пока старая ведьма медленно впадала в гнев, Лёва решил перестраховаться на случай неожиданно вспыхнувшего конфликта и подготовить более весомый фокус. Виноградов заметил, что за ним наблюдал Махмуд. Лёва знал, что бармен не был человеком, вот только не догадывался об их знакомстве с Безумцем. Дев улыбнулся краешками губ и кивнул. «Прикроет», — догадался ведьмак и кивнул в ответ. На него можно было положиться. «Осталось только подумать, как вытащить Василину… — размышлял Лёва, пытаясь представить, куда рванёт гадалка в случае столкновения и как перехватить её как можно раньше. — Стоило подумать об этом раньше! Но я не догадывался, что Вова зайдёт так далеко!»

— Да, — гордо ответил Володя, чувствуя, как терпение главы ковена было на исходе, но ещё не хватало одного — последнего гостя для развязки. — Теперь голоса перевешивают обвинения.

«Она не отступит так просто…» — подумал Лёва и посмотрел в сторону сотрудника. Человек хоть и выглядел спокойно, да только ведьмак понимал, что это накрепко припаянная маска — большинство людей в погонах умели пользоваться своими лицами, а некоторое напрочь срастались с новым лицом. Скорее всего мирской погибнет в первых минутах, если возникнет патовая ситуация, однако неплохо было бы его спасти и разжиться ещё одним козырем. Так, на всякий случай.

— Вы неплохо подготовились, — похвалила Нина Петровна, и на её лице промелькнуло нечто похожее на улыбку. — Однако никто из ваших свидетелей не сможет дать сведения, которые были бы похожи как две капли воды. Вы позвали их на помощь, но помощь они вам не окажут.

Лёва вздрогнул, заметив промелькнувший знакомый женский силуэт. Женщина беззвучно прошмыгнула за спиной Нины Петровны и скрылась в тени молчаливых стен. Он с трудом сглотнул вставший в горле ком. Лёва понимал, что её не могло быть здесь. Здравый смысл закричал, но глаза упрямо шептали другое. «Нельзя верить глазам!» — напомнил себе ведьмак и зажмурился.

— Меня уже бесит эта бабка, — прорычал Юра, сжимая и разжимая кулаки. — Так бы и откусил ей башку… Ты чё?

Открыв глаза и посмотрев вокруг, Лёва облегчённо выдохнул, не увидев постороннюю.

— Ничего… — сдавленно ответил Виноградов. — Может, такая возможность тебе представится, — шепнул Лёва, и когда брат глянул назад, ведьмак кивнул в сторону стоящих ведьм — они выглядели напряжённо, а волки как будто готовились к прыжку. Махмуд тоже встал ближе к братьям, поглядывая по сторонам. — Не нравится мне всё.

— Вовка уже перегибает, — согласился Юра, быстро оценив ситуацию и почувствовав в воздухе вонь, предвещающую схватку — короткую, бессмысленную и беспощадную.

— Однако они будут отстаивать интересы Василины, — сказал Володя и вдруг увидел, как на стене выросла огромная тень, напоминающая летучую мышь. Собравшиеся охнули, некоторые отшатнулись, сотрудник выхватил пистолет из расстёгнутой кобуры, но Лёва быстро перехватил руки, качнув головой. Помещение заполнил яростный собачий лай, псы оскалились, громко рыча. И только Безумец в поднявшейся суматохе улыбался, словно единственный победитель.

Тень бесшумно уменьшилась, приняв вид высокого мужчины, и из неё вышел Аркадий Аркадьевич, держа под руку молчаливую Милу. Вид у неё был такой, как будто её вели на эшафот. Ведьмак примирительно поднял руки и отошёл от шокированного сотрудника. Лёва сделал вывод: пусть человек и участвовал в собраниях нечести, однако очень многое не видел, раз его настолько поразило обыкновенное прибытие древнего упыря.

— Я прошу прощения, — неторопливо, но величественно проговорил Аркадий Аркадьевич, проходя по залу. — Мы прибыли несколько позже положенного.

Воцарилась идеальная тишина, нарушаемая лишь негромким тиканьем стоящих в углу часов. Нина Петровна подошла к упырю и радушно поприветствовала, как желанного гостя. Юра фыркнул, заметив, что старая ведьма стала вести себя так, словно никакого суда не было.

— Мы всегда вам рады, — ответила Нина Петровна и постаралась скрыть удивление во взгляде, и не смотреть на Милу. — Д-добро пожаловать…

— Благодарю, — кивнул Аркадий Аркадьевич. Он сразу заметил братьев Виноградовых и почувствовал небольшое разочарование, ведь у них и без того много дел, а они занимались совсем не тем. — Я прибыл, чтобы внести ясность в это дело. — Упырь задержал взгляд на Василине. И без того маленькая гадалка под взглядом древнего существа втянула шею в плечи и, казалось, ещё уменьшилась. — Дело в том, что моя дочь немного… преувеличила произошедшее, исказив факты. Я бы не желал вдаваться в подробности, если такое возможно, и закончим на этом. Я готов выплатить компенсацию Василине.

— Уверена, что этого не потреб…

— В самый раз! — выкрикнул Безумец, перебив Нину Петровну. Волколак подошёл к говорившем, пожал руку упырю и продолжил: — Компенсация точно будет в самый раз, потому что Василина очень переволновалась и не сможет работать некоторое время.

Нина Петровна яростно шикнула, искоса смотря на Володю:

— Василина не настолько страдала, чтобы отлынивать от дел.

— Вы не были в её шкуре и вам не понять, — настаивал вожак стаи. — Она — тонкая и чувствительная натура. Ей потребуется специалист.

— Деньги — не проблема, — ответил упырь, поднимая руку, чтобы прекратить бессмысленный спор. — Выплачу сколько потребуется. Мне важно, чтобы нелепая история завершилась как можно скорее и желательно — без лишних последствий. Мне не к чему вопросы, если вы понимаете, о чём я.

— Разумеется, — кивнула глава ковена. — Мы решим всё внутри наш…

— Не думаю, что это требует ещё какого-то вмешательства, — тут же сказал Аркадий Аркадьевич, поняв, что ведьма не поняла. — Девочка не при чём. С Милой вопрос решён. Уверен, что и остальных нужно отпустить отдыхать.

— Да-а-а, а то, если честно, я уже устал, — поддержал Володя и нагло улыбнулся в недовольное лицо Нины Петровны. По взгляду было понятно, что она наверняка раздумывала создать отравленное яблоко.

Когда наконец глава ковена объявила о закрытии дела, собравшиеся быстро стали разбредаться. Сотрудник бегло поблагодарил Лёву за помощь и вышел в числе первых. «Ему точно потребуется отпуск вне очереди», — промелькнула мысль у ведьмака, когда он неторопливо пробирался к выходу в толпе. Юра уже о чём-то разговаривал с бледной Василиной — она явно перенервничала и неактивно поддерживала диалог, всё время оглядываясь в поисках Володи.

— Бля буду, думал, что совсем уже приплыли! — громко сказал Махмуд, увидев братьев среди множества незнакомых лиц.

— Благо, не картина Репина! — усмехнулся Юра и хлопнул бармена по плечу. — Уважуха тебе! Не знал, что за канитель, но всё равно стоял до последнего!

— Ещё бы!

Всё обернулись на показавшегося Володю.

— Денег мне должен! Стоял бы получше оловянного солдатика, чтобы долг убавить!

— Я бы выразился иначе, но здесь слишком много женщин, — посетовал Юра и подмигнул нахмурившейся Василине. Он подавил смешок, когда к Безумцу подошёл якут с собаками и о чём-то долго лепетал на своём языке, пожимая ладонь вожака. — Слышь, — шикнул Юра, когда охотник ушёл. — Ты сколько за маскарад такой отдал?

— Нисколько, — хохотнул Безумец. — Я просто попросил! Надо же чтобы эффектно было и впечатление осталось!

— Впечатлений очень много, видимо, — вклинился в диалог Лёва и оглянулся по сторонам. Его не покидало ощущение неправильности, словно нечто пошло не так, и от этого душу покалывало крохотными иголочками тревоги. — Думаю, на сегодня достаточно. Нам пора.

— Погостили и хватит! — согласился Володя и направился вперёд по коридору, игнорируя на себе обжигающие ненавистью взгляды ведьм. Выигрывать было приятно. — Махмуд, ты на машине? Подбрось меня.

— Мне надо выпить… — охнула Василина, только сейчас окончательно осознавая произошедшее.

— Ну так чего ждём? — спросил Юра, не обращаясь ни к кому и ко всем одновременно. — Надо отметить победу!

Глава 16

Вьюга раскрыла снежные крылья, заметая тропы, дороги, погребая город под белоснежным покрывалом. Телефон разрывался от бесконечных сообщений МЧС, призывающих в непогоду оставаться дома и воздержаться от дальних поездок, да и в целом не выходить на улицу. Бушующий ветер сносил редких, осмелившихся бросить вызов непогоде, прохожих, сносил дорожные знаки и даже оторвал кровлю у старого здания магазина. Одинокая скорая, словно бесстрашный воин, пробиралась сквозь снежную стену, с трудом освещая себе путь яркими мигалками и тусклым светом фар. Несмотря на непогоду и условия — тихие герои, спешащие на вызов, несмотря ни на что. О них не напишут в газетах, не расскажут по новостям о том, как каждый день они сражались с невидимым врагом. Молчаливые, вечно остающиеся в тени, как и многие, как и они…

Лёва проводил машину скорой помощи уставшим взглядом и подумал о том, что их работа немного похожа. Как и врачи, они тоже лечили людей от болезней, правда суть хвори отличалась, как и само лечение. Лёва вдруг подумал, что на этом тоже можно было бы делать деньги и даже выиграть больше, чем на амулетах, которые по большей части были обычными побрякушками. «Надо будет встретиться по проклятому тандыру…» — внезапно в голове всплыло воспоминание о работе и настроение пошатнулось. На людской вере можно было долго и выгодно ехать по карьерной дороге вверх, главное в этой затее — не заиграться настолько, что ложь станет видно невооружённым глазом. Ко всему прочему, не во всех случаях следовало играть на публику и кое-где действительно оказать помощь. «Если оказывать её всем без разбору, — я быстро закончусь», — с усмешкой подумал Виноградов и отошёл от широкого окна, за которым продолжала бушевать непогода. Ещё одна загвоздка в этой идее была в том, что многие люди верили в то, чего на самом деле не было и это давно переросло в болезнь, от которой не было панацеи даже у ведьмаков.

Лёва вернулся в просторную гостиную, где за широким столом распивали крепкие настойки. Махмуд любезно пригласил всех к себе в гости и даже предложил остаться на ночь, когда вьюга вошла в силу и захватила власть в городе. Произошедшие события стали главной темой для разговоров. Переволновавшаяся Василина смело налегала на выпивку, Володя подобный темп поддерживал и стоило рюмке опустеть, как он сразу подливал. Щёки гадалки уже заметно порозовели, взгляд стал осоловелый, а в мыслях уже появлялись провокационные идеи, которые Василина не стеснялась озвучивать.

— Да нужен он мне, как хуй на ужин, ага! — громко объявила Василина, стукнув ладонью по столу. — Пошёл этот ковен! И все эти крысиные шлюхи вместе с ним!.. — она громко икнула. — Совсем меня перетсали… перевстали… какое сложное слово! Перестали! Перестали уважать! Лучше с волками жить буду!

— Вот, это правильно! — поддержал Юра. В отличие от гадалки, он был трезв и пил совсем мало. — Слух, Володь, ты, конечно, башка ещё та, но расскажи, как ты всех собрал? Ты ведь и Дракуле позвонил?

Безумец одним глотком осушил рюмку, поморщился и кивнул. Достав из банки солёный огурец, он заговорил:

— Собрать всех — дело несложное. Махмуд денег должен был, Бэргэн в долгу был за услугу. Человека я не звал, сам понимаешь, на кой он мне сдался, а к Аркадьевичу я лично пришёл, чтобы точно принял. Без него вряд ли бы дело закончилось так быстро. Бабка тянула бы до последнего, ей нужно было найти козла отпущения.

— Меня! — гаркнула Василина и взяла кусок колбасы из тарелки. — Старая корова, блин!

— В последнее время Петровна уже не ведёт дела как раньше, — продолжил Безумец, когда Василина перестала ругаться и стала бубнить что-то себе под нос. — Думается мне, ей уже не хочется и проще под кого-то прогнуться. Самый простой способ убить вопрос — это пойти и преподнести виновного, чем разбираться.

— А ведь когда-то считалась грозной бабой, — согласился Юра, делая глоток лимонада из бутылки. — Я помню, как с батей ходили к ней. Я тогда малой был, и батя какой-то вопрос с ней решал.

— В то время многие к ней ходили, потому что она очень быстро взяла авторитет, — кивнул Володя. — Она даже умудрилась влезть в людской бизнес и завести дружбу с кем-то из полиции. Короче, по молоди крутилась, как и многие. Да только долго всё равно не удержалась.

— Тем не менее она всё ещё на плаву, — влез в диалог Лёва. Он перевернул рюмку Василины и забрал у неё бутылку с лимонной настойкой. — Тебе хватит на сегодня, — твёрдо сказал ведьмак, прерывая невнятный поток возмущений. — Пока что её место никто не желает забирать.

— Потому что никто не усидит, — подал голос Махмуд. Дэв сидел в кресле, закинув ногу на подлокотник. Из-за майки-алкашки и застиранных шорт он мало напоминал пугающего духа.

— Дело не только в этом, — ответил Лёва и положил локоть на голову Василины. Глаза у гадалки заметно слипались. — Петровна до самой смерти никого не подпустит и скорее всего она уже выбрала преемницу и все это знают. Думаю, преемница должна быть копией нынешней главы.

— Дочери у неё нет, — сказал Безумец и откинулся на спинку стула. — Да и какая разница, кто займёт место этой ведьмы?

— Нам — никакой, — ответил Лёва. — Но тебе — разница есть. Тебе вести дела.

Безумец махнул рукой:

— Да какие дела? Каждый сам за себя в этом мире и единой системы в нашем мире нет! — Он глубоко вздохнул и глянул на время — стрелки показывали первый час ночи. — Каждый смотрит за своей территорией. Город давным-давно поделили и максимум, что может быть — это попытка отожрать кусок чужой половины. Я, когда вожаком стал, — охренел просто! Оказывается, в городе так много мелких, но быстро растущих банд… Не замечал их до этого.

— Ты про мигрантов, что ли? — Юра взял пачку сигарет со стола и закурил.

— Их тоже, — кивнул Володя и тоже закурил. — Но я про вообще. Кого-то из стаи турнули, кто-то стал упырём, но не захотел в семью, одинокая ведьма, ещё какая-нибудь хтонь… Банды стихийные и они — настоящая солянка из разных тварей. Хрен их знает, конечно, но пацанам сказал, чтобы поглядывали.

— Такие группы быстро разваливаются, — зевая, проговорил Махмуд и отмахнулся, когда Юра предложил ему закурить. — Я в такой был по началу, пока работу не нашёл. Постоянный поток народу, то больше, то меньше, грызня за лидерство.

— Одна такая уже укоренилась, — не согласился Володя и нахмурился, когда телефон снова запиликал, оповещая об очередном сообщении. Безумец быстро пробежался глазами, глубоко затянулся и убрал телефон в карман. — Рядом с заводом, где недавно снесли старую мебельную фабрику.

— У меня диван с той фабрики стоит! — объявила Василина, но внимание на неё никто не обратил.

Юра подался чуть вперёд:

— И чё, борзые?

Володя пожал плечами:

— Вроде пока нет. К нам не шастают, ведут свои какие-то дела, но я не вникал пока. Я хотел к ним наведаться, проверить, может там убийца упырей обитает, но пацаны сказали, что там дети.

В помещении повисла тишина. Даже, казалось, взгляд Василины стал трезвее. Махмуд сел ровно и озвучил вопрос, который появился у всех:

— Дети? Прикалываешься?

— А похоже? — хмыкнул Безумец и поднялся. Он расстегнул жилет и повесил поверх пиджака. — Я сам охренел, но там реальные дети, самому старшему то ли семнадцать, то ли восемнадцать. Самое интересное — не люди это. То есть парочка человек там есть, но больше половины — нелюди. Как я понял: промышляют воровством, а потом продают задорого. Чего там только нет!

Лёва помог подняться Василине. Она продолжала что-то бубнить невнятное и с трудом переставляла подкашивающиеся ноги. Новость о стихийно набравшейся банде детей-нелюдей заинтересовала ведьмака. Были у него мысли, что главный среди них сильно старше или помимо образного Питера Пэна там был кто-то ещё. Дети, конечно, твари сообразительные и жестокие, да только грамотно вести дела вряд ли самостоятельно могут. «Вещей много, да ещё и краденные. Точно не безделушки берут, — размышлял ведьмак, заводя Василину в комнату, где царил полумрак. — Может, наведаться к этим детям и сделать заказ? Идея неплохая, но сначала обсудим с Махмудом».

Василина села на диван, на котором уже лежал плед. Она начала неуклюже с ним возиться, пытаясь расправить и укрыться. Из высокого окна в помещение проникал тусклый фонарный свет и свет проезжающих во дворе машин. На дверцах шкафа светились наклейки, а на столе лежали рисунки, выполненные фломастером — это натолкнуло Лёву на мысль, что в родне Махмуда есть дети, с которыми он хорошо общается. На подоконнике — одинокий кактус да подсвечник. На невысоком столике возле дивана — настольная лампа, раскрытый футляр, в котором не было очков и игровые наушники, под столом — пустая коробка из-под микроволновки. Лёва задёрнул шторы и обернулся на засопевшую Василину. Одна нога лежала на полу, как и добрая половина пледа, левая рука покоилась на лице.

Как вдруг у изголовья дивана появилась тень. По спине ведьмака пробежали мурашки, и сердце сжал обжигающий холод. Лёва сжал кулаки и тяжело задышал, не в силах сдвинуться с места. «Тебя здесь нет!», но тень издала тихий смех, услышав его мысли. Она знала, о чём он думал. Знала его чувства. Она играла с ним.

— Ты чё тут встал?

Свет ударил по глазам, заставляя зажмуриться. Лёва зашипел, начав тереть заслезившиеся глаза. Юра хихикнул и поглядел на Василину, по подбородку которой текла слюна.

— Во как нажралась-то! — Вино поднял плед и положил на гадалку. Затем глянул на брата. — А ты чё замер? Темноты испугался?

— Ничего подобного, — неохотно ответил Лёва, и когда Юра отвернулся, — быстро огляделся. Тени нигде не было, но ощущение, что она где-то рядом никуда не пропало. — Устал. Все уже разошлись?

— Потихоньку, да, — кивнул Юра и, выключив свет, прикрыл дверь.— Ты чего такой кислый?

— Говорю же — устал, — отмахнулся Лёва, почувствовав раздражение. Боковым зрением он уловил короткое движение, но рядом никого не увидел. — Надо будет с Махмудом поговорить насчёт тандыра.

— Будешь брать заказ этого… гула? Я думал, ты пошутил тогда.

— Если бы, — покачал головой ведьмак, возвращаясь в гостиную, где Володя помогал убирать со стола и сам стол, чтобы освободить больше места. Штора едва заметно колыхнулась. Подойдя ближе, Лёва сцепил зубы. Из-под шторы были видны аккуратные женские стопы с яркими красными ногтями. Ведьмак закрыл глаза, вздохнул и обернулся, взглянув на Махмуда. Он отчаянно старался скрыть нарастающую тревогу: — Мы тебя не сильно стесним?

— Да ну! — Махнул рукой дэв, доставая из шкафа две подушки. Он глянул на бледное лицо Лёвы, но расспрашивать не стал, списав это на усталость. — Вован всё равно уходит.

Юра обернулся на старого друга и сплеснул руками:

— Предатель! Куда ты в такую метель? Сдует и под снегом похоронит!

Голос брата постепенно становился глуше, как будто Лёва погружался под воду. Перед глазами медленно расплывались предметы и лица. Лёва тряхнул головой и оступился, привалившись плечом к стене. В ушах противно зазвенело, и голову прострелила страшная боль, словно затылок пробила толстая спица и вышла через глаз. Шлепки босых ног раздавались невыносимо громко и в этом звуке тонуло всё остальное, перед взором продолжало всё размываться. Движения стали медленные и пугающе долгие. Лёва внезапно ощутил, насколько тяжело время и словно весь мир стал давить на него: ощущения, эмоции, вибрация голосов и остальных звуков, плотность воздуха — всё обрушилось на него, подобно яростно несущейся лавине. С трудом ведьмак оттянул ворот рубашки. Он вдруг увидел руки с длинными аккуратными пальцами, которые тянулись к нему. Лёва вяло дёрнулся и почувствовал, как долго и тяжело телу двигаться, будто он погряз в тягучих водах болота. Ледяные пальцы впились в лицо и его обожгло настолько болезненное прикосновение, будто пальцы пробирались под кожу и царапали кости.

— Лёва, твою мать! — Голос брата, как страшный грохот колокола, ударил в голову прежде, чем разум поглотила благословенная темнота.

***

В снах не бывает предела возможному. Сон — это маленький отпуск и для некоторых — такая же повседневная жизнь, как и при бодрствовании. В своём сновидении ты царь, повелитель и Бог. Всё подчинено твоим правилам и законам. Именно во снах рождается истинная красота и магия. Летать или путешествовать в неведомых мирах — это меньшее, что могло бы произойти. Нет конца тому, что может произойти во сне. От самых страшных кошмаров до небывалой красоты, которую никто и никогда не способен увидеть. Бесконечные фантастические миры. И единственная возможность встретиться с теми, кого не хватает.

Лёва с детства понимал особенность сновидений. Их важность и ценность. Долгие годы он убивал на практику сновидений и искал заросшие, исчезнувшие тропы, ведущие глубоко в потаённые места. Однажды ему посчастливилось отыскать город — великолепный и невообразимо странный. В нём не было жителей и животных, лишь строения. Некоторые здания выглядели, как вытянутая капля, другие — левитировали на месте, железные маленькие домики, раскалённые до красна, в которых горело пламя, потрясли больше всего. Огонь вытягивался, плевался искрами и даже принимал форму человека, издавая протяжные воющие звуки. Уже тогда Лёве думалось, что огонь игрался с ним. «Не выпускай его, — послышался голос, и Лёва с удивлением увидел стоящую за спиной маму. — Если ты выпустишь, — здесь всё сгорит. Он должен оставаться там, чтобы никому не причинить вреда». Мама была выше и моложе, чем в жизни, а ещё именно во снах впервые Лёва ощутил тяжесть маминой силы.

Именно мама создала тот невероятный город и позволила любопытному сыну найти тропу в её сновидения. Мама водила Лёву дальше, глубже, погружала в пучины сновидений, толкала на опасные дорожки. Она танцевала на лезвии безумия и костях собственного разума, утягивая за собой сына, но Лёва понял это слишком поздно, чтобы успеть остановиться. Он уже видел… Знания обжигали мозг, вызывая мучительные видения, из которых порой самостоятельно выбраться было невозможно. Лёва блуждал в густых туманах Нави и однажды, остановившись на калёном мосту, он увидел прекрасное улыбчивое лицо рыжеволосой женщины. Тонкий серп поблёскивал в её бледных руках, драгоценные украшения издавали едва слышный, но одновременно невероятно громкий звон. «Хочешь, я тебе избушку покажу, мóлодец? Накормлю, напою да спать уложу», — мягкий и журчащий, как весенний ручеёк, голос звучал отовсюду, пока тонкие губы не двигались.

Пережитый ужас навсегда отпечатался в душе, став неким триггером в жизни ведьмака. Позже отец объяснил, что Лёва встретился на Калиновом Мосту с Мареной Свароговной и ему повезло, что Смерть была благосклонна. С того сновидения Лёва больше не находил тропу, ведущую к Мосту, — плотный туман не пропускал дальше, и Лёва быстро осознал: не время. К Смерти не стоило торопиться.

А потом умерла мама. Было больно и печаль разъедала сердце, как болезнь, но вместе с этим Лёва почувствовал… облегчение. Он понимал, что, должно быть, не стоило так думать, однако властные руки матери удушающе туго затянули петлю на его шее. Ох, если бы Лёва тогда знал, что даже после смерти мать не оставит его в покое. Если бы только знал, что её тело нужно было сжечь, а не предать земле. Если бы он только знал…

Открыв глаза, Лёва увидел обуглившиеся скелеты домов. От чёрных костей до сих пор исходила вонь пожара и, казалось, бушующее пламя, вырвавшееся однажды, до сих пор пылало где-то в недрах погибшего города. Города, что однажды поразил его настолько, что ведьмак захотел построить себе свой. Ведьмак провёл рукой по лицу, но не почувствовал прикосновения, и рука двигалась не так быстро, и ощущения не те. Сон — это маленький отпуск. Но если сновидения чужие или подчинены иной воле — они всегда превращались в кошмар. Ведьмак осторожно побрёл по каменной дорожке, рассматривая последствия голодного пламени. Не было больше зависших в воздухе домов и не было пленяющей красоты. Лишь пустота, скорбь и чёрный дым, навсегда закрывший ясное небо.

— Лё-ё-ёво-очка-а…

Виноградов замер и огляделся по сторонам. Скрипучий голос доносился со всех сторон сразу. Сердце забилось в груди быстрее. Тревога медленно нарастала. Лёва хлопнул себя по ремню и почувствовал под рукой рукоять ножа. Во снах всё можно было достать, если знать, что оно у тебя есть, даже если этого на самом деле не было. «Вряд ли поможет, — подумал ведьмак, вынимая нож из ножен. — Но секунды выиграет». Сделав шаг вперёд, Лёва оглянулся на громкий треск. Тлеющая балка постепенно осыпалась и накренялась в сторону, утягивая за собой остальное оставшееся строение.

— Лё-ё-ёва-а-а…

Слуха коснулся противный звук проползающего неподалёку таракана, быстро перебирающего тонкими лапками. Ведьмак ускорил шаг, чувствуя, как идти становилось всё сложнее, словно двигался в воде против течения. Лёва пытался заставить разум пробудиться, однако чужая сила крепко держала его внутри сновидения. «Нужно найти выход!» — промелькнула мысль и вспомнил беспроигрышный вариант — самоубийство. Осталось только отыскать нечто достаточно высокое, чтобы сброситься. Нож в данной ситуации, к сожалению, не работал. Сколько бы раз ведьмак не пробовал: резал глотку, вскрывал вены, даже в сердце вгонял лезвие по самую рукоять — не помогало. Единственный для него выход — это сброситься. Осталось только отыскать нечто достаточно высокое. «Ну или повеситься… — размышлял Виноградов, глядя на почерневшее корявое дерево. — Правда, долго придётся дёргаться».

Дойдя до развалившейся башни с часами, Лёва взглянул на остатки циферблата и попытался вспомнить, где видел похожую башню, когда откуда-то сбоку снова донёсся звук. Ведьмак не услышал — почувствовал, как нечто приближалось. Внутри желудок сжался в тугой комок, сердце снова загрохотало в груди. Из-за одинокой каменной стены вышла фигура в старых рваных одеяниях и чем ближе она подходила, тем сильнее в груди всё покрывалось ледяной коркой. Он был готов встретиться лицом к лицу со страхом. Много лет сталкивался с ним. Но всякий раз Лёва не готов увидеть родное лицо матери.

Глава 17

Мягкий свет торшера падал на бледное и влажное от пота лицо Лёвы. Юра сидел у изголовья дивана, наблюдая за тяжёлым дыханием. Впервые за долгое время Юра был готов отдать всё, лишь бы брат был здоров. Впервые за несколько тяжёлых и долгих лет он по-настоящему испугался. Никакая драка не могла напугать настолько сильно, как помутневшие глаза родного человека. Сейчас Юра полон решимости упасть на колени любого Бога или целителя, лишь бы всё закончилось. Деньги, драгоценности, жизнь — цена неважна, если Лёва снова будет здоров.

— Точно скорая не нужна? — в комнату вошёл Махмуд, держа в руках таз с холодной водой.

— Точнее некуда, — лихо ответил Юра и промочил в воде платок. Он невольно вспомнил, как однажды делал то же самое, когда у младшего вдруг поднялась высокая температура. Тогда Лёва был совсем зелёным пацаном и сильно испугался, когда из носа пошла кровь. Денег в ту пору было мало, жили бедно, едва сводя концы с концами и поддержки ни от кого ждать не приходилось. Юре пришлось прогулять школу, чтобы присмотреть за младшим и на тот момент знаний хватило, чтобы вымочить полотенце в холодной воде и дать жаропонижающие. Сколько себя помнил, братец всегда бегал за ним хвостиком, пытаясь стать на него похожим. — Мирские врачи не помощники, — выдохнув, ответил Юра, прервав воспоминания. — Здесь всё труднее. Будем надеяться, что Вася с Вовой отыщут кого надо.

— А что это за болезнь? — поинтересовался Махмуд, присаживаясь рядом.

Юра положил платок на разгорячённый лоб Лёвы и до скрежета сжал зубы. Ему не хотелось это вспоминать, но вопрос, как прошедшее лезвие ножа по коже, вскрыл старую рану.

— Наша матушка была до безобразия жадной до силы, — чувствуя болезненный ком в горле, говорил Юра. — Батя занимался делами стаи и не замечал, как она сходила с ума… Она экспериментировала, даже нашла шамана! Мама хотела занять пост главы ковена, по крайней мере, мне так объясняла свою одержимость. Кто её знает!.. Матушка мечтала о дочери, я помню, как она расстроилась, когда узнала о том, что снова будет мальчик… — Юра провёл рукой по лицу, на мгновение снова став мальчишкой. — Ей стало легче от того, что Лёвка унаследовал её потенциал. С того мгновения матушка помешалась — стала учить его едва Лёве исполнилось шесть. Вдалбливала в голову все знания, умения, а ребёнку тогда всё интересно и это только больше подстёгивало её!

Юра ненадолго замолчал, а Махмуд не торопил, погрузившись в собственные мысли. Жизнь дэва тоже была не самой простой и свободной. Строгие старые порядки, которые никак не вязались с его собственным мнением и взглядами на жизнь. Угнетение слабых и мирских. Извечное противостояние друг с другом. Жестокая властность отца…

— Батя пытался вразумить её, — негромко продолжил Юра. — Пытался донести истину, но их ссоры помогали лишь на время. Я забирал Лёву с собой в стаю, пытался оградить, но я был ребёнком и… — Он поджал губы, стыдясь признаться не столько Махмуду, сколько самому себе. — Я боялся её, — Юра взглянул на товарища, ища во взгляде насмешку, призрение, но ничего подобного не отыскал. — Я боялся её слов, улыбки и даже её безумных глаз… Я говорил бате, но он не хотел замечать. Мне кажется, что он тоже боялся, но не её, а того, что семья развалится. Волк выбирает пару лишь раз… Мама умерла, но не оставила Лёву в покое. Он объяснял мне, что она осталась где-то между сном и Явью, но я так и не понял, потому как думал, что он выдумывал, однако как-то раз мне тоже довелось её увидеть. Она не просто у него в голове, Махмуд… Она до сих пор с нами.

Взгляд Махмуда сложно было понять. В его глазах Юра увидел сочувствие, от которого ему стало тошно. Наверное, не стоило ему рассказывать так много, вспоминать то, что должно было храниться глубоко в наглухо закрытом сундуке. Воспоминания часто причиняют боль и многие из них лучше навсегда оставить там, где им и место: на одинокой запылённой полке разума. И никому не ведать о том, что другим знать не стоит. Меньше знают — крепче спят и дольше живут.

— У меня отец был самой мерзкой тварью на свете, — с грустной ухмылкой ответил Махмуд, покачав головой. Он провёл рукой по лицу, словно этот жест мог бы помочь, стёр бы все те поганые прошедшие болезненные года. Однако они выжгли невидимые глазам шрамы, которые порой невыносимо ныли. — Те ещё зрелища устраивал… — дэв невесело усмехнулся и глянул на кислое выражение лица Юры. — У меня была сестра. Хорошая девчонка росла, но вот приспичило ей пойти против воли папаши… Короче, не буду углубляться: запинал он её с другими родственниками, а потом обрил налысо и отрезал кончик языка… Вот такие вот у нас порядки, брат.

— Ты поэтому сюда приехал?

— Отчасти, — кивнул Махмуд и хрустнул пальцами. — Здесь и работа мне по душе, и подальше от всех… Отец умер, и я сразу свалил. Я должен был стать главой семьи, но это место занял брат. Он всегда об этом мечтал.

— А разве духи не живут вечно? — вдруг спросил Юра.

Махмуд тихо рассмеялся, покачав головой:

— С чего бы? Мы живём так же, как и все. Разве что значительно дольше, но мы не вечны. Хотя… Годы, что мы живём, могут и правда показаться вечностью.

Щелчок открывшегося замка прервал негромкий разговор. Из коридора донеслись голоса: встревоженный Василины и недовольный Вовы. По фразам Юра быстро сообразил, что у них ничего не вышло. Мало, кто умел владеть сновидениями так же искусно и тонко, как Лёва. К тому же чужие сны — это жутко, никогда не знаешь, как отреагирует разум спящего, когда в него вторгнется другой, который будет мгновенно восприниматься, как инородное тело. Да, нет ни у кого желания брать на себя бремя и проблемы другого. Юра не злился. Но желание перегрызть глотки тем трусам не отпало.

Василина вошла в комнату, не сняв расстёгнутый пуховик, и с блестящими от стыда глазами посмотрела на всё ещё спящего Лёву.

— Никто не решился… — очень тихо проговорила она, опустив взгляд в пол, словно это была её вина. — Оказывается, ходить во сне для многих — это испытание. По крайней мере, мне так сказали.

— Да всем просто насрать! — гаркнул Юра, вскочив с места. Он провёл руками по голове, начав ходить и стороны в сторону. В прошлый раз Лёва вышел из сновидения спустя два дня и уже тогда говорил, насколько жуткими и запутанными стали сны. Юре не были понятны мотивы свихнувшийся матери, да и были вообще какие-то мотивы у мертвецов? Прикусив край большого пальца, Виноградов старался думать быстро и чётко, держа бурлящие эмоции под контролем. — Есть у кого-нибудь хоть какие-то мысли?

— А может просто попробовать разбудить? — предложил курящий у приоткрытого окна Володя. — Мы ведь даже не пробовали.

— Я пробовал, — отрезал Юра, и Безумец пожал плечами. — В самый первый раз, когда эта хрень случилась — пробовал. Ничего! Его сознание отключается здесь и… Я не знаю, как это объяснить! Короче, как будто здесь сигнал пропадает и остаётся крошечный кусочек активного разума где-то между сном и явью. Между… Чёрт! Я не знаю так тщательно механизм сновидений! Зато точно знаю, что пока он не устранит помеху там, сюда не вернётся!

— Или не найдёт выход, — добавила Василина, и Виноградов кивнул, соглашаясь. — Слушай, может быть, Лёва хранил у себя какой-нибудь предмет, который бы давал высокую вероятность его пробуждения?.. Что? — гадалка неловко улыбнулась, когда взгляды всех обратились на неё.

— Почём мне знать? — виновато спросил Юра, скорее самого себя, чем давал ответ. — Я Лёвку не так давно увидел. Я ж сидел! Мы и не общались толком. Он лишь иногда приезжал — по праздникам… — он рвано выдохнул и прижался лбом к стене, чтобы никто не увидел его лица и глаз сейчас. — Скорее всего и был. Лёвка ещё тот перестраховщик.

Василина запрыгнула на подоконник:

— Вот и я так же думаю. Однако при себе этого талисмана нет, раз он до сих пор не проснулся.

Собравшись с духом и поборов горькую обиду, Юра обернулся:

— И чего?

— Тебе надо принести его сюда! — прикрикнула Василина и хлопнула ладонью по подоконнику. Её раздражало объяснять элементарные вещи по несколько раз. — Мы вложим талисман Лёве в руки здесь, и ты передашь этот… — она изобразила руками шар. — Фантом талисмана в сновидениях.

Юра нахмурился и ощутил жуткое желание закурить и выпить.

— Каким нахрен образом я окажусь в его голове?!

— Не голове, — помотав головой, ответила Василина и тяжело вздохнула. Наверное, именно так чувствовала себя бабушка, когда пыталась вбить в голову внучки необходимые знания. — Ты зайдёшь в его сновидение.

— Охренеть! — охнул Махмуд и даже отставил бутылку пива, вытащенную из холодильника. — И ты так можешь?

— Теоретически, — кивнула Василина и уже пожалела, что ответила. Теперь придётся взять на себя нелёгкое бремя. Но с другой стороны, кроме неё никто ведь не вызвался помочь. А что если Лёва не проснётся? «А меня это как-то должно волновать? — послышался в голове вопрос и Василина едва не прикусила себе язык, испугавшись, что произнесла вслух. — Он мой друг! Лёва многому научил и не раз помогал! Но ведь и он меня бросил…» Она посмотрела на бледного ведьмака и тряхнула головой, прогоняя прочь навязчивые мысли. — Не сбивайте меня. Я изучала механизм сновидений и технику, как проникать в чужие сны. Теоретически я могла бы попробовать…

— И мы потратили столько времени, потому что ты, трусиха, сомневалась?! — заорал Юра и в его лице проступили звериные черты. Он размахивал руками и ударил в дверцу шкафа кулаком с такой силой, что от такой внезапной встречи дверца не выдержала и рухнула, а в месте удара осталась дыра. — Какого чёрта ты не сказала об этом с самого начала?!

— Бля, братан, шкаф-то за что?! — с досадой протянул Махмуд, глядя на сломанный шкаф. — Я ведь недавно его купил!

— Мне твои буйства не интересны, — ядовито прокомментировала Василина, спрыгнув со своего насиженного места. — Я надеялась отыскать более опытного практикующего! Прости, что пыталась сделать, как лучше!

— Ты пока ни черта не сделала!

— Так, а давайте мы все сейчас выдохнем, — спокойно вмешался Володя, встав между Василиной и покрасневшим Юрой. — У тебя волк на лице, — заметил Безумец, указав пальцем на Юру. Вожак осторожным движением завёл гадалку себе за спину и старался выглядеть расслабленным, даже чуть весёлым, чтобы сбить поднимающейся градус агрессии. — Смотри, брат, ты сейчас поедешь домой и поищешь талисман. Мы пока с Василиной займёмся подготовкой и… — Он огляделся по сторонам. — Отправим турка в сновидение Лёвы в качестве поддержки.

Махмуд выронил дверцу шкафа и, наверное, хотел бы слиться с царящим в комнате полумраком, однако даже среди темноты он выглядел темнее. Юра выдохнул, прикрыл глаза и кивнул. Василина раздражённо фыркнула и куда-то быстро ушла, а Махмуд вставил дверь шкафа обратно и теперь потирал подбородок, размышляя, чем бы можно было закрыть дыру, а может и так оставить, как говорится: для форсу бандитского. Кто спросит — сам ударил и пробил!

— Ладно, я пошёл! — накидывая пуховик, крикнул Юра и, не дожидаясь никого, выскочил в подъезд, захлопнув за собой дверь.

Володя прошёл на кухню, где отыскал Василину. Гадалка наливала в стакан крепко пахнущий виски и выглядела расстроенной. Вожак положил ладонь на светлую макушку и грубовато потрепал невысокую девушку. В первую их встречу он действительно спутал её с ребёнком и даже сейчас не ленился напоминать ей об этом смешном моменте.

— Ты столько не выпьешь.

— А разве я говорила, что это мне, — хмыкнула Василина и отставила бутылку в сторону, когда жидкости в стакане стало сильно больше половины. «Можно ведь не помогать. Посмотри, как эти братья себя ведут!» Она снова тряхнула головой и нахмурилась. Раньше подобных мыслей не возникало. С чего бы такое началось? «Я просто устала», — решила Василина и вернулась в зал, протянув Махмуду стакан. — Пей.

Лицо дэва вытянулось от изумления:

— Ты чё, совсем? Куда столько-то?!

Василина ответила нарочито спокойно и слегка отрешённо:

— Мне не ври. Ты не опьянеешь, да и не спишь ты совсем. А вот алкоголь тебе поможет, пусть и несильно, зато ты должен задремать.

Махмуд посмотрел на гадалку, потом на Володю. Он сел в кресло и постарался удобно устроиться. Можно было отказаться, да только не в его стиле бросать хороших друзей. Друзей, которые до этого ради него прошли огонь и воду. Долг платежом красен и вот настало время платить по счетам.

— Ваше здоровье! — отсалютовал Махмуд и большим глотком выпил содержимое стакана. Виски обжёг горло, резкость ударила в нос, глаза вспыхнули огнём и спустя несколько минут голова стала лёгкой, появилось желание продолжить банкет и выпить ещё. Но до конца не уснувшее критическое мышление напомнило о долге. Дэв откинулся на спинку кресла и запрокинул голову. Тонкие пальцы Василины аккуратно погрузились в жёсткие волосы и коснулись висков.

— Расслабься, — шептала гадалка, хотя сама сильно нервничала. — Ты ничего не почувствуешь. Откроешь глаза уже во сне.

— Ага, понял. Погнали!

Василина сосредоточилась и «нащупала» в комнате Лёву, осторожно перенося сознание Махмуда в сновидение ведьмака.

***

Дэвам не дано было постичь великолепие сна, но Махмуд не раз слышал, что во сне ощущения были схожи, как будто ты погрузился в воду. Чёткость картина приобретала не сразу, а постепенно. Ещё Махмуд совершенно не чувствовал, что спит, и в душе зародились сомнения: а вдруг всё взаправду? Однако они быстро рассеялись, стоило увидеть собственное отражение в одном из множества парящих над землёй кусков разбитого стекла. Рогатый уродец с неухоженной бородой, когтистыми руками и торчащими из-под нижней губы клыками. Махмуд порой сравнивал себя с диким кабаном, яростно несущимся вперёд, и у того тоже торчали бивни. Чёрные волосы слегка шевелились, словно языки пламени, однако дэв решил, что это так на него подействовала особенность места. Не Явь как-никак, а во снах, насколько он слышал, случалось всякое.

Коснувшись парящего осколка, Махмуд с удивлением обнаружил, что тот превратился в дождевую каплю и плюхнулся на землю, исчезнув. Идя вперёд, он прищурился, пытаясь разглядеть здание впереди, как вдруг оно неожиданно приблизилось, и уже он сам был внутри квадратного, но уютного домика. «Походу здесь нет логики!» — отметил про себя дэв, открывая дверь, но оказываясь уже не на прежнем месте. Снаружи шёл пушистый белый снег. От снежинок не исходило холода, лишь тупое прикосновение к коже, но с губ срывался едва заметный пар. Сны построены из воспоминаний и происходящего вокруг — калейдоскоп событий и действий, мест и лиц. Сломанный пазл, который собирал себя раз за разом, но всегда соединялся не с теми частями.

Нечто невообразимое и трудно постижимое. Особенно для него, существа, который никогда прежде не спал.

Махмуд шёл вперёд, дивясь карикатурным образам и необычным местам, соединяющим в себе какую-то неправильность и в то же время — логичность. Промчавшийся мимо паровоз, наверное, навсегда оставил впечатления. Здоровенная железная махина с красной звездой мчалась вперёд, гремя железными колёсами по рельсам и оставляя за собой шлейф белого пара, быстро растворяющегося в воздухе. Когда паровоз проезжал, Махмуд, как в замедленной съёмке увидел сидящих в купе людей: они разговаривали, пили чай или шампанское, дети громко смеялись, один усатый мужчина, очень напоминающий героя из детектива Агаты Кристи — Эркюля Пуаро, как показалось Махмуду, встретился с ним взглядом. А потом паровоз исчез в темноте каменной арки, заросшей вьюном.

Лёву он отыскал неожиданно.

Ведьмак из последних сил держался за землю, пытаясь выбраться из густого болота. Сначала дэв не разглядел, однако, когда Лёва рванул, что было сил и почти выбрался из ловушки, Махмуд заметил вцепившиеся в ведьмака бледные длинные пальцы. Нечто утаскивало Виноградова на дно и с каждой минутой сил сопротивляться становилось всё меньше.

— Брата-а-ан! — взревел дух и бросился вперёд, снося собой внезапно выросшую перед ним преграду. Он чувствовал, как под ногами от каждого его шага вздрагивала земля и насколько тяжело было бежать. «И правда, вода!» — подумал дэв, но бороться с «течением» показалось забавным. Как-то раз ему доводилось бежать против настоящего течения.

Схватив ведьмака за ворот рубашки, Махмуд дёрнул его на себя и выдернул из хватки мертвеца. Нечто смотрело на него из грязных и вонючих вод тёмного болота, взгляд чёрных женских глаз обжигали ненавистью и злобой. Махмуд до сих пор не мог даже подумать, что могло в существе оставаться столько гнили.

— Ни себе покоя не даёшь, ни сыновьям, — прорычал Махмуд и сплюнул. — Пора покой знать! Хватит!

— Это бесполезно… — тяжело дыша прохрипел Лёва. Ведьмак был весь покрыт болотной грязью и ему не терпелось от неё избавиться. Лёва с отчаянием взглянул на мать. Ему до сих пор не верилось, что она стала такой… чуждой. — Пойдём. Надо выбраться.

— А у тебя есть варианты? — спросил дэв, и правая бровь вопросительно приподнялась. — И как ты меня в парадном узнал?

— Трудно предположить кого-то другого в таком… наряде, — устало усмехнулся Виноградов. — И да, вариант у меня имеется. Нужно только до него дойти.

— Создать не получится? Это ж сон! Скорее — кошмар! — Дэв махнул в сторону болота, в котором уже никого не было.

— Не всё так просто. Это не только моё сновидение. К сожалению, у мамы здесь власти больше, чем у меня, и образы перемешаны, поэтому придётся действовать механически.

— Это как? — не понял Махмуд, следуя за ведьмаком в сторону виднеющейся змеевидной тропы.

Лёва глубоко вздохнул. Иметь за спиной кого-то, как Махмуд — дело полезное и на душе сразу стало намного легче. Теперь хоть не в одиночку бороться…

— Стой… — ведьмак резко остановился, и дэв едва не врезался в Виноградова, который теперь казался маленьким. — А как ты вообще сюда попал?

— А, — махнул рукой Махмуд и улыбнулся. — Васёк постаралась. Я и не знал, что она на такое способна! Талантливая девка! Так как это — механически?

— И то правда, — кивнул Лёва, чувствуя гордость за немалый успех Василины. Нужно будет ей преподнести презент в качестве огромной благодарности и букетом вряд ли получится отделаться. Виноградов вдруг засмеялся. Надо же, а ведь он до этого считал её глупой гадалкой! Отсмеявшись, ведьмак наконец ответил: — Механически — это значит пешком!

Глава 18

Ворвавшись в квартиру, словно внезапно начавшийся ураган, Юра замер. Дома было непривычно и неприятно тихо. Без хозяина стены как будто остыли и наблюдали за вторженцами с негодованием и тихой озлобленностью. Даже старик Домовой затих и не подавал признаков присутствия. Юра стянул ботинки и прошёл по коридору в гостиную. Всюду было пусто. Даже не так — одиноко. Возможно, именно так чувствовал себя Лёва, когда его, старшего брата, на котором должна была держаться опора семьи, не было рядом?

— Нет, сейчас не об этом думать надо… — проворчал Виноградов, проводя рукой по голове.

Он огляделся. Лёва считал себя параноиком и достаточно тревожным человеком, который, словно хомяк, всегда делал запасы в норе и тщательно прятал от чужих глаз. Нечто невероятно важное и ценное, как нужный талисман, младший братец наверняка заныкал так, чтобы ни одна тварь не смогла отыскать. «И как же мне его искать?» — размышлял Юра, открывая дверцу шкафа. Отодвинув вещи, Виноградов увидел коробки с обовью, собранный рюкзак на случай большого и внезапного писца, Марьюшкин чемодан, выполненный под старину, который она купила в Ирландии за немалые деньги. Юра был уверен в том, поищи он ещё немного, то наверняка в квартире отыщутся другие Марьины вещи. «Эх, дурак! — думал Юра, распахивая шкаф в другой комнате. — Мёртвых отпускать надо! Иначе и к ним недолго присоединиться!» Но там ничего не оказалось. Юра в сердцах сбил со стола пульт от телевизора и едва удержался, чтобы не ударить кулаком в стену.

— Так!.. — Виноградов сделал глубокий вдох, подошёл к окну, открыл на полную и выдохнул. Мелкие снежинки обжигали разгорячённое лицо ледяным прикосновением. — Уважаемый Кузьмич, — сдержанно заговорил Юра, решив испытать удачу, иначе он рисковал не успеть. — Лёвке очень нужна помощь. Мне нужен талисман для сновидений. В его педантном порядке чёрт ногу сломает! Я прошу тебя, помоги, старик, пожалуйста! Я знаю, что ты меня не жалуешь, но хотя бы ради своего хозяина — помоги!

В квартире царила тишина, как вдруг послышался негромкий звон, похожий на звон мелких колокольчиков, и Юра неожиданно увидел, как между комодом и стеной, в тёмном углу, постепенно проступал силуэт высокого сейфа.

— Спасибо… — с чувством ответил Юра, ударив себя в грудь. Подойдя к сейфу, Виноградов с ужасом понял, что нужно подобрать код. Виноградов скрипнул зубами: — Клянусь, я убью тебя, Лёвка!

***

Следующее место, которое отыскалось во снах, стал громкий перелесок — громкий, потому что он источал музыку из каждого уголка, дерева и травинки — задорная мелодия пленяла, проникала в каждую частичку тела и разума, призывала пуститься в пляс у высокого яростного костра. Пламя то и дело осыпало пляшущих людей искрами и среди алых языков Лёва с Махмудом то и дело видели лица, людей, животных… Разодетые в старые традиционные костюмы люди смеялись, медовуха лилась рекой, а музыка, казалось, становилась лишь громче. С первого взгляда творящееся напоминало безудержную и сумбурную вакханалию, людей становилось то больше, то меньше, менялись наряды, а лица то приобретали, то теряли чёткость, однако стоило музыке вдруг затихнуть, как вместе с ней прекратился танец. Танцующе замерли, словно превратились в искусно сделанных статуй. Махмуд осторожно коснулся пальцем широко улыбающейся девушки и мгновенно отпрянул, когда зрачок резко сместился и взгляд застывшей устремился на него.

— Жуть!..

— Иначе не скажешь, — согласился Лёва и, кажется, смутно припоминал нечто похожее. Вроде бы когда-то очень давно ему довелось побывать на подобном празднике.

Они стали осторожно ступать по тропе, стараясь не коснуться людей. Однако Махмуд не удержался и забрал наполненный медовухой рог из рук бородатого мужика. Тот тоже проводил дэва стеклянным взглядом, но с места не сдвинулся.

— Странное место, — сказал Махмуд, переступая лежащее дерево. Он сделал глоток и тут же сплюнул: — Бля, совершенно безвкусная!

— А ты что думал? — усмехнулся Лёва, остановившись у костра. Пламя, в отличие от людей, не замерло и продолжало трепетать. — Это — сон. Здесь всё такое: музыка есть — по логике и танцы должны быть. А если музыки нет, то и танцев нет.

— Но не застывать же! — развёл руками дэв и вылил из рога остатки медовухи.

— Критическое мышление здесь работает слабо, — объяснил Лёва и протянул руку к пламени. Оно не было ни горячим, ни холодным. — Видишь?

— Да, у меня со снегом так же было, — кивнул дэв и решил, что в яви он себе приобретёт точно такой же рог и будет из него пить уже настоящий алкоголь.

Неожиданно зазвучала музыка, и люди снова пустились в пляс. Снова полилась медовуха, зазвучали голоса и смех.

— А вы чего стоите? — К ним подошла невысокая раскрасневшаяся девушка с цветастым венком на голове. — Идёмте же! Крада ведь!

— Крада? — перекрикивая музыку, спросил Махмуд. Его за руки тянули две девицы и не постижимым образом у них понемногу начало получаться.

— Похороны у славян! — крикнул в ответ Лёва, откидывая руки девушки с венком на голове. — Это как у викингов примерно!

— Круто! Вот только я не в курсах, как проходят похороны у викингов!

Лёва вдруг понял, что уже стоял в потоке кружащихся людей. С ним сталкивались, пихали и толкали, наступали на ноги и, казалось, конца потоку празднующих не будет. Виноградов сделал резкий прыжок, выскакивая из потока, оказываясь у срубленного дерева. Махмуд стоял на противоположной стороне и махал ведьмаку руками. Осталось только теперь пробраться…

— Давненько тебя здесь не было.

Лёва обернулся. За спиной стояла девица, да только она не была похожа на остальных. Высокая, на плече лежала длинная толстая коса и неизменный властный холодный взгляд. Чуть позади неё — её вторая тень, мертвец, что всегда следовал за хозяйкой по пятам. Даже в сновидения.

— Обстоятельства, — коротко ответил Виноградов, не желая разговаривать с молодой ведьмой. Не лучшее знакомство в его жизни и практике.

— Видела я твои обстоятельства, — нагло хмыкнула она и махнула в сторону густо растущих деревьев. — Вон как матушка твоя рассвирепела! — ведьма засмеялась, прикрыв рот рукой. — Не надо было Богов оскорблять, глядишь и с матушкой дела шли легче.

— Не нужна мне ничья помощь, — резко ответил ведьмак и напряжённо глянул за спину ведьмы. Он не видел глаз, но точно знал, что тень смотрела на него. Тяжёлая, мрачная и невероятно гадкая душонка мертвеца. Лёва развернулся и побрёл вперёд, как вдруг услышал насмешливый голосок позади:

— Ни от судьбы, ни от Богов не спрячешься!

— А я и не прячусь, — пробурчал Лёва, проходя мимо удивлённого Махмуда. Дэв глянул на девчонку — она провожала Виноградова хитрым взглядом, который вряд ли говорил о чём-то хорошем.

— Кто это? — спросил Махмуд, когда они наконец-то стали покидать пределы леса: деревья редели, впереди виднелись проблески света. — Не похожа на наваждение.

— Это человек, — хмуро ответил Лёва и невольно вспомнил тот злосчастный день, когда он приехал в посёлок Чертолье по делам. Что был за вопрос — уже и не вспомнит, однако там до сих пор живёт старый-строгий ведьмак, поведавший на своём веку немало и столько же может рассказать. И была там молодая и наглая ведьма, которая и хрен к носу подведёт, да ещё и в должниках оставит. Пакостная девчонка. Не пакостливая, а именно пакостная! Хуже только был её дохляк за спиной, с которым даже заговаривать не стоило тогда. — И от неё лучше держаться как можно дальше. Грязи и так хватает.

— Да вроде на первый взгляд ничего, — пожал плечами Махмуд и охнул, когда он моргнул, и они внезапно оказались в просторной квартире. — Да что ж такое!

— Поверь, братец, это только на первый взгляд. — Лёва огляделся и не выглядел удивлённым. Во снах — это привычное дело — внезапная телепортация непонятно куда. Вроде бы только что прогуливался по летнему парку, как уже оказываешься на горнолыжной трассе в шортах, зато со сноубордом. — Наш брат — опасные ребята, что мужчины, что женщины. Просто квалификация в ремесле разная.

— Это я догадался и сам. — Махмуд дёрнул дверь на себя и обнаружил за ней каменную стену. — А вот это мне непонятно. И почему именно нужно сброситься?

— Потому что телу необходимо ощутить падение. — Лёва провёл рукой по стене и повертел головой, замечая особенность здания: в нём не было окон. «Значит, мы здесь не просто так!» — Так мозг пошлёт сигнал и произойдёт «вынужденное» пробуждение. Это я так называю этот неприятный момент. Пошли, надо отыскать выход. Скоро мама доберётся до нас.

— Как бы ни звучала эта фраза — во всех смыслах навевает страх! — посмеялся Махмуд, следуя за Лёвой в сторону широкого коридора, погружённого в полумрак. Они шли не спеша, прислушиваясь к негромким шорохам и потрескиванию свечей. Махмуду приходилось идти низко наклонившись, потому как потолок дома был слишком низок для него. — Погоди, давай присядем. Передохнём чутка.

— Ты устал? — удивился Лёва, но всё же остановился.

— В отличие от некоторых, я не сплю в полной мере, — фыркнул дэв, садясь на пол. Ноги вытянуть не получилось и от этого раздражение только усиливалось. Хотелось уже выбраться из этого затягивающего бреда и смотреть на мир трезво. Махмуд ещё понял, что сон похож на галлюцинации, возможно, нечто подобное видел обдолбавшийся наркоман. — Поэтому — да, я устал. Далеко ещё?

Виноградов пожал плечами и тоже сел на табурет.

— По моим подсчётам — нет, но всё вокруг меняется невероятно быстро, — он провёл руками по лицу. Голова от обилия сновидений начинала болеть и казалась тяжёлой. Его привлекал этот мир, который невозможно постичь полностью, однако он уже вышел из того возраста, когда в груди горело желание мчаться за неизведанным. Сейчас вполне хватало того, чему уже успел научиться. «Интересно, что там делает Юра?» — подумал ведьмак, пытаясь представить лицо брата, но получился лишь смутный образ.

— Понятно, — устало вздохнул Махмуд и вдруг улыбнулся. — Знаешь, я только что вспомнил, как жил у баушки с дедом.

— Может, у «бабушки»? — с полуулыбкой хмыкнул Лёва.

— Нет! Я её так в детстве называл, и она так и осталась баушка! — он негромко засмеялся, на миг снова оказываясь в далёком и безвозвратно ушедшем детстве. Вскоре улыбка стала печальной. — Когда я жил с ними, то думал, что они — моя настоящая семья, да и другой уже не надо было. Даже сейчас… Многие считают, что мы — духи, существа неодушевлённые, нет у нас сердца, да и в целом создания Нави. Это не так… Есть у нас и сердце, и любить мы умеем не хуже человека. И живём мы. Ну знаешь, по-настоящему живём, как умеем, но живём. И мы не вечны. Наша жизнь — она дольше, но не вечна, — он глубоко вздохнул, отгоняя от себя тёплые воспоминания. — Вот и я уже вырос, и баушки с дедом больше нет, а привыкнуть к их отсутствию невозможно. Кажется, что это неправильно.

Лёва слушал молча. Он тоже понимал, каково это, да, наверное, все понимал, ведь именно из таких, казалось бы, незаметных моментов состояла вся жизнь. А «маленькие» люди, которых удавалось видеть до обидного редко, делали жизнь теплее.

— Ладно, пора и честь знать. — Лёва поднялся и кивнул в сторону двери. — Пошли. Надо уже проснуться.

***

Володя докуривал пятую сигарету, глядя в окно. Снаружи снова повалил снег. Когда-то волки были вынуждены собираться в стаи, чтобы пережить тягости и испытания зимы. Сейчас же, в мире двадцать первого века, мировоззрение менялось не только у людей, но и у оборотней. Молодёжь считает, что написанная кровью предков истина уже утратила свою значимость и в современное время им не требуется выживать, следовать старым порядкам. Безумец считал подобное поведение яркой невоспитанностью и безответственностью родителей. Да… Учить молодых волков уму-разуму с каждым разом становилось всё невыносимее.

Раздался грохот входной двери, и в комнату прошёл запыхавшийся Юра. Не разувшись, Виноградов оставил за собой быстро тающие комья снега. Он бросил перед Василиной сумку, в которой что-то громко звякнуло. Володя отщелкнул окурок в открытое окно и закрыл его. С Юрой их связывали не только дружба родителей, долгие охоты, жизнь в стае, нет, не только всё это. Их связывало старое-доброе соперничество. Когда-то давно они оба хотели занять пост вожака, и Володя искренне переживал, что у побратима это получится. А когда он всё же заполучил желаемое, то почувствовал не сладостный вкус победы, а горечь. Володя считал победу нечестной.

— Что из этого талисман?!

Василина недоумённо вытаращилась на Юру, а потом посмотрела на сумку. Ей уже было страшно представлять сколько ненужных вещей притащил с собой Виноградов.

— Не торопился ты, — заметил Володя, опустившись на диван. Он глянул на храпевшего, как мчащийся по дороге мотоцикл, Махмуда, а затем прошёл к сумке и вынул оттуда именные часы. — Точно не это.

— Я догадался! — гаркнул Юра и выхватив часы из рук, убрал в карман. Туда же он запихнул пачку денег. — Что? Считайте, что Лёва мне заплатил за услуги курьера!

— Да уж, с тобой лучше не связываться по работе… — покачала головой Василина, убирая из сумки значок ГТО. Следом на пол полетел брелок в виде небольшой пули, самодельная руна, плетённый браслет… Гадалка нахмурилась и попробовала достать небольшой металлический амулет. Покрутив его в руке, она кивнула: — Оно! Готовься!

Юра хлопнул в ладоши:

— Всегда готов!

— Я бы всё-таки хотел внести коррективы в наш план… — сказал Володя, на что Виноградов сразу же фыркнул:

— А я хочу, чтобы Никулин ожил, но этого ведь не случится! — Он всплеснул руками и скинул пуховик на пол. — Некогда лясы уже рассусоливать. Будем работать по ходовой!

— Конечно, — согласился Володя. На его губах играла тонкая усмешка. — Тем не менее слушай сюда! — Безумец дождался, когда Юра поднимет на него тяжёлый взгляд. — Постарайся там с мамой и закончить. Больше нам такие приключения ни к чему.

Юра нахмурился:

— Ты сам-то себя слышишь?..

— Да. И знаю, о чём говорю, — Володя кивнул и вытащил последнюю сигарету из пачки. Возможно, ему было и просто об этом рассуждать, ведь когда он вошёл в силу, то сразу же убрал с дороги своего главного врага — отца. Бывали времена, когда Володя сожалел о содеянном, однако то было во сне и вряд ли правда. — Поэтому и прошу тебя закончить. Иначе так будет продолжаться всю жизнь, пока она не получит своё. Ты ведь не хочешь, чтобы Лёва пополнил ряды безумных мертвецов?

Юра тяжело вздохнул. Возможно, он не был близок с матушкой и в последние годы её жизни очень злился на неё: за брата, за отношение к себе и к семье, за то, что испортила построенное отцом счастье. Однако, убить её своими руками? Это ведь всё ещё мама…

— Это всего лишь фантом, — словно прочитав мысли, сказал Володя, выдыхая крепкий табачный дым. — Остаток сущности. Это уже давно не человек. Сам знаешь.

Знает. Не хуже других. Юре не раз доводилось видеть призраков, фантомов и прочих тварей, что из раза в раз приходили к Лёве. Им не нужна была помощь. Они хотели жрать и разговаривать. До безумия говорили и говорили, говорили, пока и без того кипящая точка терпения не достигала пика, и Лёва не прогонял их прочь. Со временем и Юра научился нехитрому способу защиты от паразитов.

— Я тебя услышал, — уверенно ответил Виноградов, хотя чувствовал всё ещё оставшуюся в душе нерешительность. А можно ли убить того, кто и так мёртв, и не имел физического тела?

— Удачи, — кивнул Володя и отщелкнул очередной окурок в приоткрытое окно.

— В сновидении у тебя будешь лишь воспоминание амулета, — начала объяснять Василина, давая в руки Юры цепочку. — Этого будет достаточно. Настоящий будет здесь, у тебя. Лёве нужно будет лишь вспомнить.

— А мои гарантии пробуждения? — напряжённо усмехнулся Юра.

— Я — твои гарантии, — твёрдо ответила Василина и размяла холодные пальцы. — Не переживай. Единственное, за что не могу ручаться — твоя форма. Я не знаю, как ты там будешь выглядеть. По сути, ты — волк. Значит, волком и должен быть.

— Главное, чтобы не петухом, — снова усмехнулся Виноградов и постарался расслабиться, когда пальцы Василины осторожно прикоснулись к голове.

***

Юра ощутил несильный толчок и чувство падения, продлившееся не более нескольких секунд. Вздрогнув, он распахнул глаза. Мгновение всё перед ним было мутным, словно Юра глядел на мир через толщу воды, звуки доходили с неохотой и приглушённо, а ещё мерзко звенело в ушах, как после выстрела в замкнутом пространстве.

Вместо привычной комнаты он увидел густой тёмный лес, скрытый плотной завесой холодного тумана. Ноги коснулись мягкой земли, покрытой сухими листьями и ветвями деревьев, однако... Однако, как и говорила Василина, — не был Юра здесь человеком, здесь, в царстве грёз, он был волком. Тем самым, из сказок, с которым маленький Лёва сравнивал его, когда ещё Юра мог обернуться зверем в Яви. Эта шкура... Давненько ему не доводилось вновь ощутить её тяжесть и жар. Волчий облик всегда был тяжёл. Гора плотных мышц, невероятная сила и страшная звериная натура, пробуждающаяся всякий раз, стоило на первое место встать волку. Юра подошёл к тонкому ручейку — на него смотрели два ярких золотых глаза, в которых, казалось, горел огонь. Тёмная морда ощерилась громадными клыками, которые с невероятной лёгкостью перегрызали человеческие конечности, и кости издавали приятный хруст всякий раз.

Слуха коснулся непонятный шум. Над виднеющимся впереди тёмным, почти чёрным лесом, вверх взмыли такие же тёмные точки, с трудом напоминающие птиц. Времени почти не осталось. Нужно было действовать немедленно, сложно было сказать, сколько Василина сможет удерживать их сознания во сне так, чтобы была гарантия возвращения. Но каждый шаг казался тяжелым, замедленным, будто тело застряло в вязкой жидкости. Он попытался бежать быстрее, напрягая мышцы, но усилия оказались тщетны. Каждый прыжок доставлял ему разочарование, не приближая к цели.

В глубине души Юра понимал, что это эффект сна, где законы физики подчиняются другим правилам. Он пытался сосредоточиться, мысленно приказывая своему телу двигаться быстрее, преодолевать сопротивление невидимой силы. Шаги становились увереннее, дыхание учащалось, сердце билось сильнее. Наконец он смог увеличить скорость, скользя сквозь плотный туман, следуя интуиции и инстинктам. Но напряжение нарастало. Каждое мгновение казалось вечностью, каждая секунда имела решающее значение. Сердце бешено колотилось, шерсть встала дыбом, чувства обострились до предела. Юра продолжал движение вперед, борясь с преградами сна, осознавая, что жизнь брата зависит лишь от его сил. «Больше никогда!.. — думал Юра, перепрыгивая поваленное дерево. - Больше никогда!..»

Пора было покончить с затянувшимся безумием.

Глава 19

Лес стоял неприступной стеной, скрывая свои секреты за густыми кронами вековых сосен и елей. Деревья тянулись вверх, упираясь вершинами в низкие облака, создавая иллюзию бесконечности. Под ногами мягкий ковёр из мха и листьев шелестел тихим шёпотом, отражающим шаги путников. Запахи смолы, сырой древесины и грибов наполняли воздух, смешиваясь с прохладой влажного воздуха. Свет проникал сквозь кроны редкими лучами солнца, рассеивая тенистые уголки. Ветви деревьев сплетались друг с другом, образуя причудливые узоры, похожие на замысловатые рисунки природы. Среди зелени мелькали редкие яркие пятна цветов и ягод, притягивающие взгляды случайных прохожих. Здесь царила тишина, нарушаемая лишь звуками ветра, пробегающего среди ветвей, да редкими криками лесных обитателей. Лес жил собственной жизнью, наполненной тайнами и загадками. Но Лёва понимал, что всё его окружающее место — это лишь плод собственного воображения. Когда-то Лёва видел этот лес, запомнил, а сон преобразил его, сделав чуть похожим на сказочный.

— Далеко ещё? Кажется, мы вечность идём! — ворчал Махмуд. Оказывается, спать — это тоже невыносимый труд, даже тяжелее, чем бодрствовать! Все движения ватные, замедленные, как же это раздражало! Однако, стоило признать, что подобной красоты в реальной жизни вряд ли когда-нибудь предстоит увидеть.

— Нет, — с тонкой улыбкой ответил Лёва и указал пальцем на виднеющийся свет впереди, в конце чащобы. — Сейчас выйдем и там как рукой подать.

— Надеюсь, а то будет как в прошлый раз! — не унимался Махмуд, всплеснув руками. — Зашли сюда, а вышли непонятно где! Мы, блин, по кругу ходим!

— Вовсе нет, — не согласился Лёва и засмеялся, когда в лицо Махмуду прилетела пушистая ветка. Но смех быстро исчез, как только перед ними из полумрака деревьев выкатился детский двухколёсный велосипед. Они замерли, с удивлением и непониманием глядя на то, как небольшой транспорт, издавая негромкий скрип колёс, катился вперёд. Руль крутился в стороны, словно на нём сидел невидимый ребёнок, ещё не умеющий в полной мере управлять велосипедом и чувствовал себя неуверенно.

— А так и должно быть?.. — шёпотом спросил Махмуд, следя за велосипедом, который уже снова скрывался в полумраке.

— Точно нет, — уверенно и напряжённо ответил ведьмак, чувствуя, как в груди забилось сердце. Сон — это непредсказуемое место, в нём могло твориться волшебство и выстраиваться грандиозные сооружения, всё что угодно, но… НО. Настолько чёткий отпечаток воспоминания не должен просачиваться в сон. Это могло означать только одно — она снова близко к ним. И близко настолько, что бежать смысла уже не было. — Идём, — едва ли приказал Виноградов, оглядываясь по сторонам, однако поблизости никого не видно.

— Хрень какая-то, — прокомментировал Махмуд то ли жутковатый велосипед, то ли тот факт, что позади не было привычной картинки, вместо деревьев — просто чёрное плывущее пространство, в которое не хотелось возвращаться.

И стоило им выбраться из леса, как неожиданно округа сменилась широкой поляной, залитой лунным светом. Трава мягко серебрилась под ночным небом, ветер слегка шевелил листья деревьев, стоящих по краям поляны. Перед ними возвышался старинный деревянный дом, источавший уют и тепло, несмотря на окружающую тьму.

Однако эта картина была обманчива. Внутри дома, в самом центре, стояла фигура женщины, одетой в белоснежное платье, её волосы развевались в воздухе, словно живущие самостоятельной жизнью. Она смотрела прямо на них, её глаза сияли ярким зелёным светом, излучавшим угрозу и властность. Махмуд нервно сглотнул, сжимая руку в кулаке. Лёва почувствовал, как внутри него зарождается страх, но усилием воли подавил его. Он знал, что нельзя показывать слабость! Виноградов упёр взгляд в мать, глядя на неё исподлобья. Ни при жизни, ни после смерти не было от неё спасения! Даже став старше и сильнее, казалось, что и она «росла» вместе с ним, отыскивая всякий раз новые места, куда можно было надавить. Он устал от неё и её давящей силы, пора было положить этому конец.

— Оставь меня! — заорал Лёва как можно громче, вкладывая в слова силу и будь на её месте обыкновенный надоедливый призрак, решивший бесплатно подкрепиться — он бы уже растаял, исчез в небытие, но мать не была простым мертвецом.

Она продолжала стоять неподвижно, словно статуя, игнорируя призыв сына уйти. Её глаза оставались такими же яркими и угрожающими, излучая уверенность и власть. Лёва почувствовал, как внутри него поднимается волна ярости и отчаяния. Он знал, что борьба с матерью будет нелегкой, но отступать он не собирался.

— Ты думаешь, что можешь избавиться от меня так легко? — произнесла она низким, глубоким голосом, полный сарказма и превосходства. — Я всегда буду рядом, Лёва. Где бы ты ни был, я найду тебя.

Её слова резонировали в сознании Лёвы, усиливая его внутреннее беспокойство. Он понимал, что победить её будет непросто, но другого пути не оставалось. Он поднял голову, встретившись взглядом с матерью, готовый принять бой.

— Я больше не боюсь тебя, — заявил он твердым голосом, стараясь показать свою решимость. — Ты больше не сможешь контролировать мою жизнь. Я больше не тот мальчишка! Пошла прочь! Уйди с моей дороги!

Женщина улыбнулась, обнажив острые зубы. Она сделала шаг вперед, её платье плавно двигалось вслед за движениями, подчеркивая её изящность и элегантность.

— Посмотрим, насколько ты силен, — произнесла она, останавливаясь напротив сына. — Если ты действительно способен противостоять мне, тогда покажи это. Ты смог отринуть Богов. Что тебе будет стоить развоплотить и меня?

Лёва почувствовал прилив ярости, но вместе с этим внутри росло подозрение. Что-то странное было, нечто не вписывалось в происходящее, только он не видел, не мог уловить! Творящееся казалось обыкновенной провокацией, но для чего? А может, она просто тянула время?

— Ты не хочешь, чтобы я вышел отсюда, — проговорил Лёва, глядя точно на существо, которое когда-то было любимым человеком.

— Любая мать всегда хочет быть рядом со своим ребёнком. Мы ведь всегда были вместе. — Она развела руками, словно для объятий и улыбнулась, совсем как в прошлой жизни. Душу Лёвы свело от боли и несправедливости. Ему стало горько и обидно. Одна из его частей давно желала уничтожить эту проклятую тварь, но другая… Другая, словно до сих пор оставшаяся ребёнком мечтала броситься в тёплые объятия матери. — Давай уйдём с тобой вместе? — Она протянула руку, и Виноградов невольно вспомнил, как когда-то держался за её указательный палец, когда был совсем мал.

Как вдруг издалека послышался страшное завывание, и Лёва вздрогнул, словно внезапное наваждение, постепенно окутавшее его, наконец-то спало. Оглянувшись, они увидели мчавшегося в их сторону громадного волка — он явно был не отсюда, его окутывала рябь, словно сновидение активно сопротивлялось его резким действиям и пыталось извергнуть «инородное тело», учинявшее собственные деяния. Лёва усмехнулся — Юру он давно не видел в зверином обличии, однако никогда не спутает его с другим волком.

Холодные пальцы впились мёртвой хваткой в руку и сжали до такой степени, что послышался скрип костей. Лёва взвыл от боли и схватился за бледную ладонь, пытаясь разжать длинные женские пальцы. У успевшего сделать лишь шаг Махмуда ноги стали вязнуть словно в болотной жиже, нечто утягивало его вниз.

— Я уйду с тобой или не уйду никогда! — закричала мать в лицо Лёвы и на мгновение ведьмак увидел во что она со временем успела превратиться в Нави — безобразное чудовище с пустыми чёрными провалами вместо глаз и обнажённый ряд пираньих зубов — это навсегда развеяло надежду на чудо. То, что когда-то было искренней любовью и желанием защитить — исказилось в бесконечное чувство голода, деструктивным пониманием обладать.

Лёва сжал кулак и несколько раз ударил чудовище по лицу, хватка едва заметно ослабла. В памяти больше не всплывали тёплые воспоминания о детстве. Теперь им предстояло быть спрятанными глубоко в душе, где их никто не смел потревожить. Юра за спиной брата сделал громадный прыжок, перепрыгивая ведьмака и останавливаясь позади твари. Она оскалилась и зашипела на оборотня, снова ощерив зубастую пасть.

— Мои зубы круче! — гаркнул Юра и схватил её, проглатывая по пояс. Он трепал тварь, как пёс треплет игрушку, мотая головой в стороны, а затем раздался короткий треск. Нижняя половина рухнула перед выбравшимся из ловушки Махмудом, как мешок с картошкой.

— Всё? — спросил дэв, переводя взгляд с лежащих ног на тяжело дышащего волка.

— Хотелось бы, — рыкнул Юра и дёрнул ухом. Он лапой пнул ставший мелкий для него амулет в сторону Лёвы. — Василина сказала, что это нам поможет проснуться. Давай, магич, хватит уже дрыхнуть!

Ведьмак поднял амулет. Руки до сих пор мелко подрагивали, а на коже всё ещё чувствовалась ледяная мёртвая хватка. В сторону оставшейся части тела он старался не смотреть. Виноградов покрутил в руке амулет и нахмурился:

— Но это ведь обычный талисман от неудачи.

— Как?! — рыкнул Юра, и на мгновение Лёве стало жутко. Не каждый день видишь, как громадная пасть щерится возле лица. — Я сейф ломал! Я столько бегал! В смысле — это простая ненужная хрень?!

— Так, о твоих подвигах потом. — Ведьмак провёл рукой по лицу, понимая, что Василина не могла просто так ошибиться. Она хорошо знала каждый предмет и его значение. Он глянул на валяющиеся ноги и посмурнел сильнее. — Теперь понятно…

— Я тоже об этом подумал, — кивнул Махмуд. — Она тянула время.

Лёва согласно покачал головой:

— И сейчас у нас его нет.

***

Володя проснулся от странного не то шороха, не то стука. И когда он успел заснуть? Вроде не так давно пил кофе, да и трубку успел выкурить… Безумец прислушался — никаких посторонних звуков, кроме стука не было слышно. Василины рядом тоже не было. Инстинкт стал тревожно нашёптывать, что-то было не так в погрузившейся в полумрак квартире.

Поднявшись, Володя щёлкнул выключателем — свет не зажёгся. В квартире стало холодно, словно все окна были открыты нараспашку. Включив на телефоне фонарик, оборотень осторожно вышел в коридор и пошёл в сторону источника звука. Шаги казались невыносимо громкими, а темнота — неправильно чёрной. Он почувствовал движение за спиной, но, обернувшись, заметил лишь, как едва дёрнулся рукав висящей на вешалке куртки. Аккуратно толкнул ногой приоткрытую дверь в ванную комнату и осторожно заглянул — никого. «Вот и бесы да чёрты повылазили», — подумал Безумец, закрывая за собой дверь.

Зайдя на кухню, Володя с удивлением увидел, как в окно билась ворона. Она уже исцарапала стекло и била в него крыльями, пытаясь проникнуть внутрь. Заметив Володю, птица села на узкий подоконник и, призывно каркнув, стукнула клювом несколько раз по окну. Поведение вороны показалось Безумцу невероятно странным. Ему и раньше доводилось наблюдать за ними, и он с детства знал, насколько умны и проворны эти пернатые. И всё-таки… Здесь и сейчас что-то было не так… Дёрнув дверь на себя, Володя успел только пригнуться, как ворона стремглав сорвалась с места и с истошным воплем влетела в квартиру, мгновенно исчезнув в темноте коридора.

Спустя миг послышался грохот и визг Василины.

Володя ворвался в гостиную и, подсвечивая фонариком, уже мысленно проклинал себя в том, что впустил ворону. Птица яростно атаковала гадалку, впиваясь в её волосы когтями и отчаянно пытаясь выколоть глаза.

— Твою мать! Сейчас!

— Убери! Убери её! — вопила Василина, отбиваясь ладонями от вороны. Та же в свою очередь кусала клювом пальцы, царапала ладони и била крыльями. Ворона дёргала гадалку за волосы, мотая несчастной голову.

— Вот тварь! — Володя едва ухватил птицу за одну лапу, как тут же одёрнул руку, потому что та яростно ткнула его своим клювом, продолжив истязать Василину. — Сейчас! Сейчас, подожди минуту!

— Быстрее! Убей её! Убей!

Володя схватил стоящую в углу биту.

— Пригнись и голову закрой!

Испуг попасть по Василине длился всего секунду. Одним ударом он сшиб запутавшуюся в волосах птицу, и та упала ничком на пол, издавая мерзкое кряхтение.

— Вот дрянь! — крикнула Василина и, выхватив биту, ударила ворону несколько раз.

— Ну всё, хватит! — Володя поймал руки гадалки, когда она хотела снова нанести удар и по без того мёртвой птице.

— Да ты видел, что она со мной сделала?! — завизжала Василина, указывая на расцарапанное лицо. Впрочем, в темноте Володя ничего не увидел, но кивнул. — Дрянь! Зачем ты её вообще впустил?!

— Я думал, она хотела что-то показать, — задумчиво пробурчал Безумец, присаживаясь на стул. В квартире стало заметно светлее и теплее. — Но никто ведь серьёзно не пострадал, верно?

— Только мои самолюбие и гордость, — фыркнула Василина, стараясь пригладить волосы дрожащими руками. Лицо щипало, а ладони противно изнывали. Нужно было достать из сумочки влажные салфетки, а потом поискать перекись.

— Это мелочи, — отмахнулся Володя и охнув, указал на Махмуда. — Смотри! Смотри, он дёрнул рукой!

— И? — гадалка закатила глаза. — Это обычное дело! Они ведь спя-а-а-а!..

Василина почувствовала, как шею неожиданно сдавила крепкая хватка, а потом картинка внезапно дёрнулась и перед ней уже оскаленное в праведном гневе лицо Юры.

— Ах, ты, мелкая вошь! — Виноградов с силой приложил её затылком о пол. Он не обращал внимание на вялое дёрганье тела под рукой и на то, что ногти сдирали с ладони кожу. — Хотела нас подставить, да?! Это всё ты сделала, да?!

— Юра, брат! Ты в Яви! — Вова попытался оттащить разъярённого Виноградова от Василины, которая уже начала задыхаться.

— Эта стерва нас подставила! Она специально дала не тот амулет! — Юра швырнул безделушкой в сжавшуюся в комок гадалку.

— Это не так! — Володя с трудом умудрялся держать рычащего побратима. — Юра! Надо разобраться! Юра, охолони!

Василина поползла в сторону выхода, но остановилась, ведь перед ней внезапно встал Лёва. Глаза ведьмака мерцали в полумраке, но, в отличие от брата, он сдерживал свой гнев. Махмуд встал позади, чтобы Василина не смогла убежать. Она сжалась в клубок, словно побитый котёнок и затряслась, ожидая, что её прямо сейчас будут бить. Однако Лёва просто присел перед ней, глядя на старую знакомую, холодно и сдержанно заговорил:

— Ты специально выбрала не тот амулет?

Василина жалобно шмыгнула носом:

— Нет! Я правда не знала… Не знала какой! Выбрала тот, который посчитала нужным!

— А эт чё такое?! — Махмуд пнул труп вороны и скривился, потому что в ковёр впиталась кровь и ошмётки.

— Птица напала на Василину, — устало ответил Володя и повёл плечом, когда Юра немного успокоился и перестал кидаться. — В защиту скажу, что она от вас троих ни на шаг не отходила! Может быть, по-человечески разбираться будем, а не как грёбаные варвары?!

— И это ты говоришь?! — оскалился в кривой улыбке Юра и щёлкнул выключателем — свет ударил всем по глазам. — Великий ты наш дипломат!

— Вас здесь не было!

— А тебя — там! — гаркнул оборотень и рыкнул на Василину. — Такие просчёты не возникают на пустом месте!

— Я пыталась помочь!

— Умолкни, пока зубы целы!

— Юра, хватит, — вымученно ответил Лёва и провёл рукой по лицу. — Теоретически подобная ошибка могла быть.

— А практически?!

— И она вполне вероятна, — кивнул ведьмак, поднявшись на ноги. — Ты погорячился всё же. Мои амулеты — это только мои амулеты. И только мне их правильно читать. С таким же успехом и я мог бы ошибиться в её картах.

— Отлично! — Махмуд хлопнул в ладоши, привлекая всеобщее внимание. — Раз все живы, относительно здоровы и в кои-то веки трезвом уме, безопасности и всякое такое, разрешите послать вас всех по домам?!

***

Ночной город утопал в мягких отблесках фонарей, разбросанных вдоль улиц, как золотые капли на тёмном полотне ночи. Снег хрустел под ногами, словно музыка зимнего вечера, создававшая особое настроение. Машины, проносящиеся мимо, бросали короткие вспышки света на лица девушек, подчёркивая контраст между теплыми красками освещения и холодной синевой снежинок. Злослава шла, глубоко вдохнув морозный воздух, стараясь согреться и успокоиться. Усталость тяжким грузом ложилась на плечи, ноги начали ныть от долгого пути. Она хотела остановиться, присесть отдохнуть, но знала, что сестра не позволит ей задержаться надолго. Радослава, напротив, шла бодрым шагом, широко улыбаясь и весело переговариваясь с младшей сестрой. Её глаза сверкали азартом и уверенностью, будто ночной поход был веселой прогулкой, а не утомительным поиском.

— Ещё немного, сестрица, — ободряюще говорила она, взяв Злославу за руку. — Вот увидишь, скоро найдём этих братьев.

Злослава слабо улыбнулась в ответ, но внутренне согласилась с сестрой. Несмотря на усталость, мысль о встрече с братьями придавала ей сил продолжать путь. Она представляла, как они найдут их и ответы на волнующие вопросы наконец-то появятся.

Машины продолжали проезжать мимо, подсвечивая улицы разноцветными огоньками фар. Город дышал жизнью, несмотря на поздний час, предлагая сёстрам поддержку и надежду.

Сердце Злославы дрогнуло, и мурашки побежали по спине, вызванные внезапно возникшим чувством тревоги. Казалось, что чья-то рука легонько касается плеча, но, обернувшись, девушка увидела лишь пустой переулок, погружённый в холодный зимний вечер. Странное ощущение, будто невидимая сила следит за каждой её поступью, усиливалось с каждой секундой. Радослава же, увлечённая разговором, ничего не заметила, продолжая шагать уверенными шагами, периодически поглядывая на телефон. Только легкое колебание в дыхании младшей сестры обратило её внимание.

— Чего притихла? — ласково поинтересовалась она, уловив тревожный взгляд сестры. — Или опять промерзла?

Злослава попыталась улыбнуться, но губы дрогнули от напряжения. Она старалась убедить себя, что тревога напрасна, ведь ночь кажется безопасной и умиротворённой. Тем не менее, чувство наблюдения росло, будто сама улица стала враждебной, и неясная угроза витала вокруг. Девушка вновь осмотрелась, но улица оставалась пустынной, лишь одиночные следы на свежевыпавшем снегу свидетельствовали о недавних посетителях. Углубляясь в размышления, Злослава поняла, что именно настораживает её: звуки шагов, неслышные для слуха, но отчётливо воспринимаемые внутренним чувством. Кто-то точно идёт за ними, хотя зрение и слух упорно отрицают присутствие постороннего.

Радослава вдруг остановилась, заметив изменение настроения сестры.

— Тебе плохо? Может, отдохнём? — участливо предложила она, озабоченно разглядывая бледное лицо Злославы.

Та отрицательно качнула головой, стараясь успокоиться.

— Просто показалось… Давай пойдём дальше, — еле слышно произнесла она, но сама сомневалась в собственных словах.

Их путь продолжался, сопровождаемый ощущением присутствия незнакомца, идущего параллельно и прячущегося в тени зданий. Сердце билось чаще, дыхание стало глубже, руки сжались в бессильных кулачках. Каждая клеточка тела кричала об угрозе, которая вот-вот проявится, обнажая истинную природу этого беспокойства. Наконец на очередном повороте Злослава окончательно убедилась, что волнение напрасное. В какой-то миг она была уверена, что за углом появится тёмная фигура, преследующая их настойчиво и неумолимо. Сердце замерло в ожидании страшного открытия, душа трепетала от страха и беспомощности.

— Слушай, давай пойдём другой дорогой? — предложила Злослава и облизала обветренные губы.

— Да ты чего? Это ведь самая короткая дорога! Ты ведь сама говорила, помнишь? — с уже натянутой улыбкой сказала Радослава. — Если мы повернём назад, то надо будет делать большой крюк!

— И всё-таки…

Но не успела Злослава закончить, как послышался громкий кошачий крик и что-то не так далеко разбилось. Сердце застучало в ушах, страх змеёй опутал тело. Она замотала головой в разные стороны, уже не понимая, откуда ждать опасности.

— Злослава! Стой! — крикнула сестра, однако было поздно — Злослава внезапно закричала, напуганная чем-то, что не могла видеть Слава, и бросилась бежать прочь с улицы. — Стой! Подожди!

Радослава бросилась следом, пытаясь нагнать сестру, но внезапно замерла как вкопанная, когда послышался оглушительный визг шин и страшный грохот.

Глава 20

Что могла сделать обычная чашка крепкого кофе? Как минимум, поднять настроение хмурым морозным утром, как максимум — принести некоторую ясность в затуманенный сном мозг. Лёва смотрел в окно, держа чашку в руке. Перед ним на столе, в тарелке, лежал недоеденный бутерброд с помидоркой и плавленым сыром — лёгкий завтрак, который не вызывал аппетита. Виноградова не отпускали тяжёлые мысли. Он снова и снова возвращался в живое сновидение и как никогда прежде чувствовал, как нечто незыблемое, крохотное и едва уловимое ускользало из его рук. До чего-то он всё-таки не смог добраться и это не могло не раздражать. Лёва гордился своей проницательностью, и подобная пощёчина не могла остаться без ответа! «Возможно, я что-то не заметил…» — подумалось ему, и Лёва ощутил горечь от собственной мысли. Он ненавидел признавать ошибки, однако не мог не признать, что порой следовало усмирять собственную гордыню.

Прикрыв глаза, Лёва снова оказался в том лесу, где в яростном танце кружились люди, но теперь это был не сон — воспоминание, в котором никто чужой не посмеет потревожить. Виноградов вновь стоял возле горячего пламени и, оглянувшись, увидел сидящую ведьму. Она улыбалась, как и тогда — мерзко, хитро, как будто уже знала, что он снова будет здесь. Тень за её спиной едва заметно шевелилась, как гладь воды, потревоженная лёгким ветерком. «Нет, это не то…» — понял Лёва и шагнул дальше, в пелену прошедших событий. Он слышал шёпот голосов, уже прозвучавших фраз, видел куски событий. И вот ведьмак уже стоял на том самом месте, где видел мать. Лёва смотрел на неё, но не узнавал. Глаза ясно твердили, что это мама, та самая — любящая и сильная, но сердце уже давно знало правду. Навь всегда меняла души, забирала то человеческое, что позволяло быть тем, кем являешься, кропотливо выстрагивая новое чудовище…

Шум выдернул Лёву из пучины воспоминаний — снова за стеной ругались соседи. Видимо, старый Домовой не торопился решать вопрос с вечным скандалистом. А может, того всё устраивало, ведь духу требовались лишь новые стены, а не порядочные жильцы.

Вздохнув, Виноградов поднялся. Кофе он так и не допил, завтрак тоже отправился в холодильник, дожидаться более подходящего часа. Кусок совсем не лез в горло. После произошедшего Лёва стал плохо спать. Не потому, что боялся закрыть глаза и снова оказаться в сновидении, нет. Сон просто не шёл. Юра всё шутил, что братец выспался на сто лет вперёд и теперь будет бродить, как неприкаянная душа по ночам, пока нормальные люди отдыхали. В чём-то старший был прав. В нём действительно что-то поменялось. Несильно. Но чувствительно. И это что-то зудело в голове крохотной мошкой, напоминая о своём присутствии всякий раз, стоило позволить себе забыть. Возможно, его и без того шаткое состояние окончательно дало неизгладимую трещину в сознании. Лёва кисло усмехнулся. У его Марьюшки была поразительно живая фантазия и однажды она сказала, что им предстоит стареть и сходить с ума вместе. Однако вот уже несколько лет он боролся с собственным безумием в одиночку.

— Вован, знаешь, куда ты пойдёшь с таким предложением?! — раздался громкий недовольный голос Юры из гостиной, после чего послышался смех и неразборчивое бормотание. — Я подумаю. Сам знаешь, я не любитель подобных мероприятий. Да и Лёвка ещё не в форме. Да. Чё там Вася? Да?! Ну и пускай идёт, хрен с ней! Всё, бывай, — послышался тяжёлый выдох. — Вечно ты старших подслушиваешь.

— Тебя сложно не услышать, — усмехнулся Лёва, входя в комнату. Телефонный звонок прервал утреннюю тренировку, в комнате пахло потом, едва ли не на каждом шагу лежали гантели, парочка гирь стояли под столом, а недавно Юра притащил штангу и блины. Как бы Лёва не был против внезапного спортзала на минималках — ничего поделать не мог, а вскоре и самому даже стало интересно, проснулся дух дружеского соперничества, как в старые добрые и очень далёкие времена. — Да и стены мои. От меня здесь секретов нет.

— А, ну да! Хозяйская хата верна и предана своему хозяину, как жена — мужу! — пошутил Юра и сам рассмеялся. Он поднял блин, и Лёва с лёгкой завистью подумал: «Звери…», не то чтобы он не поднимет такой вес, просто дастся это не так легко, да и вспотеет ведьмак заметно быстрее. — Безумец зовёт в стаю вернуться, — ответил он на непрозвучавший вопрос, и Лёва, усевшись в кресло, хмыкнул:

— Тебя же уже приняли обратно.

— Забыл? — коротко усмехнулся Юра и, сжав зубы, с тихим рыком поднял блин перед собой, а потом медленно опустил. — Он зовёт меня именно вернуться, а не просто быть с ними в одной шайке.

— Так это же здорово! — искренне обрадовался ведьмак, потому что знал по себе, каково это быть в одиночку. Не раз Виноградов ловил себя на мысли, что уже давно не навещал названых братьев и сестёр в Кругу. — Тебе не нравится эта затея?

— Дело не в этом. — Юра положил блин на пол с глухим стуком и сел рядом, смахивая пот рукой. — Вован хочет сделать это торжественно, как полагается, чтобы позлить стариков, да и просто праздник устроить. Сам знаешь, как я отношусь к праздникам… Нынче они мне не по душе. Да и ты себя не видел. В гроб краше кладут!

— Ты сейчас говоришь, как будто мне снова шестнадцать и за мной надо присматривать, — обиженно фыркнул Лёва и резко встал. — Мы уже с тобой не пацаны.

— Это верно. Колени скрипят, хондроз замучал, силушка богатырская не та, да и в постели не Мачо Мэн, — снова пошутил Юра, поднимаясь. Волосы слегка отросли, лицо покрывала густая борода, в которой проглядывались седые волоски, под глазами залегли синяки и чуть уставший взгляд с незатухаемым огоньком хитрости — в такие моменты Юра очень сильно напоминал отца, даже шутки и те были похожи. — Но семьёй мы остались. И спустя ещё лет десять мы всё ещё будем семьёй. Я знаю, что из меня вышел отвратительный старший брат и у тебя на меня есть обиды. Я должен был заметить, что мать творила, должен был помочь, но я тогда тупым пацаном был и меня волновал авторитет. — Он достал из кармана штанов сигарету и закурил. — Знаешь, я на зоне умнее стал. Повезло попасть к нормальным мужикам, которые кулаками вбивали в башку толковую правду… Знаешь, как я испугался, когда мать увидел у Махмуда в квартире? Её испугался очень, но больше, что мне не хватит сил и мужества с ней тягаться — мама всё-таки… А потом представил, как останусь один. Нас ведь только двое и разозлился на целый белый свет, а на себя больше всего…

Юра умолк, увидев протянутую ему ладонь. Лёа с тонкой полуулыбкой подал брату руку и терпеливо ждал реакции. В его взгляде старший Виноградов отчётливо видел снисхождение, понимание и… принятие?

— Пусть прошлое останется позади, — предложил ведьмак и сжал горячую ладонь Юры. Улыбка стала шире, и груз, что давил на душу все прошедшие годы, стал заметно легче. — Я тоже виноват во многом. И я был рад твоему возвращению.

— Ага, а выглядел так, словно ненавистную бывшую снова встретил, — по-доброму фыркнул Юра и негромко засмеялся. Он отвернулся, чтобы Лёва не видел счастливого лица. Юра всегда хотел оставаться в глазах младшего серьёзным, грозным и смелым страшим братом. Возможно, когда-то именно это желание стало камнем преткновения, возможно, где-то он стал слишком эгоистичен. Уже и не вспомнишь.

— Перестань, не было такого!

— Ну да, мои глаза меня обманули, — фыркнул Юра и мгновенно умолк, услышав страшный грохот и истошный вопль, быстро прервавшийся из-за неприятного звука влажного шлепка, последовавшего после крика. Братья быстро оказались возле окна, отталкивая друг друга, словно они снова были детьми, пытаясь посмотреть на произошедшее раньше другого. — Ого! Разве это не наш сосед? — спросил Юра, прижавшись лбом к стеклу.

— Вроде он, — кивнул Лёва и метнулся к балкону. Там он увидел распахнутое окно соседского балкона, плачущую пожилую женщину, Юльку, с широко распахнутыми глазами, и старика Домового. Дух заботливо приобнимал, по-отечески, девочку за плечо и хмуро взирал на валяющийся под окном труп. Потом взгляд старика переместился на ведьмака. — Зачем?

— Он заслужил, — Лёва не услышал, скорее понял, что ему ответил Домовой прежде чем уйти и увести продрогшую Юльку обратно в квартиру.

— А неплохой у него подход, — одобрительно заметил Юра, выдыхая крепкий табачный дым. Лёва искоса глянул на брата: — Что? Даже в мире Нави есть свои гадилы!

***

Маска для сна покоилась на взлохмаченной макушке, в воздухе витал аромат кофе, а атмосфера полнилась грустью не досмотренных снов и несбыточных мечт. Василина лениво стучала ложечкой по стенкам кружки, размешивая сахар, попутно читая новость о том, что молоко и сахар убивали полезные вещества и делали кофе крайне вредным для здоровья. Однако сейчас гадалку мало волновало здоровое питание, не говоря уже о том, чтобы она ещё кого-то желала слушать. После произошедшего энергия на добрые и активные дела у неё закончилась, и всё, чего желала Василина — это запереться в собственном «футляре», спать и забыть про всякое общение с внешним миром.

Но у судьбы, а конкретнее — у Безумца, были совсем иные взгляды на её времяпрепровождение. Как гром среди ясного неба Володя вторгся в её крохотный островок сонного умиротворения и мгновенно разрушил всё одной фразой:

— Я устраиваю посвящение Юры в стаю!

— Я так и знала, что это случится, — недовольно пробормотала Василина и стянула маску с головы. Не так давно она видела прекрасный сон про волшебный цветочный сад, в котором она была одна и только пение птиц разбавляло ту чудесную тишину. Вскоре пение птиц сменилось мерзкой трелью, а когда Василина немного выбралась из чертог сна, то быстро осознала, что это некто вдавливал кнопку дверного звонка. — Но думала ты отложишь это на потом!

— Зачем? — искреннее удивился Володя.

— У нас сейчас не сильно мирное время, — напомнила Василина и глазами пробежалась по написанной новости: «Пропавшую девушку-подростка нашли мёртвой в одном из дворов города. Сейчас сотрудники полиции разыскивают свидетелей происшествия. Если вам известна какая-либо информация…» — Ладно детей убивают, так у нас ещё и геноцид упырей не закончился вроде как.

— Я помню, — поморщился Володя и подошёл ближе к окну. — Но Юра станет сильнее, если снова будет в стае. Окончательно.

Василина обиженно фыркнула:

— Да, в последнее время он… конкретно так озверел.

— Он просто переживал за брата, — Володя постарался говорить спокойно, однако обиженно-язвительный тон Василины крайне быстро уничтожал терпение.

— Спасибо, что заступился, — Василина выключила телефон и сделала большой глоток кофе. С Виноградовыми она больше не общалась с того момента, как Махмуд прогнал всех за дверь квартиры. Нечего было сказать неблагодарным братьям, не говоря уже о том, насколько Василина чувствовала себя униженной после того, как пыталась помочь. Не так друзья поступали. — Я не понимаю, зачем ты пришёл ко мне. Ты ведь вожак и раз ты принял такое решение — вперёд! Или ты хочешь, чтобы я погадала на картах и сказала, насколько удачно всё пройдёт?

— Нет, — выдохнул Володя и глянул на Василину. — Я хочу, чтобы ты там присутствовала, как колдунья и лицо со стороны ковена.

— Это внутренние дела оборотней и ковену вряд ли будет интересна ваша суета.

— Если бы это был обычный оборотень — да, но Виноградовы — дело другое, и ты сама понимаешь почему. Из-за них всегда много шума. К тому же, если Нина Петровна не будет в курсе, то ты сможешь ей об этом доложить. Ты будешь выступать свидетелем.

Василина уронила лицо в ладони и издала протяжный стон.

— Я знал, что ты обрадуешься! — рассмеялся Володя и хлопнул гадалку по спине. — Давай-давай, собирайся! Пять минут тебе!

— Но я не говорила, что поеду!

Безумец искренне удивился и состроил невинное лицо:

— А разве у тебя есть выбор?

***

Когда-то давно, когда Лёва ходил пешком под стол и всё вокруг казалось невероятным, а любые папины фокусы казались верхушкой магического искусства, мама рассказывала, как Боги защищали семью благословением и отводили многие беды от них. И в ту ушедшую пору маленький ведьмак правда верил, всем маленьким сердцем, которое ещё не было наполнено огорчением, чувством несправедливости и предательства… Даже когда мамы не стало, а он превратился из мелкого пацана, занимающего едва ли не последнее место в строю, в крепкого мужика, способного в один миг лишить человека трезвого рассудка, всё равно верил. Приносил жертвы, делал всё, как положено по покону, как завещали мудрые предки, однако это не помогло. Ни ему, ни милой Марьюшке. Однажды его вера покачнулась, дала неизгладимую трещину, а после того, как он орал, умолял и ползал на коленях, давясь рыданиями, и унижался, прося спасти лишь одну! Одну крохотную жизнь среди тысячи других — Высокие не услышали. Лишь Смерть тихонько улыбнулась, скрывая в одеяниях тонкий серп.

Тогда Лёва решил, что все обряды, жертвы и мудрость предков — это бессмыслица прошлого. У людей прошлых лет было не такое критическое мышление, как у современного человека, даже затерявшийся в тумане корабль пугал глупых смертных, истинно верящих в то, что судно парит над водой. Какая глупость!

Лёва завернул за угол и едва не столкнулся с молодой женщиной. Несчастная держала в одной руке два полных пакета, а во второй — плачущего ребёнка. Лицо у мальца было уже раскрасневшимся, а её взгляд — измотанным и полным разочарования. Кажется, она не раз уже пожалела о своём выборе. Выбор. Как же часто он встречался на пути каждого человека. И настолько же часто он оказывался неверным. Вот и у него когда-то тоже был выбор. И Лёва тоже ошибся.

«Так, вроде успеваю, — ведьмак сверился со временем. Уговорить Юру всё-таки пойти на мероприятие в его честь оказалось делом ухищрённым. Пришлось повозиться и привести несколько веских аргументов, чтобы брат всё же отошёл от своего извечного упрямства. — Главное не затягивать!»

Возвращение в стаю — гораздо волнительнее, чем принятие. Лишившись однажды всего и заново обрести былое — невероятное ощущение, пробирающее до мурашек, даже Лёву. Он тоже состоял в Круге, хотя Виноградов считал это только формальностью — пассивная поддержка «братвы» в случае необходимости, а вот стая — это вторая семья, а внутренний зверь — как вторая личность. Наверное, нет ничего лучше снова оказаться среди близких. Юра как-то раз рассказывал, что в обличии волка он может слышать всех членов стаи и чувствовать силу каждого волка поблизости.

Поэтому Лёва торопился. Ведьмак очень хотел увидеть, как брата снова примут в стаю, как Юра вновь станет её частью. В первый раз Лёву с собой не взяли — тогда присутствовал только отец. А сейчас… Сейчас остались лишь они.

Влетев в кафе, ведьмак резко отскочил в сторону, чуть не сбивая девушку с подносом, на котором стояли заказы. Официантка раздраженно фыркнула и обвела Лёву тяжёлым уставшим взглядом.

— Будьте аккуратны, пожалуйста, — последнее слово она буквально выдавила сквозь плотно сжатые зубы.

— Извините, я просто очень тороплюсь!

— Я тоже! — строго ответила девушка и встала перед ведьмаком, не позволяя пройти. — Между прочим, вы меня едва не убили!

— Поверьте мне, до убийства ещё очень далеко, — Лёва тихо усмехнулся и, заметив небольшой бейджик, прочитал: «Ева».

— А вы спец по убийствам? — Ева приподняла бровь.

Виноградов кивнул. Он взглядом искал клиента, но, кажется, тот и сам запаздывал, потому что в кафе кроме него, официантки и двух негромко переговаривающихся женщин за столиком никого не было.

— Можно выразиться и так. Моя работа несколько с этим связана.

— Вот как, — Ева тонко улыбнулась. — Однако что-то мне не верится. Вы больше напоминаете Мастера.

— Спасибо, что не Бегемота!

— До животного скатиться проще, чем кажется.

Лёва тихо рассмеялся, покачав головой. В этот момент в кафе проскочил Невашев. Он бросил на ведьмака короткий, чуть взволнованный взгляд, затем украдкой гляну на официантку, торопливо прошёл за столик. Там уже их терпеливо дожидался человек. «Человек ли?» — подумал ведьмак, решив, что диалог пора было заканчивать и возвращаться к работе. Времени и так много потрачено зря.

— Мне правда очень жаль, что я на вас так налетел, — Виноградов выкрутил внутреннюю галантность на максимум, посчитав неплохим вариантом заполучить расположение довольно-таки симпатичной девушки. — Скажите, Ева, могу я как-то загладить перед вами вину?

Холодный взгляд светло-карих глаз быстро теплел. В её глазах появились заметные огоньки. Ева сдержанно улыбнулась:

— Посмотрим. Сейчас мне нужно отнести заказ.

Невашев сел за последним столиком возле окна. Рядом с ним — высокий и смуглый мужчина с седой бородой и тюрбаном на голове. Подобная парочка посетителей не могла не притягивать взгляды любопытных клиентов кафе. И поэтому, дабы избежать излишних ушей да возможных сплетен, Лёва незаметно провёл линию, ограждая их столик от других, создавая невидимый барьер. Благодаря нехитрому действию, никто из людей не сможет понять и запомнить, о чём они будут разговаривать. Лёва поздоровался, нацепив дежурную улыбку:

— Доброго дня!

— И вам, — запахано отозвался Невашев и рукой указал на гостя. — Шодии-Биебон решил сегодня лично встретиться с вами и задать несколько вопросов.

— Замечательно, я совсем не против вопросов, как и ответов… — согласился ведьмак. И ещё раз глянул на «Радость пустыни», который скорее казался тяжёлым унынием, чем приносящим радость золотым пескам. Тяжёлый взгляд карих глаз с интересом блуждал по помещению, порой задерживаясь на людях. Шодии осторожно гладил седую бороду и шептал нечто настолько тихо, что только он мог расслышать собственные слова. — Но сначала всё-таки выскажусь я, если никто не против.

Дождавшись, пока Егор Евгеньевич переведёт существу, Лёва продолжил:

— У меня уже имеются несколько сведений, которые требуют проверки. Я работаю и даже навёл некоторые справки насчёт тандыра, — Виноградов умолк ненадолго, доставая из внутреннего кармана блокнот с аккуратными записями. Историк торопливо переводил слова ведьмака и беспрестанно теребил носовой платок, которым промакивал вспотевший лоб. — У меня получилось отыскать некоторые тандыры, старой работы, разумеется, наделенные и тяжестью лет, и отпечатками прошлых владельцев, по вполне приемлемой цене за редкую вещь.

Лёва положил перед существом телефон с фотографиями. Шодии аккуратно взял смартфон в руку и быстро пролистал несколько снимков, после чего хмыкнул и, качая головой, вернул телефон на место. Он ответил одним словом — его голос был похож на звук ржавых цепей, трущихся друг о друга, отчего Лёва едва не скривился. Историк сразу же перевёл:

— Эти варианты не походят. Ему нужен тандыр, который помнит солнце его родной пустыни, который хранит в себе отпечаток огня ифрита, именно такая вещь позволит почтенному господину вновь ощутить былую силу в руках. Нужна не просто редкая и старая вещь, в данном случае вещь нужна эксклюзивная. — Егор Евгеньевич шустро вынул смартфон из кармана куртки и показал снимок. — Примерно такой.

— Да, я видел нечто подобное в своей жизни, — кивнул Виноградов. — Но это вещь принадлежала ни разу не человеку, и его нельзя купить, да и красть я бы не решился.

Существо снова заговорило. Шадии-Биебон сложил руки на столе, соединив пальцы в замок. Он говорил медленно и вкрадчиво. Когда он умолк, затараторил историк:

— Шадии-Биебон всё понимает и потому готов удвоить сумму вашего гонорара. Вы получите всё наличным расчётом без каких-либо задержек и…

— Постой, — вдруг перебил Виноградов и слегка подался вперёд. — Взамен я тогда попрошу не больше денег, а услугу. Как говорится у нас на родине: долг платежом красен и платёж — не всегда деньги.

Губы Шадии дрогнули в улыбке, и Лёва был готов поклясться, что в жизни не видел такой неприятной улыбки, какой обладало старое существо.

— Прекрасный слова, — тихо и неуклюже ответил Шадии. — И какой же помощь я смогу оказать?

«Так и знал, что по-нашему умеешь разговаривать!» — укоризненно подумал Лёва, но вслух произнёс:

— Ваши многовековые знания окажутся очень полезными для решения моего другого, более сложного дела.

Шадии дослушал Невашева и кивнул.

— Шадии-Биебон считает это радостью открыть для вас свои знания, — ответил Егор Евгеньевич.

— Отлично, — на самом деле Лёва считал так только от части. Во-первых, время уже очень сильно поджимало, и Виноградов чувствовал несильное удушье от того, что не успевал. Во-вторых, дело, с которым ему хотелось распрощаться уже в ближайшее время так быстро решаться не собиралось, а лишь усложнилось многократно. Каким волшебным образом он должен добыть коллекционную вещь?! — Тогда на сей ноте и закончим!

Глава 21

Всегда было странно смотреть на себя в зеркало. Юре казалось, что оттуда на него смотрели в ответ. Вроде и он, но в то же время — нет. Юра помнил себя молодым, а там, в отражении, был почти сорокалетний старик. Где былая улыбка? Где те могучие руки и крепкое тело? Разве теперь он был способен на нечто сверх собственных возможностей?.. «Вот она какая — старость…» — кисло усмехнулся Вино и натянул серую футболку. Для мирского человека Юра наверняка выглядел внушительно, однако для волка — вряд ли. Очень давно он не уделял внимание второму клыкастому я. «Ну ничего, скоро снова повоем на луну!» — мысленно обратился Виноградов к зверю и ухмыльнулся, глядя в зеркало. Время требовало действий и потому, пора было идти.

Юра не понимал такого яростного рвения Володи вернуть его в стаю, но в то же время ему нравилась мысль о том, как старики будут кусать собственные лапы от ярости. Лишь раз в истории из стаи изгнанный волк вернулся и на то была воля вожака. Кто бы мог подумать, что Юра повторит судьбу изгнанника? Что это, если не насмешка судьбы? «Всегда знал, что она настоящая тварь!» — рыкнул Юра, представляя Судьбу злобной одноглазой старухой. Глянув на часы, Вино нахмурился. Что-то братец опаздывал. «Работун чёртов», — подумал Виноградов и покачал головой. Что-то в жизни бывало неизменно и к этому относилась не только любовь к крепкому алкоголю, но и раздражающая гиперответственность Лёвы. В подростковом возрасте Лёва был просто невыносим! Несколько раз Юра даже разбивал брату нос, потому что тот выводил из себя занудством и правильностью. Мужик должен быть мужиком, а не чёртовым… Трудоголиком с чертами педанта.

— Ну ладно, ехало! — сказал сам себе Виноградов, толкая тяжёлую входную дверь и входя в подъезд.

В нос сразу же ударил запах сырости и обилие уже смешавшихся духов и одеколонов. С нижних этажей тянуло жареной картошкой, а из соседней — квашеной капустой. Отовсюду слышались приглушенные голоса, кто-то смотрел прохождение какой-то игры, из другой квартиры доносилась негромкая музыка… Когда-то обилие звуков и запахов обрушивалось на голову и едва не разрывало черепушку на части! Научиться контролировать органы чувств и при этом не сойти с ума от обилия информации — удалось с трудом. А перекидываться волком? Всякий раз это невозможно больно и дикий ужас пронзал тело на мгновение, весь мир скукоживался в крохотную точку, чтобы потом стать громадным и невероятно… изобильным? В шкуре зверя всё пышет изобилием: запахи, вкусы, звуки… Разве что, красок не хватает.

Выйдя из подъезда, Юра обнаружил, что его ждал неожиданный, но приятный маленький сюрприз — его дожидалась старая маленькая банда. Шумноватая компания, легко одетая для зимней и морозной погоды да со снегоходами за спинами — не могла не привлекать внимание молчаливых обитателей дома, которые всё больше и больше напоминали Юре серых и безликих фигур, закрывшихся в четырёх стенах.

Первая его заметила Марина — крепкая низкорослая женщина в серой кофте и чёрной жилетке громко, по-мужски рыкнула и толкнула плечом высокого и тощего Колю, указывая на Юру.

— Вот он! — объявила Марина и первая пошла жать руку Виноградову. — Вот он! Красавец и сиделец! Любовь всей моей жизни и извечный должник! — рукопожатие у Марины было, как всегда, крепким, грубым и неприятно жёстким. Ещё Марина любила жать руку с хлёстким хлопком и дёргать чужую кисть к себе, что добавляло оппоненту куда больший дискомфорт.

— Опять врёшь! — засмеялся Юра и на сей раз успел дёрнуть кисть первым. Марина с прищуром улыбнулась. — Здравствуй, друг, — Виноградов поздоровался с Колей — он вошёл в их банду самым последним, но всё ещё как будто не до конца. Всё держался небольшим особняком, на гулянки ходил редко и то, если Маринка заставляла, и всё в нём гуманист никак не умрёт.

Раздался протяжный свист и звонкие хлопки в ладоши. Пританцовывая, к Юре направился Женёк — смугловатый мужик, внешне больше напоминающий кавказца, а от того часто косящий под него же.

— Эй, смотрите все, какой лэв вернулся в стаю! — прокричал Женёк с деланным акцентом и хлопнул Юру по плечу.

— Какой это лев?! — наигранно возмутилась Маринка. — Он ещё даже гривой не оброс!

— Эй, кто тебе слово давал, женщина?! Где твой головной убор?! Не видишь, люди говорят?!

Женёк ловко увернулся от полетевшего в его сторону снежка и стратегически спрятался за Юрой, в которого Маринка точно не посмеет ничего кинуть.

— Ну, — снова заговорил Женя, вынимая из кармана небольшую фляжку, в которой всегда было налито нечто крепкое — в данный момент, как понял Юра по запаху, домашняя настойка, явно пытавшаяся стать чем-то вроде Егермейстера. — С почином! Осталось немного, и вот ты снова с нами! Заскучал я по нашим стареньким-добреньким посиделкам.

Виноградов улыбнулся и согласно кивнул. Пожал руку Женьке, ответив про себя, что старый друг не терял время даром и успел поднабрать силушки.

— Здравствуй, брат, — сказал Юра подошедшему рыжему оборотню в очках. Ваня был высоким, поджарым молодым мужчиной с пугающим взглядом повидавшего всю гниль жизни старика и невероятно уставшей от неё. От него всегда пахло машинным маслом и почему-то корицей. — Рад тебя видеть.

— Мы тогда не успели даже поздороваться, — слабо улыбнулся Ваня, приобнимая Юру за плечо.

— Да, фигня, — махнул рукой Вино. — Слишком много всего и сразу навалилось и продолжает сыпаться как черти из табакерок!

— Ну да, — тихо засмеялся Ваня и обернулся на громко говорившую Марину. Она что-то яростно доказывала Жене. — С тобой всегда так. Проблемы тебя преследуют по жизни.

— Лучше бы женщины так преследовали! — посетовал Юра и закурил. — Где Вован?

— Занят приготовлениями, — ответил Ваня и краем глаза заметил в окне стоявшую тень. В отличие от других оборотней, Ваня мог видеть нечеткие силуэты призраков. А все потому, что отец предпочитал красивых ведьм сильным волчицам. — Ты ведь понимаешь, что старики крайне недовольны его решениями?

— Им никогда ничего не нравится! И что теперь, ничего не решать?!

— Можно же поискать компромисс, — неуверенно предложил Коля и сразу же отвёл взгляд, стоило столкнуться с Юриным. Теперь Коля выглядел провинившимся щенком, который не дотерпел и описал ковёр. — А может и нет.

— Порой нет никаких компромиссов! И правда только у того, кто сильнее! — твёрдо ответил Виноградов и сделал глубокую затяжку. — Ладно, погнали! Надо бы ещё Левку предупредить.

— Я заеду за ним, — отозвался Ваня. — Вова попросил быть вовремя. Он ведь ненавидит, когда кто-то опаздывает.

— Ага, зато сам — всегда! — заржал Юра и сел в снегоход рядом с Женей. — Ехало, ёпта!

***

Суетливость — отвратительная черта, которую Лёва пытался побороть с самого детства. Не раз мама вместе с бабушкой в унисон твердили ему: «Лёвушка, хочешь всё успевать — распределяй время правильно и не суетись! От суеты ничего путного не выйдет!» И так изо дня в день — из года в год и вроде бы с прошествием многих лет он сумел-таки постичь сложную науку и даже перестал опаздывать, став для некоторых людей образцом пунктуальности. Да только даже у таких, как Лёва, случились непредвиденные эксцессы.

Разговор с Невашевым вышел утомительным и раздражительно времязатратным. Лёва рассчитывал покинуть кафе пятнадцать минут назад! И вот теперь растрёпанный, с учащённым дыханием и раскрасневшимися щеками, игнорируя сигналы светофоров и рискуя попасть под колёса мчавшихся машин, Виноградов бежал в надежде успеть вовремя. Под яростные сигналы клаксонов и вопли водителей, что кричали в спину проклятия и брань, ведьмак перебрался на соседнюю улицу. Время поджимало, заставляя что-то внутри сжиматься от напряжения. Как бы, наверное, сказал Юра, сейчас Лёва выглядел, так, словно его выдернули ночью из руки разгорячённой женщины. Да и Боги бы с ней, с этой женщиной! Возможно, Виноградову было бы не так обидно, особенно, если объятья крепкие и девушка красивая — хоть будет, что вспомнить, а так? Так он мчался из последних сил, лёгкие горели, горло обжигал холодный воздух и наверняка завтра ему не посчастливиться слечь с ангиной, если не с пневмонией. В довершение ко всему, проклятущий заледенелый асфальт под ногами, из-за которого одно неверное движение могло после обойтись в дорогое лечение сломанных конечностей.

Но, как оказалось, эта цепочка невезения была лишь началом.

Замечать невидимое — стало обыденностью. Призраки или наложенная на человека порча, не важно — всё стало как на ладони, когда приходится постоянно иметь дело с чем-то подобным. И потому, когда Лёва увидел маленького призрака, не придал её появлению никакого значения. Мало ли, что творилось в головах, где уже нет разума. Скольких за свою карьеру ему довелось поведать? Сложно сказать. Когда-то, в самом начале, ведьмак ещё пытался их запоминать и даже считал, считая, что таким образом оказывал последнюю дань уважения почившим. Но со временем Лёва понял: всех не упомнишь, да и не к чему это. Мёртвым было всё равно, их мучал только голод, безудержная жажда внимания, которой всегда было мало. И чем больше ведьмак пытался помочь, тем больше они требовали. Глупость по молодости, которую Виноградов старался более не совершать, лишь хладнокровие и отрешённость, ни к чему живым сближаться с покойниками.

Однако эта внезапная гостья была иного мнения.

Она настойчиво следовала за ведьмаком, практически не отставая, проходя сквозь здания и людей, у которых наверняка забирала кусочек чего-то тёплого и нужного. Девчонка преследовала Виноградова не хуже любой охотничьей собаки, учуявшей дичь и, казалось, вот-вот должна была вцепиться в него.

«Ну всё, хватит!» — решительно подумал Лёва и уже намеривался развеять осточертевшую душонку, как вдруг в кармане завибрировал телефон, и ведьмак отвлёкся всего на мгновение, однако этого оказалось достаточно, чтобы призрак бесследно растворился. Виноградов нахмурился и быстро огляделся, попутно вынимая смартфон. В душе зародилось стойкое тревожное чувство, что девчонку он видел не в последний раз. Обычные безмозглые духи, потерявшие всё человеческое, так себя не вели. Вернее, они не вели себя именно так. Так по-людски.

— Виноградов, — наконец ответил Лёва, стараясь выровнять дыхание, но вдруг закашлялся.

« — Привет».

Ведьмак устало улыбнулся, услышав знакомый голос Вани. Соловейникова Виноградов знал с детства, будучи пацаном, который ещё под стол ходил, он частенько навязывался молодым оборотням в игры и безоговорочно проигрывал. Куда ему, обычному мальчишке, тягаться в выносливости и силе зверям? И если другие, включая Юру, потешались над его слабостями, то Соловейников, напротив, — подбадривал, а порой и осекал чересчур грубую Маринку, плевавшуюся ядом не хуже гадюки.

— Чем обязан в такой час? — спросил Лёва, заходя в арку, скрываясь от пронзительного ветра. Там же стояли несколько мальчишек в балаклавах и размашисто рисовали граффити баллончиками на противоположной стене. Заметив постороннего, двое недоверчиво покосились на ведьмака, однако третий, который был заметно старше, что-то невнятно буркнул и пацаны вернулись к своему занятию.

« — Да вроде как нет у тебя старых долгов, — ответил Ваня и по голосу стало понятно, что тот улыбался. — Скоро торжество начнётся. Где тебя подобрать можно, а то уже опаздываем!»

— Через пару минут буду на Трудовой улице. Подойду к Башне с часами.

« — Понял. Тогда жду тебя там».

Бросив короткий взгляд на смеявшихся ребят, которые нарисовали очередное произведение искусства в виде непонятных букв и уродливых рожиц, Лёва торопливо зашагал в сторону ещё одной оживлённой улицы. Она отличалась от прошлой тем, что дворы были просторные и широкие, почти везде стояли несколько скамеек и один небольшой столик, который каждое лето обязательно занимали местные пьяницы или старики, любящие поиграть в шахматы ранним утром. Старые сталинки выглядели угрюмо и массивно на фоне высоких и узких однотипных панелек-девятиэтажек, строящихся то тут, то там с небывалой скоростью. Поднявшись по кривоватой и скользкой лестнице, Лёва вышел в небольшой парк. В центре стоял бюст сурового революционера, чьё имя теперь носила улица. К старому и позеленевшему памятнику всё ещё носили редкие цветы, а значит, что прошлое по-прежнему не забыто.

— Лев Валентинович!

Лёву прошибло током, и он дёрнулся, как от пощёчины, услышав звонкий девичий голос, который надеялся не услышать ни сегодня, ни в ближайшее время.

Мила появилась внезапно, словно вышла из тени какого-нибудь прохожего и теперь стояла, нагло улыбаясь ярко накрашенными губами. Ведьмак неохотно кивнул и сделал несколько шагов к ней.

— Неожиданная встреча! — наигранно объявила Мила и поправила волосы. — Мы с вами так давно не виделись, что, право слово, заскучала! Как ваши дела? Где же ваш брат?

— Здравствуй, Мила, — сквозь зубы поприветствовал Лёва и сжал спрятанные в карманах руки в кулаки. Как же эта упырица не вовремя! — Я сейчас очень спешу, поэтому…

— Ох, что вы, я не посмею вас задержать надолго! — помахала ручкой Ясюкевич. — Просто хотела вам напомнить о нашем деле. Мы беспокоимся, всё-таки человеческая память не может вместить в себя так много информации! А с вашей работой не мудрено что-то забыть.

— Я всё помню.

— Я за вас рада, правда. Вы — мужчина умный и трудолюбивый.

— Мне не нужны ваши комплименты, Мила. Я правда очень спешу.

— Позавчера произошли ещё одни убийства, — вдруг резко сказала Мила и взгляд её стал холодным и тяжёлым. — Отец вынужден принимать в этом участие непосредственно.

— Очень жаль, что ваш отец обременяет себя подобным, однако мы не подписывали контракт, не заключали сделку. Мы говорили о работе. Я — работаю. Вы — платите. Ничего больше. Я рассказываю обо всей найденной информации и продолжаю искать, а теперь, простите, Мила, но я и правда спешу.

Лёва развернулся, чтобы уйти, однако Ясюкевич уже стояла за его спиной. Она всё также мило и приветливо улыбалась и наверняка бы обезоружила любого другого собеседника своей привлекательностью, но Лёва чувствовал скрытую угрозу и понимал, что просто так она его не отпустит.

— Мы ценим время каждого, — снова заговорила Мила. — И особенно своё. От лица отца я повторяю нашу просьбу и прошу немедленно приступить к работе. Больше откладывать в дальний ящик эти преступления нельзя.

— У меня сейчас очень важное дело, Мила. После я смогу найти момент, чтобы занять…

— Это нас не интересует. Это ваши проблемы. Нам главное — выполнение нашей просьбы.

— Просьбы? — усмехнулся Виноградов.

— Да. Пока что это просьба. Я настаиваю, чтобы вы прошли со мной прямо сейчас.

Лёва раздражённо цокнул, а улыбка вампирши стала чуть шире. Простому человеку с вампирами никогда не совладать, с ними вообще тяжело тягаться, даже вечным врагам оборотням. А всё из-за пугающей скорости, регенерации и всего того, что не доступно другим живым существам. Чем старше вампир — тем чудовищнее сила, к которой прибавляется опыт прожитых веков. Но Мила не была слишком старым вампиром, хоть и служила чем-то вроде «кувалды» семьи Ясюкевич и к её персоне очень хорошо подходила поговорка: «Сила есть — ума не надо» и именно поэтому, почувствовав вкус лёгкой победы, она решила, что бой выигран. Мила не заметила, как Лёва быстро начертил в воздухе несколько рун, а затем швырнул заклинание ей в лицо.

Ясюкевич завизжала, схватившись руками за глаза и, пошатнувшись, едва не рухнула в снег. Лёва тяжело задышал. Заклинание несложное, но для того, чтобы обезвредить упыря на некоторое время потребовалось вложить больше сил и сейчас ведьмак чувствовал неприятное головокружение. «Надо скорее убираться», — подумал Виноградов и заметил, как с разных сторон на них стали смотреть прохожие. Кто-то достал телефон и стал снимать. «Чёрт!» — Лёва за спиной снова начертил руны, ограждая себя от лишнего внимания. Оставалось надеяться, что лица на видео не будет видно.

— Эй, ты что делаешь, хулиган! — заверещала бабка, угрожающе замахиваясь старым костылём. Оттолкнув её в сторону, Виноградов побежал в сторону двора. — Стой, маньяк!

Под завывания Милы послышались гневные возгласы людей. Какой-то прохожий даже попытался схватить ведьмака, но, сделав шаг к нему, неловко поскользнулся, и Лёва ловко перепрыгнул человека, скрываясь за заснеженными машинами в узком дворе. До Башни оставалось совсем немного и Виноградов, убедившись, что за ним никто не последовал, перешёл на шаг, пытаясь отдышаться. Порой он радовался, что нынче народ стал чёрствым и равнодушным к чужим бедам, не очень-то хотелось спасаться бегством от разъярённой толпы. Ведьмак усмехнулся, а когда в последний раз подобное было?

Он прошёл по узкой аллейке, где стоял старый, уже давно не функционирующий фонтан. В голове появились грузные мысли. Не только появление Милы принесло смуту в душе, но и её слова. Если подобных тварей стало больше, то остановятся ли они только на уничтожении упырей? За столько времени им даже о монете известно не столь много, как требовалось. «Нужно будет поговорить со всеми, — решительно подумал Виноградов, выходя из двора на перекрёсток. — Стоило хотя бы раз взглянуть на это нечто лично». Лёва остановился напротив светофора в ожидании зелёного сигнала. Мимо, громыхая и покачиваясь, проехал трамвай. Переполненный автобус издавал неприятное скрежетание и, кажется, с трудом добирался от одной остановке к другой. Виноградов накинул капюшон и мельком окинул лица людей на противоположной стороне дороги. Наткнувшись на неожиданно знакомое лицо, ведьмак нахмурился.

Среди стоящих находился призрак девочки. Она смотрела точно на него и в её взгляде Лёва не видел невыносимого голода, глаза не походили на бездушные стекляшки, они были наполнены эмоциями и осознанностью. «Что тебе надо?..» — только и успел подумать ведьмак, как раздался писк светофора, и люди торопливо зашагали по пешеходному переходу.

Девочка исчезла.

Машину Соловейникова Лёва узнал сразу. Ваня стоял в свитере и, казалось, совсем не ощущал холода. Завидев ведьмака, оборотень приветливо махнул рукой и сдержанно улыбнулся.

— Опаздываешь, — заметил Соловейников.

— Да… Тяжёлая дорога выдалась, — ответил Лёва и обернулся. Ни Милы, ни призрака не было видно. — Поехали. По пути всё расскажу.

— Падай. — Ваня открыл дверцу и замер. Ветер принёс с собой запах: кислый, словно застоявшийся воздух, и тяжёлый, как вонь из древнего саркофага. Так несло только от упырей, причём не от новообращённых. Оборотень вдохнул полной грудью, но так и не смог понять, откуда начинался след: слишком много людей. Он оглянулся по сторонам.

— Нормально? — уточнил ведьмак, быстро поняв, отчего напрягся Ваня.

Оборотень выдохнул и кивнул:

— Нормально. Поехали.

Глава 22

— Ванька звонил, они скоро будут, — устало проговорил Безумец и отбросил телефон на стол. Он устал едва ли не больше всех, скорее даже не физически, а морально. Вести за собой стаю — дело трудное и далеко не всегда благородное. Каждый раз нужно удерживать позицию, не давать слабину, поддерживать авторитет… Всё усложнялось из-за того, что Вова часто хотел сделать всё правильно. Однако это «правильно» не сходилось с мнением остальных. В особенности, с мнением стариков, из чьих хвостатых задниц давно торчали гробы.

— Хорошо, — кивнул Юра и глянул на себя в зеркало. Совсем скоро он снова будет в стае. Вино не совсем понимал свои эмоции. Вроде и волнения нет, но в то же время слегка тревожно. В последний раз Юра был в стае и чувствовал каждого ещё до того, как загремел в тюрьму. Столько лет прошло, а казалось как будто вчера. Всё ли осталось как прежде или?..

— Володя, я закончила!

Дверь открылась и на пороге показалась запыхавшаяся Василина. Юра нахмурился:

— Чего ей тут надо?

— Только не начинай, — попросил Вова и рухнул в кресло. — Она помогает. К тому же, представитель ведьм, всё учтено, бумажки улажены, поэтому всё, не надо лишнего геморра.

— И это чем же? Подлянки устраивает?

— Я ничем подобным не занимаюсь, — сдержанно и твёрдо ответила Василина, сжав кулаки. — Между прочим, в честь тебя пашу здесь!

— Ага, — несогласно фыркнул Юра и отвернулся, решив не злить Безумца. Да и в целом не стоило портить настроение, всё-таки у него праздник.

Подойдя к окну, Виноградов взглянул на заснеженный лес. Молчаливый и тихий, — спящий, но только в пол глаза. Лес никогда не засыпал полностью и даже самой лютой зимой здесь, вдали от беспокойного города, царила жизнь.

Небольшая хижина принадлежала Женьку. Здесь оборотни собирались по праздникам, но чаще гостями одинокого домика была их немногочисленная компания. Стены помнили и дружеские драки, и мрачные ночи, в которые они заливали печаль крепким алкоголем… Казалось, они стали частью этих стен, и они по старому знакомству придавали им сил всякий раз, стоило им переступить порог.

— Ну ладно, — разминая шею, проговорил Юра. Виноградов вышел наружу, вдыхая свежий морозный воздух. Стая стояла чуть поодаль, терпеливо ожидая предстоящего веселья. — Да начнётся охота.

***

Если бы Лёва знал, что готовила ему судьба с волчьей мордой, то, наверное, бы подумал несколько раз, прежде чем принимать приглашение.

Но он не знал.

Из динамиков доносилась негромкая успокаивающая музыка. Ваня всю дорогу молчал, отвечая на вопросы односложно или вовсе отделываясь скупой улыбкой. А Лёва слишком устал, чтобы допытываться. Ведьмак наблюдал за мелькавшими за окнами видами и думал о том, что было бы неплохо тоже заглянуть в Круг. Там Лёва оставил одни из самых тяжёлых моментов в жизни. Порой воспоминания настигали его в кошмарах и в них он снова оказывался молодым и слабым, а древние Боги — могущественными и страшными.

Машина плавно остановилась напротив деревянной хижины. Лёва подумал, что в подобном домике должен жить старый и вредный лесник, а не собираться волчья стая на гулянку.

— Ну, пошли? — спросил Ваня, отстёгивая ремень безопасности, и вышел из машины, не дождавшись ответа.

Лёва не торопился. Ему очень понравился этот миг спокойствия. Небольшая деревянная хижина напомнила ему домик из сказки. Постройку окутала невидимая, но ясно ощутимое умиротворение, какое не сыскать в шумном и беспокойном городе.

Выйдя из машины, ведьмак вздохнул полной грудью и улыбнулся, глянув чистое безоблачное небо.

Красота.

— Лёва!

Ведьмак вздрогнул от неожиданности и увидел, как из хижины выбежала Василины в одном халате. Гадалка рухнула лицом в снег, запутавшись в собственных ногах, но почти сразу же вскочила обратно:

— Лёва, беги!

— Чего? — усмехнулся ведьмак, хотя и почувствовал появившееся напряжение.

— Беги! — завизжала Василина, едва не срывая голос. — Они сожрут тебя, беги! Беги!

И он побежал. Не потому что напугали слова гадалки, а потому что из-за хижины выскочил громадный серо-бурый волк. Зверь яростно оскалился и угрожающе рыкнул, прижав уши. Следом за ним показались ещё трое. И все, как один, оскалившиеся. Воздух наполнился утробным рычание и громким протяжным воем.

Бежать в снегу было тяжело, ноги утопали в снежной ловушке по колени, но Лёва бежал. Он перепрыгивал поваленные деревья, падал, но подрывался и снова бежал. Одежда стискивала движения, натягивалась, а ещё в ней вдруг стало очень и очень тяжело. Сердце грохотало в ушах набатом, перекрывая остальные звуки. Лёгкие болели и словно горели огнём. Пот застилал глаза и казалось, когда сил уже не осталось совсем, — позади раздавался вой.

— Сука! — выругался Лёва, когда лицо внезапно повстречалась с пушистой веткой ёлки. Ведьмак схватился за левый глаз и облокотился плечом о ствол дерева. Он пытался отдышаться, одновременно расслабляя шарф. — Старый хозяин леса… — зашептал Виноградов, стараясь почувствовать сквозь страх и напряжение дух чащи. — Приди на помощь к взывающему к тебе. Приди на зов мой!

Протерев лицо снегом, ведьмак побежал дальше, продолжая звать Лешего. Волки бродили неподалёку. Он слышал, как совсем рядом хрустнула ветка и как с западной стороны в небо вспорхнула стая испуганных птиц. Стая загоняла его в ловушку. «Вот значит как!» — разочарованно подумал ведьмак и бросил на свои следы заклинание. Так у него получится выиграть ещё пару минут, пока волки не поймут подвоха. Так просто они его не сожрут! Он расстегнул пуховик, борясь с желанием сбросить верхнюю одежду. В ботинках уже хлюпало, носки пропитались насквозь и совсем скоро ноги начнут мёрзнуть, если ведьмак ничего не придумает в скором времени.

Кто бы мог подумать, что здесь его будет ожидать такая опасность? Неужели от близких, от клыков родного брата, он примет смерть? От подобных мыслей становилось лишь дурнее. Может быть поэтому Ваня был столь мрачен? Или у него всегда было такое выражение лица?

— Да чтоб тебя, старый дух! — сквозь зубы прорычал Виноградов и стукнул кулаком по стволу берёзы. Он уже ни в чём не был уверен и оттого злился только сильнее. — Явись сюда! Сейчас же!

Раздалось негромкое чириканье и на макушку ведьмака упал ком снега.

— Брось шутить! Мне помощь нужна!

— А чем я могу помочь?

Лёва резко обернулся и увидел за спиной сидящего возле костра старика в серой телогрейке и меховой фуражке. Он мерно курил трубку, выпуская небольшое облачко дыма, пропитанное запахом хвои. У ног старика дремал худощавый длинный пёс с дырявым ухом. Над костром висел железный чайник, в котором медленно закипала вода. Ведьмак хмыкнул и поймал на себе равнодушный взгляд Лешего, который не очень-то хотел заводить беседу. Скорее сделал одолжение, чтобы не поднимать большего шума.

— Здравствуй, Леший, — спокойнее поздоровался Лёва и подошёл ближе. Он вытянул руки над огнём и устало улыбнулся.

— И тебе не хворать, старый ведьмак, — присняв фуражку, ответил дух и сделал глубокую затяжку. Его движения были неторопливыми, ведь ему уже давно не нужно было за чем-то, за кем-то или от кого-то бежать. Возможно, это и было когда-то, но только возможно. Леший и сам не уверен в подобных воспоминаниях. Или то навязчивые мысли? — Чего забыл в моём лесу?

— Да вот, от оборотней сбежать пытаюсь, — Лёва указал себе за спину. Пока он говорил с хозяином леса — временно был недосягаем и мог позволить себе передохнуть, хоть и недолго. Возле костра было тепло, в памяти возникли картинки прошлого, как давно они всей семьёй ходили в походы. — Хотел помощи твоей просить. Естественно, не за просто так. В долг.

— В долг? — усмехнулся Леший и подкинул ветку в костёр. Пёс во сне дёрнул лапой. — Я в долг никакие услуги не оказываю. И спасать от оборотней не стану, уж не серчай.

Ведьмак нахмурился:

— Это почему?

— А потому. Они здесь гости частые. Лес от охотников защищают, капканы убирают да по мелочи помогают. Мне с ними отношения портить не хочется. А тебя, ведьмак, я не знаю! — Леший указал на него трубкой и задал неожиданный вопрос: — Ты какому Богу служишь?

— Никому я не служу, — мрачно ответил Лёва, уже понимая, что дальше придётся действовать в одиночку, как и всегда.

— Тем более, — покачал головой дух. — Ведьмак без Бога разве ведьмак? От чего же ты Слова тогда идёшь?

— Сам по себе иду. — Виноградов развернулся и зашагал в противоположную сторону. Туда, где должна была быть река.

— Неправильно ты живёшь, ведьмак! — услышал он вдогонку, а когда обернулся, чтобы ответить — уже никого не было.

— Разберусь, — рыкнул Виноградов и уже жалел, что вообще решил кликать хозяина на подмогу. С чего он вообще подумал, что кто-то ему будет помогать? В помине такого не было! Только он всем оказывал услуги да проблемы за деньги решал. Редкий случай, когда некто помогал в ответ, да и то, опять же, скорее всего сошлись на определённой договорённости. — Как там говорил Юра? «Ехало».

Увидеть будущее, как обещали различные шарлатаны, — невозможно, вернее невозможно в том смысле, который вкладывали в него обманщики. Люди всегда представляли себе подобные действия, как в фильмах: яркие, полные различной информации о жизни и ответов на прямые вопросы: «Как быть дальше?» или «Что мне делать?» — на эти вопросы нельзя было получить ответа, однако возможно было просчитать вероятность. Лично для Лёвы, вероятность представляла собой множество нитей, пронизывающих судьбу, и порой ведьмак мог ими воспользоваться. К примеру, иногда он просчитывал насколько велика вероятность нарваться на сумасшедшего клиента или какова вероятность намертво застрять в пробке в после рабочее время.

Или как сейчас, сможет ли он добежать до реки или нет. Почему до реки? Всё просто, как-то раз Юра обмолвился, что по ту сторону находилась чужая территория, на которую они не совались, а значит, почему бы не рассмотреть такой вариант, как шанс?

— Ну хотя бы меня не сожрут, — облегчённо выдохнул ведьмак и нервно хмыкнул: — Наверное.

Добраться до реки — дело непростое, и если он рванёт напрямик, — там его схватит волк. «Гиблая идея, — покачал головой Лёва и глянул в другую сторону. На первый взгляд дорога была чиста, но волки не были бы хорошими охотниками, если бы не умели прятаться и выжидать. Ведьмак уже увидел в одной из вероятностей, как его вжимает в снег громадная белая волчья лапа. — А если так?..»

Лёва редко делал подобное, но сейчас обстоятельства складывались так, что иного варианта не предвиделось. Он накинул на себя свою же тень. Свет померк, и он словно очутился в густых плотных сумерках. Звуки Яви стали глуше, зато песни Нави можно было расслышать с пугающей лёгкостью. Лёва сделал шаг и почувствовал себя, словно погружённым в воду по колено. Но теперь времени нельзя было терять, потому что в запасе у него было лишь пять секунд. Пять секунд, которые решат всю вероятность исхода.

Ведьмак рванул так быстро, как только мог. Ноги увязали в тени и снегу, а перед глазами мелькали неясные силуэты. Кажется, только что он пробежал мимо волка, а может то был призрак Нави? Грудь болела, в тени было в разы холоднее, срывающийся с губ пар уже не рассеивался облачком, а рассыпался колючими иглами и в момент, когда глаза уже совсем переставали фиксировать картинку — тень слетела, и Лёву как будто вытолкнуло наружу из-под воды. Звуки обрели чёткость и ясность, свет причинял боль, ведьмак ощутил себя на мгновение настолько лёгким, как будто мог бы взлететь, эйфория накатила лёгкой мягкой волной, но рык за спиной заставил немедленно прийти в чувства. Он упал в снег, перекатился и прополз под поваленным деревом, снова кинув себе за спину заклинание. Закрыв лицо ладонями, Лёва старался дышать тише и одновременно согреть окоченевшие пальцы. Рядом прошёл волк. Серый оборотень повёл носом, явно пытаясь почувствовать его запах. Сердце Лёвы ушло в пятки, и он затаил дыхание, готовый в любой момент сорваться с места и… в кармане ведьмак нащупал складной нож. Победа, если она случится, не достанется ему легко, да и вообще был смысл драться с волком с человечьей душой? Оборотень даже в шкуре зверя оставался человеком, а это вдвойне опасно.

Оборотень чихнул и провёл лапой по морде. Тряхнул здоровенной головой и пошёл в сторону. «Пронесло?» — не веря, подумал Лёва и осторожно начал выползать из укрытия, прислушиваясь к шорохам и звукам. Убедившись, что остался один, ведьмак снова побежал. Тело взмокло, из горла вырывался лающий кашель, по лицу скатывались градинки пота.

Кто-то мог бы сказать, да и наверняка скажет, что пять секунд — крошечное и ничего не стоящее время, однако Виноградов оказался бы не согласен. На самом деле это был огромный промежуток времени, если счёт идёт на жизни и пяти секунд оказалось достаточно, чтобы дать себе фору. Стиснув зубы до скрежета и рыча не хуже любого из волков, ведьмак из последних сил бежал к реке, и он бы безусловно добрался до своей цели, если бы не спрятавшийся под снегом корень дерева.

Шанс упасть мордой в снег, запнувшись о корень дерева, конечно, мал, но не равен нулю и никакая вероятность никогда тебе этого не предскажет.

Лёжа в снегу, Виноградов чувствовал, как ныло тело, как гудели ноги и болела голова. Он бы с удовольствием остался лежать без движения ещё какое-то время, но волосы на затылке зашевелились, когда раздался вой. Оборотень был пугающе близко, и Лёва почувствовал, как его словно прошибло током, и он сорвался с места, как будто обрёл второе дыхание. Виноградов снова бежал и прыгал, как если бы был профессиональным спортсменом! Должно быть, каждый человек смог бы открыть в себе новые возможности, если бы за ним гнались волки-оборотни. Вот и Лёва узнал, что пробежать несколько километров по снегу — не так-то сложно, если очень хотеть жить!

И когда до реки оставалось подать рукой — путь ему преградил бурый оборотень, выскочивший словно из тени деревьев. Лёва замер. Он смахнул с лица пот, пытаясь отдышаться, и посмотрел на окружающих его волков. Кто из них кто, Лёва плохо разбирал, однако знал наверняка, что Юры среди собравшихся не было.

— Фух! — раскрасневшаяся Василина держалась рукой за бок и с трудом перешагивала с ноги на ногу. — Ох, ё-маё!.. Вай, чуть не померла, пока бежала за вами… Всё, ты отбегался?!

— Чего?.. — Лёва сплюнул под ноги и только сейчас понял, насколько сильно хотелось пить.

— Ну… Всё, а? Ты же дальше не побежишь? — спросила Василина и, смахнув с пенька шапку снега, тяжело села, вытянув ноги. — Я уже не могу! Я уже всё!..

— Да объясните мне кто-нибудь внятно, вашу мать! — разорвался Лёва, взмахнув руками. Он почувствовал всплеск раздражения, смешанного со злостью и страхом. Его трясло от усталости и нервов, ему хотелось ответов здесь и сейчас, а нож тянул карман, как будто призывал воспользоваться. — Какого чёрта?!

— Не тронь черта, он здесь не к месту.

Волки посторонились и к нему вышел Вова. Безумец в привычной неторопливой манере покуривал трубку. Он был одет легко и, кажется, совсем не ощущал холода. Оборотень дружелюбно улыбнулся и протянул ведьмаку бутылку воды.

— Всё кончилось. Никто тебя жрать не будет, обещаю.

— Тогда что за грёбаные догонялки были?! — подрагивающими пальцами, Лёва с трудом открутил крышку и жадно припал к горлышку, не замечая, как вода стекала по подбородку.

— Волки любят играть, — пожал плечами Володя и затянулся. — Раньше, во времена предков, когда в стаю вступал новый волк, то он должен был охотиться. Показать остальным, насколько он умел и бесстрашен. Но сейчас времена, как ты понимаешь, не те лихие, а традициям следовать надо.

— И вы решили меня в качестве жертвы использовать?! Вы совсем охренели?!

— Не горячись так. Для брата ведь старался, да и в серьёз за тобой никто не бежал. Разве что в конце.

— Да пошли вы все! — гаркнул ведьмак и зашёлся лающим кашлем.

— Ты сделал хорошее дело! — попытался подбодрить его Володя, хотя и знал, что слова уже ничего не значили.

— Лёва, прости, но я должна была подыг… — попыталась оправдаться Василина, но ведьмак лишь кинул ей бутылку с водой и прошёл мимо, не обращая ни на кого внимания.

Волки расступились, больше не преграждая Виноградову путь. Совсем рядом послышался жалобный скулёж и невысокая белая волчица, прижав уши, попыталась подойти к ведьмаку, но тот лишь обдал её разозлённым взглядом. Оборотень отступила, словно и в нём на мгновение увидела пробудившегося зверя.

— Пусть идёт, — махнул рукой Безумец, тихо радуясь, что мероприятие в итоге прошло на славу. Он знал, что со временем младший Виноградов остынет и перестанет злиться, поэтому не переживал. Зато Юра наконец-то снова был в стане — это ли не главное? — Идём домой! — с улыбкой победителя крикнул Володя. — Всем пьянствовать и жрать!

Глава 23

Обычно Лёва не приходил на вечеринки. Слишком громко, слишком много пьяных лиц и всегда его просили спеть «что-то из его любимого». Однако тусовка с оборотнями — дело другое. Волколаки пели и танцевали, и очень мало пили, только для того, чтобы расслабиться. Как и любые звери, они плохо переносили алкоголь, но, как и всякий человек, — жизни без него не представляли. Вот и пили понемногу.

Зато еды было столько, как будто здесь кормились викинги или богатыри — столы ломились от обилия мяса, жареного, копченого, вяленого и даже сырого с кровью. Ящики с пивом на столах, под лавками, в сугробах и даже на крыше домика — как кто-то умудрился туда забросить осталось для Лёвы загадкой, однако несколько оборотней ушли за лестницей.

Музыка играла не как в клубах, однако приходилось говорить громче обычного, потому как на небольшой сцене с большими колонками выступала группа волколаков. В прошлом Лёва часто выступал с ними на сцене, и они некоторое время даже ездили по городам — давали небольшие концерты и получали такие же небольшие деньги, зато приятно было. Однако славы они так и не сыскали, а после ухода Юры и сама группа распалась. Лёва переживал за брата и считал, что выступать с его корешами — дело неблагородное и неправильное. За долгое время он спел один раз, — тогда в клубе, и то, будучи слегка подшофе, фальшивил так, как будто микрофон держал впервые.

«То ли старость, то ли я устал?..» — невесело подумал Лёва и опрокинул в себя рюмку рома.

— Эй, не кисни!

Внезапный хлопок по спине едва не заставил выпитое выйти обратно. Ведьмак закашлялся, а над ухом послышался приятный женский смех.

— Извини! — Василина прикрыла рот рукой и продолжала смеяться.

— Ничего, — отмахнулся ведьмак и взял со стола салфетку. Напротив рубились в карты, кажется, не на жизнь, а на большие деньги, парочка немолодых волколаков. Тот, что был справа, в тельняшке и сигаретой в зубах, как думал Лёва, выигрывал. А тот, что слева, нервно почёсывал лысину на макушке и не переставая подёргивал ногой.

— Ты всё ещё зол на меня? — спросила Василина, возвращая к себе внимание.

— М? А, нет. Это ведь Володя придумал, да и по законам здесь так принято, — отмахнулся ведьмак и повернулся в сторону неширокого импровизированного танцпола. Среди всех выделялась фигура Юры. Словно помолодевший лет на десять, он двигался резко и быстро, словно не танцевал, а пытался загнать добычу. Судя по молодой женщине, находившийся рядом и приветливо улыбающийся, добычу старший Виноградов уже приметил. Лёва усмехнулся, хоть у кого-то ночь выйдет плодотворной.

— Да, но если хочешь знать моё мнение, то я была против, — сказала Василина и подвинулась ближе. Она плеснула в рюмку ведьмаку ещё рома и себе, да только не в рюмку, а в стакан, из которого обычно пили виски.

Лёва негромко рассмеялся:

— Не многовато?

— В самый раз! — кивнула гадалка и убрала бутылку, когда алкоголь достиг половины налитого. — Хочу иметь пустую голову.

— Для чего? — искренне спросил Лёва, потому как тоже стремился к подобному эффекту. Последнее время выдалось тяжёлым, хотелось в кои-то веки расслабиться, совершить долгожданную «перезагрузку» и хотя бы пару часов ни о чём не думать.

Василина прикусила нижнюю губу и ответила не сразу:

— Для… необдуманных действий, — негромко проговорила гадалка и облизнула пересохшие губы. Она налила в кружку с мультяшным оленёнком в рождественской шапочке апельсинового сока. Можно было бы и яблочным запить, но цитрусовый лучше перебивал противный привкус алкоголя.

И пусть она чувствовала себя не в своей тарелке среди веселящихся оборотней, которых привыкла видеть смурным и сосредоточенными бо́льшую часть времени, всё-таки не жалела, что согласилась. Порой Безумец оказывался прав в своих суждениях — ей и правда нужно было отвлечься после неудачной истории с артефактом Лёвы. К слову, с Юрой отношения так и не наладились. Старший Виноградов всерьёз думал о предательстве гадалки. «Ну и пусть так считает! Упёртая собачья морда!» — с обидой подумала Василина и чудом успела убрать бутылку сока, чтобы не перелить.

— А разве мало их на трезвую голову?

— Нет, но пьяному и в голову не придёт, что он делает что-то не так, — с улыбкой ответила гадалка и подняла стакан, чтобы чокнуться с ведьмаком.

— Резонно, — согласился ведьмак и протянул рюмку. Они чокнулись, но прежде чем пить, Лёва заинтриговано наблюдал, как легко Василина разделывается со спиртным в стакане. Она пила ром, как воду, но почти сразу же после выпитого окосела и раскраснелась пуще прежнего. Виноградов улыбнулся: — Как ощущения?

Василина сложила пальцы, показывая «ок»:

— Феноменально.

Лёва рассмеялся. Видеть Василину такой — нечастое и забавное зрелище! Виноградов потянулся за бутылкой, когда на его плечо хлопнулась чья-то рука. Ну что за манера у всех пошла — подкрадываться?

— Ну чё, ты достаточно пьян? — глаза Женька сверкали хитрющими огоньками, а то как он улыбался… Пожалуй, именно так улыбался человек, который давненько что-то задумал и уже был готов воплотить мысли в жизнь.

— Нет, — резко ответил Лёва, догадавшись, чего от него хотят.

— Ой, да ладно! Публика истосковалась уже! Нужен огонёк!

— Подожгите что-нибудь, — равнодушно ответил ведьмак и чокнулся с бутылкой. Василина уже лежала, уперевшись лбом в стол и что-то нечленораздельно бубнила.

Женёк несильно пихнул Виноградова в плечо:

— Чё, слабо стало, да?

Лёва покачал головой:

— Ты меня так просто больше не проймёшь. Я ведь уже не мальчишка, которого можно взять на слабо.

— Как скажете, Лев Валентинович, — Женёк развёл руками и как будто бы сдался. — Но хочу предупредить, что наш новый солист — Колян, исполняет композиции группы «Парк Горького» гораздо круче тебя. Тогда, раз ты не хочешь и точно не против, попрошу его исполнить нашу богатырскую!

«Нашу богатырскую» — так они называли песню «Moscow Calling» группы Парка Горького, потому что именно с неё начался путь маленькой группы. Именно благодаря ей они смогли хоть как-то заявить о себе и вскоре она стала чем-то вроде визитной карточки молодых и рисковых музыкантов. Они ничего не пытались изменить, и Лёва понимал, что ему до Александра Маршала — как до Китая пешком, однако Виноградов прекрасно помнил, как рвал себе глотку на хрипловатых выкриках и сколько сил он вложил, чтобы усовершенствовать собственное мастерство и хоть на шаг приблизиться к кумиру!

И то ли алкоголь растопил холодное равнодушие и слова стрелой метнулись к гордости, то ли бывалое взыграло, но Лёва смял салфетку и отбросил её в сторону, резко поднимаясь со своего места. Ведьмак на ходу скинул рубашку, оставшись в футболке и разгорячённо крикнул:

— Микрофон мне!

— Подвинься, детвора, батя пришёл! — сказал Женёк и отпихнул крутящегося возле микрофона Колю.

***

Юра чувствовал кайф от жизни, которого не испытывал уже давно. Он был в стае. Стая была с ним. И снова то забытое ощущение единства, как будто вновь стал шестерёнкой в огромном движущимся механизме.

А потому Виноградов решил отдаться вечеринке полностью, тряхнуть, так сказать, стариной. Перед Лёвкой было немного стыдно, но только немного. Всё-таки гоняться за младшим братом оказалось весело, как будто им снова было лет по десять, старая и любимая игра в догонялки. Но не признать, что это было опасно — нельзя. И в бо́льшей степени не волки представляли угрозу, сколько сам Лёва. Он не знал, что это игра, а потому его действия сложно было предугадать, о чём Юра и толковал Володе перед тем, как канитель началась. Но разве Безумца когда-нибудь волновало чужое горе? Тогда бы и Безумцем он не был! Адреналин и экстрим — вот, чем руководствовался Володя. Всем должно было быть дискомфортно, эта охота должна была отличаться от всех прошлых, а потому непредсказуемость — так даже лучше.

— А я и забыла, что твой брат поёт, — проворковала на ушко Людмила, коснувшись пальцами его плеча. Юра удивлённо перевёл взгляд на сцену — и правда.

Лёва отпихнул Колю в сторону и пространство сотряслось хрипловатыми выкриками. Каждый узнал эту песню и все словно бы снова оказались там, в лихих годах, когда всё только начиналось, набирало обороты, чтобы после запустить бешеный механизм перемалывания. А то, что их всех перемалывали, Юра не сомневался и достаточно этого насмотрелся, если не сказать — нажрался.

Moscow calling: Operator don't tease me

Moscow calling: Operator what's going on

Moscow calling: All the circuits are busy

Гости столпились возле невысокой сцены и начали подпевать раскрасневшемуся Лёве. Юра усмехнулся, наблюдая за тем, как и младший наконец-то забыл о делах, получая удовольствие. Лёва всегда был жаден до внимания публики. Люда протянула Юре стопку, но выпить они не успели.

Посреди всеобщего веселья музыка оборвалась. Тишину прорезали звуки шагов, тяжёлые и уверенные. Из толпы вышел высокий мужчина с густой бородой и суровым взглядом. Он остановился напротив сцены и, обращаясь к гостям, сказал низким голосом:

— Вы забыли, почему мы здесь собрались! Балаган! Сегодня не концерт, а событие, которое многое значит для каждого из нас! Вспомните, кем были раньше и куда пришли сейчас.

Люди замолчали, прислушиваясь к словам незнакомца. Даже Лёва перестал петь, глядя на него с интересом, однако Юре совсем не понравился этот взгляд. Мужчина, нахмурив кустистые тёмные брови, продолжил:

— Я знаю многих из вас лично. Знаю ваши истории, вашу боль и радость. Помните, что каждый из нас прошёл долгий путь, чтобы оказаться здесь. Это наша общая память, которую нельзя забывать! Мы много раз нарушали наши традиции и в этот раз нарушили снова! Запомните, что дальше не будет лучше, если мы так относимся к нашим предкам!

— Эй, тёска! — Вова протиснулся между столпившимися и вышел к говорившему. Он поправил полы пиджака и быстро стёр с подбородка размазанную красную помаду. — Ну что ты тут раскричался? Не порть людям праздник!

— В этом-то твоя ошибка, Безумец, — мужик стал мрачнее прежнего. — Это не люди, а волки, и жить мы должны по законам стаи!

Володя развёл руками:

— Мы и живём, разве нет? Предки недовольства из земли не высказывали. Возвращение в стаю прошло тоже по правилам. Чем ты ещё не доволен?

— В стаю не возвращают, — сквозь зубы процедил старик. — Ты всё испортишь. Ты уже всё портишь и совсем скоро стая захлебнется в твоём безумии!

— Погоди, так ты не доволен, что мы просто немного усовершенствовали старые понятия? — Володя старался выглядеть расслабленным, хотя чувствовал, как сам начинал заводиться. Ему хотелось верить в то, что сегодня он сможет избежать конфликтов со старыми фанатиками понятий, но разве Судьбу заботило хоть раз чужие хотелки?

— И это тоже! Меня всё бесит и твоё правление больше всего! Ты выиграл бой, но вожаком ты не станешь! Законы не должны меняться, если они работают! Не ты их устанавливал и не тебе их!...

Договорить он не успел. Раздался звон битого стекла, в стороны разлетелись осколки, и мужик, сделав несколько неустойчивых шагов в сторону стола, попытался на него опереться, но рухнул лицом на пол. Из разбитой макушки сочилась кровь.

— Твою мать! — гаркнул Юра, скорее от неожиданности, чем от негодования, увидев оставшуюся от бутылки шампанского розочку в руках Лёвы. — Ты чё творишь?!

— Он не дал закончить песню, — пренебрежительно бросил ведьмак и откинул в сторону розочку. Лёва бросил колючий взгляд на шевелящееся тело: — Урод.

— Н-да... — Володя потёр переносицу, уже представляя с чем предстоит столкнуться и как долго придётся всем всё объяснять. В особенности тем, кого сегодня не было, ведь у каждой здесь находящейся сутулой собаки будет своя правда. Попробуй пойти и доказать старым козлами, что ты не чёртов верблюд, а просто стоял рядом. — Я вот всё думаю, Виноградовы, кто из вас двоих более чокнутый?

Хотел бы Юра ответить, что он, однако оставалось лишь покачать головой да глянуть в спину уходящему брату. Теперь его никто не смел задерживать. Да, Лёва любил внимание публики. И ненавидел, когда кто-то перетягивал одеяло на себя в момент его триумфа.

— Твою мать... — глухо повторил Вино и пока все вокруг суетились над распластавшимся стариком, он пошёл следом за братом. — Стой, идиот! Ты чё, мля, делаешь? А как же деловой подход?!

— А я к этому со всем деловым подошёл, — огрызнулся Лёва, толкая ногой входную дверь. Надоел ему этот собачий цирк, пора и честь знать. — Поехал я домой. Вопросами насущными займусь. Кастрюлю экзотическую поищу.

— Ты вообще понимаешь, что ты только что сделал?! — Юра схватил младшего за плечо и резко развернул. — Ты меня подставил! А я, сука, только вернулся в стаю! Кровью теперь прикажешь смывать это оскорбление?!

Лёва повёл плечами и вынул из внутреннего кармана пачку сигарет. Неторопливо закурил и предложил Юре:

— Можешь приложить ему подорожник. Быстрее заживёт. К тому же этот урод готовил сговор против Володи. А теперь некоторое время ему нечем будет думать. Ферштейн?

— То есть... — Юра не успел щёлкнуть зажигалкой.

— То есть я заглянул слегка в моменте в волшебную шляпу и достал кролика, да.

— Почему ты сразу не сказал?!

— Потому что ты сразу начал на меня орать и размахивать руками, — пожал плечами Лёва и кисло усмехнулся. — Да и не был я уверен до конца.

— В смысле? — Юра нахмурился. Курить уже перехотелось.

Ведьмак отмахнулся и достал из кармана телефон. В моменте он и правда не понял, что видел, ни то так истинно выглядел дом – с тенями, со старыми почти растворившимися духами, ни то алкоголь виной тому, что предстало перед глазами. Однако Лёва был уверен в одном — он снова видел её. И она никуда не ушла.

***

Василина шмыгнула за угол как раз в тот момент, когда Лёва поднялся на сцену. Скоро должно было начаться настоящее представление, однако, чтобы оно состоялось в полной мере, необходимо отвлечь главного актёра. Василина расстегнула несколько верхних пуговиц, взлохматила волосы и поправила бюстгальтер. От неё достаточно пахло алкоголем, чтобы сойти за пьяную, а там уже всё пойдёт по накатанной.

Толкнув дверь, она ввалилась в комнату, где сидел Володя. Безумец был хмур и устал, однако внезапное появление гадалки заставило его немного удивиться.

— Снова нажралась? — он тяжело вздохнул, наблюдая за тем, как Василина поднимается на подкашивающиеся ноги. — Я ведь просил...

— Зато весело, — хмыкнула она и на четвереньках подползла к Володе. Её глаза блестели в полумраке комнаты, и Безумец видел перед собой маленького бесенёнка.

Он улыбнулся, когда Василина вскарабкалась по нему и села на колени. Ему стало интересно, что дальше выкинет эта женщина, в которой гораздо больше загадок, чем могло показаться на первый взгляд. Володя уже не понимал: он командует ей или это она осторожно, едва прикладывала руку, чтобы повернуть ситуацию в свою сторону.

— И что будет дальше? — спросил Володя.

— Твои предложения?

Безумец рассмеялся и в этот момент за дверью послышался голос веселящейся толпы. Музыка за дверью грохотала громче.

— Вариантов слишком много... — ответил Безумец, сжимая волосы Василины на затылке, но прежде, чем он успел что-то сделать дальше, он его опередила, впиваясь в него разгоряченным поцелуем.

Василина стягивала с него пиджак и дёргала рубашку, отрывая пуговицы. Он сжимал её бёдра и тянул за волосы. Его заводило то, как Василина попискивала и дёргалась в его руках.

— Слышишь?.. — тяжело дыша, спросил Володя, заставляя себя оторваться от Василины. Он нахмурился, пытаясь понять, что его смутило.

— Ничего не слышу, — она коснулась губами его шеи, прикусила мочку уха, шаря руками по широкой горячей груди.

— Вот именно! — Володя рывком поднялся и усадил Василину на кресло. За дверью слышался возмущённый голос. — Какого хрена они там снова выступают?

— Неужели сами не разберутся?

Василина ухватилась за пиджак, не давая Безумцу одеться.

— Они не дети, чтобы ты бегал по каждому крику.

Раздался стук в дверь, и Володя рывком выдернул пиджак. В проёме показалась голова Маринки.

— Йо, там старые снова возникают.

— Иду, — Безумец бросил раздраженный взгляд на Василину и вышел, закрыв за собой дверь.

Василина цокнула. Ещё бы пара минут и может быть что-то бы да вышло. Она быстро поднялась, застёгивая одежду.

— Всё-таки планы — это не моё. Ну да ладно, поглядим, что можно будет потом ещё сделать.

Быстро одевшись, Василина так же незаметно выскочила наружу и как раз в этот момент их взгляды с ведьмаком встретились. Словно в замедленной съёмке Василина увидела, как Лёва разбивает о голову волколака бутылку.

Глава 24

В каждой женщине жила маленькая девочка, мечтающая стать принцессой. Алла могла говорить об этом с уверенностью тридцатилетней трижды разведённой женщины. Три раза ходила под венец, считая, что теперь это навсегда и только смерти по силу было разлучить её с суженным. Однако каждый раз — не судьба. Мужчины не могли удовлетворить её небольшие потребности в быту, не говоря уже о постели. И всё почему-то происходило после замужества!

Алла уже успела обратиться к ведуньям, гадалкам и колдунам в попытках разобраться. Злилась всякий раз, когда ей говорили о том, что её требования к мужчинам «немного экстравагантны» и не всякий разумный человек готов пойти на подобные риски в постели. Но разве партнёры не должны доставлять удовольствие друг другу самыми разными способами? У неё всегда была богатая фантазия на игрища, разве это плохо? «Просто мне ещё не повезло!» — заявила сама себе Алла, когда третий муж собрал вещи и ушёл, как он выразился, «к вменяемой женщине, поддерживающей традиционный секс». Алла недолго горевала. Она придерживалась девиза по жизни: «Всё, что не делалось — всё к лучшему», а потому старалась быстро отпускать ситуацию и отыскать новое течение, чтобы плыть по нему.

Вот и сейчас она плыла туда, сама не совсем понимала куда, но шестое чувство подсказывало ей, что направление выбрано верно.

— Приветик, — сказала Алла, когда подошла к красной иномарке. На водительском сидении сидел молодой азиат, покуривая тонкую сигарету. Они познакомились не так давно, примерно месяца два назад. Их осторожная, скромная переписка достаточно быстро переросла в жаркие и возбуждающие беседы, и Алла успела себе представить корейскую сказку. И вот наконец сказка начала сбываться. — Готов согреть одинокую женщину?

Лю ухмыльнулся и выпустил дым прямо в лицо Аллы:

— Падай.

Он говорил с ярким акцентом, но это лишь сильнее возбуждало. Иностранцев в жизни Аллы ещё не было. Она быстро обошла машину и так же запрыгнула на переднее сидение, откидывая сумку назад. Он поцеловал её жадно и горячо, рука скользнула под юбку, пальцы болезненно сжали бедро. Алла усмехнулась в поцелуй и неохотно отстранилась:

— Что, прямо сейчас?

— Ты против? — Лю расстегнул ширинку и положил руку на затылок Аллы.

Она прикусила нижнюю губу, глаза заблестели от желания.

— Но у меня есть условия.

— Слушай, ты, — в нем вдруг всплескивает раздражение, — какие ещё условия?

Одним плавным движением она проводит рукой по груди и шепчет:

— Просто говори, как ты меня любишь.

Он поджимает губы: она должна понять, что все эти блядские штучки на него не действуют, с ним этот номер не пройдет; ведь кто она такая, если разобраться: едва ли не уличная давалка, а он уже востребованный предприниматель! Но… такая мелочь, почему бы и не развлечься на полную катушку? Он не так давно смог полноценно обжиться и не успел отпраздновать свои дела, как следует. Он улыбается. И только-то? У каждого свои тараканы, особенно у женщин.

— Ладно, — соглашается Лю.

На пару секунд позволяет себе откинуть голову назад, когда горячие губы касаются органа, снимает машину с ручника, выруливая на дорогу. Нажал на экран телефона, и в салоне заиграла громкая корейская музыка. Ехать было недалеко и Лю не торопился, наслаждаясь всеми благами, которые сейчас были ему предоставлены. Переключив передачу, он слегка надавил Алле на затылок и шумно выдохнул. Да, вот она — жизнь! Что ещё требовалось для полного счастья? Пожалуй, не хватало только выпивки, но это позже. Лю уже успел всё подготовить. Самое главное, он подсуетился для того, чтобы никто им не помешал этим вечером. Из общения с Аллой Лю понял, как ей недостаёт экспериментов в постели. Что ж, ему тоже очень нравилось фантазировать.

Лю остановил машину на красный свет светофора. Опустив взгляд, он улыбнулся и погладил Аллу по волосам. В его стране умелых женщин было не так много и за свои услуги они просили немалую сумму денег, а здесь такие, как он, довольно популярны. Этим стоит пользоваться.

Когда загорелся зелёный, Лю нажал на педаль газа, включая правый поворот. До места оставалось совсем немного. Машина плавно тронулась и в этот момент в его дверь что-то впечаталось с такой силой, что иномарку развернуло. Лю рефлекторно схватился за руль, пытаясь удержать машину на дороге. Но в глазах померк свет из-за адской боли, как будто вся нижняя часть тела стала одним большим оголённым нервом. Нога вдавила педаль газа в пол, рука дёрнула Аллу за волосы, но от этого стало хуже. Она замаха руками. Лю заорал, орала и музыка в салоне, и выла Алла, пытаясь разжать челюсть.

Последнее, что увидел Лю — это мчавшуюся на него тяжёлую тридцатидвухколесную фуру.

***

Грёбаный Виноградов! Как он вообще посмел использовать против неё жалкую человеческую магию! Ничтожные ходячие куски мяса совсем позабыли, что такое страх перед высшим созданием Нави! И Мила бы с удовольствием напомнила людям о старых-добрых временах, полных крови. Тогда ветер был наполнен шёпотом в ужасе забившихся по домам людишек, они боялись стать следующими и верили, что Дьявол придёт за ними. А что сейчас? Великая наука, ставшая едва ли не новым богом, доказала, что вампиров не существует! Её, мать вашу, не существует! У Милы чесались клыки от желания впиться этому тупому учёному в глотку всякий раз, когда она вспоминала про такое «знаменательное» открытие. Люди верят, что стали умнее, когда отбросили в сторону древние записи предков. Вот такая вот благодарность. А ведь они существовали, как и многие другие твари. Мила вдруг улыбнулась: «Как же будет весело, если вдруг на их „факты“ прольётся новая правда!»

Мила неспешно шла по центральной улице города, ловя на себе заинтересованные взгляды. Века шли, а мужчины не менялись, как и прежде они были падки на дорого и красиво одетых женщин. Внимание — это всегда приятно, даже спустя века. Она легко улыбнулась пареньку в вязаной шапке и очках. Её всегда привлекали «очкарики», был в них какой-то шарм, которого не было в других. Она прошла мимо красной иномарки, проигнорировав жадный взгляд иностранного водителя.

И можно было бы начать разговор, увлечь за собой как телёнка в свои сети и насладиться не только телом, но и горячей живой кровью. Плотские утехи давно перестали приносить удовольствие, если до этого ни одной капли не попало в рот. Кровь — стала наркотиком, ядом, без которого существование становилось невыносимым. Это проклятие и дар одновременно. Мила бы ни за что не отказалась от бессмертия, если бы снова оказалась в прошлом перед выбором. Она видела войны, наблюдала за великими людьми и с некоторыми даже впутывалась в интриги и связи. Мила чувствовала ход времени, которое стало не властно над ней и это чувство, ох, это великолепное чувство превосходства! Да, это то, что она ни за что не отдаст.

Взгляд Милы внезапно привлекла пошатывающаяся девочка, стоящая возле мусорного контейнера. Сначала Ясюкевич нахмурилась. С чего бы обычная малявка цепляла её взгляд? Однако скользнув ниже и приглядевшись, Мила поняла, что было не так.

Её манил запах крови, но отнюдь не человеческой. Кровь вампиров. И от этой девчонки смердело убийством. Словно невидимое облако, вонь окутывала невысокое тело и была как красная тряпка для Милы. До сего момента чудовища не оказывались на людях при свете дня, что же было не так? Ловушка? Может, они знали, что Мила будет здесь и решили выставить пушечное мясо? Но прошлая тварь перебила половину собратьев, возможно ли будет одолеть эту в одиночку?

Мила прикусила губу. Желание мести жгло изнутри. Проигнорировать подобное было не в её силах — слишком огромно было оскорбление. Отец наверняка похвалит её, если она принесёт ему голову одной из тварей. А потом они сдерут кожу и украсят черепом одну из стен дома.

Мила сжала кулаки. Ясюкевич уверенно двигалась вперёд, не замечая людей вокруг. Уже стали не важны ни мужчины, ни их желания. Осталась только месть. Тяжёлая и обжигающая, как раскалённое железо. Кажется, она пихнула кого-то плечом, слуха коснулся слабый недовольный восклик.

Монстр был уже совсем близко.

И вот чудовище тоже почувствовало приближение вампира. Оно резко дёрнулось и крутанулось на пятках, вскинув руки. С лица текла пузырящаяся пена с кровавыми разводами. Глаза скосились в одну точку. Подростку было на вид лет шестнадцать — не больше и судя по состоянию тела, монстром она стала не так давно. Мила усмехнулась и сбросила с себя шубку.

— Отдай мне свою голову, — прошептала вампир, глядя точно на чудовище.

Словно услышав слова, оно издало гортанный рык и рвануло на Милу. Ясюкевич двинулись в бок и с разворота ударила ногой твари в спину.

— Чёрт! — гаркнула Мила, поняв, что совсем не рассчитала силу. Оно отлетело на несколько метров и впечаталась в красную иномарку не хуже любой мчащейся на большой скорости машины.

«Тайота» издала истошный визг и выехала на встречку. На мгновение она напомнила Миле испуганного зверя, который метался в поисках спасения, но всё равно погибал. Как и произошло с иномаркой. Громадная фура врезалась в маленькую машину, буквально раздавив под своей массой. Ясюкевич скривилась и раздражённо цокнула. Теперь отец точно не похвалит. Мало того, что шум подняла, так ещё и авария по её вине произошла, а где авария — там жертвы.

Мила отошла в сторону. Завизжала женщина, двое мужчин побежали к смятой иномарке и попытались разглядеть людей в салоне. Из фуры выпрыгнул водитель и, схватившись за голову, разглядывал смятый автомобиль, явно прикидывая, насколько он сядет в тюрьму. Глумливые подростки, больше похожие на гиен, снимали на видео и кружочки в социальные сети.

Снова кто-то закричал, и Мила напряглась.

Тварь отлипла от асфальта и, словно марионетка, которую дёргали за ниточки, начала подниматься. Женщина, стоящая ближе всех, отшатнулась в сторону и перекрестилась несколько раз. Мила хрустнула пальцами и размяла шею. Теперь ничто не отпустит её, даже если она бросится бежать. А спасаться бегством Ясюкевич не планировала, разве так может поступать будущая глава семьи?

***

Даже ранним утром дорога, ведущая на Мост, была забита. Кто-то сигналил, кто-то пытался внаглую вырваться из общего потока и проехать быстрее по неширокой тротуарной дорожке. Впрочем, Лёва никуда не торопился и не обращал внимание на стоящее в воздухе напряжение. Вызвавшийся подвезти его до города Ваня тоже происходящего не замечал. Виноградову даже не нужно было просчитывать линии вероятности, чтобы быть уверенным в том, что опыта вождения и инстинктов Ване хватит, чтобы при возможности сократить путь.

— Погорячился ты, — негромко сказал оборотень и глянул в окно, за которым уже ругались двое водителей. — Не стоило делать так при всех.

— А что ещё оставалось делать? Зажать его в углу, приставить к глотке нож и напугать до седой шерсти?

Ванька усмехнулся.

— Обычно так поступает Юра. Твои же действия я считал всегда более рациональными.

Лёве нечего было на это ответить. В последнее время он чувствовал постоянную злость, а ещё эти догонялки порядком выбили его из колеи, и ведьмак до сих пор чувствовал неприятный осадок за игру в одни ворота. Возможно, стоило о старом волколаке сказать Вове, да только времени на это не было. Остальные, те, кто готовился к небольшому бунту, дожидались, стоя в тени. А потому вариант с бутылкой показался ведьмаку самым подходящим на тот момент. Конечно, пришлось объясниться и перед Безумцем, и остальными, чтобы никто не подумал лишнего. Впрочем, удовольствие ведьмак всё-таки получил. Разбивать предметы о головы оказалось очень даже приятно.

Ваня переключил передачу, дёрнул руль, обгоняя «Приору». Лёва хмыкнул, услышав в мыслях ругань водителя оставшейся позади машины и позволил себе «маленький щелбан», чтобы человек за языком всё-таки следил. Особенно при детях.

— Тебя до магазина? — спросил оборотень, встраиваясь в поток машин. Мост наконец-то остался позади.

— Да, давай, — кивнул ведьмак и потёр слипающиеся глаза. — Пока ехали, мне сон снился.

— Предчувствие? — догадался Ваня и включил поворотник.

Виноградов кивнул и продолжил:

— Вот едем мы с тобой на трамвае. Ты водитель, а я рядом стою. Перед нами Мила выскакивает — вампирша одна надоедливая. Дела у меня с ней, к сожалению, имеются. Ты не останавливаешься, а наоборот, — поднажимаешь и сбиваешь её, — ведьмак улыбнулся, снова вспомнив тот момент. Во сне Мила была не такая красивая, как в жизни — старая и с костылём, в затрёпанной фуфайке. Она раскинула руки в стороны, чтобы остановить трамвай, но силёнок не хватило, и кровопийца оказалась под железной громадиной. — Проехались мы по ней и дальше едем.

— Хороший сон, — хохотнул Ваня и на миг оторвался от дороги, глянув на наручные часы. Время хватало вдоволь. Ещё и в магазин заскочить успеет. — Было бы неплохо так запросто убивать вампиров.

Лёва засмеялся.

— Ага. Или чтобы работали серебряные пули, как в фильмах. Или при виде крестов они сгорали.

— Чеснок, — умозаключил Ваня. — Он-то всегда под рукой и помогал бы не только от болезней. Хотя эти почти такая же болезнь. Только трудноискоренимая. Обычными дедовскими методами от неё не избавиться.

— Подражатель Гитлера уже завёлся, посмотрим, насколько далеко он зайдёт… Чёрт!

Оборотень резко затормозил, и Лёву рвануло вперёд.

— А вот и сон… — фыркнул Ваня, наблюдая, как Мила уклонялась от бешено размахивающей руками девчонки. — Жаль не на трамвае. Может, так попробовать? Можно даже обеих. Чтобы наверняка.

Ведьмак огляделся, замечая снимающий на камеры народ аварию и почувствовал, что скоро сюда должны прибыть ещё люди. Сотрудники ДПС уже мчались и по примерным расчётам должны быть на месте минут через семь. Скорая и того быстрее доберётся. Слишком много глаз для одного места. Виноградов раздражённо цокнул, а ведь так всё хорошо начиналось!

— Можешь заставить людей уйти?

— Я не обладаю массовым гипнозом.

— Тогда её дела очень плохи, - равнодушно заключил Ваня, наблюдая, как упырицу таскали за волосы и били лицом о замёрзшую землю. Никто из наблюдателей не рисковал подойти ближе. Каждый чувствовал, что здесь что-то не так, но любопытство сильнее страха. А ещё необходимо всё происходящее выложить в интернет - это обязательный момент в современном обществе.

Лёва почувствовал, как на затылке зашевелились волосы, когда его взгляд встретился со взглядом Милы. Она их заметила, и если выживет, - у Аркадия Аркадьевича возникнут вопросы. С гневным воплем ведьмак толкнул дверь, выбираясь на мороз:

— Да вашу грёбанную мать!

Тяжёлыми шагами он подошёл к парочке молодых парней. Они парили вейпы и снимали творящееся в соцсети. Лёва мысленно дотянулся до камеры, и та внезапно треснула. Хозяин смартфона испуганно вздрогнул и с непонимающим визгливым смехом стал показывать друзьям.

— Пацаны, - обратился к ним ведьмак. Виноградов быстро заглянул в глаза каждому и стал внушать: — Здесь кино снимают. Нечего глазеть, уходите.

Двое под напором сдались сразу, но у третьего воли было больше. Парень нахмурился, явно выискивая подтверждение слов. «Вышел бы из тебя неплохой колдун», - успел подумать Лёва прежде, чем разозлился по-настоящему. Он сделал шаг ближе и положил руку парню на плечо, яростно шикнув:

— Уходи.

Тот дёрнулся, как от оплеухи, поджал губы и развернулся, зашагав в противоположную сторону. С остальными пришлось проделать тот же фокус, однако таких же упёртых на пути больше не встретилось. Ведьмак понимал, что абсолютно все глаза не закроет, но хотя бы шум вокруг уменьшит. Сил заметно уменьшилось, заболела голова и появился противный звон в ушах. Давненько ему не приходилось за один раз «промывать» мозги стольким людям.

— Мила!

Упырица перекинула через бедро девчонку и наступила сверху.

— Уходи!

Мила кивнула. Лёва махнул Ваньке. Волколак переключил передачу и как только Ясюкевич скрылась — вдавил педаль до упора. Машина с визгом и свистом рванула вперёд. Крутанув руль, на ходу развернул автомобиль, одновременно снова переключая передачу. Позади раздался грохот, машину тряхнуло. Ваня отъехал вперёд и посмотрел в зеркала. Тварь всё ещё пыталась подняться, но не могла опереться на вывернутую в обратную сторону ногу. Из колена торчала розовая от крови кость. Ваня устало вздохнул и резко сдал назад, проезжаясь по телу бывшего подростка. Из-под машины раздался смачный влажный треск.

Вроде всё. Теперь точно всё.

Волколак вышел из машины и оглядел развернувшуюся картину.

— У тебя же есть место в багажнике? - спросил Лёва.

Ваня многозначительно посмотрел на ведьмака, молча выражая своё несогласие с решением. Виноградов пожал плечами:

— А что делать прикажешь? Не оставлять же это здесь.

— А почему нет? Приедет морг на колёсиках и заберёт.

Лёва покачал головой:

— Надо достать из неё монету. Нельзя, чтобы она пропала или попала в другие руки.

Оборотень шумно выдохнул:

— Я больше не буду тебя подвозить. Так и знай.

Глава 25

— Ну чего там?

— Да ничего! Всех как бабка отшептала: ничего не видел, ничего не знаю! Камерами сейчас Петров занимается, минут через тридцать правда закончит или позже.

Сан Саныч Миллер махнул рукой и снова устало закурил, глядя то на груду металла, что раньше была дорогой иномаркой с иностранными номерами. Сейчас из раскорёженного салона сотрудники МЧС пытались вызволить два трупа. Кто-то качал головой, а кто-то, совсем позабыв про приличия или то была профессиональная деградация, тихо посмеивался. Не каждый день увидишь нечто подобное. Взгляд Сан Саныча возвращался на место, где кого-то тщательно давили и именно оно вызывало у него куда бо́льше беспокойств, нежели страшная авария.

— Совсем уже озверели, — пробурчал опер и отщелкнул окурок в сугроб. Знавал он подобные методы работы и, как правило, ничего хорошего после таких инцидентов не следует. Особенно для него. В свои тридцать два года Миллер выглядел на пятьдесят и обзавёлся сединой, которой порой даже у самых древних стариков не встретишь. Куча вредных привычек, пришедших сначала вместе с работой, а потом и с новой более высокой должностью положение лишь ухудшали. А когда Сан Саныч уже подумывал послать всё прямиком в пекло, «великодушное» начальство ввело его в курс дела, в которое не посвящался никто лишний. «Очередная секретка», — подумал тогда Сан Саныч, заходя в огромный кабинет начальника с длиннющим лакированным столом. Разумеется, присутствующий «фейсер» смутил его не сразу, мало ли зачем пожаловал и что за дело, с ними приходилось пересекаться.

«Ну, Саня, крепись!» — сказал тогда начальник на удивление по-доброму, почти по-отечески. Вот только сразу не сказали к чему надо было крепиться. Если бы ему сообщали эту новость первого апреля — Миллер бы оценил шутку, однако тот день был последним днём осени, впереди назревали суровые морозы, а в голосе сотрудника ФСБ слышалась ледяная сталь, взгляд усталый, раздражённый — такой бывал только у людей, которые не спят днями или спят на ходу. Сразу стало понятно, что шуткой здесь не обойдётся и всё крайне серьёзно.

Вибрация телефона в кармане прервала поток мыслей и опер мгновенно взял трубку, равнодушно выдав привычную фразу:

— Миллер.

— Вечер добрый, — в телефоне слышался такой же уставший мужской голос и в голове сотрудника сразу же почему-то представилось лицо человека его возраста. — Вас беспокоит Лев Валентинович Виноградов.

Миллер шумно вздохнул. Конечно, кто ещё, если не известный на весь город здешний ведьмак? Сан Саныч снова вынул сигарету. Однако стоило отдать должное, до сего момента Виноградов не беспокоил. Когда ему вручали папки дел по местной нечести, «фейсер» сказал обратить внимание именно на братьев. И теперь Миллер понимал почему.

— Я прошу прощения, вышел форс-мажор. Не получилось всё сделать по-тихому, поэтому я убрал всех, кого смог.

Миллер почувствовал, как напряглись пальцы, держащие сигарету. Пацаны обошли почти все близстоящие дома, выискивая свидетелей произошедшего, но никто так ничего и не сказал. И как понял Сан Саныч, ведьмак чистил людей второпях, а если бы времени было куда больше? Что было бы тогда?

— У нас возникла проблема с тварью неизвестного происхождения.

— В смысле? — Миллер нахмурился и отошёл в сторону. Из-за угла показалась скорая помощь.

— В своей практике я вижу подобное впервые, — ответил Виноградов и из телефона послышались гортанные отвратительные хрипы, похожие на попытку вдохнуть. — Я занимаюсь делом, которое поручил мне Аркадий Аркадьевич Ясюкевич. — Миллер почувствовал, что ему нужно было присесть, да некуда. Поэтому он прислонился плечом к фонарному столбу. — Эта уже не первая тварь, которая убивает упырей по всему городу. Нам неизвестно, сколько их и откуда они берутся. Сейчас одна из них в нашей машине…

— Этой машиной вы давили эту самую дрянь? — потирая переносицу, спросил Миллер, уже зная ответ заранее.

— Да… По-другому не получилось. Иначе бы пострадали люди и, возможно, погибла бы Мила Ясюкевич.

Сан Саныч возвёл глаза к небу, словно спрашивая невиданных ему Богов, за что они поступили так именно с ним. Права была жена, когда просила его уволиться. Надо было слушать совет, а не упираться рогами… Теперь обратной дороги уже не было. Слишком много знал, а как известно, Родина не вспомнит.

— Так, я понял, — опер мгновенно стал собранным и серьёзным. — Скинешь мне номер машины, объявим в розыск. Угон. От неё нужно будет избавиться. Ещё сбрось адрес, куда вы направляетесь. Я должен увидеть, что за дрянь завелась, — Миллер представил горы и горы бумаг, которые скопились на рабочем столе и три здоровенных сейфа, забитых под завязку. Все эти бумаги предстояло разобрать и рассортировать, однако к уже имеющимся почти каждый день добавлялись всё новые и новые, и конца им не было. Новость о неизвестной потусторонней твари явно не добавит счастья начальству, а ему — свободного времени. А ведь сегодня он обещал жене поехать вместе с ней к её маме…

На том конце послышался смешок, от которого почему-то стало не по себе:

— Увы, адреса нет, но я думаю, вы уже знаете куда ехать.

Сан Саныч открыл было рот, но перед глазами тут же предстала яркая и чёткая картинка одинокого домика в лесу. Миллер видел здание впервые, но точно знал, как туда добраться, будто бывал там не один раз и дороги казались ему до боли знакомыми, едва ли не родными.

— Не делай так больше! — прорычал опер в трубку, чувствуя жгучее желание задушить гадёныша собственными руками. Он ненавидел нечисть и до недавнего времени не верил в существование сверхъестественных тварей, уверенный в том, что всему можно найти логическое объяснение. И всякий раз, когда сталкивался с обратным, Миллер выходил из себя. Выдохнув сквозь зубы, Сан Саныч прорычал: — Я свяжусь с тобой позже.

И сбросил первым. Снова рвано выдохнул, пытаясь успокоиться. Миллер физически чувствовал чужое прикосновение к голове, как будто чужая рука из плоти и крови прошла сквозь череп и коснулась мозга. Его передёрнуло. Снова захотелось напиться до беспамятства, как три недели назад, когда у него получилось выкроить для себя маленький отпуск. Целая неделя без призраков, ведьм и чупакабр — обычная человеческая жизнь…

— Сан Саныч!

Впрочем, обычная жизнь в последнее время лишь снится.

***

Убрав телефон в карман, Лёва перегнулся через сиденье и глянул на искорёженный труп. Когда-то оно было ребёнком — подростком, лет шестнадцати. Красивой и наверняка смышленой девчушкой, которая училась, мечтала и чего-то в жизни желала. Сейчас же это было грудой ожившего и истекающего кровью мяса и переломанных костей. В своей практике Виноградов повидал множество трупов, порой приходилось с ними взаимодействовать и редко поднимать. Однажды он услышал такую фразу: «Мертвецы не рассказывают сказки» — несусветная чушь! Мертвецам лишь бы поговорить да на эмоции человека раскрутить, чтобы хоть немного пожрать.

Телу, которое прямо сейчас лежало перед ведьмаком и мерзко хрипело, не нужна была еда. У этого была иная цель, вот только даже после выполнения задачи вряд ли сила, удерживающая внутри тела остатки жизни, позволит обрести твари покой. Лёва пытался выкроить хоть какую-то информацию из марионетки, однако разум куклы был пуст. Все «заводские настройки» были стёрты и после возвращения к «жизни» была дана лишь одна команда. Ничего иного ведьмак не сумел отыскать. Разве что — монету. Да, сокровище определённо было внутри, и оно было сильнее предыдущей монеты, как будто эта была больше и оттого казалось заметнее пульсировала, источая волны могущества.

— Ну и вонь же от неё, — пожаловался Соловейников, открывая окно. Благодаря Лёве он ехал быстро, не обращая внимания ни на камеры, встречающиеся на дороге и которые наверняка должна были зафиксировать нарушение, ни на изредка стоящие патрульные машины сотрудников ГАИ. Однако ни первые, ни вторые, благополучно не заметили мчащуюся машину.

Лёва молча кивнул и «надавил» на тварь, не позволяя той лишний раз трепыхаться. Заплывшие мутной плёнкой глаза смотрели точно на него и на мгновение ведьмаку показалось, что синюшные губы твари складывались в слова, которые ему не удалось услышать. Нахмурившись, Виноградов подался чуть вперёд, однако в следующий миг зубы клацнули в попытке укусить и, поймав лишь воздух, нечто издало подобие разочарованного вздоха. Лёва покачал головой, мысленно ругая себя за проявленную глупость. Будь она чуть менее разбитая, то наверняка бы дотянулась до лица, а то и горла. Ведьмак накинул ей на голову одеяло и снова «придавил».

— Скоро будем на месте, — сказал Ваня, и машина съехала с трассы на заснеженную тропу, начав переваливаться.

— Везём новогодний подарок, — хмыкнул Лёва, наблюдая за тем, как с одной ветки сорвалась перепуганная сова. Он почувствовал негодование леса, ощутил, как лес отторгал то, что они везли в багажнике. На самом деле для ведьмака наличие твари и впрямь казалось подарком судьбы, теперь Лёва мог бы получить ответы на многие вопросы и, возможно, внести ясность в запутанное дело. К тому же золотая монета — неплохой бонус за уже проделанную работу. Наконец можно было бы провести некоторые эксперименты и посмотреть, насколько далеко он мог бы зайти с подобной вещью.

Машина неуклюже перевалилась с кочки и, проехав ещё некоторое время, наконец-то выехала на более или менее расчищенную дорожку. Два высоченных кедра, словно исполинские и молчаливые стражи стояли друг напротив друга и раскидистыми ветками закрывали ту единственную тропу, что вела к дому. Ваня знал про дорогу, однако всякий раз её с трудом удавалось отыскать, как будто Хозяин леса постоянно «кидал пыль в глаза». Сложный был дух да до крайности обидчивый. Лишний раз Соловейников не желал с ним связываться и старался не злить, а то можно ведь и дорогу в следующий раз не отыскать.

Вцепившись в руль, Ваня вырулил в нужную сторону, чувствуя некоторое сопротивление старушки, и облегчённо выдохнул. В свете фар показались напряжённые лица товарищей и мрачное лицо вожака, который по-старинке покуривал трубку. Не дождавшись, пока он поставит иномарку на ручник, ведьмак выскочил наружу, впуская в салон свежий морозный воздух ночи.

— Ну и вонь! — Маринка помахала рукой возле лица и поморщилась.

Несло из салона знатно, как если бы они перевозили свежее рубленое мясо со скотобойни.

— Это не шашлыки… — согласился Женёк и взволнованно взглянул на вышедшего на улицу Ваню.

— Нужна будет ваша помощь, — обратился ко всем Лёва, готовый открыть багажник, но перед этим ему было важно заглянуть в глаза каждому. Особенно Юре. Брат стоял на удивление молча и терпеливо ждал дальнейших действий. Ведьмак на секунду снова почувствовал себя нашкодившим мальчишкой, которого предстояло защищать старшему брату от родителей.

Лёва поднял крышку, и стоящие издали общий стон.

— Хренасе! — Вино подошёл ближе и провёл рукой по щетинистому лицу. Тело в пакете было ещё живым и едва заметно шевелилось, отчего по спине пробежался морозец.

— Ходячие мертвецы, блин! — Женёк почувствовал, как его замутило и поспешно отвернулся.

— На кой, сука, хер ты это сюда привёз?! — заорала Маринка, тыкая пальцем в дёргающийся труп. Она провела кончиком языка по пересохшим в момент губам и с трудом отвела взгляд от отвисшей челюсти, из которой вывалился длинный бледный язык. Переломанное тело вызывало у неё не только отвращение, но и страх. Тела всегда вызывали у неё внутренний трепет, а это ещё шевелилось, как будто в коротких конвульсиях.

— Внутри неё монета, — протараторил Лёва. — И нам нужно её достать.

— Нам?! — снова взвизгнула Маринка и невольно отступила назад. — А ещё чего нам надо сделать?! Мне лично ничё не надо! Ни от тебя, ни от… этого!

— Я, конечно, готов помочь, однако, если честно, не сильно испытываю желание… — признался Женёк и хлопнул себя по карманам. Где-то у него была мятная конфета.

— Вы где эту хрень-то нашли? — спокойно спросил Юра, глядя сначала на брата, а потом на Ваню. — Ты ж вроде котелок поехал искать, нет?

Лёва развёл руками:

— На пути встретилась Ясюкевич…

— Упырь?! — Маринка почувствовала, как начинает закипать от злости. Мало того, что ведьмак притащил в их лес чёртову живую тварь, так ещё и в деле замешаны кровососы! — Вова! Скажи уже хоть что-нибудь!

Всё это время стоящий молча Безумец то ли пытался прикинуться ветошью, то ли просто не находился что сказать, а может всё вместе…

— Якорь мне в череп…

Маринка яростно всплеснула руками и рыкнула:

— Красноречиво, спасибо!

— Я удивлён не меньше вашего, — уже серьёзнее ответил Володя. — Однако раз конструктор Лего уже здесь и ведьмаку нужно изнутри что-то достать, значит — достанем.

— Серьёзно?! Вова, это не наши проблемы! Нам это не надо! Женя!..

— Маринка, права, пацаны, — несмело проговорил Женёк и покосился на труп в багажнике. По его взгляду было понятно, что ему происходящее нравилось всё меньше с каждой секундой. Но Лёве подумалось, что помимо тела в машине оборотня напрягала горланящая Марина. — Это нас не касается… Проблемы ведьмаков только проблемы ведьмаков…

— Да, серьёзно. — Володя строго посмотрел на распылившуюся Марину и его тяжёлый взгляд слегка остудил её запал. Она сжала губы в тонкую нить, ей было, что ещё сказать, однако против слова вожака даже ей не хватало духа пойти. — Нам тоже нужны ответы. Надо понимать, почему тело ещё двигается и что заставляет его двигаться. Каковы шансы, что после упырей эти твари не будут нападать на нас? Поэтому мы поможем, и вы прекратите истерить. Женя, неси ножовку по металлу! Марина, скажи Коле, чтобы освободил ванную прямо сейчас.

— Погодите с ванной, — сказал Ваня и из-под снега вытащил ящик пива, про который все забыли. — Эту тварь мы так просто в дом не затащим. Пока мы ехали, она успела собраться по частям, пусть и не до конца. Раскидает нас всех здесь, как щенков, как в полную силу вернётся.

— Согласен, — поддержал друга ведьмак и спрятал руки в карманы. Ветер загородом был в разы свирепее и морознее, ветер завывал в высоких кронах тёмных и казавшихся мрачными елей. Повсюду витал тревожный шёпоток, словно сам лес наблюдал за происходящим. Но «словно» ли? Лёва отовсюду чувствовал невидимые взгляды, под каждой веткой, в каждой тени кто-то таился и чего-то ждал. — Не стоит испытывать судьбу. Нас всех может оказаться недостаточно. Я не могу знать, насколько она сильна.

— Вы её задавили машиной, — с напряжённой усмешкой напомнил Юра. Он не мог сказать, что он был разочарован этим вечером, однако очень надеялся, что всё пройдёт более празднично, как начиналось. Но младший братец в очередной раз не выдержал и влез в историю, которую теперь предстояло расхлёбывать всем! Чесался кулак, желая впечататься в подбородок Лёвы, да не время и не место было. Юра позже с ним поговорит. Если не забудет.

— А до этого её потрепала Мила, — вторя брату, ответил Лёва. — Я не говорю, что силы бесконечны. Я говорю о том, что силы могли вернуться сейчас и кто знает, что выйдет дальше.

— Стоило дать одной из них сожрать другую! — снова заговорила Маринка, уже не так громко и воинственно, но невероятно ядовито. — Глядишь и проблем сейчас не было!

— Да хотя бы ты сейчас не сыпь соль на рану, — сдержанно прорычал Юра, но разозлился ещё больше, когда Маринка оскалилась:

— А ты мне рот не затыкай! Это твой брат сюда эту дрянь притащил!

— Это может коснуться всех нас!

— Когда коснётся, — тогда и будем разбираться! А сейчас это не нашего ума дело!

Внезапно возникший из ниоткуда Володя заставил вопли смолкнуть. Никто и не заметил, когда он ушёл, зато возвращение мгновенно разрядило обстановку. Безумец рывком стащил тело из багажника, пнул ботинком в бок, переворачивая тело на живот, и наступил на грудной отдел, пресекая вялые попытки сопротивления. Тело издало булькающий звук, из бескровных губ сочилась черная желчь, а безжизненные глаза смотрели в одну точку. Вова занёс топор. Раздался треск, похожий на треск при колке льда, и чавканье, похожее на всхлипы грязи под ногами. Брызнула кровь, Маринка поморщилась, а тонкая, всё ещё детская рука почти отделилась от тела. Вова выдохнул клуб белёсого пара, ударил еще дважды и, слегка обернувшись, сурово сказал глядя на всех через плечо:

— Слишком много слов. Все за работу. Сейчас! — Убийца зло сплюнул в сторону и, усевшись коленом на тварь, деловито перехватил топорик в другую руку; тварь стала брыкаться активнее. — Юра, наступи! — Не дожидаясь ответа, Вова несколько раз рубанул по локтю другой руки, калеча связки и суставную сумку. По уму ее нужно распиливать, или хотя бы рубить на чем-то твердом, явно не на земле, да и топорик несильно походил ни на тяжелую карабелу, ни на секиру норманов, которые были созданы отделять от тела лишние запчасти. Полностью руки отрубить не удалось, впрочем, такая процедура и подвижности этому ожившему ужастику не добавила. Вожак выигрывал время. — Лёва, я держу! Ноги ей отстегни!

Лев Виноградов был интеллигентом, человеком, чья сила в его уме и слове, но он не был чистоплюем, потому принял топор и, помянув чью-то мать, возможно, даже свою, сперва не уверенно, а потом и во весь размах принялся бить в район коленных сгибов. Тварь вертелась, Лёва промахивался и бил снова.

Наверное, прошло немного времени, хотя участникам действа оно казалось вечностью, когда вернулись члены стаи. Они веревками схомутали тело, которое уже предпринимало новые попытки прийти в себя. Занести дергающуюся и кусающуюся пакость в дом оказалось еще тем испытанием, но самое веселое ждало их впереди.

Стоило Володи распустить веревки, как некоторая двигательная активность вернулась к внебрачному порождению магии и падали, да столь яростное, что вожак и Юра едва держали эту дрянь, которая хотя и не могла встать, но активно брыкалась на земле и искала, кого бы цапнуть.

— Молоток и гвозди, живо! — гаркнул Лёва. Идея пришла откуда не ждали.

Маринка пулей метнулась куда-то и спустя мучительные десять секунд принесла искомое. По счастью гвозди были подходящие — «двухсотки», а не какие-нибудь мебельные. Лева сплюнул на пол и принялся исполнять свой план… Когда на полу вместо опасной твари оказалась некая пародия на Иисуса, разве что гвоздей вколотили штук по пять в каждую конечность, стало несколько спокойнее.

— И что мы будем делать с этим памятником православной культуры? — спросила Марина.

— Искать, — Юра щербато улыбнулся, показав отсутствие пары задних зубов.

— Кого искать? — спросил Вова, закуривая.

— Ту хрень, которая ее оживляет. В ней монета, — ответил Лёва.

— Час от часу не легче. И где эта дрянь хранится?

— А я знаю? Будем искать.

— Ну что, други, несите большой нож и пилу, — зло усмехнулся Вова, но глаза его блеснули совсем не сердито. Волк почуял кровь.

— Так, обождите нож, дилетанты! — Юра надел строительные перчатки. — Может сначала проверим доступные места? Может она монетку подвязала на зуб и проглотила или ею «закобурилась?» Что? Я на зоне и ни такого понасмотрелся. Доверьте дело профессионалам.

Осмотр естественных полостей тела результата не дал, поэтому стая перешла к препарированию тушки. Опуская подробности скажу, что, несмотря на звериный опыт, отсутствие специализированных инструмента сказалось как на скорости, так и на аккуратности процедуры, когда все фигуранты были в крови по самые брови, тело было фрагментировано на запчасти и наконец перестало дрыгаться, искомая золотая монета, которая до того мирно покоилась в желудке подростка, легла на руку Лёни. А глаза его блеснули алчным светом.

Глава 26

Когда-то добрый и хороший приятель назвал Сан Саныча истинным опером. Тогда ещё молодой и полный энтузиазма офицер посмеялся, было приятно получить такой комплимент от старших и опытных сотрудников. А потом Миллер осознал, к чему именно клонил товарищ. Сан Саныч был среднего роста, средней комплекции и лицом, которое забываешь через пять минут — идеальная внешность для сотрудника. Со временем у него даже выработалась привычка видеть криминал там, где другие могли посчитать произошедшее несчастным случаем. Теперь к этому прибавлялась способность разглядывать оставшиеся следы сверхъестественных тварей, будь они неладны.

С такой работой Миллер уже не верил в совпадения. Существовали лишь моменты в жизни, которые мы не желали видеть или принимать. Миллер тихо выдохнул. Слишком уж часто последнее время такие следы появлялись рядом с делами, что значились как «несчастные случаи». Совпадение? Нет. Он слишком хорошо знал этот город, чтобы верить в случайности. То, что раньше пряталось в тенях, начало действовать открыто — и, похоже, кому-то очень важно, чтобы полиция снова назвала всё простой ошибкой. А может, чтобы не заметила вовсе.

Он поднял воротник плаща, взглянул на тропу, по которой машина уже не сможет проехать, и подумал: кажется, охота началась не с его стороны.

А теперь ещё и эти Виноградовы со своей необъяснимой тварью. Что ему предстояло там увидеть? Подкроватного монстра с щупальцами, а может, безликого человека, как из старого ужастика? Он шёл, проваливаясь по колено в снегу, и злился, злился, злился… На себя, на белый свет, на начальство, которое подбросило такую подлянку, когда мысль об увольнении стала почти осязаемой, на жену, что оставила, наверное, кучу сообщений, когда он дважды сбросил звонок и отправил короткую фразу о том, что в очередной раз останется на работе, злился на саму чёртову жизнь!

Миллер остановился, тяжело дыша, чувствуя, как холод пробирается под плащ, будто специально напоминая — жив, ещё жив, значит, работа продолжается. Вокруг было тихо, слишком тихо для окраины, где даже ночью должны были слышаться волчий вой. Тишина здесь не была пустотой — она дышала чем-то чужим.

Он увидел дом, когда две высоченные ели остались позади — невысокий, старомодный, с облупившейся краской и крыльцом, где снег почему-то не задерживался. Миллер машинально достал блокнот, записал время прибытия, потом закрыл — привычка работать по инструкции теряла смысл, когда речь шла о том, чего в отчётах обычно не бывает. Сан Саныч сделал шаг к двери и запахнул плащ сильнее. Ветер донёс из дома странный звук: то ли тихий плач, то ли свист. И тут из окна мелькнуло движение — ни лицо, ни тень… что-то жидкое, текучее, будто свет сквозь стекло искривился.

Когда опер подошёл ближе, то увидел кровавую лужу, впитавшуюся в снег, словно здесь кого-то потрошили и множество следов, которые снег не успел прикрыть окончательно. Миллер напряжённо вздохнул, он ещё не понимал, насколько был близок к правде. Взглянув на деревянную дверь, Сан Саныч почувствовал, как за ней притаилась невидимая угроза и встречаться с ней лицом к лицу совершенно не хотелось. Было обжигающее желание вызвать опергруппу, поддержку, чтобы всех, кто здесь находился, арестовать. Просто, по старинке, как было раньше. Но этих тварей так просто под стражу не возьмёшь.

Дверь открылась, когда Миллер ступил на первую ступеньку и, поскользнувшись, ухватился за добротные деревянные перилла.

— Осторожно.

Сан Саныч чертыхнулся, почувствовав, как колено сначала тихо щёлкнуло, а потом отозвалось лёгкой ноющей болью. Старые травмы, полученные ещё в школьные шебутные года, давали о себе знать всякий раз, стоило лишь оступиться или заболеть. Миллер поднял взгляд и увидел стоящего в проходе молодого мужчину в очках, напоминающего типичного интеллигента, какие работали в школах — всегда улыбчивые, всегда учтивые. Аж раздражали до дрожи в тех самых ноющих коленях.

— Разберусь, — буркнул Миллер и вошёл в дом. Переступив порог, появилось желание зажать нос и распахнуть окна настежь — настолько воняло псиной, как будто уже сами стены источали запах мокрой шерсти. «Да ну на!» — первая мысль, пронзившая уставший мозг, когда до сотрудника дошло, в какой именно дом принесла его нелёгкая. — Мы ведь в доме волколаков?

— Верно, — ответил ведьмак, с хорошо скрываемым любопытством наблюдая за гостем. Володя не похвалил его за приглашённого человека, но и против ничего сказать не мог, потому что выгода в хорошем деловом общении с сотрудником виделась даже слепому. — Но сейчас их здесь нет.

— А где они? — Миллер почувствовал неладное.

— Да кто этих волков разберёт, — с дежурной улыбкой отмахнулся Лёва и указал рукой в сторону длинного коридора. — Вы ведь приехали, чтобы увидеть тварь, так? Прошу за мной. Она в ванной.

— Решила принять душ? — не удержавшись, ядовито спросил Миллер и, пропустив Виноградова вперёд, последовал за ним.

— Почти.

Они прошли по узкому коридору, стены которого, казалось, хранили чужие разговоры. Воздух становился всё гуще, будто промасленным — тяжёлым от запаха йода, железа и чего-то ещё… дикого. Свет, падавший из приоткрытой двери ванной, дрожал, словно лампочка боялась, что вот-вот погаснет.

— Только не трогайте ничего руками, — предупредил Лёва, останавливаясь у двери. — Оно… чувствует.

Миллер прищурился. «Оно». Не любил он эти неопределённые местоимения. В отчётах они потом оборачивались бессонными ночами и параграфами, которые невозможно объяснить даже начальству.

Он осторожно заглянул внутрь — и даже его видавший всякое желудок болезненно сжался. Внутри ванны лежало выпотрошенное тело. Пустой взгляд смотрел в никуда, тёмные волосы девчушки спутались и прилипли к липкой от крови керамике. Возраст — лет шестнадцать, не больше. Миллер замер, привычно отрешаясь от ужаса: просто факт, просто свидетельство, просто ещё одна черта в длинной цепочке дел, где граница между человеком и чудовищем давно стёрлась. Он сглотнул и сделал полшага назад. Магия, древняя и сырая, давила на виски — не та, с которой имеет дело полиция. Это было что-то старое, из тех времён, когда имена Сил произносили только шёпотом.

— Это вы хотели показать мне? — глухо спросил Сан Саныч и перевёл тяжёлый взгляд на ведьмака. Тот устало усмехнулся и ответил:

— Почти. — Лёва вынул из кармана золотую монету и подошёл к телу. — В своей практике я повидал немалое количество артефактов, заговорённых предметов и проклятых вещей, однако даже мне ещё не доводилось воочию видеть такое, — после этих слов Виноградов приблизил монету к телу и осторожно коснулся ею тёмного сердца. Миллер нахмурился. Всё происходящее казалось ему сумасшествием — просто психи, поиздевавшиеся над несчастным трупом девочки подростка. Таких необходимо было помещать в специализированные места и держать под сильнейшими препаратами. Однако вскоре Сан Саныч был готов и себя приписать в ряды умалишённых, иначе, как можно было объяснить то, что он видел?

Сердце дёрнулось. Затем едва заметно дёрнулась голова и медленно раскрылся рот, словно вот-вот из горла должен был вырваться жуткий нечеловеческий вопль. Но слуха коснулся лишь гортанный животный хрип, какой не мог издать ни один человек. Этот звук пробрался в душу Миллеру, отчего волосы на руках и затылке зашевелились, а ладони вмиг вспотели.

— Твою мать! — опер отшатнулся назад и спина встретилась с холодной стеной. — Какого чёрта?!

— Это мы и пытаемся выяснить, — кивнул Лёва и быстро убрал монету, когда бледные обрубки вместо рук начали шевелиться. — Я пока только начал проводить некоторые исследования, чтобы полностью узнать возможности этой монеты. Ко всему прочему, этот труп не первый. До неё были другие и, как я понял, тоже именно девушки. Связаны они как-то или нет, увы, не знаю.

— Сука! — всё ещё не отойдя от увиденного, прошипел Миллер и провёл по лицу. — Вы хотите сказать, — наконец выдавил он, стараясь, чтобы голос не дрожал, — что кто-то специально использует это… как батарейку?

— Примерно так, — спокойно ответил Лёва, пряча монету обратно в карман и словно стряхивая с пальцев невидимую пыль. — Только я не уверен, что речь идёт о людях.

Миллер нахмурился, сжимая кулаки.

— Лучше бы ты ошибался, ведьмак. Иначе нам придётся открывать новое отделение морга.

Виноградов коротко усмехнулся — безрадостно.

Миллер перевёл дух, взглядом обводя комнату. Всё вокруг казалось неправильным: блики лампы плясали на стенах, будто в них отражалось пламя, хотя свечей тут не было.

— Значит, кто-то собирает… — он запнулся, подбирая слова, — части. Души.

— Не совсем так, — негромко заговорил Лёва, выходя из ванной и закрывая за собой дверь. Необходимо будет избавиться от тела, как только уйдёт опер. Не стоило ему показывать абсолютно всё. — Монета уже наделена силой, именно она заменяет душу и работает скорее как… — Виноградов поджал губы, подбирая слова. — Как передатчик сигнала. Некто где-то сидит и управляет игрушкой, а монета уже отдаёт сигнал, тело подчиняется.

— То есть ты хочешь сказать, — хмуро произнёс Миллер, — что кто-то дергает за ниточки, а мы видим только марионетку?

— Именно, — коротко кивнул Лёва. — Только в отличие от обычных нитей, эти проходят не по воздуху, а сквозь пространство.

Сан Саныч в недоумении провёл рукой по волосам, чувствуя, как постепенно отпускает оцепенение, но вместо него к горлу подбиралась холодная ярость.

— Прекрасно, — сказал он тихо. Миллер перевёл взгляд на дверь, за которой скрывалось тело девочки. На секунду показалось, что оттуда вновь донёсся шорох, будто кто-то шевельнулся. Он снял пистолет с предохранителя — на всякий случай. — То есть у нас не просто маньяк, а какой-то долбаный пульт управления трупами.

Виноградов устало вздохнул.

— Скажи, — мрачно произнёс Сан Саныч, — если отыщется тот, кто этим управляет… монета перестанет работать?

Ведьмак пожал плечами.

— В совсем слабой теории — да. Но мы не знаем, что он делает, чтобы заставить трупы работать таким образом. Однако сперва надо вычислить, где он. — Глаза ведьмака сверкнули хитростью. — А это уже твоя работа, Саныч, при всем уважении. Ну и упырей, у них интерес понятный.

Миллер усмехнулся уголком губ, понимая, к чему клонит негодяй.

— Ну что ж, с этим проблем нет. — Сан Саныч застегнул плащ, словно подводя черту. — Ты держи монетку под замком, а я постараюсь отыскать хоть что-то. Неплохо было бы найти любителя мёртвых девочек поскорее.

Он направился к выходу, но уже у двери остановился и глянул на Виноградова через плечо:

— Сожги её ко всем чертям.

Ведьмак кивнул медленно, без лишних слов. А когда за Миллером захлопнулась дверь, Лёва подошёл к окну и вгляделся в снежную мглу:

— Волки наши сожрут, они же из покон веков человеченкой балуются.

***

Однако идея оттащить тело поглубже в лес, дабы местные звери устроили себе маленький пир — нашла бо́льшей поддержки. Подобная и редкая щедрость даже заставила хозяина тайги выбраться из берлоги, чтобы забрать самый жирный кусок. Улик отныне не отыщет ни один следователь и криминалист. Птицы растащили мелкие кости, кровь впитали молчаливые деревья, мясо обглодали хищники… Тело отыскало свой долгожданный конец, а душа, если она всё ещё была — высвободилась из клетки и тоже, возможно, отыскала покой. В Ирии или же Нави, никто не смог бы сказать наверняка, да и неважно то было.

— Я вспомнил эту девочку, — негромко сказал Юра, когда им представилась возможность переговорить с братом наедине. Он наблюдал за тем, как три чёрных, как смоль, ворона бродят по тому месту, где не так давно состоялся животный пир. Виноградов глубоко затянулся и выдохнул терпкий дым через нос. — Эта та самая, которая видела нас в своих снах. Я тогда ей в шбан ещё пробил, помнишь?

— Жалко стало? — спросил ведьмак и отпил немного пива из банки. Обычно он предпочитал пить вино или что-то гораздо крепче, однако ни на то, ни на другое времени не находилось, да и напиваться сейчас не следовало. Хотя и хотелось.

Юра покачал головой, заметив, как один из воронов всё-таки отыскал в снегу мелкую кость. Возможно, раньше это был палец.

— Нет. Просто она ведь нас искала.

— И нашла, — устало хмыкнул Лёва. Он устало вздохнул и поднялся, оттряхивая штаны от прилипшего снега. — Не всем дорогам суждено сойтись. Не всё в мире суждено узнать. Даже если у неё и были к нам вопросы — уже неважно. Одной жертвой больше — одной меньше, какая разница?

— Никакой, — сухо ответил Юра и глянув на брата, на миг, на чёртово мгновение увидел за его спиной лицо матери. Сердце болезненно сжалось и забилось быстрее.

— Что? — заметив изменившийся взгляд Юры, Лёва оглянулся через плечо, но никого там не увидел.

— А, — Виноградов махнул рукой и хрипло рассмеялся. Мёртвая сука всё никак не хочет отыскать покой в могиле. — Медведь прошёл.

— Медведь… — было заметно, что ведьмак не поверил, но говорить ничего не стал, как и допытываться. Чужие секреты его не касались, если от них не было никакой пользы. — Ладно. — Виноградов допил и бросил опустевшую банку в коробку возле пня. — Пора повидаться с местным султаном.

Юра фыркнул, глядя на то, как банка, ударившись о край, отскочила и покатилась к оврагу. Весь их разговор казался ему какой-то незавершённой тенью, растянутой между снегом и дымом.

— Махмуд, что ли? Днём человек, а ночью — чудь?

Юра махнул рукой, но взгляд его всё ещё скользил по деревьям, по темным стволам, будто в их тени шло что-то следом.

— Хочу поскорее разобраться с проклятым заказом, — раздражённо проворчал Лёва. — Каков клиент — таков и заказ, честное слово. Не жди меня раньше, чем вся эта история с духом песков прекратится.

Они медленно двинулись по тропе. Снег под ногами хрустел глухо, словно земля под ними не хотела больше принимать мёртвых. С каждым шагом тёмный лес сгущался, превращаясь в тесную решётку стволов. Ворон над их головами каркнул, огрызаясь на невидимого врага — и тут же стих.

— Знаешь, брат, — сказал вдруг Юра, не глядя на Лёву, — я не верю, что она нашла покой.

Ведьмак только пожал плечами.

— Твои проблемы с совестью — не мой удел. У меня, если помнишь, своих долгов хватает.

За следующей поляной показалась хижина. Перед ней уже гудела «Нива» серого цвета, а стоящие неподалёку оборотни о чём-то шумно беседовали. Громче всех, как и всегда, было слышно Маринку.

— Если он в духе, всё пройдёт быстро. Если нет, — до рассвета не выйду.

Юра тихо усмехнулся:

— Ну, хоть скучать не придётся…

— Скучать… — пробормотал Лёва, продолжив фразу, — это последнее, что стоит делать перед встречей с тем, кто кормит духов.

***

Лёва понял, что день обещает быть гнусным, стоило Ване высадить его во дворе дома и пришлось ловить такси. Удача не улыбнулась. Москвичка — старая, иссиня‑чёрная «Волга» — кашляла, ворчала на мороз и воняла бензином так, словно собиралась умереть прямо сейчас. Водитель — древний старик, должно быть, купивший по молодости эта машину, и так с ней не расставался. Однако, несмотря на свой возраст, вёл дед аккуратно и бережно. Лицо у старика было запоминающимся — от переносицы и до скулы тянулся грубый шрам, а левый глаз оказался полностью слепым, на светло-зелёной радужке дёргался мелкий белый зрачок.

Пробки тянулись от самого центра до выезда с набережной — бесконечная змея чужих нервов, гудков и матов.

Лёва втянул сигарету, щурясь на серый, уставший город. Вечернее солнце почти скрывалось за панельными домами, небо было выцветшее, как старый плащ. В салоне пахло дешёвой бумагой и травами. Водитель периодически что-то бормотал и бросал на пассажира редкий взгляд, словно ожидая, что ведьмак решит составить разговор. Однако Лёва не желал говорить.

Махмуд не любил, когда опаздывали, хотя нередко сам грешил подобным. А уж если встреча касалась древнего Тандыра… Тут ставки повышались. Джин не хотел влезать в это дело до последнего. О вещи ходили слухи, будто сам Тангра вложил в этот сосуд силу хранить жар жизни, способный поддерживать сущность даже тех, кто давно перешагнул границу. Теперь же Тандыр оказался в руках существа, которое имело наглость называть себя коллекционером артефактов — безумного торгаша с непроизносимым для русского человека именем.

— Чудно, — пробормотал Лёва, когда впереди снова загорелся красный. — Торговка мечется, джин злится, а я ещё и с волками бухал. Мне срочно нужно другое хобби.

Старик свернул на боковую улицу, проскочив между двумя фурами и чуть не отправив на тот свет визжащего курьера на электросамокате. Крики за спиной потонули в визге шин. Пробки оставались позади — воздух становился чужим, плотным, непривычно сухим. Лёва покосился на зеркала — в отражениях город будто растворял цвет, становился песочным, маревным. Они выехали за пределы обжитой части города и остановились у неприглядного здания автомойки. Табличка ржавая, буквы стёрты, но только слепой не заметил бы, что тени здесь падают неправильно.

— Мы точно едем этой дорогой? — слегка напрягшись, спросил Лёва и нащупал в кармане складной нож.

— Да, не переживайте, — отмахнулся водитель. — Там пробка такая, что будем до утра стоять. Для чего терять время?

Виноградов покосился на водителя. Тот ненадолго оторвался от дороги и посмотрел в ответ. Взгляд у него был тяжёлый, но не обидчивый — такой, каким смотрят те, кто давно всё видел и никем не удивлён. На шее мелькнул амулет в виде круга с пересечением линий — странный знак, то ли руна, то ли что-то старше.

Лёва почувствовал странную вибрацию, лёгкий зов — как если бы воздух вокруг этого человека был плотнее, чем у остальных. Он колебался пару секунд, после чего стряхнул пепел и бросил окурок в приоткрытое окно.

— Ладно, — сказал он. — Давай чуть быстрее. В центр, к Садовому.

Дорога шла быстро, непривычно тихо. Ни пробок, ни шума — только ровный свет фар, отражавшийся в витринах. Казалось, они ехали не через город, а сквозь него.

— Ты ведь из леса пришёл не так давно, — произнёс вдруг водитель, будто между прочим. — От тебя пахнет серой дорогой и древними следами. Ведьмак, да?

— А ты догадлив, дед, — усмехнулся Лёва. — Или нюх хороший.

— Старость обостряет чувства, — ответил старик, и глаза его сверкнули короткой серебряной искрой. — Я слышал, ты ищешь Тандыр.

Виноградов почувствовал, как в груди похолодело. Как чувствовал, что и Юру надо было с собой позвать. И так стало понятно, что внешность этого старика обманчива, как апрельское солнце.

— Слухи быстро бегут, — продолжил говорить водитель легко и непринуждённо. — А я ещё и газеты люблю читать. Чего только там не напишут!

— Слухи — это только слухи, — постарался так же непринуждённо ответить Виноградов, пока пальцы уже сжали рукоять ножа в кармане.

— Слухи — это одежда правды, — мягко произнёс тот. Старик улыбнулся уголком рта. Улыбка была нечеловеческая — слишком уверенная, древняя. — И я бы мог предложить тебе свою помощь в этом непростом деле.

Глава 27

Махмуд старался ко всем людям относиться одинаково. И у него первое время даже успешно получалось. Он не раз вспоминал простую истину: кто он, а кто — они. Разве способны смертные куски мяса хоть как-то задеть его, бессмертного дэва? Со временем Махмуд понял, что да, могут. И то ли дело в том, что попадались порой такие люди, а может это он уже настолько очеловечился, что стал опускаться до уровня животных? «Стареешь, ты, брат… Стареешь, не иначе», — с грустью думал дэв, смотря на спящего за барной стойкой человека. Этот клиент уже никогда не сможет выбраться из собственных грёз, к которым так стремился. Одной душонкой больше, одной меньше… Без разницы.

Дух не раз задумывался о том, получал ли он удовольствие от того, что усыплял клиентов? …Порой — да. Особенно если перед ним оказывались те, кто напросился на избавление от собственных страхов, пусть бы и вечной дремой. В такие моменты Махмуд ощущал себя чем-то средним между врачом, палачом и равнодушным судьёй. Он с лёгкостью поселял забвение там, где никто иной уже не мог помочь.

Однако иногда его душу, подобную чужому камню, что веками лежал на дне реки, вдруг задевало что-то непонятное. Например, когда старушка с тёмными глазами просила не для себя, а для безнадёжно больного внука. Или когда юноша с глупой наивной улыбкой силился рассказать свой последний сон вслух, как будто это имело значение хотя бы для кого-то, кроме самого Махмуда.

И вот теперь, глядя на очередного посетителя, уткнувшегося в липкую стойку, дэв ощущал странную усталость. Вздохнув, он обошёл бар, поправил пиджак на плечах и, прежде чем приступить к ритуалу, задумался дольше, чем обычно. Может быть, именно это промедление стало причиной того, что из-за угла донёсся звонкий смех — и в двери вошла Она.

Девушка, совсем юная, с озорными чёрными глазами и чем-то дерзким во взгляде. Она смело посмотрела на Махмуда:

— Мне рассказывали, что здесь можно уснуть навсегда… Правда ли это?

Старый дэв, не поворачивая головы, пожал плечами:

— Смотря зачем тебе такой сон, — неуверенно ответил он, впервые за долгое время почувствовав любопытство. Дух понимал, что перед ним не просто девчушка — это нечто знакомое, старое, почти древнее. Он не хотел иметь с ней никаких общих дел.

А девушка улыбнулась:

— Сон мне не нужен. Я хочу разбудить одного человека.

И тогда Махмуд впервые за века задумался: возможно, проснуться бывает страшнее, чем заснуть навсегда.

Махмуд взглянул на девушку, её глаза не выражали страха или отчаяния, скорее в них горел вызов, какая-то внутренняя сила, которая привлекала и смущала одновременно. Он глубоко вздохнул и осторожно спросил:

— Кого хочешь разбудить? Зачем? И почему уверенна, что я могу помочь?

Девушка шагнула в середину бара, словно это была сцена, а он — зритель. Её голос стал тише, но тверже:

— Его зовут Демьян. Он — человек, что ушёл далеко в свои собственные сны. Уже много лет он живёт в мире, где забыты и время, и реальность. Мне говорят, что он умер, но я знаю, что где-то там, внутри себя, он всё ещё жив. Я пришла сюда, потому что никто другой не может прикасаться к разуму так аккуратно. Кто, если не ты, способен нарушить вечную дрему?

Махмуд молчал. Он видел немало таких случаев: души, запутавшиеся среди теней своих страхов, упрямо не желавшие отпускать жизнь, и судьбы тех, кто не хотел возвращаться. Работать с такими было рискованно — иногда пробуждение оборачивалось мучительной агонией.

Однако на этот раз в сердце дэв зародилась незнакомая тревога. Он вспомнил, как однажды, тысячелетия назад, он сам желал проснуться от бесконечного сна своей долголетней службы, только чтобы увидеть мир ещё раз. Возможно, в этой девушке он увидел нечто отражающее его собственную усталость и горечь.

— Мне не хочется браться за подобную работу.

— Но я не прошу просто так. — Она шагнула ещё на шаг ближе. И взглянув на неё снова, Махмуд заметил, что гостья стала заметно старше. Теперь перед ним стояла не девушка-подросток, отныне ей было на вид около тридцати. — Я буду должна. Поверь, я много чем смогу помочь.

— Мне не с чем помогать, — равнодушно ответил дэв и положил руку на плечо спящего человека. Сил у него было немного, но даже так дэв был доволен. Теперь посетителю незачем была сила.

— Я буду должна желание!

Махмуд устало вздохнул и снова перевёл взгляд на настырную девицу… Но перед ним стояла седая сморщенная старуха, потрёпанная и забытая жизнью.

— Да что ты такое?.. — Дэв отошёл в сторону, не желая, чтобы она прикоснулась к нему.

— Одно желание, дэв… — Она протянула к нему дряблые, дряхлые руки, словно просила милостыню. Её глаза покраснели, старуха казалась в разы меньше, чем когда только зашла. — Я в силах выполнить одну любую просьбу твою. Взамен разбуди его. Прошу тебя, дэв. Я не желаю его смерти сейчас!

Махмуд глубоко вздохнул. Поразмыслив, кивнул:

— Хорошо, — наконец сказал Махмуд, — я помогу. Но знай: проснуться — это не всегда возврат к жизни. Иногда это лишь начало новой битвы, куда более суровой, чем сам сон.

Старуха кивнула, и в её взгляде загорелось больше решимости. Порой проснуться действительно страшнее, чем никогда не спать.

Дверь бара внезапно распахнулась и, стряхивая налипший снег с одежды, внутрь вошёл Виноградов. Заметив двух разговаривающих, Лёва замер и с удивлением поглядел на высокую стройную девицу в строгой одежде.

— Я не вовремя?..

— Нет, — тут же нашёлся Махмуд, видя перед собой всё ещё немощную старуху. — Она уже уходит.

Старуха — или то, что только что было старухой, — чуть наклонила голову. На миг в мутных глазах блеснуло что‑то очень живое, совсем не старческое, и Махмуду показалось, будто она улыбнулась одними зрачками.

— Ухожу, — подтвердило существо, и голос снова стал юным, как в начале, — но не думай, что я далеко.

И шагнула к двери.

Виноградов всё ещё стоял, не решаясь снять перчатки. Снег таял на воротнике, оставляя тёмные пятна. Он бросил взгляд на спящего у стойки, на руку Махмуда, на пустой стакан и на мгновение поморщился, будто от кислого запаха.

— Твой? — спросил он, кивая на клиента.

— Чей он может быть, — сухо ответил дэв. — Свой. Всегда свой.

Старуха прошла мимо Виноградова — и воздух рядом с ней дрогнул, как над раскалённой плитой. Лёва невольно отступил на полшага и вдруг выругался шёпотом: ему показалось, что он на секунду увидел в складках её пальто чужую, не человеческую тень — длинную, тонкую, как у птицы, но с суставами не там, где должны быть.

Дверь закрылась, звякнул колокольчик, и бар словно выдохнул. Тепло стало плотнее. Тишина — гуще.

— Кто это был? — спросил Виноградов.

Махмуд поставил на стойку чистый стакан, хотя наливать не собирался.

— Никто, — сказал он. — А теперь слушай внимательно. Сегодня ты не пьёшь.

Лёва приподнял брови.

— А ты, значит, решаешь?

— Сегодня — да.

Виноградов хотел съязвить, но слова почему-то застряли. Он снова посмотрел на спящего клиента, и в глазах мелькнуло то выражение, которое Махмуд видел у людей перед тем, как они делали глупость: смесь любопытства и желания доказать, что они не боятся.

Они сели не у стойки — туда, где обычно садятся те, кто пришёл не пить и не забываться, а разговаривать так, чтобы слова не прилипали к чужим ушам. Дальний столик у стены, под старым плафоном, где свет всегда был чуть желтее и тише, чем в остальном зале. Виноградов снял перчатки, сложил их рядом, как будто тем самым обозначал: сейчас будет не визит, а дело. Махмуд, наоборот, даже не стал изображать гостеприимство — сел ровно, положив ладони на стол, и смотрел куда-то мимо Лёвы, туда, где в тёмном стекле окна плавало отражение улицы.

— Махмуд, — начал Виноградов без вступлений, — мне нужен тандыр.

Дэв даже не моргнул.

— В твоём доме печей мало?

— Не печь, — Лёва качнул головой. — Тот самый. Который помнит солнце твоей пустыни. Который хранит отпечаток огня ифрита.

На мгновение, очень короткое, Махмуд словно стал тяжелее. Как камень, который до этого держался на песке и вдруг упёрся в основание.

— Не говори это вслух, — тихо сказал он.

— Здесь никого нет.

— Всегда кто-то есть, — отрезал дэв. — Особенно когда произносят вещи, о которых лучше молчать.

Виноградов выдержал паузу. Он умел — и в деревнях, и в подвалах, и на чужих кухнях с чужими иконами он научился молчать правильными промежутками, чтобы собеседник сам заполнил тишину.

— Это для Шадии-Биебона, — всё же сказал он. — Он требует.

Теперь Махмуд поднял глаза прямо на Лёву. Взгляд был таким, каким смотрят не на друга, а на обрыв: встанешь ближе — и уже не отойдёшь.

— Не «он», — процедил дэв. — Не «требует». Не «для». Ты даже не понимаешь, что произнёс.

— Понимаю достаточно, чтобы не произносить это имя второй раз, — сухо ответил Виноградов. — Но я уже влез. И ты тоже, раз он вспомнил про твой тандыр.

Махмуд медленно разжал пальцы на столешнице. Дерево под ними чуть посветлело, словно от жара, хотя в зале было прохладно.

— Этот тандыр… — начал он и оборвал себя. — Зачем тебе лезть в то, что пахнет моим домом? Ты любишь пахнуть болотом и железом. Вот и пахни.

— Он не мой, — сказал Лёва. — Он — их. Древних. Я просто тот, кого можно поставить между «дай» и «не дам».

Махмуд усмехнулся — без радости.

— Между «дай» и «не дам» обычно ставят гроб.

Виноградов не отвёл взгляда.

—Я знаю, где он сейчас.

Махмуд молчал долго, так долго, что скрип старого пола за баром стал слышнее, чем обычно. Потом он всё-таки заговорил — неохотно, будто вытаскивал из памяти ржавый крюк.

— Я тоже знаю. У торгаша. В городе. Привёз из южных складов, будто антиквариат. Выставляет как «восточную печь для лепёшек». Врет, конечно. Он даже не знает, что держит.

— Знает, — поправил Лёва. — Просто делает вид, что не знает. Иначе бы уже продал не туда.

— Может, и знает, — Махмуд раздражённо повёл плечом. — Но ты хоть имя можешь его выговорить?

Дэв усмехнулся и произнёс имя — длинное, с такими связками звуков, будто язык должен быть не человеческий, а змеиный. Виноградов попытался повторить и споткнулся на середине.

— Вот видишь, — Махмуд криво улыбнулся. — Русскому человеку такое имя во рту ломает кости. Поэтому зови его просто Торгаш.

— Как забрать? — спросил Лёва, выдохнув. Он понимал, что для друга этот разговор тяжёлый и неприятный, однако кроме него никто помочь более не сможет.

Махмуд опять хотел закрыться, видно было ему неприятно даже обсуждать то, к чему тянется нить из его пустыни. Но дружба — вещь упрямая. Она не отпускает даже дэва.

— Вариантов несколько, — сказал он наконец. — И каждый плох.

Он загнул первый палец.

— Первый: купить. Формально, честно. Деньги, расписка, улыбки. Это самый чистый способ. Но грязь в том, что Торгаш не продаёт то, что уже приносит ему прибыль. Тандыр притягивает клиентов. Люди заходят, потому что «в магазине тепло и пахнет хлебом», хотя он не печёт ничего. Им снится еда и они покупают то, что им не нужно. Торгаш это заметил. Цену он назовёт такую, что ты продашь дом и ещё останешься должен.

Второй палец.

— Второй: украсть. Ночью. Быстро. Без разговоров. Но тандыр не вещь, Лёва. Он помнит огонь ифрита. Он не любит, когда его берут как мешок. Если потащишь без правильного слова — он начнёт «дышать». Тепло пойдёт не наружу, а внутрь. Обожжёт не руки, а память. Ты проснёшься утром и забудешь половину того, ради чего живёшь. А может — забудешь, кто ты.

— Приятная перспектива, — буркнул Виноградов и потянулся к стакану с водой.

— Я же говорю: каждый вариант плох.

Третий палец.

— Третий: обмен. Мы приходим к Торгашу и предлагаем ему то, что он не сможет не взять. Не золото. Не артефакт. Ему нужно другое — власть над людьми. Значит, предлагаешь ему историю. Чью-то настоящую историю, от которой у нормального человека волосы дыбом. Торгаш любит редкости. Он любит «смыслы». Он продаст тандыр, если решит, что получил вещь, которая выгоднее.

— Историю? — Лёва прищурился. — Чью?

Махмуд посмотрел на него очень внимательно.

— Твою, ведьмак.

Виноградов усмехнулся — на этот раз уже с неприязнью.

— Мою не отдам.

— Тогда не бери тандыр, — пожал плечами Махмуд и откинулся на спинку стула. Разведя руками, он продолжил: — Шадия-Биебон подождёт. Он умеет ждать.

Лёва молча постучал костяшками по столу.

— Другие варианты?

Махмуд вздохнул, словно признавая поражение собственному нежеланию.

— Четвёртый: заставить Торгаша отдать самому. Не угрозой — угрозы он видел. А тем, что он боится сильнее всего.

— И чего он боится?

— Остаться без покупателя, — холодно сказал дэв. — Без внимания. Без чужих глаз. Эти люди питаются тем, что на них смотрят.

Махмуд чуть наклонился вперёд, и свет под плафоном показался резче.

— Два дня тишины — и Торгаш начнёт сходить с ума. На третий он сам начнёт избавляться от всего, что «притягивает» и «мешает». Тандыр он вынесет первым, чтобы проверить: вернутся ли клиенты. Но это только предположение. У него достаточно возможностей сломать любые твои печати.

Виноградов кивнул. Пока что ни один из вариантов не выглядел стопроцентным.

— А ты?

— А я… — Махмуд на секунду замялся, — я сделаю так, чтобы тандыр узнал мои руки. И не укусил тебя за память.

Лёва откинулся на спинку стула.

— Вот теперь похоже на план. Но только самый паршивый.

Махмуд помолчал, потом добавил, почти нехотя:

— Но есть условие.

— Конечно, есть, — согласился Виноградов.

— Когда мы его заберём… ты не понесёшь его к Шадии-Биебону… Сразу. Сначала ко мне. На одну ночь. Я должен поговорить с тем, что внутри.

— С огнём ифрита? — уточнил Лёва.

Махмуд медленно кивнул.

— С тем отпечатком, который остался. Иногда отпечатки говорят больше, чем живые.

Виноградов внимательно посмотрел на друга.

— Ты уверен, что хочешь это слышать?

— Нет, — честно ответил дэв. — Но я устал, Лёва. А усталость — это когда уже не выбираешь «хочу». Выбираешь «надо».

Он встал из-за стола, будто разговор исчерпан, и добавил напоследок:

— И ещё: если Торгаш спросит твоё имя… не называй.

— Почему?

Махмуд впервые за весь вечер улыбнулся по-настоящему — криво, мрачно.

— Потому что он произнесёт его так, что тебе потом трудно будет вспомнить, кто ты. Он и так умеет продавать. А твои буквы — ему не игрушка.

Лёва взял перчатки, поднялся следом.

— Ладно. Тогда договорились?

— Ага, — сказал Махмуд. — Только не приходи голодным. Тандыр любит голодных. Они легче горят.

Однако перед тем, как выйти, в голове ведьмака проскользнула мысль, которая показалась ему в разы лучше, чем все предложенные дэвом варианты.

— Махмуд! — Виноградов окликнул друга в тот момент, когда дух, взяв за ворот одежды спящего посетителя, утаскивал того в подсобку.

— А?

— Слушай, помнишь в твоей квартире мы разговаривали про группу детей?

Дэв швырнул мужика в соседнюю комнату, как мешок с картошкой, и захлопнул дверь, снова переведя взгляд на ведьмака.

— Про беспризорных засранцев? Конечно! Пару тройку деньков назад одна ведьма как раз про них жаловалась. Новости, брат, в этом месте всегда самые свежие!

Виноградов негромко рассмеялся, соглашаясь:

— Думаю, можно нанести им визит.

Махмуд изогнул бровь и нахмурился:

— Базара ноль, да только будет ли смысл? Эти гадёныши точно тебе запросто так ничего не сделают.

Лёва не ответил сразу. Он медленно натянул перчатки, пальцы сжались в кулаки так, что серебряные нити на коже засветились тусклым серебром.

— Они не сделают. Они знают, — поправил он, — где тропы между мирами. Где спит Сумрачный Лабиринт. Где прячется Торгаш, когда его имя шепчут в темноте. Эти дети — не люди, Махмуд. Они — щели. И они могут в них пробраться. Им важно, чтобы кто-то платил за проход.

Дэв замер, пальцы его впились в край барной стойки. Дерево зашипело, будто под ножом.

— Чем ты хочешь заплатить? — спросил он низко, почти шёпотом. — Хорошо, допустим. Но что, если они потребуют сильно больше того, что ты можешь дать?

Лёва резко откинул полы пальто, обнажив пояс с амулетами из высушенных корней и обугленных костей.

— Вот это — плата. Монета. Чужая боль, запертая в железе. Они возьмут её.

Махмуд прищурился. Один из амулетов мерцал тёмно-красным — след крови, которая никогда не засохнет.

— Где ты это достал?

— Как сказал бы Юра: поиграл в Лего, — сухо ответил Лёва.

Тишина ударила в уши.

— Ты лезешь в чужие долги, — прошипел Махмуд. — Это хуже, чем играть с именами.

— А ты лезешь в чужие сны, — парировал Лёва. — Мы оба давно переступили черту.

Дэв медленно отвернулся к бару, налил два бокала мутной жидкости.

— В последнее время беспризорники хорошо ныкаются и никто из них не любит ведьм и ведьмаков. — Он поставил на стойку перед Лёвой бокал. — Пей, — твёрдо сказал Махмуд. — Это «Долгая дорога». Покажет, куда ведут тропы детей. Но помни: если почувствуешь, как земля под ногами станет мягкой, как плоть, — остановись. Это значит, они уже ждут тебя.

Лёва не раздумывая опрокинул бокал. Огонь в горле сменился ледяным ветром, и перед глазами на миг вспыхнула карта: извилистые подземелья, ржавые трубы вместо дорог, а в центре — круг из чёрных камней, на которых сидели маленькие тени.

— Это их убежище, их Гнездо, — прошептал Махмуд, глядя, как янтарные прожилки расползаются по коже Лёвы. — Ни одному человеку не удастся его отыскать, если они не захотят. И да, тебе нужен хлеб.

— Хлеб, зачем? — морщась от горечи во рту, спросил ведьмак.

Махмуд криво усмехнулся.

— Пропуск.

Глава 28

На душе у Юры было неспокойно. Он не мог отыскать себе места в большом доме. Стало особенно тревожно, когда Лёвин телефон стал недоступен. Не «занято», не «вне зоны» — просто тишина, будто брата стёрли из эфира. Юра прижал ладонь к холодному оконному стеклу, вглядываясь в ночь. За окном метель выламывала сучья из старых сосен, а луна, словно выщербленный клык, висела над крышей сарая, где спала стая. Оборотни. Володя Безумец называл их «семьёй», но Юра помнил иное: рёв, кровь на снегу, глаза, горящие как угли в печи. Семья здесь пахла железом и гнилью.

— Нервы сдают, Виноградов? — Голос Володи прозвучал за спиной, и Юра вздрогнул. Вожак стаи стоял в дверях, опираясь о косяк. Его борода, седая от пепла, скрывала шрамы, но не могла скрыть запах — смесь дыма и старой раны. — Или братишка твой опять вляпался куда не надо?

— Лёва не ребёнок, — буркнул Юра, не отворачиваясь от окна. — Но если он молчит — значит, попал в дерьмо. Или ты забыл, как это бывает?

Володя хрипло рассмеялся, шагнул в комнату, и пол под ним слегка прогнулся. Он был не просто вожаком — он был первым. Тем, кто выжил из стаи всех, кто слабее. Тем, кто до сих пор ходил по лезвию между человеком и зверем.

— Твой брат — ведьмак. Дерьмо его родная стихия, — Володя уселся в кресло, обитую кожей, которая когда-то была кем-то. — А ты… Ты здесь. С нами. Потому что знаешь: если он не так шагнёт, тебе придётся выбирать. Между кровью и кровью.

Юра сжал кулаки. Он ненавидел, когда Володя говорил загадками, будто жизнь — это игра в кости с невидимыми правилами. Но вожак был прав: Юра приехал сюда не из ностальгии. Лёва рылся в чём-то опасном — Махмуд, тандыр… Слишком много имён, которые ему было лень запоминать.

— Что ты скрываешь? — резко обернулся Юра. — Ты знаешь, куда он полез. И знаешь, чем это кончится.

Володя медленно поднял руку, и в лунном свете его ногти блеснули синевой.

— Кончится? Ничто не кончается, Юра. Оно меняется. Твой брат полез в Сумрак. А там… — Он щёлкнул языком, будто ловил муху. — Там сейчас голодно. Беспризорники пробираются в любые места, кто-то торгует именами, а Махмуд… — Вожак вдруг замер, уловив запах. Его зрачки сузились в щели. — Махмуд устал. А уставшие дэвы — как мины. Рвутся не там, где надо.

Сердце Юры ёкнуло. Он шагнул к Володе, забыв про осторожность:

— Ты видел что-то. Связанное с Лёвой. Говори!

Володя встал, и вдруг комната стала тесной. Его тень на стене изогнулась, обретая очертания зверя.

— Видел? Я чувствую, — Вожак обнажил клыки в подобии улыбки. — Я никогда не заставлял тебя выбирать. Он и мы — твоя семья. Хочешь помочь? Беги к нему. Но знай: если переступишь порог Сумрака, обратной дороги не будет. Твоя человечья часть сгниёт. Волкам не понять Сумрак. Не понять Тень.

Юра замер. Он помнил, как много лет назад предыдущий вожак предложил ему тот же выбор: остаться человеком или принять звериную долю. Тогда Юра выбрал первое — и пожалел. Потому что Лёва ушёл в тени, а он остался на грани, ни свой, ни чужой.

— Ты же ждал этого, — прошипел Володя, будто читая мысли. Как ни в чём не бывало он достал трубку и закурил. — Ждал, когда братец твой наконец зайдёт слишком далеко. Чтобы доказать себе, что ты сильнее. Что ты — старший.

— Заткнись, — Юра схватил со стола нож для разделки мяса. Рукоять была липкой от чужой крови. — Ты не знаешь, о чём говоришь.

— Знаю, — Володя рассмеялся, и смех его стал лаем. — Потому что ты — мой. С самого начала. Ты мой брат. А я — твой. Я помню, как в детстве ты жаловался на него, ненавидел. Мать заставляла тебя сидеть с Лёвой. Ты пахнешь страхом, Юра. А страх — это ключ.

За окном вдруг завыло. Но это был не ветер — вой подхватили десятки глоток. Стая проснулась. Володя повернулся к двери, и в его спине что-то хрустнуло, будто ломались кости.

— Они чуют твою слабину. Решайся, Виноградов. Или я брошу тебя им на растерзание. Мясо брата ведьмака — деликатес.

Юра взглянул на нож, потом на луну за окном. Где-то там Лёва шёл по краю, а он стоял здесь, в ловушке из собственных сомнений. Володя ждал, жадно дыша, и Юра понял: вожак хотел, чтобы он пошёл. Чтобы сорвался. Чтобы наконец стал частью стаи.

— Нет, — выдохнул он, бросая нож на пол. — Я не побегу. Мы пойдём вместе.

Володя выдохнул дым табака прямо в лицо Юре и широко улыбнулся, продемонстрировав ряд зубов.

— Тогда, пожалуй, ты соберёшь стаю.

Слова Володи повисли в воздухе, густые, как смола. Юра почувствовал, как по спине пробежал холодок. Собрать стаю? Это не про крик в ночи или звон стали. Это про кровь, про иерархию, про то, чтобы заставить тех, кто видит в тебе добычу, склонить голову. Володя наблюдал за ним, прищуренные глаза блестели, как лезвия.

— Как? — спросил Юра, хотя уже догадывался.

— Как думаешь? — Вожак ткнул пальцем в грудь Юры. Ноготь, острый и жёлтый, едва не прорвал кожу. — Они не люди. Им не нужны слова. Им нужна сила. Покажи, что ты больше их.

За окном вой усилился. Тени метались по снегу, выбивая ритм когтями. Володя отступил к двери, его силуэт слился с тьмой. Несмотря на то, что они все здесь братья и сёстры, друзья — иерархию никто не отменял. Выступить на месте вожака… Это бросить вызов. Несмотря на то, что они носят человечью личную, в душах — всегда звери.

— Смерти моей хочешь?

— С чего бы? — усмехнулся Володя беззлобно. — Я много сил потратил, чтобы вернуть тебя обратно в семью. Я не враг себе и своим делам. И уж тем более, я не враг тебе.

Юра раздражённо фыркнул. Вот же задачка. Перед глазами мелькали лица: Коля, Ванька, Женёк… Сейчас они все выли за стенами дома, как истинные волки, хотя, почему «как»? За время, пока зверь спал внутри него, видимо он уже позабыл, как инстинкты брали вверх над разумом. Как всё было видно, как за призмой дикого двойника, а Юра, словно зритель в собственной голове.

— Да хер с тобой, Вова! — гаркнул Юра и пинком распахнул дверь, выходя в густой мрак проснувшегося леса. Выл ветер, вторя оборотням, шептались деревья, в тенях блестели чьи-то глаза. Виноградов ещё раз глянул назад, но за спиной уже никого не было, лишь пустое кресло, да лежащая на тумбе дымящаяся трубка.

Сзади хлопнула дверь, и дом замолчал. Остался только лес — и вой.

Сначала один — протяжный, насмешливый, — затем ему ответили с другой стороны, с третьей. Вой складывался в круг, стягивался, как петля. Юра шагнул вперёд, снег хрустнул под босой ногой. Холод сразу вцепился в щёки, в пальцы, вдохнул в лёгкие ледяными иглами. Но страх, который ещё недавно тянул к полу, вдруг исчез. Было пусто. Чётко.

Глаза и силуэты вспыхивали между стволами: жёлтые, зелёные, красноватые. Оборотни, подзадоренные Володиным настроением. Стая вышла смотреть, как человек полез в их ночь.

— Смотрите-ка, — хриплый голос справа, и в тени появилась громадная фигура. — Ты всё равно пришёл. Без хвоста, без шерсти. Замёрзнешь, Виноградов.

— Да его и греть недолго, — отозвался другой, хихикая. — Огоньку поддать, и всё.

Смех — рычащий, порывистый — прошёл волной. Кто-то специально вышел чуть ближе, хрустя снегом, затем исчез, оставив только запах — мокрой шерсти, крови, сигаретного дыма. Юра остановился на небольшой поляне. Здесь снег примяли — видно, стая любила собираться именно тут. Над головой ветки смыкались так плотно, что не видно было ни луны, ни звёзд. Только темнота и десятки глаз по кругу.

— Ну? — выкрикнул кто-то сзади. — Ты же нас сюда позвал, человек! Или просто решил красиво умереть?

— Скажи честно, — протянул другой, картавя, — тебя Володя сам выгнал? Или ты умный и решил сбежать первым?

Голоса наслаивались, глумились, подталкивали, пытались поцарапать. Но Юра стоял прямо. Он ожидал этого. Если бы они рычали молча, было бы хуже.

— Отсмейся, Виноградов, — послышался чей-то шёпот так близко, что мороз прошёл по шее. — Потом рвать начнём.

Он втянул воздух поглубже, чувствуя запахи: смола, прелая листва под снегом, железо крови, чужой адреналин. Нервничают, понял он. Их смех — как лай перед броском, но ещё и проверка. Присматриваться будут. Решать — свой или нет.

Он поднял голову и громко сказал:

— Я не к вам пришёл. Я пришёл к тем, кто ещё помнит, что у него были руки, а не только лапы. Кто помнит, как держать ложку, а не только рвать глотки.

Смех на мгновение осёкся.

— Мы теперь, значит, воспитательный час слушаем? — насмешливо протянул кто-то слева. — Ты нам стихи читать будешь, человек?

— Я буду говорить, — ровно ответил Юра. — А вы либо слушайте, либо уходите. Я драться с вами не буду.

Он заметил троих оборотней, что стояли поодаль — Маринка, Женёк и Коля… Они смотрели с сочувствием и ни один не решался пойти против стаи, но Виноградов не осуждал их, даже напротив — понимал. Не всегда ему доводилось иметь такие железные яйца и переть на зубастых тварей — это всё заслуги тюрьмы. Хоть за что-то он был благодарен её холодным кирпичным стенам.

— Не будешь, — издевательски передразнил чей‑то голос. — А если мы будем?

— Тогда вы будете драться друг с другом, — сказал Юра. — Потому что того, кто первым на меня прыгнет, Володя потом сам разорвёт за то, что помешал мне договорить!

Кто-то нервно фыркнул. Имя вожака подействовало лучше удара.

— Лёва сейчас в Сумраке, — продолжил Юра, уже громче, чтобы слышали все. — Лёва пошёл к тем беспризорникам. Он туда пошёл не за себя. Он пошёл, чтобы закончить дело! Для того, чтобы отыскать информацию по гребаной монете!

Чьё-то ворчание сбилось на короткий сдавленный звук, похожий на человеческий вздох.

— И? — спросили слева. — Нам‑то что? Ведьмак — не волк. Пусть его демоны жрут, нам не жалко.

— А ты вспомни, — Юра шагнул в полшага вперёд, голос стал жёстче, — кто с Володей разруливал тогда тот бардак у восточной трассы, когда ваши тушки пачками в багажники складывали? Кто подчищал память свидетелям, кто держал оборотней, чтобы они при белом свете людей не драли?

Кто-то проворчал:

— Виноградов младший… был.

— Вот именно, — кивнул Юра. — Недавно он даже в «охоте» участвовал! Он вытаскивал вас. Убеждал своих таких же, как он, не устраивать тотальную зачистку. Он приносил вам работу, заказы, через него проходили те, кого вам можно было рвать законно. Он вам жизнь продлил. И сейчас он разбирается с упырями! С тем проклятым тандыром! Один, мать вашу!

Пауза. По кругу прошёл шорох — часть стоящих передвигались, меняя стойку, переходя чуть ближе. Кто-то уже перестал хихикать.

— А теперь слушайте внимательно, — голос Юры стал резче, обрубая воздух. — Я не прошу вас идти за мной. Я прошу вас — помочь ему. Стаей. Как волки. Потому что если Лёва не вернётся…

Он замолчал на секунду и вдруг усмехнулся криво:

— Следующими могут быть не ведьмаки. А вы. Если мы не найдём того, кто мочит упырей, он дальше примется за вас. За всех нас!

Тишина стала тяжёлой. Где‑то вдали ухнула сова, но и она прозвучала неестественно громко. Юра увидел, как за спинами волков, бесшумно, будто тень, бродила Василина. Вино был уверен, что она покинула домик, но она всё ещё была здесь. Виноградов нахмурился и хотел было продолжить, но его вдруг перебила гадалка, видимо заметив его взгляд на себе:

— Ты говоришь, как Володя, — сказала она и вышла чуть вперёд. Василина провела рукой по спине небольшого волка — ещё щенка, но уже полноценного члена стаи. — Угрожаешь и обещаешь в одном флаконе.

— Я говорю, как человек, у которого брат там, где никто за него не поручится, — тихо ответил Юра и упёр в неё недобрый взгляд. Чуяло его сердце, что она не просто так здесь ошивалась, однако пока у него не было и толики зацепок. — И как тот, кого вы всё равно не отпустите, пока не решите: он свой или нет.

Он оглядел круг, ища взглядом не самый крупный силуэт, не самого громкого. Того, кто обычно молчит и смотрит. Нашёл.

Между двух сосен чуть в тени сидел большой бурый волк. Шерсть густая, тёмно‑рыжая на загривке, морда широкая, глаза — жёлто‑карие, в них — усталость и ум. Ваня. Ваня был одним из первых, кого Володя вытащил ещё щенком, ещё тогда, когда стая только начинала собираться в этих лесах. Юра помнил, что Ваня редко лез в конфликты, но если выходил вперёд — спорили мало. Сейчас бурый поднялся на лапы, встряхнул головой, сбрасывая снег, и тяжело, не торопясь, вышел на середину поляны, навстречу Юре. Остальные чуть расступились, не подавая виду, но всё же.

Он подошёл настолько близко, что Юра почувствовал его дыхание — горячее, с запахом сырого мяса и мокрой земли. Ваня смотрел прямо, не щурясь. Долго. Юра выдержал взгляд. Не опустил глаз.

Волк наклонил голову, потом шагнул ещё ближе и обошёл его кругом, обнюхивая, как проверяя, нет ли в нём чужой магии, чужого запаха. Остановился у плеча, оскалился — не до конца, просто чтобы показать клыки. Юра не дёрнулся. Ваня фыркнул, выдохнув в снег, и вдруг — почти лениво — перекинулся. Кости под шкурой хрустнули, шерсть как будто втянулась под кожу, и через пару секунд рядом с Юрой стоял мужчина в тёплой куртке, не застёгнутой на груди и тем же усталым взглядом.

— Ты умеешь говорить так, что другие начинают думать, — хрипло проговорил он, по‑человечески почесав затылок. — Не люблю это. Мешает спать.

В стае прокатился глухой смешок, но уже без прежнего яда.

— Вань, не начинай, — фыркнул кто-то из толпы. — Сейчас опять будешь свою философию гнать…

— Заткни пасть, — без злобы отрезал Ваня, не оборачиваясь. Тон был такой, что оборотень и правда замолчал.

Он снова повернулся к Юре.

— Лёва… — Ваня чуть сморщился, будто вспоминая вкус имени. Соловейников обернулся и немного стянул рукав вниз, демонстрируя всем волкам шрам. — Ведьмак мне как‑то руку обратно пришил. Не аккуратно, правда. С тех пор пальцы на холоде ноют.

Сказано было почти нейтрально, но в голосе была признательность. Эту историю знали не все, лишь избранный круг лиц. Волки переглянулись.

— Так что, выходит, должок. — Ваня пожал плечами и слабо улыбнулся Юре, кладя на его плечо ладонь. — Долги надо отдавать. Иначе не стая, а базар.

Он поднял голову и посмотрел на круг.

— Я пойду, — произнёс он уже громче. — За Лёвой. За ведьмаком, который нас не сдал, когда было проще отморозиться. И за своим любопытством — хочу посмотреть, что за тандыр и беспризорники, что их даже Володя вслух не любит вспоминать.

Кто‑то тихо выругался. Кто‑то прорычал одобрительно.

— Ты этим свою шкуру подставляешь, Ваня, — негромко заметил один из старых, с седой полосой по морде. — В Сумрак лезть — не по кустам бегать.

— Вон, — Ваня мотнул головой на Юру, — он свою уже подставил. Человеком. Тогда, когда ушёл от нас и что? Молчать, когда брат тонет, — лучше?

Он снова повернулся к Юре, и уголок рта чуть дрогнул — почти улыбка.

— Ведёшь ты. Но первый шаг — за мной. Ты в Сумраке по своим тропам не ходил, а мы — ходили. Правда, не туда. Но принципы похожи.

Юра вдохнул. В горле вдруг стало горячо, будто там застрял комок дыма. Он кивнул, почти по‑военному.

— Спасибо.

— Не благодари, — буркнул Ваня. — Стае выгодно, чтобы те, кто умеют разруливать свои и чужие дела, были живы. А мне выгодно, чтобы твой брат по возвращении посмотрел, что он мне с пальцами сделал, и исправил.

Он вскинул голову, повернулся к кругу:

— Кто со мной — тот со мной. Кто нет — сидите тут и грызите друг друга дальше! Только потом не войте, что мир под вас сдвинулся, а спросить не с кого.

Вой поднялся снова — но уже другой. Не издевательский, а короткий, перекликающийся. Из темноты один за другим выходили силуэты — в звере, в человеческом. Трое, пятеро, семеро. Юра вдруг понял, что лес вокруг будто выпрямился: тьма стала не такой вязкой. Он посмотрел на Ваню — того самого бурого волка, который первым решился. И впервые за весь вечер почувствовал не только тревогу, но и что‑то похожее на надежду.

***

Лёва свернул с дороги туда, где город кончался не табличкой, а стыдливым молчанием: редкие фонари, рваная обочина, следы шин, уходящие в снег и пропадающие, будто их кто-то стирал ладонью. Дальше начинался перелесок — небольшой, но густой, как щетина на небритом лице земли. Между стволами клубился серый сумрак, и казалось, что он гуще воздуха: входишь — и сразу становишься тяжелее.

Снег здесь был иной. Не городской, утоптанный и грязный, а высокий, пухлый, по колено, местами — по бедро. Он не хрустел, а вздыхал, как мокрая вата. Каждый шаг вырывал у Лёвы звук — не громкий, но слишком живой для такой тишины: фшш… фшш… Будто кто-то за спиной повторял его движение с опозданием на долю секунды.

Он остановился. Выдохнул. Послушал.

Ветер качнул голые ветки, и где-то в глубине леска щёлкнул сучок. Не треск — именно щелчок. Сухой, короткий, похожий на щелчок языка. Лёва поправил воротник и по привычке проверил пояс: амулеты на месте, нож на месте, вот бы ещё пистолет… Серебряная нить на перчатках чуть заметно потеплела — не от тела, от воздуха. Значит, рядом было что-то, что не любило серебро, но любило смотреть.

Сумерки накатывали быстро. В городе ещё можно было притвориться, что это просто вечер, но здесь свет умирал иначе: он не уходил — его как будто съедали. Между стволами проседали серые пятна, и в этих пятнах начинали двигаться тени, не совпадающие с ветками. Лёва пошёл дальше, пробираясь между деревьев. Сугробы цеплялись за голени, старались удержать, будто снег был не снегом, а руками, которые тянутся снизу. Ему приходилось вытаскивать ногу рывком, и от этого дыхание сбивалось, в горле появлялся металлический привкус. Ему нужно было добраться до заброшенной пятиэтажки — серого бетонного куба, торчащего на краю мёртвого участка, где когда-то пытались строить «новый квартал», а потом бросили. Люди ушли, а пустота осталась — и со временем научилась звать.

Первые силуэты он заметил боковым зрением.

Мелькнуло — и пропало.

Не зверь. Слишком тонко, слишком прямо. Не взрослый — слишком низко.

Лёва остановился снова. Медленно, очень медленно повернул голову.

Между двух берёз стоял ребёнок. Неподвижно, как столбик. На лице — маска. Белая, с нарисованной улыбкой, слишком широкой для человеческого лица. Глазницы тёмные, пустые, но Лёва ощущал взгляд кожей — как прикосновение мокрых пальцев.

Он моргнул.

Ребёнка не было.

Вместо него висела на ветке рваная тряпка, и ветер шевелил её точно так же, как секунду назад шевелился капюшон на детской голове.

Игра света и тени, — сказал бы кто-нибудь разумный.

Лёва не был сейчас разумным. Он был ведьмаком на чужой территории, и его разум отлично знал цену таким «играм». Он двинулся дальше, стараясь не ускоряться. Быстрый шаг здесь был бы признанием слабости. Поспешишь — станешь добычей. Замедлишься — станешь игрушкой. Он выбрал ровный темп, как на охоте: будто контролирует ситуацию.

Но ситуация контролировала его.

Слева, у кромки перелеска, послышался тихий смех. Не звонкий — приглушённый, будто кто-то смеялся, закрыв рот ладонью. Смех не был детским, хотя звучал тонко. В нём было что-то старое, как у тех, кто слишком рано понял, что мир — это место, где всегда кто-то платит.

Лёва скосил глаза — и увидел сразу троих.

Дети. Из капюшона на него таращилась лисья морда. Только пасть и глаза не шевелились. Лёва прищурился. Они все в масках. Одна — лисья, рыжая, с прищуренными глазами, в подранной шубейке. Другая — гладкая, чёрная, как обугленный фарфор, с маленькими дырочками вместо ноздрей. Третья — половина лица закрыта бинтами и торчал лишь один глаз.

Они стояли на сугробе, легко, будто снег держал их как пол. Смотрели.

И не подходили.

Это было хуже всего.

Глава 29

Лёва выдохнул. Девочке-лисе ещё не хватало хвоста за спиной и тогда будет сложно отличить её от настоящего зверька. «Интересно, что под маской?» — вдруг подумал ведьмак и волосы на затылке зашевелились, словно говоря о том, что человека нет и в помине.

Он ожидал нападения, шантажа, проверки. Ожидал, что потребуют плату, начнут кружить, загонять, как стая мелких хищников. Но они… просто пропускали. Словно дорога уже была оплачена кем-то другим. Словно его ждали дальше — и не они решали, дойдёт он или нет.

Лёва почувствовал, как у него внутри неприятно холодеет: когда тебя пропускают без препятствий, значит, ловушка поставлена глубже.

Он вышел из перелеска, и поле перед ним открылось резко, как рана. Заброшенный участок лежал под снегом ровными холмами, где угадывались фундаменты, ямы, куски торчащей арматуры. Всё это было похоже на скелет стройки, которую кто-то пытался оживить, но бросил на полпути, оставив умирать медленно.

В центре, на небольшом возвышении, стояла пятиэтажка.

Без окон. С тёмными провалами проёмов, как с пустыми глазницами. На фасаде облупившаяся краска висела лохмотьями, и под ними проступал голый бетон — серый, влажный. Чёрные полосы от дождей тянулись вниз, будто дом плакал копотью. Лёва пошёл к нему через сугробы. Теперь снег был плотнее, наст настойчиво ломался под ногами, будто кто-то изнутри подпирал его. Время от времени он видел движения на границе зрения: маленькие фигуры перебегали от кучи мусора к бетонной плите, исчезали за торчащим щитом, появлялись дальше — всегда молча.

Он пытался поймать их прямо — повернуться, увидеть, запомнить. Но стоило ему сфокусироваться, как всё становилось обычным: кусок арматуры, сломанная доска, тень от бетонного выступа.

Один раз он всё-таки увидел настоящее.

В сугробе у его следа торчала детская рука. Маленькая ладонь, синяя от холода.

Лёва резко присел, выхватил нож — и тут же понял: это не рука. Это была обломанная ветка, обмотанная тканью. Но ткань пахла не лесом. Ткань пахла тёплой кожей и старым потом, как из чужого сна. Он выпрямился медленно. Сердце билось ровно — слишком ровно. Не время для страха, следовало отложить его на потом.

Сумерки окончательно схлопнулись в темноту, но темноту странную: не ночь, а вечное «почти». Света уже не было, но вокруг всё ещё что-то серело, как будто мир не мог решить, умирать ему или нет. В таком свете любая тень становилась существом, а любое существо — тенью.

И снова — маски.

Они мелькали в окнах пятиэтажки. Там, где проёмы были пустыми, появлялись белые овалы лиц, проплывали, замирали, исчезали. Иногда Лёве казалось, что он видит только глаза: два тёмных пятна, в которых не отражается ни снег, ни небо.

Он дошёл до входа. Подъездная дверь отсутствовала — зиял прямоугольный проход, набитый снежной кашей и мусором. Изнутри тянуло влажным бетоном, плесенью и… чем-то ещё. Как в баре у Махмуда, когда слишком много людей уснуло одновременно: запах сырого сна, сладковатый, тяжёлый.

Лёва остановился у порога.

Слева, в нескольких метрах, на сугробе сидел ребёнок в маске зайца. Маска была с длинными ушами, одно ухо сломано и висело набок. Ребёнок болтал ногами, как будто это обычная лавочка во дворе. Он шагнул в подъезд, и холодный воздух снаружи будто отрезало ножом. Внутри было теплее на пару градусов — не от отопления, а как в могиле: земля держит остатки тепла, но оно не живое. Снег под подошвами превратился в грязную воду. Где-то наверху капало. Лёва поднял фонарь — луч выхватил лестничный пролёт, обрушенные ступени, провода, свисающие с потолка как жилы.

И на стене — детский рисунок. Мелом. Человечек с огромной улыбкой, рядом печь, и в печи — маленькие палочки, как спички.

Идея уже не казалась ему такой гениальной. Он сделал шаг вверх по лестнице, и где-то в темноте, в глубине пятиэтажки, кто-то тихо хлопнул в ладоши — один раз, как отметку: пришёл.

Дети в калядских масках больше не мелькали снаружи. Теперь они были здесь. Внутри. Не обязательно рядом — но достаточно близко, чтобы Лёва это чувствовал каждым нервом. Виноградов замер на первой площадке и погасил фонарь. Не потому что стало светлее — наоборот, темнота сразу сгустилась, но вместе с ней исчезло ощущение, что луч сам выдаёт его, как палец, указывающий: вот он, вот здесь, берите. В полумраке подъезда даже собственное дыхание казалось громким. Оно отдавало эхом, и эхо возвращалось не так, как должно: чуть ниже тоном, чуть медленнее, будто кто-то копировал его лёгкие, не умея делать это правильно.

Он поднял взгляд вверх по лестнице. Пролёты уходили в черноту, и в этой черноте на секунду промелькнуло белое — овал маски. Ведьмак моргнул. Белое исчезло, оставив только провал окна на втором этаже, через который просачивался серый сумеречный свет.

Под ногами хлюпнула вода. Снег, принесённый на подошвах, таял и смешивался с грязью, превращая пол в липкую кашу. На стенах вздувалась краска — серыми пузырями, как кожа, покрытая ожогами. Пахло плесенью, но под плесенью тянуло чем-то сладким, тёплым, слишком человеческим: запахом детской комнаты, где давно не открывали окно, запахом залежавшегося белья, и — на самом дне — запахом чужого сна. Он двинулся выше, стараясь ступать по краю, где ещё держался бетон. Каждый шаг отдавался в костях. В здании было слишком много пустоты, и она отвечала на движения.

Сверху послышалось тихое шарканье. Не шаги. Как будто кто-то волочил по ступеням что-то мягкое.

Лёва прижался к стене, прислушался. Шарканье приближалось, затем остановилось где-то над ним. Пауза.

И вдруг — короткий смешок. Не детский, нет. Скорее, подражание детскому смеху: неправильно расставленные акценты, слишком длинное «хи-и-и», как у пластинки, которая заедает.

Лёва поднял голову.

На площадке третьего этажа, в проломе между перилами, висела разноцветная маска шута. Она не была на лице. Она просто висела в воздухе, чуть покачиваясь, словно её держали за невидимую нитку. Под ней — темнота, густая и неправильная, не повторяющая форму стены. Лёва не двинулся. Не дёрнулся. Просто смотрел — раз… два… и заставил себя отвести взгляд на третьем мгновении, как учат на охоте, когда перед тобой не зверь, а ловушка.

— Я пришёл просить об услуге, — негромко сказал ведьмак, обращаясь к маске.

В ответ — тишина. Только капель где-то в глубине: кап… кап…

Он шагнул ещё раз, и на мгновение показалось, что лестница стала длиннее. Слишком длиннее. Будто пролёт растянули, как резину. Он сделал второй шаг — и снова ощущение: расстояние не сокращается.

Виноградов выругался шёпотом и резко присел, коснувшись ладонью ступени. Бетон был тёплым.

Тёплым — в заброшенном доме зимой. Он поднялся и пошёл дальше — теперь уже быстрее, не в бег, но с тем темпом, когда мышцы заранее готовы к удару.

На четвёртом этаже он наткнулся на дверь квартиры, которой не должно было быть: здесь проём был завален бетонными плитами, по памяти. Но дверь стояла, ровная, чистая, будто её поставили вчера. На ней висела старая табличка с номером — 9. Дерево было сухим, не вздутым, замок целым.

Он обернулся — проверить спину, проверить лестницу, проверить окна. И увидел их.

Дети в масках стояли ниже, на пролёте третьего этажа. Не прятались. Не мелькали. Просто стояли — молча, терпеливо. Маска лисы, маска вороны, маска с бинтами и маска шута. Их было больше, чем он думал: в тени за ними угадывались ещё овалы, ещё белые пятна. И все смотрели на него так, как смотрят зрители, когда спектакль наконец начинается. Лёва ощутил странную, почти детскую обиду: он пришёл сюда как охотник, а оказался актёром. И сценарий писал не он. Снизу снова прокатился тот самый «детский» смех — заедающий, неверный.

Злость подступила не сразу — сначала она была тёплой, вязкой, как смола, которую капают на ладонь: терпимо, пока не поймёшь, что кожу уже жжёт.

Лёва стоял перед «девять» и вдруг ясно ощутил: его ведут. Не ногами — головой. Лестницы тянутся не потому, что дом так построен, а потому что ему так показывают. Маски внизу смотрят не глазами — вниманием. А запах хлеба… слишком правильный, слишком точный, слишком рассчитанный на память.

Он выдохнул медленно, до конца, будто выталкивал из лёгких не воздух, а чужую волю.

«Хватит».

Ведьмак сжал пальцы, чувствуя под перчаткой серебряную нить. Холод реальности на миг пробился сквозь сладкий морок, и Лёва понял простую вещь: страх здесь — приманка. Но он не обязан клевать.

Он повернулся к лестнице, туда, где в серой полутьме толпились колядские рожи: рогатые козлы с соломенными бородами, медведи с вывернутыми губами, кони с зубастыми пастями, пёстрые черти с бубенцами. Маски были грубые, деревенские, вырезанные будто топором и раскрашенные впопыхах — красным, чёрным, белым. От них веяло праздником, который давно сгнил, превратившись в насмешку.

Лёва почувствовал, как внутри поднимается ярость — не паническая, а ясная, рабочая. Та, что приходит, когда тебя держат за дурака.

— Довольно игр, — сказал он вслух. Спокойно. Даже слишком.

И хлопнул в ладоши.

Звук получился не громким — резким. Сухим. Как удар печати. Серебро на перчатках вспыхнуло короткой искрой, и по подъезду пошла волна, будто по воздуху провели ножом: срезая лишнее.

Мир дёрнулся.

Маски поплыли, как краска под дождём. Стены на миг «просели» — их гниль оказалась нарисованной поверх чистого бетона. Провода, казавшиеся жилами, рассыпались пылью и исчезли. Запах хлеба схлопнулся в ничто, как хлопок мокрой тряпки.

Лестница перестала быть длинной.

И «дверь» — тоже.

Там, где секунду назад была аккуратная створка с номером 9, зиял провал между этажами: пустота, в которую уходил вниз тёмный шахматный колодец недостроя. Не мистический портал — обычная строительная дыра, оставленная под лифт или коммуникации. Кромка бетона была ровной, с арматурой, торчащей как ребра. Снизу тянуло сыростью и холодом.

Лёва моргнул, и мир окончательно встал на место.

Здание не выглядело развалинами. Наоборот — качественный недострой: ровные пролёты, чистые плиты, следы опалубки, аккуратно залитые стены. Даже мусора было мало — будто сюда приходили не жить и умирать, а… играть. Встречать. Отлавливать.

Перед ним на лестнице осталось всего шестеро.

Не десятки колядских рыл, не шевелящаяся толпа, а шесть подростков — почти взрослых, худых, в тёплых куртках и валенках. На лицах у них по-прежнему были маски: коза с рогами из верёвок, лиса, чёрт с бубенцами на щеке, шут, журавль с длинным клювом и одна — деревянная, гладкая, с вырезанным солнцем на лбу. Колядские, настоящие, пахнущие древесной стружкой и краской.

Самый высокий стоял на ступень выше остальных. Маска у него была «стариковская» — с морщинами, с кривым носом, с прорезью рта, растянутой в ухмылке. Он медленно снял её, и Лёва увидел лицо: бледное, слишком серьёзное для такого возраста, с глазами, в которых сидела внимательная усталость.

— Неплохо, ведьмак, — сказал он без насмешки. — Даже… круто.

Лёва не опустил рук. Всё ещё держал в голове ритм хлопка, как готовый выстрел.

Старший кивнул в сторону провала.

— Туда обычно и летят, — ответил он. — Приходящие. Кто-то думает, что дверь настоящая — делает шаг и падает. Кто-то видит морок и бежит, спотыкается о пролом. А кто-то… — он скользнул взглядом по Лёве, — кто-то пугается так, что сам себя гасит. Ложится спать прямо на лестнице.

— Вы ловите их, — медленно произнёс Лёва.

— Мы проверяем, — поправил старший. — Играем. Смотрим, кто дойдёт. Остальные — мусор.

Он кивнул на пустоту ниже, и бубенцы на маске чёрта у одного из ребят тихо звякнули — как отметка, как маленькая подпись под чужой судьбой.

Лёва шагнул ближе к краю провала и заглянул вниз. Чернота там была не просто отсутствием света. Она словно имела глубину, в которой шевелилось что-то тёплое, живое — как дыхание огромной печи.

— А вы почему меня пропустили? — спросил он, не глядя на них.

Старший пожал плечами.

— Потому что ты не первый ведьмак, который решил, что он самый умный. Но ты первый, кто не стал торговаться с картинками. Обычно люди цепляются за страх, как за перила. А ты хлопнул — и всё.

Он усмехнулся краешком рта.

— Нам такие нужны.

Лёва медленно выпрямился и повернулся к ним.

— Нужны — для чего?

Шестеро переглянулись. И в этом коротком обмене взглядов было больше человеческого, чем во всех их мороках. Кто-то нервно поправил рукав. Кто-то переступил с ноги на ногу. Они были не призраками и не тенями — просто детьми, которые слишком рано научились быть чужими.

Старший ответил честно:

— Чтобы идти дальше. Туда, где страшнее, чем здесь. Туда, куда нас не пускают первыми.

— Зачем? — Лёва почувствовал, как злость снова поднимается — но теперь она была направлена точно.

Старший пожал плечами:

— А почему нет? Кто нас остановит? Тем более, чем больше возможностей — тем больше шансов прожить интересно.

Старший кивнул и надел маску обратно — стариковская ухмылка снова закрыла лицо.

Дети вывели Лёву вниз — сквозь подъезд, по коридору-душегубке, где висящие провода показывали, что давно никто даже не планировал тут проводить электричество. Над ним висели игрушки, сушились ботинки. Стены обклеены чьим-то письмом, нарисованными от руки картами, иногда детскими рисунками. На полу — старый ковер, весь в пятнах, но мягкий.

Дети расселись вокруг, не снимая масок. Самый старший, Родион — высокий, с дедовской маской — сразу занял место возле печи. Девочка с лисьей маской, стройная, в лоскутном шарфе до пояса, сняла варежки и предложила ведьмаку чай в стеклянном стакане.

— Устраивайся, ведьмак, — произнёс Родион, — у нас здесь не хуже, чем в любом хостеле.

— Спасибо, — Лёва сел на подложенный ящик, поглядывая на ребят. Странно, но именно это место, насквозь пропитанное чужой жизнью, вдруг показалось самым безопасным за весь день.

Он внимательно посмотрел на Родиона:

— Вы давно тут живёте?

— Давно, — пожал плечами тот. — И раньше не гуляли возле людей так часто, если тебя это интересует.

Пауза затянулась. Лёва долго смотрел на печь, потом всё-таки спросил то, что терзал весь вечер:

— Почему вы здесь? Почему не дома?

Родион отвёл взгляд, руки его невольно сжались на коленях.

— Некому нас дома держать, — наконец пожал плечами он. — Кому-то мы страшны — слишком много «не такого», кто-то сам сбежал, кому-то… просто не нужны оказались. Родители боятся, что станем как они, или наоборот — слишком не похожи. Вон, Анита… — он кивнул на девочку в лисьей маске, — она оборотень, но не до конца. Не умеет полностью меняться, хвост — ползает, а когти почти не растут. Отец на неё только и рычал, что урод. Вышвырнул. Мы её на улице нашли осенью, когда холодом прихватило.

— А остальные?

— У всех своё. Кто-то колдует — так, что электричество само по себе прыгает. У кого-то глаза горят в темноте. У кого-то язык «дурной», кто-то слышит не то, что говорят, а то, что думают. Местами сами себя стесняемся. Но здесь… тут мы хотя бы не мешаем.

Анита молчала, уткнувшись в кружку. Только уши на маске покачались, будто ей больнее всех.

— Потому и носите маски, — тихо заключил ведьмак, — прячетесь не от людей, а от самих себя.

Дети не ответили, но стало понятно — попал. Квартет хранящих свои уродства. Лёва добавил немного чая из общего чайника. Потом, подумав, сказал:

— Мне нужна ваша помощь. Есть одна штука — тандыр у Торгаша. Вы знаете эти тропы, как никто. Нужно достать тандыр. Важное дело — не мне одному, и не для игры.

Дети переглянулись.

— Вот оно как, — хмыкнул Родион. — Это ж Торгаш. Это тебе не супермаркет на углу обнести. Почему мы должны лезть туда?

— Не за просто так, — покачал головой Виноградов. — Спасибо, конечно, скажу, да только вами не расплачиваюсь. Нужно условие — называйте. Что хотите взамен?

Анита вдруг сказала тонким, осторожным голосом:

— А если получится, ты поможешь научиться… быть не только зверем? Ты ведьмак, ты умеешь учить. Я не хочу быть куском отцовской шерсти. Я хочу отомстить.

Родион покусал нижнюю губу:

— Как вариант. Научи нас большему. Сейчас мы просто шпана, а ты дай нам знания.

Лёва серьёзно кивнул.

— Договорились. Если справимся — помогу каждому. Найду настоящих учителей или приду — сам научу, если смогу. У меня в друзьях и ведьмы, и духи, и чёрт знает кто. Только помогите сейчас, а остальное потом — слово дам.

Родион протянул руку:

— По рукам, ведьмак.

Руки коснулись друг друга. На секунду по подвалу пробежал жар печки — не от огня, а от того, что каждый чуть-чуть вернул себе надежду.

— Кстати, ведьмак, — снова заговорил Родион. — А как ты понял, что тамошняя шушора — это не настоящие люди и не призраки?

Виноградов гордо усмехнулся:

— Знаю одну дурную ведьму. Она ненамного вас старше, зато дури и гонору на вас на всех хватит. У неё за спиной всегда призрак стоит. Насмотрелся, прочувствовал и запомнил. От мертвецов всегда другие ощущения идут — это был первый урок вам.

Глава 30

Месяц висел над лесом криво, как старый серп, которым уже не жнут, а только пугают детей. Свет от него был слабый, водянистый, но Володи Безумцу хватало и такого. Он стоял на краю двора, в светлом пиджаке — совершенно не по погоде, не по лесу и не по его волчьей морде, — курил трубку и смотрел вверх, будто надеялся увидеть на выщербленном месяце ответы. Или хотя бы намёки.

Трубка пахла крепким табаком, полынью и чем-то ещё, старым, как сам хозяин. Володя не спешил. Когда стая расползается по следу, вожак не бегает рядом. Вожак ждёт. И думает. Иногда — это хуже.

Юра уехал недавно. Забрал с собой нескольких волков, тех самых, с кем они всегда были заодно. Та ещё шайка набралась, зато она была с зубами и совестью. Поехали за Лёвой, который, как обычно, решил, что лучший способ решить проблему — влезть в неё по локоть и посмотреть, не шевелится ли. Володя не вмешивался. Иногда младшим нужно дать возможность почувствовать, что они сами приняли решение. Даже если решение потом придётся отмывать от крови.

Он выпустил дым вверх, и тот, вместо того чтобы подняться ровно, скользнул в сторону, будто ветер решил поиграть. Или не ветер.

— Не люблю, когда ко мне подкрадываются, — сказал Володя, не оборачиваясь.

— Это потому, что ты стареешь, — отозвалась Василина из темноты. — Молодые обычно любят неожиданности.

Она вышла к крыльцу легко, почти беззвучно. На ней был длинный тёмный плащ, подбитый чем-то пушистым, волосы спрятаны под платок — не деревенский, а какой-то слишком правильный, слишком аккуратно небрежный. Молодая, как и положено хорошей гадалке. Молодая — но глаза уже с тенью. Не от бессонницы. От знания. Володя скосил на неё взгляд. Красивая. Всегда была красивой, даже когда напоминала мокрую кошку, сбежавшую из чужого подвала. Они работали вместе давно. Он вытаскивал её, когда ковен решил, что девочка заигралась не с теми картами. Давал крышу, людей, охрану. Пускал в свои тропы, а это у оборотней значило больше, чем просто доверие.

И вот теперь он смотрел на неё и с неприятным спокойствием понимал: Василина нашла себе ещё одного покровителя. Может, не вместо стаи. Но кроме неё — точно.

— Нашла, новую дойную корову, — сказал он.

Она улыбнулась уголком губ.

— Ты про что?

— Не люблю, когда из меня делают дурака. Особенно ведьмы.

— Я не ведьма.

— Это ты ковену расскажи. Мне неинтересно, как вы там себя называете, когда собираетесь в подвалах и решаете, кого пора жалеть, а кого — уже можно продать.

Василина тихо рассмеялась. Не весело — просто чтобы показать: удар засчитан, но до сердца не дошёл.

— Да, нашла, — сказала она. — Если тебе так проще. Но рвать со стаей я не собираюсь. Нынче времена такие, Володя, что лишняя рука оказывается полезнее лишней гордости. Надо держаться вместе.

Володя вытащил трубку изо рта и усмехнулся.

— Красиво говоришь. Прямо как политик перед выборами. Держаться вместе, помогать друг другу, не терять человеческое лицо… Только вот у нас тут не собрание жильцов, Василина. У нас лес. А в лесу, когда кто-то находит себе ещё одну нору, он обычно готовится пережить зиму без стаи.

Она вздохнула — чуть устало.

— А ты сразу о плохом, - хмыкнула она и перекатилась с пятки на насок. — Может, я просто поумнела.

— Может. — задумчиво протянул Володя и снова затянулся. — Так кто тебя нынче крышует?

Василина отмахнулась, будто от надоедливой мухи.

— Неважно.

Лицо вожака не поменялось, но взгляд стал более цепким и холодным, подозрительным:

— Значит, важно.

— Значит, не твоё дело, - устало выдохнула Василина.

Они помолчали. Лес дышал вокруг влажным холодом и тишиной. Где-то в отдалении скрипнула сосна, в доме хлопнула дверь. Месяц повис ещё выше, тонкий, как порез. Володя не злился. Это было хуже. Злость он понимал. А вот это чувство — когда на руках вроде бы всё ещё сидит птица, но ты уже видишь, что она косится в сторону другого плеча, — было неприятным, липким.

— Слухи ходят, — сказала Василина, не дождавшись нового вопроса. — Про колдуна.

— Слухи всегда ходят. У них ног много.

— В этот раз — слишком много. — Она стала серьёзнее. — Говорят, он нашёл себе даже клиентов.

Володя кивнул едва заметно. Вот тут уже становилось интереснее.

— И?

— И ситуация становится ещё более непредсказуемой. Не понимаешь разве? - гадалка нахмурилась и подумала, что Володя специально над ней издевался. Не таким идиотом он был, каким хотел казаться. - До этого ему были интересны лишь упыри, а теперь? Теперь, может быть, станете интересны вы. Или мы.

Володя медленно повернул к ней голову.

— Откуда знаешь?

— Работа у меня такая. Знать то, что другие узнают слишком поздно.

— Давно у тебя такая работа?

Василина чуть пожала плечами.

— Давно. Но из того же круга, - она прошла вокруг старого пня, поджав губы. Василина сомневалась: стоило ли продолжать разговор? Она пришла попрощаться, как обычно прощались старые и хорошие друзья, чьи дороги больше не пересекутся в ближайшее время. Было грустно, но играть на два поля было сложно и опасно. Рисковать шкурой Василина больше не хотела. - Тех монет ещё много... Володя, они как вши в детсаду: если нашёл одну, не радуйся, значит, где-то рядом ещё десяток. А если кто-то начал собирать их всерьёз — значит, или дурак, или очень уверен, что переживёт расплату.

— Известно, кто заказчики и кто следующие в их чёрном списке? — спросил Володя почти равнодушно.

— Вот это, — Василина улыбнулась уже откровенно ядовито, — и есть самое смешное. Пока неясно.

Безумец некоторое время молчал. Потом кивнул сам себе.

— Значит, так. Со стаей не рвёшь — хорошо. Полезной хочешь быть — ещё лучше. Но если твой новый покровитель решит, что мои волки или братья Виноградовы удобный размен… — он не повысил голоса, но в нём проступил тот рокот, от которого даже крепкие мужики иногда вспоминают молитвы, — я тебе сам глотку перегрызу. Без долгих разговоров. Из уважения к прошлому — быстро.

Василина посмотрела на него прямо, не мигая. С братьями Виноградовыми её связывало куда больше, чем со стаей. Нельзя было сказать, что она желала им зла, но порой ей действительно не было их жаль.

— Как будто я не знаю, Володя: опасность эти братья находят себе сами. Ты можешь сто раз рычать на темноту, но если Лёва опять полез в чужую дверь, то, может быть, не потому, что его туда кто-то толкнул. Может, потому, что он Лёва.

— А Юра потому за ним и рванул, что он Юра, — буркнул Володя.

— Вот именно, — мягко сказала Василина. — Поэтому и держаться надо вместе. Хотя бы иногда.

Он вдруг коротко хохотнул.

— Ладно. Убедила. Будем держаться. Как два пьяных на остановке — лишь бы не упасть первыми.

Василина улыбнулась в ответ, опустив взгляд на свои ботинки:

— Прекрасное сравнение.

— Других у меня нет.

Она кивнула, словно соглашаясь с чем-то более важным, чем шутка, и отошла в сторону тени.

— Если что-то узнаю — дам знать.

— А если не узнаешь? - спросил Володя с хитрой ухмылкой. Он смотрел на неё так, как смотрел бы на подростка, решившего, что клыки у него достаточно выросли, чтобы перегрызать глотки всем и каждому.

— Тогда сделаю вид, что предупреждала.

И ушла — не исчезла красиво, не растворилась в тумане, а просто шагнула в темноту и перестала быть видимой. Так даже честнее.

Володя остался один. Докурил трубку до конца. Смотрел на месяц и думал, что мир опять становится слишком тесным для всех, кто привык жить между людьми и тьмой. А когда миру тесно, первыми трещат не стены. Трещат договорённости. Он выдохнул и покачал головой: «Я слишком стар для всего этого дерьма…»

***

Лёва вышел из недостроя с тем выражением лица, какое бывает у человека, который не то заключил выгодную сделку, не то только что продал кусок собственной души и пока не решил, радоваться этому или нет. Ночь уже осела на пустырь окончательно. Пятиэтажка за спиной темнела уверенно, без прежнего морока — просто коробка недостроя, бетон и чёрные окна. Даже обидно. Пока внутри тебя пытаются пугать колядскими масками и чужими шёпотами, всё выглядит значительным, почти мистическим. А стоит выйти наружу — и видишь обычную городскую недоделку, какую в девяностые бросали пачками.

Лёва прошёл пару десятков шагов по насту, скрипя снегом, и в этот момент из темноты вылетели фары.

Внедорожник шёл быстро, слишком быстро для такой дороги. Лёва успел только выругаться и рвануться в сторону. Машину занесло, она взрыла снег боком, взвизгнула тормозами и встала в метре от него.

— Да вы совсем! — начал Лёва, но договорить не успел.

Из салона первым выскочил Юра.

Он хлопнул дверцей так, будто собирался этим жестом выразить всё накопившееся братское чувство. За ним полезли остальные: Ваня, сутулый и настороженный; Женёк — с лицом человека, который заранее уверен, что все вокруг идиоты, но почему-то всё ещё ездит их спасать; Маринка, злая, растрёпанная, в шапке набекрень; и Коля, который вылез последним, аккуратно, будто боялся испачкать машину о происходящее.

Юра подлетел к Лёве, схватил его за плечи, быстро оглядел — лицо, руки, куртку, нет ли крови, нет ли дыр.

— Цел?

— Почти.

— Замечательно, — кивнул Юра и оскалился. — Тогда, когда всё закончится, я тебя прибью. В шутку. Может быть.

— Как хорошо, что семья у меня любящая, — буркнул Лёва и хлопнул брата по плечу в ответ. — Чуть не задавили, теперь обещают добить. И всё это из заботы.

Юра фыркнул, отпуская.

— А ты попробуй ещё раз исчезнуть с отключённым телефоном и пойти договариваться с детьми, которых боится половина местной нечисти. Я тебе лично табличку на шею повешу: «Склонен к самоубийственным переговорам».

Ведьмак с полуулыбкой одобрительно хмыкнул:

— Звучит почти гордо.

Ваня тем временем смотрел не на братьев. Его взгляд упёрся в маску лисы. Анита следила за ними из тёмного проёма окна. Колядская, грубая, рыжая, с прищуренными глазами и чуть сколотым боком. Ваня принюхался, и в его лице что-то дрогнуло.

— Это кто? — спросил он.

— М? — Лёва обернулся. Анита шмыгнула в темноту здания. — Лиса. Зовут Анита.

— Хм. — Ваня нахмурился, провёл пальцами по щетинистому лицу. — В ней что-то… знакомое. Не запах даже. Словно своё, только кривое. Как если бы волчонка учили лаять по-человечески.

— Не вздумай идти внутрь, — сразу сказал Лёва.

— А я как раз вздумал, — огрызнулся Ваня, переводя взгляд на недострой. — Хочу посмотреть на тех, кто так пахнет.

— Не надо. — Лёва покачал головой. — Хозяева не любят гостей. Особенно незваных и особенно тех, кто входит с ощущением, что сейчас всех построит, — он вздохнул. — Она правда оборотень. Но обращаться с силой не умеет.

— А, уродец, значит, — фыркнула Маринка. — Да, бывают в жизни огорчения! Ну, ничего не попишешь, значит. Уродцам и уродливая жизнь.

— Какая ты добрая, — иронично заметил Женёк.

Лёва продолжил:

— Я с ними договорился. Этого достаточно.

— О чём договорился? — спросил Женёк.

Лёва вздохнул. Подумал. Потом спросил с невозмутимой иронией, будто речь шла о подработке на выходных:

— Ну что, господа нечистые и примкнувшие. Есть желающие стать учителями для беспризорников?

Повисла пауза.

Маринка, конечно, взорвалась первой.

— Чего?!

— Того, — спокойно сказал Лёва. — Там дети. Не совсем обычные, но и не совсем пропащие. Им нужны те, кто сможет объяснить, как не сорваться в окончательный мрак. Учителя, наставники, старшие товарищи — называйте как хотите.

— Ты сдурел, — сказала Маринка с неподдельным восхищением масштабом его проблемы. — Ладно бы просто дети. Но эти? Этих учить? Ты забыл, как их «шутки» однажды ведьму до смерти довели? Забыл, как один из волков после этого умом поехал? Я, может, и стерва, но не настолько, чтобы снова в это лезть.

— Павлик сам был не подарок, — мрачно вставил Коля.

— Сам не подарок, но крыша-то съехала после них! — огрызнулась Маринка. — Спасибо, я своих нервов не на помойке набрала.

Женёк сунул руки в карманы и хмыкнул:

— Вообще-то нас здесь и быть не должно. Это, если вдуматься, их территория, их логово, их маленький детский ад. Идея прекрасная: давайте взрослые придём и научим местных монстров хорошим манерам. Что может пойти не так?

— Всё, — буркнул Юра.

— Именно, — кивнул Женёк.

Лёва выдержал поток возмущения с тем терпением, которое всегда выглядело у него немного издевательским.

— Хорошо, — сказал он. — Аргументы разумные. А теперь мои. Если ими никто не займётся, они всё равно не исчезнут. Они уже здесь. Умные, голодные, злые и никому не нужные. Через полгода вы же первые будете выть, что в городе завелось что-то непонятное, что ворует сны, ломает головы и подсовывает мороки на пустом месте. Так вот — это не «что-то». Это дети, которых никто не научил, где заканчивается игра и начинается смерть.

— Очень трогательно, — сказала Маринка. — Почти до слёз. Но я всё равно не пойду.

— Я не просил сейчас идти. Я спросил, кто хочет подумать о том, чтобы потом не разгребать последствия.

— Никто, — быстро ответила Маринка.

— Подтверждаю, — сказал Женёк.

Коля пожал плечами.

— Я с печами лучше, чем с детьми.

Ваня по-прежнему смотрел в ту сторону, где была маска.

— Я бы, может, и поговорил с лисой, — произнёс он медленно. — Но учитель из меня, как из Володи балерина.

— Я бы хотел на это посмотреть, — машинально сказал Юра.

Все на секунду замолчали, представив.

— Нет, — честно признал Женёк. — И не хочу. Некоторые картины ломают психику.

Лёва усмехнулся. Не весело, но хотя бы по-человечески.

— Ясно. Значит, желающих нет.

— Абсолютно, — отрезала Маринка.

— Как я люблю коллективный энтузиазм, — сказал Лёва.

Юра хлопнул его по плечу — уже не зло, а по-братски, с усталой поддержкой.

— Ладно. Сначала тандыр. Потом воспитание подрастающего поколения. Не всё сразу, Лёв.

— Это и детям надо объяснить… — буркнул Лёва, но договаривать не стал. Его ехали спасать, а не участвовать в акциях благотворительности.

Он обернулся к недострою. За чёрными окнами ничего не шевелилось. Но он знал: его слышат. И, возможно, даже смеются.

Мир вообще редко даёт тебе спасать кого-то красиво. Обычно спасение выглядит как ссора на морозе, внедорожник на холостых, злая Маринка и вопрос, на который никто не хочет отвечать добровольно.

То есть — вполне нормально. Для их жизни.

— Жизнь - лучший объяснитель, - сказал Юра после не долгого молчания. Остальные молча покивали, соглашаясь.

- Слыхали слухи? - негромко спросила Маринка, поглядывая на всех поочереди. - Говорят, тот колдун отыскал себе клиентов. Видимо, какая-то тварь и правда точит зуб на всех нас.

- Я такие новости не читаю, - мрачно отозвался Женёк. - И без них дерьмово.

- Надо продержаться ещё немного, - снова заговорил Лёва. - Я чувствую, что я близок к разгадке. Или к тому, кто может подсказать верный путь.

Юра посмотрел на брата:

- Что ты опять задумал?

Лёва пожал плечами и достал из снега тонкую веточку.

- Надо будет организовать большую поездку в большой город, - сказав это, он начал водить концом ветки по снегу, выводя только одному известный рисунок. Юра прищурился, но промолчал, решив дождаться, пока младший договорит. - В Екатеринбурге можно отыскать много ответов, потому что только там живут ведомые и неведомые твари. Думаю, и по монете что-то отыщется.

- А как же эта гребаная кострюля? - раздражённо спросил Юра, уже начав чувствовать неладное.

Ведьмак с ухмылкой глянул на брата:

- Я всегда знал, что на тебя можно положиться.

Юра вскинул руки и недовольно прорычал:

- Ну, конечно, ёпта! Я и нянька, и спец по чурковым кострюлям! Я - волк, если ты забыл. Наша задача - кости грызть и не думать слишком много!

Лёва хмыкнул — устало, но с тем знакомым выражением, от которого Юре в детстве всегда хотелось сначала треснуть брата по затылку, а потом всё-таки помочь.

— Вот поэтому ты мне и нужен, — сказал он спокойно. — Потому что когда я начинаю думать слишком много, кто-то должен стоять рядом и изображать здравый смысл с клыками.

— Я тебе сейчас изображу, — буркнул Юра. — Прямо по морде.

— Не при людях, — серьёзно попросил Лёва. — У меня и так репутация шаткая.

Женёк фыркнул. Маринка закатила глаза так выразительно, будто хотела закатить их в соседний район. Ваня переступил с ноги на ногу и с интересом наблюдал, как братья снова начинают старую песню: один тянет в темноту, второй орёт, но идёт следом.

Лёва тем временем чертил на снегу веткой. Линии выходили ломаные, пересекались, уводили в сторону, потом возвращались. Это была не карта в прямом смысле — скорее привычка ведьмака раскладывать мысли не в голове, а перед собой. Сначала точка. Потом круг. Потом длинная дуга на восток.

— Смотри, — сказал он, обращаясь скорее к Юре, чем ко всем. — У нас сейчас несколько хвостов. Монета. Колдун. Торгаш. Тандыр. И кто-то, кто слишком хорошо знает, откуда взялась монета. Здесь, — он ткнул веткой в середину нарисованного круга, — мы топчемся по следам. А в Екатеринбурге следы не прячут, а продают. Там слишком много чужих, чтобы кому-то было важно сохранять приличия.

— Прекрасно, — сказал Юра. — Значит, пока ты поедешь в город миллионник искать очередную дрянь, я останусь нянчиться с древней печкой, детьми из недостроя и, возможно, собственным нервным срывом.

— Вот, — кивнул Лёва. — Уже мыслишь как старший.

— Я и есть старший!

— Тем более.

Маринка хмуро поджала губы.

— Подождите. Давайте без ваших братских брачных игр. Какой ещё Екатеринбург? — Она перевела взгляд с одного на другого. — Мы и тут по уши. Колдун шевелится, слухи лезут со всех щелей, какие-то уроды ищут себе клиентов, а ты решил устроить тур по Уралу?

— Не тур, — поправил Лёва. — Паломничество по местам сомнительной силы и ещё более сомнительных знакомств.

— Очень смешно.

— Мне не смешно. — Он перестал чертить и поднял голову. — Послушайте. Если я прав — а я, к сожалению, обычно прав в самых неприятных вещах, — то монета не просто артефакт. Это ключ. Или часть ключа. А колдун, который собирает такие вещи, не занимается этим ради коллекции. Значит, нужно понять, что именно он открывает. И где искать тех, кто уже видел подобное. А в Екатеринбурге, при всех его недостатках, водятся такие существа, которые про старую магию знают больше, чем половина местных ковенов.

Женёк скривился.

— Существа. Какое уютное слово. Сразу хочется сесть в поезд.

— На самолёте быстрее, — машинально ответил Лёва.

— Я не об этом.

Ваня, до того молчавший, негромко спросил:

— А откуда уверенность, что ответы там? Может, ты просто хочешь сбежать подальше от этой… — он кивнул на недострой, — детской радости?

Лёва покачал головой.

— Если бы хотел сбежать, не стал бы вылезать оттуда живым. Нет, Вань. Я слишком хорошо чувствую, когда нитка тянется дальше. Здесь — узел. А другой конец где-то там. В большом городе всё проще и страшнее одновременно: там нечисть учится носить пальто, платить налоги и делать вид, что она обычный человек. Среди таких проще найти тех, кто умеет говорить о серьёзном без истерик.

— Не люблю большие города, — проворчал Коля. — Там даже зло какое-то организованное.

— Именно, — сказал Лёва. — А организованное зло всегда оставляет документы.

Юра постоял молча, глядя на рисунок в снегу. Потом шумно выдохнул, сунул руки в карманы и уставился на брата с тем самым выражением, которое означало: я уже знаю, что соглашусь, и ненавижу тебя за это заранее.

— Ладно, — сказал он. — Допустим. Допустим, ты едешь в Екатеринбург искать ответы. Допустим, мы тут остаёмся. И что именно ты хочешь повесить на меня, кроме этой… — он ткнул ботинком в сторону недостроя, — гребаной кострюли? Только давай списком, чтобы я сразу понял, с какого пункта начинать тебя проклинать.

Лёва загнул палец.

— Во-первых, если дети добудут тандыр, его надо будет не потерять, не разбить, не отдать кому не надо и желательно не дать ему никого сожрать.

— Чудесно.

— Во-вторых, нужно будет связаться с Махмудом.

— Уже дрянь.

— В-третьих, если вдруг начнётся шевеление со стороны колдуна, ты должен будешь не героически кидаться на амбразуру, а отступить и сообщить мне.

Юра расхохотался — коротко, зло.

— Это прямо самая фантастическая часть плана. Ты бы ещё попросил Маринку не материться.

— Не говори за меня, — немедленно отозвалась Маринка. — Я ещё не решила, материться мне сейчас или сначала дать кому-нибудь по шее.

— В-четвёртых, — невозмутимо продолжил Лёва, — если дети всё же решат проверить вас на прочность, не трогайте их первыми.

— Да он издевается, — сказал Женёк в пустоту.

— Он всегда издевается, когда напуган, — заметил Юра.

Лёва не стал спорить. Только посмотрел на брата — быстро, коротко, и Юра вдруг с неприятной ясностью понял: да, напуган. Не за себя даже. За то, что не успеет. За то, что распутает слишком поздно. Становилось холоднее. Мороз подбирался к лицу, к пальцам, к словам. Внедорожник тарахтел на холостых, выдыхая сизый пар. Недострой за спиной молчал, будто прислушивался.

Маринка вдруг заговорила тише, без прежней злости:

— Слухи ведь не с пустого места. Если колдун и правда нашёл клиентов, значит, он уже торгует не страхом, а выгодой. А это хуже. Когда начинают платить, всегда находится кто-то, кто продаст соседа, стаю, семью. Вы уверены, что большой город вам даст ответы, а не новый хвост неприятностей?

Лёва пожал плечами.

— Не уверен. Но сидеть здесь и ждать, пока нас найдут, ещё глупее. Сейчас мы хотя бы задаём вопросы первыми.

— Ты очень любишь задавать вопросы первым, — буркнул Юра.

— Это семейное.

— Нет, это у тебя болезнь.

— А у тебя синдром спасателя.

— Я тебя сейчас спасу от зубов.

Ваня негромко засмеялся. Даже Маринка усмехнулась. Ненадолго — но напряжение отпустило ровно настолько, чтобы снова можно было дышать. Потом Юра присел на корточки рядом с рисунком и посмотрел на снежные линии внимательнее.

— Ладно, — произнёс он уже серьёзнее. — Допустим, ты едешь. Один не поедешь, это даже не обсуждается.

— Я и не предлагал.

— И в Екатеринбурге ты сначала ищешь ответы по монете, а не новых неприятелей.

— Это, к сожалению, одно и то же.

— Я серьёзно, Лёва.

— Я тоже.

Юра провёл ладонью по лицу, будто стирая усталость, но получилось плохо.

— Тогда так. Сначала ждём, что принесут твои малолетние контрабандисты. Разбираемся с тандыром. Смотрим, насколько сильно всё вокруг хочет нас сожрать. А потом уже решаем всё остальное по ходовой.

Лёва кивнул.

— Разумно.

— Конечно разумно, — огрызнулся Юра. — Я же, как ты верно заметил, изображаю здравый смысл с клыками.

— Получается убедительно.

— Заткнись.

Женёк, до того молчавший, вдруг сказал:

— Если честно, я бы на вашем месте не строил планов дальше двух суток. Времена и правда дерьмовые. Сегодня ты ищешь колдуна, завтра колдун ищет тебя, послезавтра выясняется, что вы оба нужны кому-то третьему. Мир последнее время вообще любит тройные подлянки.

— Оптимист, — заметил Коля.

— Реалист. Это разные породы мрачности.

Маринка кивнула на недострой:

— И всё-таки мне не нравится, что мы зависим от детей.

— Мы не зависим, — мягко сказал Лёва. — Мы впервые за долгое время не пытаемся сделать всё сами.

Юра посмотрел на него и вдруг фыркнул.

— О, да. Прямо праздник взросления. Лев Валентинович делегирует.

— Запиши дату.

— Уже вырезал на сердце.

Они снова замолчали. Снег сыпал мелко, ровно, не как метель, а как будто небо просто устало держать всё это в себе.

И где-то за чёрными окнами недостроя действительно ждали результата. А здесь, на пустыре, пятеро волколаков и один очень упрямый ведьмак пытались сделать вид, что всё ещё контролируют ситуацию.

В общем — обычная ночь. Для них.

Глава 31

Лёва был твёрдо уверен в двух вещах.

Во-первых, летать он не любил. Не потому что боялся высоты — высота, как ни странно, была честнее большинства людей и почти всей нечисти. Если падаешь, то падаешь без интриг. Просто вниз. Во-вторых, Ваня был худшим из возможных спутников для поездки в аэропорт, если эта поездка требовала точного расчёта времени, минимального количества ругани и хотя бы намёка на цивилизованное поведение.

Началось всё с того, что Юра, разумеется, дал им машину не свою.

— Мою не дам, — сказал он с той категоричностью, которая в переводе с братского языка означала: я тебя люблю, но не настолько. — Возьмёте старую «Ниву». Она хотя бы не так жалко выглядит, если вы её бросите где-нибудь в канаве.

— Спасибо за доверие, — буркнул Лёва, натягивая перчатки.

— Это не доверие, — отрезал Юра. — Это статистика.

Ваня, уже сидя на пассажирском сиденье, с философским видом добавил:

— Главное, чтобы в канаве потом не пришлось жить.

— Тебе, — заметил Юра, — вообще полезно иногда вспоминать, что ты не пёс, которого везут на охоту, а взрослый мужик.

— Не очень полезно, — честно ответил Ваня. — Настроение портится.

До города они доехали почти спокойно. Почти — потому что на выезде из посёлка Лёва, задумавшись о монетах, колдунах и том, что, возможно, идея лететь в Екатеринбург всё-таки гениальна ровно настолько, насколько обычно бывают гениальны идеи после двух бессонных ночей, едва не проскочил нужный поворот.

— Куда?! — рявкнул Ваня так, что Лёва дёрнул рулём и чуть не снёс сугроб.

— Еду.

— Вижу, что не пешком. Ты в аэропорт собираешься или в лес умирать красиво?

— Там навигатор молчал.

— Навигатор, — с презрением сказал Ваня, — это костыль для тех, кто не умеет чуять дорогу.

— Прекрасно. В следующий раз посажу тебя на капот, будешь нюхать трассу.

Ваня усмехнулся и беззлобно ответил:

— Если посадишь на капот, я к первому гаишнику кинусь с криком, что меня похитили.

— Тебя никто не похищал, ты сам согласился, — Лёва переключил передачу и сдал назад.

— Это была ошибка молодости.

— Тебе почти сорок.

— Для волка — юность.

— Какая по счёту? Волки живут шесть лет!

Они всё же вырулили куда надо, но дальше судьба решила, что просто доехать — это слишком скучно.

На окружной они встали в пробку.

Сначала Лёва ещё надеялся, что это ненадолго. Впереди мигали аварийки, кто-то нервно перестраивался, кто-то пытался объехать всех по обочине и тут же застревал в снежной каше. Через пять минут стало ясно: надолго. Через десять — очень надолго.

Ваня мрачно посмотрел вперёд, потом на часы, потом на Лёву.

— Сколько у нас до регистрации?

— Если по-человечески — впритык.

— А если по-нашему?

— Уже паниковать можно, но ещё не обязательно.

Ваня кивнул, помолчал и вдруг совершенно серьёзно спросил:

— А ты точно не можешь как-нибудь ведьмачьи сделать так, чтобы самолёт подождал?

— Точно. Я же не депутат.

Машины впереди не двигались. Из соседнего ряда женщина в пуховике уже разговаривала по телефону тем голосом, которым обычно либо сообщают о разводе, либо требуют срочно кого-то уволить.

— Я сейчас выйду, — сказал Ваня.

— Сиди.

— Нет, ты не понимаешь. Я просто посмотрю.

— Ваня, когда ты говоришь «просто посмотрю», обычно потом приходится звать участкового.

Но Ваня уже открыл дверь и выбрался наружу — большой, лохматый даже в человеческом виде, в куртке, которую явно когда-то покупали не для того, чтобы появляться в аэропорту. Он ушёл вперёд между машинами, лавируя с той звериной экономией движений, которая всегда заставляла Лёву подозревать: в прошлой жизни его спутник был медведем, просто судьба где-то перепутала.

Вернулся он через три минуты.

С очень странным лицом.

— Ну? — спросил Лёва.

— Там автобус поперёк встал. Его фура поцеловала.

Виноградов обречённо выдохнул:

— Насмерть?

— Автобус — нет. Водитель фуры пока думает.

— Замечательно.

Ваня наклонился к окну и понизил голос:

— Есть вариант.

Лёва почувствовал неладное.

— Какой?

— Бросаем машину и бежим.

— Куда?

— Через гаражи. Там срезка к старой дороге, а от неё — на такси.

Лёва медленно повернул голову.

— Ты только что на ходу придумал маршрут через гаражи к аэропорту?

Ваня довольно оскалился:

— Не придумал. Учуял.

— Я ненавижу, когда ты так говоришь.

— А я ненавижу опаздывать. Всё честно.

Минуту спустя они уже действительно бросали «Ниву» на обочине под испуганным взглядом какого-то мужика из соседней машины.

— Эй! — крикнул тот. — Вы куда?!

— В цивилизацию! — бросил Лёва через плечо.

— Если выживем! — бодро добавил Ваня.

Гаражи встретили их настороженным лаем. Из-под ржавых ворот выскочила мелкая, но очень уверенная дворняга и с героизмом, достойным лучшего применения, попыталась остановить двух явно подозрительных мужчин.

Ваня остановился так резко, что Лёва врезался ему в спину.

— Только не сейчас, — простонал ведьмак.

Дворняга тявкнула ещё громче и пошла в наступление.

Ваня посмотрел на неё долгим тяжёлым взглядом.

— Сестра, — сказал он очень серьёзно, — у меня самолёт.

Собака на секунду даже замолчала, словно переваривала услышанное. Потом тявкнула уже менее уверенно.

— Да, — поддержал Лёва, — и если мы опоздаем, он будет совсем злой.

— Я и так злой, — напомнил Ваня, коротко глянув на ведьмака.

Дворняга отступила на шаг, решила, что эта стая какая-то чересчур странная даже для её жизненного опыта, и с достоинством ушла под ближайший гараж, сохранив лицо.

— Это сейчас было что? — спросил Лёва, пока они снова бежали.

— Переговоры.

— Ты с собаками всегда так?

Соловейников пожал плечами:

— Иногда с людьми тоже. На людей хуже действует.

За гаражами они действительно выскочили к разбитой дороге, где стояло одинокое такси — древний «Логан» с шашечками, водитель которого курил так, будто давно простил себе всё.

— Свободен? — крикнул Лёва.

Водитель окинул их взглядом. Запыхавшиеся, в снегу, с лицами, как после плохого квеста, один ещё и с выражением «если откажешь — я буду расстроен, а я расстроенный тяжёлый».

— Смотря куда.

— В аэропорт.

— Дорого.

— Поехали, — сказал Лёва.

— Очень дорого.

— Поехали, — повторил Ваня и так улыбнулся, что таксист немедленно решил: деньги — не единственная валюта в этом разговоре.

Они ввалились в салон, хлопнули дверями, и «Логан» тронулся с таким стоном, словно его выдернули из пенсионного сна.

На полпути выяснилось, что у Лёвы нет паспорта.

То есть он был. Где-то.

Лёва полез по карманам. По внутренним. По рюкзаку. По боковым молниям. Потом ещё раз по карманам — уже с той надеждой, которая всегда появляется на стадии отрицания.

— Нет, — сказал он наконец.

— Что «нет»? — спросил Ваня.

— Паспорта нет.

Ваня посмотрел на него очень спокойно. Даже слишком.

— Ты шутишь.

— Хотел бы.

— Лёва.

— Он был.

— Это не новость, а издевательство.

— Подожди… — Лёва замер, потом медленно вытащил из внутреннего кармана не паспорт, а сложенную вчетверо бумажку, потом какой-то амулет, потом зажигалку, монету, ещё одну бумажку… и наконец паспорт.

— Нашёл.

Водитель такси нервно хмыкнул, но промолчал. Видимо, чувствовал, что участвует в чём-то, за что чаевые потом всё равно не покроют моральный ущерб.

— Я тебя когда-нибудь убью, — негромко сообщил Ваня.

— Встань в очередь.

— Нет, без очереди. По знакомству.

К аэропорту они подкатили впритык. Очень впритык. Настолько, что Лёва уже на бегу застёгивал куртку, а Ваня, который до этого изображал скалу, вдруг совершенно по-человечески занервничал.

— Если из-за тебя я впервые в жизни полечу и не долечу до самолёта, — сказал он, шагая через турникет, — я тебя укушу прямо тут.

— Не надо, — Лёва усмехнулся, отдыхиваясь. — Тут камеры.

— Тем более. Пусть знают, что ты сделал.

Они домчались до стойки регистрации за пару минут до закрытия. Девушка за стойкой посмотрела на них как на людей, которые либо спасаются от правосудия, либо сами его возглавляют.

— Вы на рейс в Екатеринбург? — спросила она.

— Очень хотим, — сказал Лёва.

Девушка изумлённо похлопала глазами и негромко спросила:

— Багаж?

Лёва покосился на Ваню.

— Формально — нет.

Девушка перевела взгляд на Ваню, потом обратно на Лёву. Предпочла не уточнять.

— Паспорта.

На этот раз Лёва достал свой сразу. Даже с некоторой гордостью.

Когда посадочные оказались у них в руках, Ваня выдохнул так, будто только что вынес из горящего дома не себя, а целую стаю.

— Всё, — сказал он. — Если мы переживём перелёт, обратно поедем поездом.

— Почему?

— Потому что поезд хотя бы не улетает без тебя, если ты отвлёкся на проклятые монеты, собак и собственную дурную голову.

Лёва подумал и кивнул.

— Логично.

Потом посмотрел на электронное табло, на суетящихся людей, на стеклянный, слишком светлый зал аэропорта и неожиданно улыбнулся.

— Знаешь, — сказал он, — а ведь это даже почти нормально.

Ваня мрачно посмотрел на него.

— Не говори этого вслух. Нормальность нас не любит. Услышит — и обидится.

***

Самолёт, вопреки всем Ваниным мрачным прогнозам, долетел.

Не то чтобы хорошо, не то чтобы приятно, но честно: оторвался, потрясся в воздухе, пару раз дал понять пассажирам, что человек вообще-то существо наземное и зря вообразил о себе лишнее, а потом сел. Ваня перенёс перелёт с тем выражением лица, с каким хорошие палачи, наверное, терпят скучную бумажную работу: без истерики, но с глубокой внутренней обидой на устройство мира.

Когда шасси ударились о полосу, он только медленно открыл глаза и сказал:

— Ну вот. Не упали. А я уже почти начал надеяться на уважительную причину не ходить по вашим ведьмачьим знакомствам.

Лёва, сидевший у окна, лишь коротко усмехнулся.

— Я запомню, что тебя расстроило удачное приземление.

— Не расстроило, — поправил Ваня. — Разочаровало. Это разные оттенки усталости.

Они вышли из терминала одними из последних. Лёва не любил суету после рейсов — эту плотную человеческую волну, где все куда-то торопятся с видом, будто от их чемодана зависит судьба государства. Аэропорт пах кофе, мокрой одеждой, духами и электричеством. Всё это вместе создавало ощущение не прибытия, а пересадки в чужую скорость.

Екатеринбург встретил их с той холодной наглостью, какая бывает только у больших городов. Здесь не пытались понравиться. Здесь просто существовали в своём ритме — быстром, рваном, уверенном. Шум дороги не стихал ни на секунду, машины шли потоком, как кровь по артериям, рекламные щиты светились так ярко, будто соревновались с небом. Воздух был другим — не чище и не грязнее, а гуще. В нём смешались выхлопы, снег, жареное мясо из круглосуточной забегаловки, озон от трамвайных проводов, старая копоть подземки и то неуловимое городское напряжение, от которого у тех, кто умеет чувствовать лишнее, начинает зудеть под кожей.

Лёва остановился на секунду у выхода, оглядываясь.

Город был шумный, быстрый, чужой.

Именно такой, как надо.

Ваня встал рядом, сунув руки в карманы куртки, и долго смотрел на поток машин.

— Люблю большие города, — сказал он с предельно ровной интонацией. — Всегда приятно оказаться там, где всем на тебя плевать заранее.

— Тебе не всем, — заметил Лёва. — Ты слишком заметный.

— Это не моя вина. Я просто родился в неудобном размере.

— И с протокольной рожей.

Они двинулись к парковке медленно, без лишней спешки. Ведьмак достал телефон, помедлил секунду, потом нашёл в старом списке номер. Имя не было подписано ни фамилией, ни кличкой, только коротко и по-старому: Вадим.

Он смотрел на экран чуть дольше, чем нужно.

Ваня, заметив это, покосился без особого интереса.

— Бывшие приятели?

— Почти, — сухо ответил Лёва.

— Самые неприятные отношения. Ни послать толком, ни обняться честно.

Лёва нажал вызов.

Гудок прошёл всего один.

— Я уж думал, ты к утру созреешь, — сказал голос в трубке. Низкий, спокойный, чуть насмешливый. — Привет, Левка.

Лёва на секунду прикрыл глаза.

Некоторые голоса не меняются. Только оседают глубже.

— Привет, Вадим.

— Долетели?

— Как видишь.

— Я не вижу, я слышу. Но да, слышу — живой. И не один. Второй тяжёлый, дышит через нос и молчит так, будто в любой момент может укусить.

Ваня поднял бровь.

— Мне он уже нравится, — сообщил оборотень вполголоса.

Лёва отвернулся чуть в сторону.

— Это Ваня.

— Очень приятно, Ваня, — немедленно отозвался Вадим в трубке. — Я уже приготовил вам почти царские условия. По меркам моего дома — так вообще люкс.

— Не начинай, — тихо сказал Лёва.

— А я и не начинал. Это ты десять лет молчал, а теперь звонишь так, будто между нами просто связь барахлила.

Десять лет.

Примерно столько и прошло с тех пор, как Лёва ушёл из Круга. Не хлопал дверью, не сжигал мосты, не устраивал драму, как это любили некоторые молодые ведьмаки, решившие, что одиночество — признак силы. Он просто ушёл. Сначала думал — ненадолго. Потом оказалось, что надолго. Потом стало поздно возвращаться так, будто ничего не было.

Круг не прощал. Но иногда делал вид, что не заметил.

— Мы у аэропорта, — сказал Лёва. — Куда ехать?

Вадим хмыкнул.

— Ко мне, куда же ещё. Я даже чулан привёл в божеский вид.

— У тебя был чулан?

— У меня было настроение. Пришлось материализовать пространство. Приезжайте, адрес не изменился.

— Ты знал, что я позвоню?

— Конечно. — В голосе Вадима не было ни бахвальства, ни театральности. Просто факт. — Я ещё вчера почуял. Сначала думал — простуда. Потом понял: нет, это старые проблемы собираются в гости.

Ваня тихо фыркнул.

— Он мне всё больше нравится. Особенно фразой про старые проблемы.

Лёва убрал телефон, на секунду задержав руку в кармане.

— Поехали.

Они взяли такси. Водитель попался разговорчивый, но не настолько, чтобы раздражать, и Лёва почти не слушал его рассказы о пробках, развязках и том, как город за последние годы «вообще другой стал». Он смотрел в окно.

Екатеринбург действительно был другим.

Он не лежал на местности, как многие старые города, а будто врастал в неё, пробивая вверх стекло и бетон. Серые кварталы старых домов здесь соседствовали с новыми башнями, где жёлтый свет в окнах делал их похожими на ульи. Трамваи звенели в темноте, пешеходы перебегали улицы так, словно жизнь здесь измерялась не годами, а светофорами. Всё двигалось. Всё спешило. И всё было настолько занято собой, что два чужака в этой массе терялись без следа.

— Красиво, — сказал Ваня после долгой паузы.

Лёва повернул к нему голову.

— Правда?

— Нет, конечно. Но убедительно. Город выглядит так, будто давно отказался от идеи быть уютным и теперь просто хорошо выполняет функцию города.

Лёва кивнул.

— Справедливо.

— А ещё тут пахнет, — добавил Ваня, — как если бы вокзал, мясной рынок и магический притон решили снять одну квартиру на троих.

— Тоже справедливо.

Они свернули в старый район, где улицы стали уже, дома — ниже, а свет фонарей мягче. Здесь город будто сбавлял шаг, но не до конца. Вадим жил именно в таких местах — не в центре, слишком шумном для нормальной работы, и не на окраине, где слишком легко исчезнуть окончательно. В промежутке. На границе приличия и удобства.

Дом оказался старым, кирпичным, с облупленными подоконниками и подъездом, который пах кошками, сыростью и чей-то вчерашней капустой. Лёва поднялся на третий этаж без особого удивления — Вадим всегда выбирал места, где можно было пережить осаду, пожар и скуку одновременно.

Дверь открылась раньше, чем он успел постучать.

Вадим стоял на пороге в тёплом жилете поверх клетчатой рубашки, седина уже явно тронула виски, но не сделала его мягче. Ему было около пятидесяти — возраст для ведьмака условный, почти декоративный. Лицо открытое, живое, с тем выражением, которое бывает у людей, давно привыкших видеть странное и потому не считающих нужным на него удивляться.

— Ну здравствуй, беглец, — сказал он тепло.

Лёва остановился.

И только кивнул.

— Здравствуй, Вадим.

Тот перевёл взгляд на Ваню.

— А это, я так понимаю, тяжёлый спутник.

— Ваня, — представился тот.

— Вадим. Ведьмак, хозяин, временно благонадёжен.

— Волколак, — ответил Ваня. — Временно не кусаюсь и вроде как не мечу территорию.

— Очень на это надеюсь, особенно на второе. Проходите.

Квартира у Вадима была именно такой, какой и должна быть у ведьмака, пережившего и Круг, и уход из него, и все городские реформы. Не мрачной, не театральной, не заваленной черепами и свечами. Просто обжитой. Книги на полках. Чайник на плите. Тёплый свет. Стол, на котором рядом лежали карты города, нож для бумаги и недочитанная газета. Воздух пах сушёными травами, пылью, крепким чаем и чем-то ещё — домашним настолько, что Лёве стало не по себе.

Слишком давно он не заходил туда, где его ждали не по расчёту.

— Я вам комнату приготовил, — сказал Вадим буднично. — Ну, как комнату… чулан. Но я туда даже ковёр кинул. И диван нашёл. Один. Второму, если что, матрас.

— Я на полу могу, — флегматично сказал Ваня. — У меня взгляд привычный.

— Не сомневаюсь, — кивнул Вадим. — Но я старался.

Он открыл узкую дверь в конце коридора.

Чулан и правда был чуланом. Когда-то. Теперь его честно и с некоторым даже упрямством превратили в подобие жилой комнаты. Низкий диван, аккуратно застеленный пледом. Матрас у стены. Небольшая лампа под абажуром. Полка с книгами — всего пять штук, но явно подобранных не случайно. Электрический обогреватель в углу. На подоконнике — кружка с засохшей мятой и пачка спичек.

— Роскошь, — оценил Ваня. — Если добавить окно в человеческий рост и вторую дверь, можно сдавать как студию.

Вадим хмыкнул.

— Спасибо, я подумаю над расширением жилплощади через четвёртое измерение.

Лёва провёл пальцами по спинке дивана. Потом обернулся к Вадиму.

— Ты и правда знал, что я позвоню.

Тот пожал плечами.

— Не то чтобы знал. Скорее… скучал по неприятностям определённого сорта. А они, как известно, обычно приходят с твоим голосом.

На этот раз Лёва всё-таки улыбнулся. Сдержанно, коротко — но по-настоящему.

— Извини.

— Не извиняйся заранее, — сказал Вадим. — Лучше чай попей и расскажи, во что ты снова влез. Потому что если ты после десяти лет молчания приехал ко мне сам — значит, дело не просто плохое. Дело интересное.

Ваня с одобрением кивнул.

— Вот теперь совсем хорошо. Я люблю людей, которые умеют отличать плохое от интересного.

— Тогда располагайся, — сказал Вадим. — У нас с тобой, чувствую, будет долгая неделя.

А Лёва, стоя посреди бывшего чулана, вдруг впервые за последние дни почувствовал не облегчение — нет, до него было ещё далеко, — но хотя бы опору. Тонкую, скрипучую, старую, как все нормальные ведьмачьи связи. Но опору.

Иногда этого достаточно, чтобы не сорваться в темноту сразу.

Глава 32

Квартира Лёвы встретила Юру не тишиной — тишина была бы слишком честной, слишком человеческой, — а особым, настороженным молчанием, которое бывает только в обжитых ведьмачьих норах. В таких местах воздух сам по себе словно хранит привычки хозяина: где-то пахнет полынью и старым воском, где-то — табаком, мокрой шерстью, снегом, принесённым на подошвах. На подоконнике за стеклом лежал серый вечер, лампа в прихожей горела в полнакала, и от этого квартира казалась не пустой, а как будто присевшей в ожидании. Словно дом тоже знал, что хозяин уехал, но вернуться должен, а пока можно повыделываться перед гостем.

Юра вошёл без особой осторожности, но с той внутренней собранностью, которая у него включалась сама собой в любом чужом логове. Даже если логово принадлежало родному брату. Даже если он бывал здесь не раз.

Он скинул куртку на стул, привычно огляделся. Всё было очень по-лёвски: на столе — кружка с недопитым чаем, на спинке кресла — кофта, которую Лёва, судя по всему, собирался убрать ещё неделю назад, на полке вперемешку стояли книги, коробки, какие-то бумажки, баночки с травами, нож, который выглядел подозрительно ритуальным, и совершенно мирная пачка печенья. В этом беспорядке не было настоящей грязи, только хаос человека, который умеет ориентироваться в своих завалах так же уверенно, как другие — в идеально убранной комнате.

Юра вздохнул.

На него вдруг навалилась усталость. Не та, что от бессонницы или дороги, а глубокая, глухая, как после длинного разговора, где слишком многое пришлось удерживать внутри. Лёва уехал. Ваня уехал. Сам он остался — вроде бы по делу, вроде бы потому что кто-то должен был держать здесь землю, пока младшие носятся по своим загадкам. И Юра, конечно, понимал, что это правильно. Понимал даже слишком хорошо.

Но когда остаёшься один в чужой квартире, где всё напоминает о брате, а в голове крутится слишком много слов, которых не сказал и не скажешь, — в такие моменты даже сильные оборотни становятся немного раздражёнными.

Он прошёл на кухню, достал кружку, налил себе воды. И почти сразу почувствовал это.

Не взгляд даже.

Скорее присутствие.

Тонкое, ехидное, совершенно бесстыжее. Как если бы кто-то невидимый сидел на шкафу, болтал ногами и с интересом ждал, сколько потребуется времени, прежде чем гость догадается, что он здесь не один.

Юра медленно поставил кружку на стол. Плечи сами собой чуть напряглись, подбородок приподнялся. Не страх — нет, до страха было далеко. Но зверь внутри недовольно шевельнулся, ощутив чужое на своей территории. Пусть даже территория была не его.

— Я тебя учуял, — сказал Юра негромко, глядя в дверной проём.

Ответом ему было молчание.

Только где-то в глубине квартиры, очень тихо, будто в ладони, кто-то хихикнул.

Юра закрыл глаза на секунду.

Вот этого он и не любил. Когда врагом, пакостником или соседом по магической жилплощади оказывалось нечто, с чем нельзя нормально договориться: ни по-мужски, ни по-волчьи, ни даже по-хорошему поорать. С домовыми всегда так. Не духи в полном смысле, не нечисть в обычном понимании, не существа даже — а настроение дома, привычка стен, мелкая древняя вредность, которая не признаёт силы, не боится угроз и живёт по каким-то своим принципам, давно не известным никому, кроме, может быть, бабок на лавках и очень старых ведьм.

— Домовой, значит, — пробормотал Юра.

Из коридора мелькнуло рыжее.

Он повернул голову мгновенно, резко, как на охоте, но увидел лишь хвост — пушистый, наглый, исчезающий за углом. Следом показалась кошачья морда. Кот был огромный, рыжий, с такой круглой физиономией, будто сожрал не одну миску сметаны, а всю домашнюю самоуверенность разом. Он уставился на Юру янтарными глазами, в которых было слишком много понимания для обычного животного.

Потом моргнул.

И исчез.

Юра невольно оскалился в короткой, усталой усмешке.

— Ага. Ну конечно. Классика.

Он не боялся. Но раздражение начало подниматься — не яркое, а вязкое, медленное. Такое особенно опасно. Потому что с этим чувством невозможно драться, зато оно прекрасно разъедает терпение.

На кухне всё пошло по ожидаемому, но от этого не менее бесившему сценарию.

Ключи он положил на стол. Точно положил — рядом с хлебницей, на уголок старой газеты. Он помнил этот жест, потому что специально отметил: не бросить в куртке, не засунуть по привычке в карман, а положить на видное место.

Он отвернулся, чтобы открыть кран. Вода шумно ударила в раковину. Юра глотнул из кружки, выдохнул, снова повернулся к столу.

Ключей не было.

Пару секунд он просто смотрел на пустое место. Не двигаясь. Не моргая. Даже не сразу злясь — сначала именно пытаясь честно допустить, что, может, ошибся. Что память подвела. Что устал.

Но нет. Он точно положил их туда.

Юра очень медленно оглядел стол. Потом хлебницу. Потом стул. Потом пол.

Ничего.

В груди неприятно кольнуло то чувство, которое возникает у взрослых сильных людей, когда их вдруг начинают мелко, по-детски, но очень целенаправленно дразнить. Не всерьёз угрожать. Не нападать. А именно издевательски показывать: я здесь хозяин ситуации, а ты только большой сердитый гость.

Он открыл ящик с ложками.

Ключи лежали сверху. Аккуратно. Почти заботливо. На чайных пакетиках.

Юра шумно втянул воздух через нос.

— Очень смешно, — сказал он уже громче.

Где-то рядом раздался новый смешок.

На этот раз ближе.

И в этом беззвучном, почти детском веселье было что-то настолько издевательски довольное собой, что Юре захотелось одновременно расхохотаться и врезать по стене.

Он выбрал не делать ни того, ни другого.

Потому что одно поощряло, а второе выглядело бы жалко.

— Смотри, — произнёс он, стараясь говорить спокойно. — Я тут временно. Не хозяин. Конфликтовать не собираюсь. Но если ты продолжишь, я начну обижаться.

В коридоре снова мелькнул рыжий кот.

На этот раз он шёл медленно, важно, будто обходил свои владения и проверял, не нарушен ли порядок. Остановился посреди прохода, повернул голову и посмотрел на Юру с тем выражением, которое бывает у очень старых, очень наглых существ: ну давай, удиви меня своей обидой.

Юра показал коту зубы — не по-настоящему, просто от раздражения.

— Вот прямо сейчас ты мне не нравишься больше всех живых и неживых.

Кот, конечно, не впечатлился.

Следующей жертвой стали ботинки.

Юра почти собрался выйти. Уже надел куртку, уже подошёл к прихожей, уже мысленно распланировал вечер: заглянуть в магазин, проверить, не нужно ли что, потом, может, вернуться и хотя бы попытаться поспать в мире с домашним духом.

Ботинок не было.

Он остановился.

Посмотрел на коврик.

Потом ещё раз.

Потом медленно поднял взгляд на стену, на вешалку, на дверь, словно надеялся, что обувь просто решила эволюционировать и висит теперь среди шарфов.

Пусто.

Тут Юра по-настоящему почувствовал, как внутри поднимается злая, бессильная, совершенно детская ярость. Не опасная — нет. Но жгучая. Унизительная. Он мог драться с колдунами, идти против зверя, вытаскивать людей из такого дерьма, о котором потом лучше не вспоминать. Но стоять в прихожей взрослым мужиком и искать ботинки, которые у тебя стащил невидимый домовой, — в этом было что-то особенно обидное.

— Нет, — очень твёрдо сказал Юра. — Так мы не играем.

Рыжий кот показался в дверях ванной.

И исчез.

Юра пошёл за ним уже без всякой надежды на достоинство.

Один ботинок лежал в ванне.

Второй — на стиральной машине.

Он застыл на пороге и несколько секунд просто смотрел на эту композицию. Потом прикрыл глаза и медленно, сквозь зубы выдохнул. Хотелось материться. Громко, с выражением, так, чтобы стены покраснели. Но что-то подсказывало: именно этого от него и ждут.

— Это уже хамство, — сообщил он в пустоту с ледяным достоинством человека, которого только что очень качественно унизили, но который всё ещё пытается сохранить остатки чести.

В ответ на кухне что-то тихо стукнуло.

Потом щёлкнуло.

Потом зашипело.

Юра повернул голову.

Газовая конфорка горела ровным синим огнём. Чайник, который он точно не ставил, уже стоял сверху. Кухня выглядела так, словно домовой решил: раз гость всё равно нервничает, надо хотя бы предложить чай. Или довести до инсульта окончательно — как получится.

Юра облокотился плечом о стену и устало потер лицо ладонью.

Раздражение немного осело. Осталась только глухая, почти смешная обречённость.

— Ты издеваешься, — уточнил он.

Из комнаты донёсся смех.

Не злой. Не скрипучий. Именно довольный. Как у ребёнка, который сумел разыграть взрослого и теперь сидит в шкафу, зажав рот ладонями, чтобы не выдать себя раньше времени.

И это бесило Юру больше всего.

Не было в происходящем настоящей вражды. Не было угрозы. Домовой не пытался прогнать его, причинить вред, укусить за душу, как умела это делать настоящая нечисть. Он просто… развлекался. А Юра, сильный, взрослый, уставший волк, внезапно оказался для него новой игрушкой.

С этим было трудно смириться.

Но ещё труднее — не признать, что в этом есть какая-то кривая, очень домашняя логика. Если дух тебя дразнит, а не выгоняет — значит, терпит. Проверяет. Забавляется. Это почти форма принятия.

Почти.

— Ладно, — сказал Юра, возвращаясь на кухню. — Засчитано. Но если ты мне ещё шнурки завяжешь узлом, я тебя крестовиной от табурета изгонять буду. Без ритуала. На нервах.

Рыжий кот снова появился.

Теперь он сидел на шкафу, как откормленный царь этого нелепого царства, обвив лапы хвостом. Глаза его светились золотом, шерсть была совершенно настоящей, до раздражения материальной. Юра даже успел подумать, что, может быть, кот и есть просто кот.

Но тот открыл пасть.

И вместо мяуканья снова рассмеялся.

Коротко. Пакостно.

И исчез — так, будто его и не было. Юра даже не дёрнулся. Только покачал головой.

— Чтоб ты скис, — сказал он уже почти мирно.

Чай он выпил быстро, стоя. Сидеть в этой квартире и делать вид, что всё нормально, было выше его сил. Каждую секунду он ждал, что сейчас зазвонит телефон, которого нет, упадёт книга, которую не трогали, или с холодильника кто-то аккуратно столкнёт магнит. И это ожидание выматывало куда сильнее открытой драки.

Когда он наконец вышел на лестничную площадку и дверь за его спиной щёлкнула, Юра испытал облегчение настолько сильное, что самому стало смешно.

Словно не из квартиры вышел, а с экзамена, где тебя гоняли по вопросам, к которым невозможно подготовиться.

И уже у лифта, когда он выдохнул и сунул руки в карманы, из-за двери донёсся знакомый довольный смешок.

Юра замер. Потом медленно повернулся к двери.

— Ну ты и сволочь, — сказал он почти с уважением.

На улице было легче.

Мороз бил в лицо, воздух был резким, настоящим, уличным. Здесь ничего не притворялось уютом. Здесь всё решалось проще: если в тебе хотят дырку сделать — делают, если хотят обмануть — хотя бы смотрят в глаза. После лёвиной квартиры улица казалась почти образцом душевного здоровья.

До магазина он дошёл быстро. По дороге злость окончательно сменилась усталым, сухим раздражением и ещё чем-то — не то весельем, не то недоумением. Юра всё ещё мысленно возвращался к ботинкам в ванной и чувствовал себя человеком, которого разыграл младший брат. Только младший брат был невидим, рыж и, возможно, жил в стенах.

Лавка Лёвы встретила его тусклым светом вывески, вялым колокольчиком на двери и знакомым запахом: воск, сушёные травы, пыль старого дерева, железо, чуть-чуть ладана и совсем чуть-чуть человеческой надежды. Так пахли все места, куда люди приходят не за товаром, а за решением проблем. В таких лавках всегда было немного душно. Немного тесно. И всегда — слишком много чужого отчаяния, впитавшегося в прилавок.

Юра открыл дверь и сразу увидел клиентку.

Она стояла у прилавка, вцепившись в ремешок сумки так, будто тот удерживал её от полного жизненного краха. Женщина лет сорока пяти, крепкая, с упрямым лицом, на котором усталость уже не выглядела временной. Пуховик дорогой, но затасканный; волосы наспех убраны; под глазами — тени. Взгляд был тот самый, знакомый: человек ещё держится, но уже очень хочет, чтобы кто-нибудь сказал ему простое и чудесное решение.

Женщина обернулась на звук дверного колокольчика и мгновенно оживилась:

— Ой, здравствуйте! А я вот жду. Мне бы… оберег нужен.

Юра уже знал этот тон. Не просьба даже — надежда, замешанная на раздражении и страхе. Люди приходят за магией именно так: когда всё простое уже не помогло, но признать это вслух ещё стыдно.

Он подошёл ближе, опёрся ладонями о прилавок.

— От чего оберег? — спросил он ровно.

Женщина замялась на секунду, а потом заговорила быстро, будто боялась, что если остановится, то уже не начнёт.

— От мужа. Совсем озверел. Пить начал, дома не ночует, орёт, посуду бьёт… Мне сказали, у вас можно что-то взять. Чтобы его… ну… успокоить. Или чтобы от баб отвадить. Или чтобы домой тянуло. Ну хоть что-нибудь!

Юра слушал и чувствовал, как в нём поднимается знакомое раздражение — уже другого сорта. Не на неё. На ситуацию. На мужика, которого он не видел, но уже заранее не любил. На людей, которые вместо того, чтобы решать простое человеческое свинство, идут за магией, потому что магия обещает сделать всё быстро, красиво и без тяжёлого разговора.

А ещё — на Лёву. Потому что только в Лёвиной жизни можно было за один вечер сначала воевать с домовым, а потом объяснять клиентке, что её семейная проблема не имеет мистического происхождения.

— Биту купите, — сказал он.

Женщина моргнула.

— Простите?

— Биту, — повторил Юра с тем же каменным спокойствием. — Или сковородку потолще. Решите вопрос проще и без магии.

Она уставилась на него так, будто ждала заклинания, а получила консультацию сантехника.

— Вы… шутите?

Юра даже бровью не повёл.

— Ни разу. Если мужик пьёт, шляется и орёт, дело у вас не в порче. Дело у вас в том, что мужик — мудак. А мудаков оберегами не лечат.

Слова прозвучали жёстко. Почти грубо. Но в эту секунду Юра и сам чувствовал себя жёстким. После квартиры, домового, чужих проблем, бесконечных “надо”, “помоги”, “подумай”, “останься”, в нём не осталось сил на красивые формулировки. Только на правду.

Женщина сначала отпрянула. Потом вдруг замерла. На лице её промелькнуло что-то неожиданное — не обида, не злость. Облегчение. Словно кто-то наконец озвучил то, что она давно знала, но боялась признать.

— А ведь… — начала она и замолчала.

Юра смотрел на неё уже мягче. Совсем немного, но всё же.

— Послушайте, — сказал он. — Если он вас бьёт — уходите. Если только орёт — тоже подумайте, надо ли вам такое счастье. Хотите магии — пожалуйста, есть свечи, узлы, заговоры, травы. Только они не чинят людей, которым удобно быть дрянью. Они максимум дают вам время. А дальше всё равно решать руками.

Женщина судорожно кивнула.

— Мне в другом месте сказали, что на нём приворот от соседки… и что надо чистку делать, семь свечей, зеркало, яйцо…

— Конечно, — усмехнулся Юра. — А потом ещё ползарплаты оставить и прийти на повторный сеанс страдания. Очень выгодная схема.

Она неожиданно хмыкнула — коротко, сухо, почти зло.

— А бита… какая лучше?

Юра устало прикрыл глаза.

И всё же не смог сдержать тени улыбки.

— Алюминиевая, — сказал он. — Лёгкая. Удобная. И не берите дешёвую — согнётся в самый важный момент.

Женщина кивнула с такой серьёзностью, будто записывала ритуальный рецепт. Потом забрала купюру с прилавка, расправила плечи — совсем чуть-чуть, но заметно — и пошла к двери.

— Спасибо, — сказала она уже на выходе. — За честность.

Колокольчик звякнул, дверь закрылась.

Юра остался один среди полок, пучков трав, амулетов и тишины, в которой лавка будто переваривала только что услышанное.

Он выдохнул.

Потёр лоб ладонью.

И вдруг понял, что устал сильнее, чем думал.

Не телом — изнутри. От того, что всё время приходится быть старшим. Тем, кто отвечает. Тем, кто решает. Тем, кому нельзя позволить себе роскошь исчезнуть в Екатеринбург, полезть в недострой, спрятаться за работу, за магию, за собственную одержимость.

Он усмехнулся без особой радости.

— Лёва меня убьёт, — сказал он вслух.

С полки за спиной что-то тихо шуршнуло, словно сама лавка — или всё тот же домовитый дух, дотянувшийся аж сюда — имела на этот счёт очень живое мнение.

Глава 33

Екатеринбург был живым.

Не в поэтическом, не в газетно-рекламном смысле, где город «не спит», «дышит полной грудью» и прочую ерунду, которую любят сочинять люди, никогда не видевшие, как по-настоящему шевелится камень, пропитанный чужой волей. Нет. Этот город именно жил — как огромное, сложное, хищное существо, научившееся изображать из себя удобную среду для людей.

Утром он просыпался не сразу. Сначала где-то глубоко, под асфальтом и плиткой, начинали биться его жилы: трамвайные рельсы отзывались легкой дрожью, тоннели метро гудели глухо, как внутренние органы, по дворам тянуло теплым дыханием подвалов. Потом включался свет — не в окнах даже, а в самом ритме. Город начинал гнать по артериям машины, автобусы, людей, курьеров, спешащих чиновников, злых студентов, усталых кассирш, ведьм, мелких бесов, пару-тройку голодных духов и сотни тех, кто не замечал рядом никого, кроме себе подобных.

Лёва стоял у окна в квартире Вадима, пил крепкий чай и смотрел вниз.

Для мирских это была просто улица. Дорога, тротуар, ларёк с кофе, серый двор, люди в тёмных куртках, снег, который не успели убрать. Для него, слой за слоем, как на старой иконе, проступали другие линии. Между домами тянулись тени, не видимые обычному глазу: слишком плотные, чтобы быть просто отсутствием света, слишком осмысленные, чтобы списать их на игру воображения. Под одной аркой сидела старая тоска — вязкая, как мазут, там когда-то кого-то зарезали, и город до сих пор не до конца переварил эту смерть. На крыше соседнего дома копилась сухая, злорадная пустота — там любили собираться мелкие сущности, питавшиеся сотовыми антеннами, бессонницей и чужими невысказанными желаниями. У мусорных баков ютилась мелюзга — городские падальщики, едва оформившиеся в нечто живое из выброшенных вещей, плесени, табачного пепла и привычки людей не смотреть под ноги.

Город жрал всё. Переваривал. Возвращал обратно в мир в изменённом виде.

И среди всего этого — как блёстки в грязном снегу — мелькала магия.

Ведьм Лёва узнавал сразу, почти не думая. Не потому, что они как-то особенно одевались. Скорее наоборот: хорошая городская ведьма никогда не выглядела «как ведьма». Никаких юбок в пол, амулетов до пупа и театрального взгляда поверх кружки травяного чая. Обычные женщины. Пальто, сапоги, сумки, перчатки, телефоны. Но были в них вещи, на которые обычный глаз не цеплялся.

Ведьму выдавали движения.

Слишком точные для случайности. Как у человека, который всегда чуть-чуть заранее знает, куда качнётся толпа, где будет скользко, какой автобус придёт первым. Ведьму выдавал взгляд — не тяжёлый, не «магический», а собранный. Привычный к лишнему. Такой взгляд не блуждает, а отмечает.

И ещё — бытовая магия. Та самая, которой ведьмы пользуются не для ритуалов и проклятий, а потому что иначе уже не умеют.

Девушка в кофейне провела пальцем по крышке стакана, и кофе перестал выплёскиваться на ходу. Пожилая женщина у аптеки незаметно дунула на замок сумки, и заклинившая молния сдалась. Молодая ведьмочка в автобусе коснулась ногтем стекла, и запотевшее окно расчистилось ровным кружком, не оставив следов. На перекрёстке женщина в бежевом пальто чуть повела плечом, и ветер обошёл её стороной, взметнув снег уже за спиной.

Обычный городской колдовской быт. Почти незаметный. Почти безобидный. Как короткое ругательство под нос, только полезнее.

Вадим, стоявший у плиты, усмехнулся, не оборачиваясь:

— Всё считаешь чужих?

— Привычка, — сказал Лёва.

— Врёшь. Ностальгия.

— По чему мне ностальгировать? По собраниям Круга, где полвечера обсуждали, чья ученица украла чужой заговор и почему это опять проблема всемирного масштаба?

Вадим засмеялся.

— Нет, по ощущению, что ты не один такой умный. Это иногда приятно.

Ваня сидел за столом, задумчиво ковыряя вилкой яичницу, и слушал вполуха. Город его не радовал, но и не пугал. Скорее раздражал. Слишком много шума, слишком много камня, слишком много запахов, ни один из которых нельзя назвать честным.

— У вас тут, — произнёс он, — даже воздух как будто с кем-то спит и не признаётся.

— Это центр, — сказал Вадим. — Тут и воздух небесплатный.

Лёва хмыкнул, допил чай и поставил кружку.

— Ладно. Куда сначала?

Вадим помолчал секунду, потом ответил так, будто говорил о походе в архив или библиотеку:

— В бордель.

Ваня поднял взгляд.

— Наконец-то цивилизация.

— Не обольщайся, — сказал Вадим. — Идём не за удовольствием, а за информацией. У нас тут есть одна дама. Местные зовут её Валькирией.

— За любовь к павшим? — спросил Лёва.

— За манеру выбирать, кто встанет, а кто останется лежать, — спокойно ответил Вадим. — Она руководит заведением, решает конфликты, разруливает долги, знает, кто с кем спит, кто кого крышует, кто кому должен и кто сегодня врёт. Полезный человек.

— И почему «Валькирия»? — спросил Ваня.

Вадим накинул пальто, достал сигареты, но закуривать в квартире не стал.

— Потому что, во-первых, высокая. Во-вторых, красивая настолько, чтобы мужчины глупели, а женщины злились. В-третьих, если в комнате начинается драка, ей достаточно посмотреть — и часть людей тут же вспоминает, что у них дома дети, ипотека и слабая челюсть. Ну и потому что лет десять назад она вытащила из одного очень дурного дела сразу пятерых наших, а двух, наоборот, лично отправила туда, где им самое место. Имя прижилось.

— Звучит уютно, — заметил Лёва.

— Она вообще удивительно уютна, если не пытаться её обмануть.

— А если пытаться? — лениво уточнил Ваня.

Вадим пожал плечами.

— Тогда лучше сразу завещание оформить. Чтобы потом родственники не ругались.

Они вышли на улицу. Город к этому времени уже разогнался в полную силу. Машины шли плотно, свет бил в витрины, трамваи звенели на перекрёстках, люди двигались быстро и с тем сосредоточенным безразличием, которое бывает только в больших городах. Здесь никто не смотрел на тебя лишний раз. Здесь каждый заранее считал себя занятым важным делом. Это было удобно. И опасно.

Лёва шёл молча, внимательно, с привычной для ведьмака сдержанностью. Он словно не вглядывался в улицу, а считывал её — как текст, написанный плохим почерком, но всё же знакомыми знаками. Под вывеской ломбарда стояла ведьма в строгом пальто и говорила по телефону, а свободная рука её при этом машинально крутила кольцо — вокруг пальцев собиралось едва заметное, тёплое свечение. На остановке женщина с коляской незаметно шепнула что-то в вязаный шарф ребёнка, и тот, уже было собравшийся зареветь, вдруг задумался и передумал. В подземном переходе девчонка лет двадцати коснулась ладонью перил эскалатора — и застрявшая ступенька тронулась ровно на две секунды, этого хватило, чтобы раздражённая толпа не устроила маленький апокалипсис.

Ведьмы жили в городе, как рыбы в воде. Не прятались. Просто не тратили лишних сил на демонстрацию.

— Вон та, — тихо сказал Лёва, проходя мимо киоска с цветами.

Вадим даже не повернул головы.

— Вижу. Из Южного круга. У них всегда такой взгляд, будто сейчас либо соблазнят, либо проклянут, а, скорее всего, совместят.

Ваня фыркнул.

— Полезный навык.

Когда они свернули в квартал с ресторанами, кальянными, закрытыми клубами и дверями без вывесок, город будто сменил кожу. Здесь он уже не притворялся «деловым центром». Здесь начиналась другая жизнь — та, где деньги пахли духами, табаком, дорогим алкоголем и маленькими тайнами, которые утром все дружно делают вид, будто забыли.

У двери, к которой их привёл Вадим, стоял охранник в чёрном костюме. Очень человеческий на вид. Слишком ровная осанка, слишком неподвижные глаза. Из тех, кто сперва улыбается, а потом очень аккуратно ломает человеку пальцы, если попросить недостаточно вежливо.

Вадим кивнул ему, и тот отступил без слова.

— Хорошее место, — пробормотал Ваня, глядя на охранника. — Уже хочется довериться.

— Это ты ещё внутрь не зашёл, — ответил Вадим.

Внутри действительно было всё, чего Ваня, видимо, ожидал.

Музыка — густая, тягучая, с басом, который бил не в уши, а куда-то под рёбра. Яркий свет — не белый больничный, а клубный, переливающийся по бархату, зеркалам и телам. Кальянный дым стелился ленивыми слоями, собираясь под потолком и у диванов, где полулежали мужчины с лицами уставших хищников, и женщины, слишком красивые, чтобы быть просто красивыми. На небольших подиумах танцевали девочки — кто-то на шесте, кто-то просто в свете, в блёстках, в тонких лентах ткани и профессиональном равнодушии к чужим взглядам. Смех, звон бокалов, шорох денег, чей-то тихий матерок, аромат табака, ванили, духов и дорогого разврата.

Всё было на месте.

Ваня окинул помещение взглядом медленно, основательно, как лесник, вошедший в чужой вольер.

— Ну вот, — сказал он. — А я уже начал думать, что ваш бордель — это метафора.

— Здесь метафор мало, — ответил Вадим. — Здесь всё слишком практично.

Их провели не сразу в кабинет, а через основной зал, будто нарочно давая прочувствовать атмосферу. Ваня шёл молча, но Лёва краем глаза заметил, как тот пару раз задержал взгляд не на танцовщицах и не на клиентах, а на тех, кто управлял пространством. На официантке, которая одной улыбкой погасила намечавшийся скандал у дальнего столика. На администраторе у лестницы, которая без слов, лёгким движением пальцев перенаправила пьяного гостя в нужную сторону. На охраннике у колонны — тот даже не смотрел в их сторону, но был готов вмешаться за долю секунды.

Хорошо устроенное место Ваня уважал. Даже если не собирался этого признавать.

К Валерии Егоровне их провели на второй этаж, в кабинет с матовым стеклом и тяжёлой дверью. Музыка сюда доносилась приглушённо, как шум моря через стену дорогого отеля. Свет был ярче, жёстче. Не интимный — рабочий.

Она сидела за столом и что-то читала в планшете. Не поднялась сразу, не спешила изображать гостеприимство. Дала им войти, оглядеться, занять места и только потом подняла взгляд.

Если внизу, в зале, царил рассчитанный, продаваемый соблазн, то здесь всё было про власть.

На Валерии Егоровне был тёмный костюм — безупречный, строгий, сшитый не для красоты, а для точности. Волосы убраны, макияжа почти нет, только подчёркнуты глаза — и этого более чем хватало. Лицо живое, резкое, красивое не мягкостью, а выверенной хищной пропорцией. Взгляд спокойный, прямой, с той степенью сдержанного голода, которая бывает у очень хороших бойцовых собак: они не рвутся с поводка, потому что знают, что и так возьмут своё, если понадобится.

Ваня, входя, чуть замедлил шаг. Сел не сразу. Опёрся ладонью о спинку стула, скользнул взглядом по кабинету, по хозяйке, по столу с бумагами и пепельницей, будто прикидывал, как здесь всё устроено и кто именно в этой комнате главный. Потом всё-таки сел. Удобно. Но не развалившись.

Валерия отметила это мельком и переключилась на Вадима.

— Опять ты, — сказала она. — Значит, либо будет скучно, либо очень дорого.

— Надеюсь, второе, — ответил Вадим.

— Все надеются на второе, пока не приходит время платить.

Её взгляд скользнул к Лёве.

— А это, стало быть, тот самый гость, которого я сегодня чуяла ещё до обеда.

Лёва чуть наклонил голову.

— Лев.

— Очень приятно. — Она перевела взгляд на Ваню. — А этот выглядит так, будто согласился прийти только потому, что по дороге обещали драку.

Ваня едва заметно дёрнул уголком рта.

— Меня просто убедили, что в приличных местах самое интересное начинается за дверями с хорошими петлями.

Валькирия слабо улыбнулась:

— И как, не соврали?

— Пока нет.

Валерия усмехнулась — коротко, без кокетства. Как человек, которому понравился ответ, но он не собирается этим злоупотреблять.

— Итак? — спросила она. — Вы пришли смотреть интерьер или говорить по делу?

Лёва достал из внутреннего кармана сложенный листок, развернул, подвинул к ней.

— По делу. Нам нужна информация. О монете.

Она посмотрела не сразу. Сначала стряхнула пепел в пепельницу, коснулась края стола, потом взяла листок двумя пальцами и перевела на него взгляд.

Лицо не изменилось. Только взгляд стал на полтона внимательнее.

С улицы сюда не доносилось ничего, кроме приглушённого баса. Внизу смеялись, звенели бокалы, кто-то танцевал, кто-то врал, кто-то договаривался о том, чего не станет вспоминать утром. А здесь, в кабинете над шумным, ярким, слишком живым борделем, время вдруг стало жёстче и суше.

— Любопытно, — сказала Валерия.

— Этого недостаточно, — заметил Лёва.

— Для начала — вполне. — Она подняла взгляд. — Такие вещи не таскают с собой без причины. И не спрашивают о них у незнакомых людей без крайней нужды.

— А вы незнакомый человек?

— Смотря для кого. — Она откинулась на спинку кресла. — В городе меня знают многие. Любят — меньше. Это даже полезно.

Вадим молчал. Лишь курил, щурясь в сторону окна. Видно было: вмешиваться он не собирается. Привёл — и ладно. Дальше сами.

Валерия ещё раз посмотрела на рисунок, потом аккуратно сложила листок и положила перед собой.

— Завтра, — сказала она. — Здесь же. Рано утром. К этому времени я пойму, что могу сказать вам сама и кого стоит дёрнуть дальше.

Лёва кивнул.

— Подходит.

Она переплела пальцы и задержала взгляд на нём на секунду дольше, чем требовала вежливость. Потом перевела его на Ваню, задержала и там, будто что-то отмечая про себя. Ваня не отвёл взгляд, только чуть постучал костяшками пальцев по подлокотнику кресла. Ровно один раз.

— Но есть один скучный момент, — произнесла Валерия почти мягко. — Самый важный во всех интересных разговорах.

Музыка внизу сделала новый виток, более быстрый. Кто-то выкрикнул что-то пьяно-весёлое. За стеной прошли каблуки — уверенно, быстро.

Валерия чуть улыбнулась. Не им. Ситуации.

— Что будет предложено мне в ответ за помощь? — спросила Валькирия.

***

Они вышли из борделя в городской вечер так, будто вынырнули из чужого, слишком тёплого сна в промозглую и честную реальность.

За дверью сразу стало холоднее. Музыка осталась за спиной — густая, пульсирующая, с кальянным дымом, блеском кожи, стекла и пота, с чужими смешками и деловыми переговорами, в которых иногда было больше опасности, чем в хорошей драке. Здесь, на улице, всё снова стало проще: тёмный асфальт, влажный снег по краям тротуара, жёлтый свет фонарей, быстрые прохожие, машины, которые ехали так, будто их подгоняли невидимые хозяева жизни.

Вадим задержался на крыльце, закурил и посмотрел куда-то мимо них, не в небо, не на дорогу, а в ту сторону, где у него, видимо, уже начинались следующие дела. Он вообще производил впечатление человека, чья жизнь состояла из бесконечной череды «надо заглянуть на полчаса» в места, где обычные люди предпочли бы не задерживаться вовсе.

— Мне дальше не с вами, — сказал он после короткой паузы. — Есть одна встреча. Если повезёт, — скучная. Если не повезёт, — даже полезная.

— Хорошая формулировка, — отозвался Лёва.

Вадим пожал плечами.

— Я же местный. У нас тут оптимизм давно выродился в профессиональную привычку не удивляться. Завтра к восьми сюда. Не опаздывайте. Валерия не любит ждать, а когда она не любит, это чувствуется даже на соседней улице.

— Мы будем, — сказал Лёва.

Вадим кивнул Ване.

— Не разнеси город до утра.

Ваня лениво поднял бровь.

— Я и без города справляюсь.

— Тем более.

И ушёл — быстро, без лишних прощаний, растворившись в потоке людей. Лёва проводил его взглядом, сунул руки в карманы и выдохнул. После разговора с Валерией осталось ощущение натянутой нитки — ещё не опасности, но уже обязательства. Такие люди не говорили «завтра» просто так. Если назначили время, значит, уже начали двигать чужие связи, звонить тем, кто не любит, когда им звонят, и трясти те карманы города, в которых обычный человек не найдёт ничего, кроме собственной руки.

— Ну что, — сказал Ваня, глядя вслед Вадиму. — Теперь можно признать, что у вас в больших городах очень странные библиотеки.

— Это ещё не библиотека, — сухо отозвался Лёва. — Это просто архив с танцовщицами.

Ваня хмыкнул.

— И заведующей с хорошим прикусом.

Лёва покосился на него, но ничего не сказал. Только чуть заметно усмехнулся.

Они пошли вниз по улице, не торопясь. Вечер успел загустеть, но город и не думал стихать. Наоборот, к ночи он словно начинал жить честнее. Дневная занятость сменялась вечерней жадностью: люди спешили не по делам, а за впечатлениями, удовольствием, чужими руками, едой, выпивкой, скандалами, случайным сексом, новыми историями, которые утром можно будет пересказывать как нечто почти невинное.

У перекрёстка светилась небольшая забегаловка. Ничего особенного: стеклянная дверь, пара столиков у окна, кофе навынос, дешёвая выпечка, усталый бариста с лицом человека, который с семи утра варит латте и давно ненавидит человечество в целом, а миндальное молоко — в частности.

— Туда? — спросил Ваня.

— Туда.

Внутри было тепло до духоты. Пахло кофе, сахарным сиропом, мокрыми куртками и жареным тестом. За окном текла ночная улица, а здесь как будто держали маленький островок одинакового, простого, человеческого уюта — такого, который продаётся по стакану и не требует откровенности.

Они взяли два кофе — Лёва чёрный, без сахара, Ваня что-то более сложное, чем сам потом готов был признать, — и устроились у окна. Пару минут молчали. Не неловко, а спокойно. Оба были не из тех, кто боялся тишины. Особенно после шумного места.

Ваня грел ладони о бумажный стакан и смотрел в стекло, за которым прохожие то вспыхивали в свете фар, то исчезали в тени. Потом сказал почти лениво, но не случайно:

— Странно всё это.

— Что именно?

— Ты. Город. Вадим. Этот ваш Круг, от которого ты ушёл, а он всё равно время от времени вытаскивает тебя обратно, как крючок из рыбы.

Лёва чуть качнул головой.

— Не знаю. По-моему, ты как раз из тех, кого всё время кто-то куда-то тянет или ты тянешься сам, а потом жалеешь.

Лёва не ответил сразу. Отпил кофе. Он был горький и слишком горячий, но это даже помогало — возвращало в тело, не давало совсем уйти в мысли.

— Спасать меня поздно, — сказал он наконец.

— Это ты зря. Людей всегда начинают спасать тогда, когда уже почти поздно. Иначе им неинтересно.

Лёва перевёл взгляд на улицу. В отражении стекла лицо его казалось старше — не по возрасту даже, а по накопленному.

Ваня помолчал, потом произнёс тише:

— Я иногда думаю про твою жену.

Лёва не дрогнул. Только медленно поставил стакан на стол.

— Не лучшая тема для кофе.

— Знаю. — Ваня пожал плечами. — Но иногда такие темы сами приходят. Особенно в чужом городе.

Лёва не сказал «не надо». И это уже было разрешением.

За окном кто-то смеялся, прижимая телефон к уху. По стеклу поползла мелкая капля растаявшего снега. Бариста за стойкой протёр кофемашину с выражением ритуальной ненависти.

— Нелепо всё вышло, — сказал Ваня, не глядя на него. — До сих пор не укладывается. Столько раз людей рвали, жгли, резали, травили… А тут — сосулька.

Слово прозвучало почти неприлично в своей бытовой банальности.

И оттого — особенно больно.

Лёва сидел неподвижно. Очень спокойно. Так спокойно, как сидят люди, давно научившиеся не вздрагивать там, где внутри уже давно всё отболело до камня.

— Несчастный случай… — произнёс он ровно.

— Ну да, — кивнул Ваня. — Несчастный. Если не считать, что тот урод на крыше был пьян, как свинья, и сбивал их ломом ради смеха.

Лёва закрыл глаза на секунду.

Он всё это знал. Конечно, знал. Не детали — их он узнал позже. Сначала была только новость, звонок, кровь на снегу, нереальность происходящего, больничный коридор, в котором никто уже не суетился, потому что поздно. Потом были лица. Слова. Объяснения. Чужая осторожность. И пустота, в которую всё это провалилось.

— Юра тогда с ума сошёл, — сказал Ваня.

На этот раз в голосе его не было иронии. Совсем.

— Не сошёл, — тихо поправил Лёва. — Просто сделал то, что считал правильным.

— Для стаи это одно и то же, — отрезал Ваня. — Ты же помнишь. У нас можно сорваться в драке, можно убить в бою, можно даже перегрызть глотку врагу, если был вызов и свидетели. Но взять и найти человека отдельно… не в гневе даже, а спокойно, целенаправленно… Это уже не про волка. Это про личное.

Лёва усмехнулся без улыбки.

— А это и было личное.

Он не любил вспоминать тот период. Не потому что было слишком больно — боль давно уже стала привычной, как старая травма на погоду. Нет. Ему было неприятно вспоминать именно Юру в то время. Старшего брата, который всегда держал себя в руках лучше всех, который мог быть бешеным, жестоким, неправым — но почти никогда не терял внутреннего стержня. А тогда потерял.

Нашёл виноватого быстро. Слишком быстро. Без суда стаи, без разговора, без попытки сделать красиво. Просто нашёл. И убил.

Не как волк. Как брат.

— Его бы всё равно достали, — сказал Ваня. — Рано или поздно.

— Но не Юра.

— Да. Не Юра.

В этом и была проблема. Не в том, что виновный умер. Мало кто по-настоящему жалел того человека. Проблема была в том, кто именно взял на себя этот приговор. Стая не любила, когда личное становилось важнее закона. Даже если понимала. Даже если внутри каждый второй думал: я бы, может, сделал так же.

— Из-за этого его и… — Ваня не договорил. Не любил вспоминать тот момент, когда старый вожак не слушал и не слышал никого, и ничего. А после паузы добавил: — Хотя все потом делали вид, что причина не одна.

Лёва медленно кивнул. Юра слушал тогда. Долго. Даже удивительно долго для себя. А потом просто собрался и ушёл.

Потому что не мог обратно встать в круг рядом с теми, кто требовал от него признать — он был не прав. Потому что Лёва тогда не мог ничего сказать — не хотел, не мог, не имел права, не имел сил. Потому что иногда любовь к семье ломает законы быстрее, чем любая магия.

— Он никогда тебя не обвинял, — сказал Ваня тихо.

Лёва посмотрел на него резко.

— Я знаю.

— Нет, — покачал головой Ваня. — Ты знаешь это головой. А я тебе сейчас говорю так, чтобы ты хоть раз услышал. Он никогда не считал, что ушёл из-за тебя. Из-за неё — да. Из-за себя — да. Из-за того, что не смог иначе. Но не из-за тебя.

Лёва долго молчал.

Внутри что-то шевельнулось — не боль даже, а давняя, упрямая вина, с которой он сжился настолько, что иногда забывал, где она заканчивалась и начинался он сам.

— Разницы немного, — сказал он наконец.

— Для тебя, — согласился Ваня. — А для него — большая.

Они снова замолчали.

Кофе успел остыть. В забегаловку ввалилась компания студентов, с шумом, смехом, дешёвыми духами и ощущением, что впереди у них ещё слишком много жизни, чтобы всерьёз думать о смерти. Кто-то уронил сахар. Кто-то за стойкой вздохнул.

Ваня сидел, глядя в окно, и крутил пустой стакан в пальцах.

— Она была хорошая, — сказал он вдруг.

Лёва даже не спросил, о ком речь.

— Была, — ответил тихо.

— Ты рядом с ней был… не то чтобы веселее. Но проще.

Лёва коротко усмехнулся.

— Это потому что она одна умела заставить меня молчать без скандала.

— Редкий дар.

— Очень.

Ваня кивнул. Потом поднялся, смял стакан и бросил его в урну у двери.

— Ладно, — сказал он. — Хватит копаться в покойниках. Нам ещё утром к Валькирии идти. А я не хочу выглядеть уставшим перед женщиной, которая может выставить нас из борделя одним взглядом.

Лёва тоже встал.

— Даже интересно, как она это сделает, — невозмутимо заметил Ваня.

На улице снова ударил холод. Город шумел, жил, тянул свои световые жилы между домами и не собирался делать для них скидок на память, усталость или старые раны. И, может быть, это было даже к лучшему. Потому что в живом городе проще идти вперёд. Даже если за спиной у тебя всё ещё слишком много мёртвых.

Глава 34

Ночь в квартире Вадима была тёплой только по сравнению с улицей.

За окном мелкая метель шла упрямо, без истерики — не буря, не настоящий зимний гнев, а долгая, вязкая работа неба, которое решило засыпать город ещё одним слоем белого молчания. Снег крутился в свете фонаря за окном, прилипал к стеклу, соскальзывал, снова возвращался. Где-то внизу шуршали редкие машины, но даже город, который днём не умел молчать, сейчас звучал приглушённо, как будто его завернули в шерстяной платок.

На кухне у Вадима горел один жёлтый светильник над столом. Под ним всё казалось чуть старомодным, домашним и вполне безопасным, хотя каждый из троих отлично знал, что безопасность в их жизни вообще не выглядит уютно. На столе стоял чайник, пузатые кружки, варенье в старой стеклянной вазочке, нарезанный хлеб, копчёная колбаса и какие-то сушёные яблоки, которые Вадим торжественно назвал «почти полезной закуской». Чай был крепкий, чёрный, густой, с терпкой горечью и запахом чабреца. Такой чай не просто пьют — им собирают себя обратно после длинного дня.

Они сидели давно. Куртки уже были брошены в прихожей, ботинки сушились у батареи, лица оттаяли после уличного холода. Разговор шёл неровный, живой, как и положено разговорам после усталости: то перескакивал на дело, то проваливался в старые истории, то вдруг совсем по-человечески уходил в пустяки.

Вадим рассказывал про какого-то ведьмака из Тюмени, который всерьёз решил, что лучший способ бороться с городскими духами — опрыскивать подъезды святой водой из садового пульверизатора.

— И помогло? — спросил Ваня, мрачно грея ладони о кружку.

— Подъезд стал чище, — невозмутимо ответил Вадим. — Дохляки поворчали, устроили светопредставление, но потом всё-таки ушли в соседний дом, а бабки решили, что это новая санитарная программа. В каком-то смысле — да, помогло.

Лёва усмехнулся. Не широко, но по-настоящему:

— Это ещё ничего, — продолжил ведьмак. — Я знал одного, который пытался выманить полудницу из поля на шаурму.

— И? — живо поинтересовался Вадим, подняв взгляд на Виноградова. Кажется, он смутно припоминал подобного интеллектуала, да только сколько их было за всю его жизнь? Точно и не упомнишь.

Лёва улыбнулся:

— Сам потом две недели не мог смотреть на чесночный соус без слёз.

Ваня хмыкнул в кружку.

— Я люблю вашу породу. Только ведьмак может сказать «я знал одного идиота» таким тоном, будто речь идёт о научном эксперименте.

— А разве нет? — спросил Лёва и потёр слипающиеся глаза.

— Нет, — сказал Ваня серьёзно. — У научного эксперимента иногда бывает шанс закончиться хорошо.

Они засмеялись.

Смех прозвучал удивительно просто. Без надрыва, без необходимости. Просто как бывает у людей, которые слишком хорошо знают друг друга и потому не обязаны держать лицо каждую секунду. Даже Вадим, обычно смеявшийся с осторожностью взрослого мужчины, давно привыкшего, что после хорошего настроения часто приходит работа, на этот раз засмеялся в голос.

С улицы ударил порыв ветра. Снег плотнее пошёл в стекло.

Лёва отпил чай и вдруг поймал себя на странном, почти забытом ощущении. Как будто всё на мгновение стало нормальным. Не хорошим. Не спокойным. Но нормальным — в той доступной им мере, когда есть стол, чай, тёплый свет, люди, рядом с которыми можно не объяснять каждое слово.

Это ощущение продержалось ровно несколько секунд.

Потом Вадим замолчал на полуслове.

Он не дёрнулся резко — именно это и было тревожнее всего. Просто будто внутри него щёлкнул выключатель: секунду назад живой, расслабленный человек, а теперь — собранный, настороженный ведьмак. Вадим очень медленно поставил кружку на стол и поднялся так быстро, что стул коротко скрипнул по полу.

— Что?.. — начал Ваня.

Но Вадим уже смотрел мимо них — в длинный коридор, уходивший от кухни в темноту квартиры.

Лёва обернулся почти одновременно с ним.

И сразу почувствовал. Не запах. Не звук. Не движение воздуха. Присутствие.

Очень сильное. Настолько плотное, что тьма в коридоре будто загустела, стала вязкой, приобрела намерение. Не просто дух. Не обычный мёртвый след, не случайный призрак, принесённый метелью на чужой свет. Здесь было что-то большее, древнее, личное.

Ваня тоже встал, но медленнее. Нахмурился. Чуть подался вперёд, словно принюхиваясь не носом, а всем телом сразу. Волосы на затылке зашевелились, а волк внутри издал глухой утробный рык.

— Чую… — сказал он с усилием. — Слабо. Будто через воду... — оборотень оскалился, его глаза на миг блеснули, как у притаившегося хищника. — Кто-то есть.

Коридор был тёмным. Вадим не включал там свет — и сейчас это казалось ошибкой, хотя Лёва понимал: никакой электрический свет не помог бы. Наоборот. Иногда он только хуже. В темноте призракам проще быть честными.

Фигура начала проступать медленно, почти лениво.

Не шагнула из тьмы, не возникла вспышкой, как любят описывать люди, никогда не видевшие настоящего духа. Нет. Она именно отделялась от темноты, как если бы та сама решила принять человеческую форму. Сперва — высота. Тонкая вертикаль, чуть светлее черноты вокруг. Потом линия плеч. Волосы — длинные, тяжёлые, едва колышущиеся, словно в воде или в очень далёком ветре. Потом лицо.

Женщина. Высокая. Спокойная. И до невозможного знакомая. Лёва почувствовал, как внутри что-то леденеет. Не от страха даже. От узнавания.

— Мама… — охнул он очень тихо.

Слово прозвучало глухо, почти без воздуха.

Ваня резко посмотрел на него. Вадим выругался вполголоса — коротко, зло, по-ведьмачьи. Уже не на происходящее вообще, а конкретно на Лёву. Как на человека, который, конечно же, не мог просто приехать в город и не притащить за собой из Нави семейные осложнения.

— Ты не говорил, что у тебя такие родственники, — процедил он, почти не шевеля губами.

Лёва не ответил. Он смотрел.

Это действительно была она. Не сонный морок, не тень памяти, не та зыбкая фигура, которая иногда приходила к нему во снах — слишком близкая, слишком манящая, слишком опасная, чтобы быть просто утешением. Не тот размытый силуэт, который тянул его за собой в туманы Нави, в холодное вязкое ничто, где мёртвые умеют говорить голосами живых и обещать покой, такой сладкий, что от него трудно отказаться.

Нет. Сейчас мать была собой.

Настоящей настолько, насколько это вообще возможно для мёртвой.

Лёва вдруг вспомнил с болезненной ясностью тот сон — нет, не сон, тот провал, то погружение, когда он едва не ушёл за ней окончательно. Как туманы Нави сходились над головой, как ноги вязли в невидимой жиже, как её голос звал тихо, терпеливо, даже ласково. Как Махмуд вытаскивал его оттуда почти силой, матерясь словами, после которых приличные духи должны были хотя бы смутиться. Тогда Лёва выкарабкался с трудом. Потом долго делал вид, что это просто дурной сон.

А теперь она стояла здесь. Не в его голове. Не в тумане.

В квартире Вадима, на границе кухни и длинного коридора, где пахло пылью, старым деревом и уже чем-то иным — холодным, сырым, навьим.

У неё были длинные волосы, почти чёрные в темноте, и они едва колыхались, будто под водой. Лицо — то самое, красивое холодной, усталой красотой женщины, которая слишком много знала ещё при жизни. Взгляд спокойный. Почти равнодушный. В этом взгляде не было материнской мягкости. Но и злобы не было. Скорее — отстранённость того, кто уже перестал воспринимать мир живых как единственно важный.

— Какого чёрта… — начал Вадим едва слышно, уже прикидывая, очевидно, что у него под рукой, где нож, где можно резать воздух, а где лучше не пробовать. Слова здесь не помогут.

Он стоял чуть боком, словно готовился в любой момент заслонить стол и живых за ним. Хороший рефлекс. Но Лёва уже понял: не поможет. Такого духа не выгнать наскоро заговором на кухне между чайником и вареньем.

Мать улыбнулась. Легко. Едва заметно. Улыбка была не тёплая — просто человеческая форма движения губ, которую она ещё помнила.

— Не ругай его, Вадим… — сказала она, её голос прозвучал удивительно ясно внутри сознания. Ни эхом, ни скрипом из-под земли, ни потусторонним шёпотом. Просто голос. Спокойный, низкий, знакомый до тошноты. У Вадима на лице отразилось то очень редкое выражение, которое бывает у опытных ведьмаков, когда ситуация уже вышла за пределы раздражения и вошла в зону профессионального оскорбления.

— Она ещё и вежливая, — пробормотал он. — Это вообще мерзко.

Ваня молчал, не сводя с призрака взгляд. Он чуял её с трудом — не своей природой, не волчьим чутьём, а скорее всем телом сразу, как давление перед грозой. Шерсть под кожей наверняка уже пыталась встать дыбом, зверь внутри недовольно ворочался, не понимая правил этой игры.

Лёва сделал полшага вперёд.

— Как ты вышла? — спросил он негромко.

Это был не упрёк. Не радость. Чистое, сдержанное изумление.

— Нашла тропу, — ответила мать, глядя на сына.

Виноградов покачал головой:

— Из Нави так просто не выходят.

Мать усмехнулась. Коротко, спокойно, сдержанно:

— А я и не просто вышла.

Лёва сжал челюсти.

Конечно. Разумеется. Даже мёртвая, она не собиралась ничего объяснять до конца. Всё так же — недосказано, чуть сверху вниз, словно смысл должен был родиться у собеседника сама, если он того достоин.

— Раньше ты приходила только во сне, — сказал он.

— Сны легче, — она согласно кивнула. — Но ты сейчас слишком шумишь. Твои дороги слышны далеко. Навь начала тихо шептаться, и я пришла посмотреть.

В этой фразе было что-то такое, от чего в комнате сразу стало холоднее.

Вадим выругался уже громче.

— Лев, клянусь, если после тебя у меня в доме начнут открываться трещины в Навь, я лично сдам тебя в монастырь. Хоть в мужской, хоть в женский.

Сущность — именно так её можно было назвать сейчас. Для призрака слишком разумна, для духа — слишком материальная, повернула к нему голову. И Вадим мгновенно замолчал. Не потому что испугался. А потому что иногда умный человек понимает: лишнее слово сейчас будет не проявлением характера, а банальной глупостью.

— И всё же я пришла не просто посмотреть, — сказала она.

Потом снова посмотрела на Лёву.

— Вы можете опоздать.

— Куда? — спросил ведьмак, сжимая кулаки.

— Не куда. За кем.

Тонкая, почти прозрачная ладонь поднялась и указала куда-то не в пространство даже, а в намерение. Но Лёва понял.

— Валерия, — сказал он.

Мать кивнула.

— Вашей новой знакомой грозит опасность. Если хотите узнать больше, — поспешите. Утро может оказаться длиннее, чем вы рассчитываете.

Повисла тишина.

За окном шёл снег. Где-то в доме щёлкнула батарея. Чай на столе начал остывать, и от этого обычного, бытового факта происходящее казалось только ещё более нереальным.

— Что за опасность? — быстро спросил Вадим, снова включаясь в дело. — Кто? Какого рода удар? Магический, человеческий, договорной?..

Мать посмотрела на него без раздражения, но так, как взрослые смотрят на слишком суетливого ребёнка.

— Если бы я могла принести вам все знания сразу, вы бы уже были мертвы, — сказала она.

— Обнадёживает, — буркнул Вадим.

Лёва не сводил с неё глаз.

— Почему вдруг решила предупредить? Ты до этого лишь вредила. Мне. Юре. Всей семье.

Она долго молчала. И на этот раз в её лице впервые проступило что-то живое. Не тепло — нет, до тепла было далеко. Но память о нём.

— Потому что теперь вы идёте правильно, — сказала она. — И потому что некоторые вещи нельзя разрывать слишком рано.

Лёва хотел спросить ещё многое. О Нави. О том, как она вообще сумела стать такой плотной, такой цельной. О том, кто или что помогает ей находить дорогу сюда. О том, не плата ли это за что-то, чего он пока не понимает.

Но не спросил. Он слишком хорошо знал: мёртвые отвечают не на вопросы, а на нужду. Всё остальное — роскошь. Мать перевела взгляд чуть в сторону. Не на Лёву уже. Будто сквозь него.

— Вы оба упрямые, — сказала она тихо. — И оба живы дольше, чем должны были.

Ведьмак застыл. Слово «оба» ударило сильнее, чем стоило. Юра. Конечно, речь о Юре.

И вдруг Лёва с совершенно детским, нелепым, почти болезненным желанием понял, что сейчас хочет услышать хоть что-то простое. Не пророчество. Не предупреждение. Не мёртвую мудрость из туманов. Просто что-то человеческое.

Мать снова улыбнулась. На этот раз отчётливее.

— Я горжусь вами, — сказала она. — Так, как гордилась бы при жизни. Вы у меня самые умные мальчики.

Голос её не потеплел. Но Лёве всё равно показалось, будто в кухне на секунду стало легче дышать.

— В особенности горжусь, — добавила она с той лёгкой, почти неуловимой насмешкой, которая вдруг сделала её страшно похожей на живую, — в краткие моменты прозрения от безумия.

Вадим зажмурился и негромко пробормотал:

— Ну конечно. Семейный юмор. Сейчас расплачусь.

— Мне бы многое узнать, — не обращая внимание на колкость старого ведьмака, сказал Виноградов. Он вдруг подумал: а если протянет руку, то сможет почувствовать её руку? Глупость, конечно, но от этого стало лишь тяжелее. — Но ты же не дашь так просто ответов?

Она снова улыбнулась:

— Разве я приносила тебе всё на блюдечке? Ты всего всегда достигал сам. Сейчас исключением не станет.

Ваня, стоявший чуть поодаль, вдруг коротко, хрипло фыркнул. Не от веселья даже — от того странного, острого узнавания, которое возникает, когда видишь, что мёртвые в этой семье и после смерти продолжают разговаривать так, будто просто ненадолго вышли в соседнюю комнату.

Лёва не улыбнулся. Но в глазах у него что-то дрогнуло.

— Мам… — начал он.

И не успел договорить. Её силуэт уже начал бледнеть. Не исчезать резко, а снова сливаться с темнотой, из которой вышел. Волосы растворялись первыми, потом плечи, руки, лицо. Последним остался взгляд — спокойный, чуть отстранённый, знающий слишком много.

Потом не стало и его. Коридор снова стал просто коридором. Тёмным, длинным, ведущим к чулану и ванной. Только холод остался. И тишина. Такой тишины в живом доме обычно не бывает.

Первым очнулся Вадим.

Он очень медленно сел обратно за стол, взял кружку, понял, что рука дрожит, поставил кружку обратно и посмотрел на Лёву с тем выражением, в котором смешались профессиональное возмущение, искреннее недоверие и почти нежность человека, которому достались слишком странные друзья.

— Я тебя когда-нибудь всё-таки убью, — сказал он устало. — Не из злобы. Ради гигиены мира.

Лёва не ответил. Он всё ещё смотрел в коридор, хотя там уже не было ничего, кроме темноты и собственных мыслей.

Ваня первым нарушил молчание по существу:

— А я и забыл, какая у тебя мама была… Или есть?

Лёва молча закивал головой. Захотелось выпить чего-нибудь крепкого, чтобы была возможность переварить услышанное и увиденное. Мама так просто, даже при жизни, не давала ничего по доброте душевной, а уж после смерти, как думал Виноградов, и подавно.

Вадим раздражённо забарабанил пальцем по столу: придётся менять защиту в квартире, а это снова дополнительное время, которого у него и так не было в запасе. Однако ведьмак не смог не признать — Виноградова его поразила. Не каждый человек после смерти может остаться настолько цельным и с сознанием. Особенно с сознанием. «Надеюсь, больше никого из этой семейки не встречу…» — подумал Вадим и провёл ладонью по лицу.

Соловейников стукнул ладонью по столу и решительно поднялся:

— Значит, к Валькирии надо идти не утром, — сказал он уверенно, поглядев на товарищей поочерёдно. — А прямо сейчас.

Виноградов снова молча кивнул, хотя идти уже никуда не хотел. Вадим тоже не выглядел, как благородный рыцарь, да и ночь за окном могла быть обманчивой, коварной сукой.

И в этот момент все трое уже знали, что чаю допивать не будут.

Глава 35

Зимняя ночь в городе всегда казалась Валерии Егоровне чем-то вроде плохо организованного перемирия.

Днём Екатеринбург ещё делал вид, что живёт по правилам: люди спешат на работу, машины едут по полосам, витрины улыбаются скидками, каждый знает свою роль и хотя бы приблизительно — своё место. Ночью всё это осыпалось, как дешёвая штукатурка. Оставалось главное: холод, свет фонарей, пустые промежутки между домами и редкие люди, у которых были причины идти не домой. А причины ночью, как правило, оказывались хуже самих людей.

Лера шла одна.

Снег сыпал ровно и мелко, не метелью, а настойчивым, почти ласковым шорохом. Он кружился в жёлтых конусах фонарей, прилипал к тёмному рукаву пальто, таял на волосах. Дорога рядом была почти пустой: редкие машины пролетали мимо, вспарывая шинами снежную кашу, и тут же исчезали за перекрёстком, словно спешили не столько по делам, сколько подальше от этого часа. Людей было ещё меньше. Где-то впереди двое торопливо курили под козырьком круглосуточного магазина, на другой стороне улицы женщина с пакетом шла, не поднимая головы, а дальше — никого.

Город дышал негромко.

Лера читала на ходу сообщения от администратора. Телефон холодил ладонь даже через перчатку, экран подсвечивал лицо голубоватым светом. Ничего нового, в сущности. Один из охранников опять перестарался — пьяный клиент решил, что девочки обязаны терпеть его лапы и пьяный юмор, полез не туда и не с тем напором. Его вывели. Слишком резко. В итоге — сломанная ключица, визг одной из новеньких, слёзы другой, объяснительная, которой, скорее всего, никто потом не даст хода, и долгий разговор с охраной о том, что «защищать порядок» и «устраивать в коридоре фрагмент гражданской войны» — всё-таки разные жанры.

Лера на ходу печатала короткий ответ: С утра пересменка без Вити. Пусть остынет. Девочкам премию. Клиента — в чёрный список, если не полезет жаловаться.

Она убрала телефон не сразу. Ещё раз перечитала последние сообщения, машинально отметила, что Лена опять пишет слишком эмоционально, а Костя в своё оправдание употребил уже третью за вечер формулировку “не рассчитал силу”. Эту фразу Лера особенно ненавидела. Ей обычно говорят мужчины, которые отлично всё рассчитывают, но потом удивляются последствиям.

Уже почти спрятав телефон в карман, она на секунду задумалась о завтрашнем утре.

О ведьмаках.

О Лёве, слишком сдержанном, чтобы быть безопасным, и о его спутнике — тяжёлом, молчаливом, с лесом в глазах и той особенной звериной экономией движений, которую невозможно имитировать. О Вадиме, который привёл их без лишних рекомендаций, а значит, сам считал дело достаточно серьёзным. О монете. О том, что в последнее время слишком много старой грязи стало всплывать там, где ей давно полагалось лежать на дне.

И именно тогда она почувствовала неладное.

Не страх.

Страх — это простая человеческая реакция, шумная и грубая. Он приходит, когда опасность уже рядом. А это было тоньше. Как если бы на затылок легла чужая холодная ладонь. Как если бы ночь вокруг вдруг стала на полтона внимательнее.

Лера замедлила шаг. Подняла голову. Впереди, в размытом пятне света между двумя фонарями, шла фигура.

Шаталась. Неровно. Почти валко. Издалека — обычный ночной алкаш, каких по зиме хватает у любой остановки, ларька или тёплого подъезда. Один из тех, кто уже не совсем держится на ногах, но ещё отчаянно делает вид, что контролирует собственную траекторию. От фигуры доносилось какое-то низкое, неоформленное урчание — будто человек разговаривал сам с собой или хрипло напевал под нос.

Лера даже не сразу насторожилась сильнее. Пьяные по ночам были частью городской мебели. Раздражающей, но привычной. Она уже собиралась просто обойти фигуру по дуге, не давая ей ни шанса, ни повода на разговор, когда внутреннее ощущение вдруг усилилось.

Резко.

Словно невидимая ладонь на затылке не просто легла, а сжала пальцы. Фигура подняла голову. И Лера поняла, что это не человек. Даже на расстоянии было видно неправильно всё. Угол шеи. Дёрганая, сломанная пластика. То, как она стояла, словно тело забыло, по каким правилам держат равновесие живые. А потом существо рыкнуло.

Не крикнуло. Не зарычало по-собачьи. Именно издало звериный звук из человеческой глотки. И рвануло на неё. Мир сжался мгновенно.

Не в киношную замедленность — наоборот. Всё стало слишком быстрым, слишком отчётливым, как бывает в те секунды, когда организм выкидывает в кровь всё, что есть, и говорит мозгу: сейчас не думай, сейчас делай.

Лера отступила на полшага, одновременно запуская руку в карман пальто. Тварь неслась на неё странно — ломаным, рвущимся движением, как если бы в этом теле одновременно пытались бежать и человек, и кто-то другой, куда менее приспособленный к вертикали. От неё пахнуло трупом.

Не просто грязью, не бомжом, не перегаром. Именно трупом. Сырым, старым, слащаво-гнилым запахом мяса, которое уже должно было лежать под землёй. В распяленной пасти — потому что это уже была не вполне человеческая пасть — блеснули зубы, с губ сорвалась слюна и брызнула в воздухе.

Лера выхватила складной нож ещё до того, как мысль оформилась. Лезвие щёлкнуло привычно, почти успокаивающе. Всё остальное у неё тоже было — слова, жесты, вещи похуже ножа, — но на такой дистанции работали не ритуалы, а моторика.

Она ушла в сторону ровно настолько, чтобы не принять удар всем телом. И вонзила нож в шею. Точно. Жёстко. Без истерики. Так, как когда-то давно училась бить не для красоты и не “для самозащиты”, а чтобы прервать движение.

Нож вошёл. Но ничего не произошло. Тварь даже не вскрикнула. Не захлебнулась. Не споткнулась. Клинок вошёл в плоть, как в мокрую тряпку, и только. Ни судороги, ни настоящей крови — лишь густая, почти чёрная жижа брызнула на воротник пальто.

И вот тогда Лера по-настоящему поняла, насколько всё плохо. Она рванула назад. Потом развернулась и побежала.

Каблуки — не слишком высокие, рабочие, удобные — всё равно мешали на снегу. Воздух резанул горло, лёгкие мгновенно обожгло морозом. Она слышала за спиной это урчание, уже громче, уже ближе, слышала тяжёлое, рваное шлёпанье ног по снежной каше, и понимала с абсолютно холодной ясностью: монстр быстрее.

Он и был быстрее. Через пару секунд стало ясно, что расстояние сокращается. Слишком быстро. Слишком легко. Лера не оглядывалась до последнего. Только уже почти чувствуя за спиной этот трупный холод, эту вонь, эту тупую, голодную тяжесть.

И тогда раздался выстрел. Грохот ружья разрезал ночь так, будто кто-то вспорол ей брюхо. Фонари дрогнули в глазах, птица — если где-то и сидела на голой ветке — точно сорвалась в темноту.

Потом второй выстрел.

Тварь сбилась с шага, дёрнулась. Лера всё-таки оглянулась.

Вадим стоял у края тротуара, чуть боком, уверенно, тяжело, как стоят люди, которым уже приходилось стрелять не в тире и не по банкам. В руках — ружьё, совершенно неуместное в городской ночи и оттого ещё более правильное. Лицо у него было спокойным, злым и сосредоточенным до ледяной ясности. Он уже перезаряжал, быстро, без суеты.

— В сторону! — рявкнул он.

Лера не успела ответить. Чьи-то руки — крепкие, жёсткие — подхватили её сбоку и буквально выдернули из траектории. Мир дёрнулся, фонарь качнулся в глазах, снег ушёл из-под ног.

Это был Лёва.

Он поднял её на руки так, будто весила она не больше папки с бумагами. Лицо у него было совершенно собранное, без лишних эмоций, только глаза — слишком светлые, слишком внимательные.

— Не дёргайся, — коротко сказал он.

Как будто она собиралась. Лера только сжала зубы, машинально вцепившись пальцами в его рукав, и почувствовала, как её уносят в сторону — быстро, почти рывком, подальше от дороги, от твари, от линии огня. А потом из темноты вылетел волк.

Огромный.

Бурый.

Настолько большой, что человеческий глаз, не знающий оборотней, наверняка отказался бы принимать это существо за реальность. Он не бежал — летел низко над снегом, мощный, бесшумный в первые секунды, а потом с таким ударом врезался в тварь, что ту швырнуло боком, как мешок с мясом. Волк рычал уже по-настоящему. Не как человек, притворяющийся зверем. Не как тварь, забывшая, кем была. А как сила, у которой нет нужды в подражании.

Ваня.

Конечно, Ваня. Даже сквозь короткий, дикий хаос схватки Лера поняла это сразу. Не разумом — инстинктом. Слишком много в этом прыжке было той самой ленивой, тяжёлой опасности, которая угадывалась в нём ещё в кабинете.

Вадим снова выстрелил. Волк ушёл в сторону в последний момент, будто между ним и ведьмаком существовала старая, отработанная до мышц договорённость. Заряд ударил тварь в плечо, развернул, и бурый зверь тут же вцепился ей в бок. Снег взметнулся хлопьями. Кровь — или то, что у неё было вместо крови — чёрными брызгами легла на белое.

А Лёва всё так же держал Леру на руках, стоя в стороне от схватки, и лицо его оставалось сдержанным, почти неподвижным. Только пальцы на её спине были слишком крепкими, слишком реальными, и голос, когда он тихо спросил:

— Цела?

— Пока да, — выдохнула она.

И только потом поняла, что впервые за последние минуты ей действительно стало чуть легче дышать.

Волк не просто вцепился твари в бок — он работал методично, зло и с той страшной деловитостью, которая бывает только у настоящего хищника.

Монстр ещё пытался дёргаться. Лапал снег почерневшими руками, выгибался, рвал воздух распахнутой пастью, откуда вместе с вонью трупного мяса вырывалось влажное, глухое урчание. Вадим держал ружьё поднятым, но уже не стрелял — слишком близко сошлись тела, слишком быстро всё происходило. Лёва, продолжая держать Валерию на руках, отступил ещё на шаг, в сторону фонаря, туда, где свет был ровнее, а обзор лучше.

Ваня — или уже не Ваня, а бурый зверь, слишком большой для леса и слишком настоящий для города, — резко перехватил хватку.

Зубы сомкнулись на голове твари.

Не на горле. Не на морде. Именно на голове — там, где человеческое в этом существе ещё делало вид, что управляет всем остальным.

Потом волк рванул.

Тело монстра мотнуло из стороны в сторону с неожиданной лёгкостью, будто оно и впрямь было не плотью и костями, а плохо набитой куклой. Один рывок. Второй. Третий. Голова болталась в волчьих челюстях под каким-то уже совсем невозможным углом, позвоночник трещал — не громко, а влажно, неприятно, почти деликатно. Снег под лапами взлетал клочьями. Чёрная жижа брызгала на асфальт.

Потом раздался тихий щелчок. Почти домашний. Такой звук мог бы издать сломанный детский конструктор. Или сухая ветка под сапогом. Голова отделилась от тела.

Туша ещё по инерции дёрнулась, прошла по снегу полметра и осела, будто кто-то вдруг выдернул из неё последний смысл двигаться. Волк отшвырнул голову в сторону с коротким брезгливым движением и отступил на шаг, тяжело дыша. Пар валил из пасти густыми белыми клубами. Глаза в свете фонаря казались почти жёлтыми.

Валерия, всё ещё у Лёвы на руках, несколько секунд молча смотрела на поле боя.

Потом очень ровно, с той сухой иронией, которая обычно появляется у людей в минуту крайнего нервного перенапряжения, спросила:

— Это у вас, я так понимаю, служебная собака?

Лёва, не меняя выражения лица, ответил в том же тоне:

— Да. Просто немного перекормлена.

Валерия медленно перевела на него взгляд.

— Хорошо охраняет.

— На жалобы не реагирует, — добавил Лёва. — Но по-своему исполнительна.

Где-то рядом коротко, почти истерично хмыкнул Вадим. Это был не смех — скорее нервная дань общему безумию момента. Он уже успел опустить ружьё, быстро сунуть руку в карман, достать сигареты и закурить с той скоростью, с какой курят люди, понимающие: если прямо сейчас не занять рот чем-то привычным, можно начать орать.

Первую затяжку он сделал глубоко, зло, почти до кашля.

— Всё, пошутили и хватит, — сказал он, выдыхая дым в снег и пряча ружьё под куртку. — Надо валить. Срочно. Сейчас сюда съедутся все полицейские в радиусе трёх кварталов. Кто-то слышал выстрелы, кто-то видел эту дрянь, а если кто-нибудь ещё увидит вашего волка из сумерек, объяснять потом будем хер знает кому и хер знает где.

Волк повернул к нему голову. Уши дёрнулись раздражённо.

Даже в зверином облике это движение было до смешного знакомым — чисто ванькино, человеческое почти. Лёва это тоже заметил. Его хватка на Валерии чуть ослабла, и он поставил её на землю осторожно, но без церемоний — сейчас было не до галантности.

— Можешь? — коротко спросил он.

— Могу, — ответила она и, едва коснувшись подошвой снега, сразу выпрямилась, будто никакой погони, ножа и мёртвого урода в двух шагах не было. Только поправила воротник пальто и машинально вытерла рукавом тёмную жижу с щеки.

— Вот и славно, — сказал Вадим. — Потому что я, конечно, ценю драматизм, но не настолько, чтобы встречать здесь патруль с волком, трупом и объяснением “так получилось”.

Бурый зверь ещё раз дёрнул ушами.

А потом исчез.

Не красиво, не театрально. Никто из них, кроме, может быть, самой ночи, не увидел сам момент превращения. Просто было огромное, тяжёлое тело, пар, шерсть, кровь на клыках — и в следующую секунду в тени у стены уже оказался человек. Голый, злой, с мокрыми от снега волосами, с парой царапин и с тем выражением лица, которое у Вани появлялось, когда мир в очередной раз требовал от него слишком много цивилизации.

Лёва не стал ничего комментировать. Просто рывком поднял с земли заранее приготовленный пакет и бросил Ване.

Тот поймал его одной рукой, не глядя.

— Спасибо, мамочка, — буркнул он, уже вытаскивая штаны.

— Не начинай, — устало сказал Виноградов и глянул на распластавшееся обезглавленное тело. Внутри была монета — он это чувствовал, однако некуда было забирать труп, да и рыскать внутри в поисках монеты времени тоже не было.

— Я и не начинал, — ворчал Соловейников, доставая из пакета кофту. — Это всё город. В лесу никто не заставляет одеваться сразу после ужина.

Валерия, глядя на это безобразие с удивительно спокойным лицом, заметила:

— Очень слаженная у вас команда.

— Мы давно репетируем, — ответил Лёва.

Вадим выкинул окурок в снег, тут же закурил вторую и коротко мотнул головой в сторону ближайшей арки.

— Разговоры потом. Уходим сейчас. Не бегом, но быстро. Лера — со мной. Лев, следи за своим… кинологическим чудом. И очень прошу, если на пути встретится полиция, не рассказывайте им правду. Они и так у нас нервные.

Ваня, натягивая куртку прямо на ходу, мрачно проворчал:

— А жаль. Я бы посмотрел на их лица.

— Я тоже, — сказал Вадим, выдыхая дым через нос. — Но издалека. Завтра. В новостях.

Они двинулись с места почти одновременно, оставляя за спиной снег, мёртвую тварь и ночь, которая уже начинала собирать вокруг случившегося первые человеческие вопросы. Где-то далеко, ещё не рядом, но уже различимо, протянулась сирена.

И это было самым разумным аргументом двигаться быстрее.

***

Магазин Лёвы ночью выглядел так, будто сам не до конца понимал, чем хочет быть: лавкой, складом, убежищем или дурным сном для тех, кто решит остаться здесь до утра.

Днём тут хотя бы всё объяснялось людьми. Кто-то приходил за свечами, кто-то — за травами, кто-то — просто поговорить и осторожно выяснить, нельзя ли магией поправить то, что давно просится к психотерапевту или хотя бы к хорошему юристу. Ночью же оставались только полки, стеклянные банки с корешками и сушёными ягодами, деревянный прилавок, стул у кассы и запахи — пыль, воск, старое дерево, полынь, железо, немного табака, немного холода от двери.

Юра сидел за прилавком и честно пытался не уснуть.

Получалось плохо.

Сначала он ещё держался: перелистывал какую-то тетрадь с лёвиной неразборчивой записью, пытаясь понять, почему в одной строке рядом соседствуют “чёрный тмин”, “не давать дуракам” и “проверить у Махмуда”. Потом ходил по магазину, поправлял там, где и без него всё стояло ровно, пил холодный уже чай, выходил покурить, возвращался. Но ночь была длинная, в магазине тепло, за окнами темно, а усталость в последние дни накопилась такая, что даже внутренний зверь не особо возражал против идеи выключиться хотя бы на полчаса.

Юра придвинул стул поближе к столу, упёрся локтями в столешницу и подумал, что просто посидит с закрытыми глазами. На минуту. Максимум на две.

Мир милосердно погас почти сразу.

Снилось что-то мутное, серое и явно лишнее: то ли дорога через снег, то ли недострой с чёрными окнами, то ли вовсе кухня у них дома много лет назад, где мать говорила что-то неразборчивое, а Юра, маленький ещё, никак не мог понять, ругают его или смеются. Всё текло, распадалось, цеплялось одно за другое без смысла. Во сне он знал только одно — что очень устал и вставать не хочет ни за что.

Поэтому, когда кто-то осторожно ткнул его пальцем в щёку, Юра сначала решил, что это тоже сон.

Тычок повторился.

Небольно. Почти деликатно. Как если бы кто-то проверял, жив ли он вообще или уже можно накрывать простынёй.

Юра дёрнул щекой во сне. Третий тычок пришёлся уже увереннее. А потом палец медленно провёл по щетине вниз, к подбородку, и кто-то тихо, совершенно бесстыже хихикнул прямо над ним.

Юра распахнул глаза.

На столе перед ним, поджав одну ногу под себя и свесив другую, сидела девочка в лисьей маске.

Рыжая маска с узкими прорезями для глаз, острым носом, чуть стёртой краской по краям. Маленькая фигура, тонкие руки, тёмная куртка. Она сидела так спокойно, будто не вломилась ночью в ведьмачью лавку к взрослому злому оборотню, а зашла к сонному дяде на чай и теперь вежливо ждала, когда тот окончательно проснётся.

Проснулся Юра, надо сказать, резко.

Сначала он заорал.

Не как герой, не как волк, не как мужчина, которого сложно удивить. Именно как человек, которого выдернули из сна рыжей маской в десяти сантиметрах от лица. Крик получился короткий, очень искренний и настолько неожиданный даже для него самого, что девочка отшатнулась, а Юра вместе со стулом грохнулся назад.

Стул жалобно скрипнул, опрокинулся, Вино приложился плечом о пол, локтем — о ножку соседнего стола, выматерился уже в падении и почти на автомате выхватил пистолет.

Всё это заняло меньше двух секунд. Когда он вскочил на ноги, тяжело дыша, с оружием в руке и яростью в глазах, девочки уже не было. Только стол. Касса. Пыль в полосе света от уличного фонаря. И тишина, звенящая после внезапного шума.

— Твою мать… — выдохнул Юра, поводя пистолетом по тёмным углам.

Сердце колотилось так, будто он не в магазине задремал, а выскочил из засады на медведя. Сон слетел моментально, оставив после себя только мерзкое ощущение уязвимости. Виноградов терпеть не мог, когда его заставали спящим. Тем более вот так. Тем более дети. Тем более дети в масках.

— Вылезай, — сказал он уже тише, но от этого только опаснее. — И пока я не решил, что у меня нервы дороже педагогики.

Из-за дальнего стеллажа, где стояли коробки с аромасвечами, что-то тихо зашуршало. Юра вскинул пистолет чуть выше.

— Я серьёзно.

Несколько секунд ничего не происходило.

Потом из-за стеллажей очень осторожно показалась сначала макушка, потом глаза, потом вся девочка целиком. Уже без маски.

Девочка. Тонкое бледное лицо, большие настороженные глаза, волосы выбились из-под шапки. Без маски она выглядела младше и одновременно опаснее. С маской это было просто странное ночное существо. Без маски — ребёнок, которому жизнь давно объяснила лишнего.

Она вышла на свет не до конца. Так, чтобы в любой момент успеть юркнуть обратно.

— Я не хотела пугать, — сказала она тихо. — Меня зовут Анита. Твой брат приходил к нам в недострой.

Юра очень медленно опустил пистолет.

— Тогда у тебя отвратительный природный талант.

Он поставил предохранитель, убрал оружие за пояс и ещё пару секунд просто смотрел на неё, пытаясь унять злость и сердце заодно. Щёку до сих пор будто покалывало от её пальца — и это почему-то бесило особенно.

— Ты нормальная вообще? — спросил он наконец. — Людей так не будят.

Анита пожала плечами.

— Я звала.

— Да? И чем, телепатией?

— Ты спал крепко.

— Спасибо, я заметил.

Девочка опустила глаза, потом снова подняла.

— Я бы не пришла, если б было не важно.

Юра шумно выдохнул, наклонился, поднял стул, поставил обратно. Сам сел не сразу. Сперва убедился, что ноги не подведут — от неожиданности в теле ещё гулял злой адреналин.

— Ладно, — сказал он. — Раз уж ты решила не дать мне умереть от старости спокойно. Что случилось?

Анита шагнула ближе. Лица у неё не было виноватого — скорее сосредоточенное. Так смотрят люди, которым не до извинений, потому что они принесли проблему тяжелее себя.

— Тандыр нашли, — сказала она.

Глава 36

Юра замер.

Усталость с него будто кто-то стряхнул одной фразой.

— Где?

— У Торгаша.

Юра не сразу понял, что именно его раздражает в её ответе: краткость, спокойствие или сам факт, что дети вообще сунулись к Торгашу.

— В смысле — у Торгаша? — медленно переспросил он.

— В доме. Мы сначала думали, слухи врут. Что он его уже перепродал или увёз. Но нет. Он у него. Внизу, за второй дверью.

Юра почувствовал, как внутри начинает подниматься тяжёлая, вязкая злость.

— Вы были в доме Торгаша.

— Да.

— Вы. Были. В доме. Торгаша.

— Да, — повторила Анита уже тише.

— Вы совсем охренели?

Она не отшатнулась. Только сцепила пальцы крепче.

— Мы старались тихо.

— Это не ответ на вопрос.

Анита молчала.

Юра провёл ладонью по лицу. Сон ушёл окончательно. Осталась ясность — злая, холодная и очень неприятная.

Торгаш был не просто мутным типом, который умеет доставать редкие вещи. У таких, как он, дом редко бывает просто домом. Там всегда что-то навешано, прибито, запечатано, закручено узлом — от чужого глаза, от чужой руки, от слишком любопытных и от совсем уж неосторожных. Взрослые, опытные люди к таким ходят с оглядкой. А эти… дети.

— Подробно, — сказал Юра. — С самого начала. И если ты хоть раз попробуешь сократить рассказ словами «ну мы просто вошли», я начну материться.

Анита кивнула.

— Мы через двор зашли. С задней стороны. Там окно в пристройке, оно было не закрыто до конца. Сначала всё было тихо. Даже слишком. Как будто в доме никого нет. Но страшно стало сразу.

— Страшно — это не описание.

— Там воздух другой, — упрямо сказала Анита. — Тяжёлый. Как в больнице, где давно никто не мыл пол, только хуже. И ещё везде знаки.

— Какие?

— На косяках. На стенах. На дверях. Мелом, углём, кровью… я не знаю, чем ещё. Печати. Много. Некоторые старые, некоторые свежие. От них глаза болят, если долго смотреть. Саша одну задел рукавом, и у него потом кожа покраснела.

Юра прищурился.

— Саша жив?

— Пока — да.

— Уже хорошо.

— Там не только печати. Ещё проволока под потолком, стекло в банках, нитки через коридор. Мы одну порвали нечаянно, и в доме сразу как будто кто-то проснулся.

— Кто-то или что-то?

Анита дёрнула плечом.

— Не знаю. Но стало хуже. Будто нас заметили.

Юра молчал, позволяя ей говорить дальше.

— Тандыр мы увидели внизу, — продолжила она. — У Торгаша есть комната… не подвал даже. Больше как кладовая, но неправильная. Дверь толстая, вся в железе. На ней три печати. Две мы обошли. Одну пришлось сорвать.

— Кто сорвал?

— Я.

— Конечно, — буркнул Юра.

— И тогда дверь открылась. А внутри он стоял. Тандыр. У стены. Большой. Старый. На нём тоже были знаки, только уже не Торгаша. Другие. И рядом… ещё вещи. Много. Как будто он собирает всё плохое, что может найти.

Юра тихо выругался.

— Почему не забрали?

Анита на секунду закрыла глаза, будто заново переживая всё это.

— Потому что там стало совсем страшно. Не как в недострое. Не как с мёртвыми. По-другому. Будто дом начал стягиваться. Мы попробовали подойти ближе, но на полу круги, печати, соль, железо. И из темноты что-то двигалось. Не выходило, не показывалось целиком. Просто шевелилось между стеллажами. Слышно было, как скребёт. А потом сверху кто-то пошёл.

Юра подался вперёд.

— Торгаш?

— Может быть. Или не он. Мы не стали ждать.

— Разумная мысль.

— Мы схватили, что смогли, — Анита достала из кармана маленький свёрток, — вот.

Юра взял. Развернул осторожно. Внутри оказалась полоска старой ткани, пахнущая дымом, пылью и чем-то неприятно сладким, и крошечный металлический осколок с остатком неясного знака.

— Это с тандыра? — спросил он.

— Ткань рядом висела. А это от печати на двери. Когда мы уходили, всё уже звенело. И кто-то смеялся.

На последней фразе Юра посмотрел на неё особенно внимательно.

— Кто?

— Не знаю. Не человек. Не так, как люди смеются. Будто из стен.

У него неприятно похолодело в затылке.

— И как вы вышли?

Анита усмехнулась коротко, совсем не по-детски.

— Плохо.

— То есть?

— Бежали. Очень быстро. Костя зацепил ещё одну нить, сверху что-то рухнуло. Дверь в коридоре сама захлопнулась. В окне в пристройке уже не было щели, пришлось через кухню. И там на пороге… — она запнулась.

— Что?

— Кто-то стоял. Высокий. В шубе или в чём-то таком. Лица не видно. Просто смотрел. Мы думали — всё.

Юра медленно выдохнул.

— И?

— А потом свет моргнул, и никого не стало. Мы выскочили через чёрный ход и еле ноги унесли.

Теперь уже молчал он.

Картина складывалась поганая. Очень поганая. Торгаш не просто держал у себя нужную вещь — он закрылся так, словно ждал охоты. Или кого-то боялся. А если в доме у него и правда столько защит, печатей и чужого хлама, значит, просто так туда не зайдёшь. И детей туда больше пускать нельзя ни при каком раскладе.

Юра потёр переносицу.

— Сколько вас было?

— Четверо.

— И все живы?

— Пока — да.

— Это прямо чудо.

— Я знаю.

В её голосе не было бравады. Только усталое, сухое понимание, насколько всё вышло хреново.

Юра посмотрел на неё долгим взглядом.

Орать на Аниту смысла не было. Не потому что жалко, не потому что она ребёнок и ей и так досталось. Просто бесполезно. Лёва сам отправил их в это дело, а значит, это не самодеятельность и не детская дурь на пустом месте. Нашли. Сунулись. Проверили. Чуть не сдохли. Принесли информацию. Всё. Свой кусок работы они сделали — криво, опасно, как умели, но сделали.

Раздражало Юру совсем другое.

Теперь это падало на него.

Не вообще «на них», не «на стаю», не «потом разберёмся». На него лично. Потому что Лёва шляется по своему Екатеринбургу, Юра остался здесь, а значит, именно ему теперь придётся брать Торгаша за горло, разбираться с его домом, с защитой, с печатями и с этой проклятой печкой, которая, как назло, снова всплыла не где-нибудь, а в самом неудобном месте.

Вот это и бесило.

Не дети. Не их страх. Не то, как близко они подлезли к чужому капкану. А то, что проблема, которая и без того воняла неприятностями, внезапно стала его проблемой целиком. И решать её придётся не разговорами, не чужими руками и не красивыми планами, а по-старому — самому лезть в грязь, самому нюхать, где там ловушка, и самому потом разгребать последствия.

Юра медленно потёр челюсть.

— Понятно, — сказал он.

И в этом слове не было ни похвалы, ни сочувствия. Только злое принятие того факта, что спокойно эта ночь уже не закончится.

Но Анита и так это поняла.

По глазам было видно.

— Маска зачем? — спросил он вдруг, скорее чтобы сбить накал.

Она моргнула.

— Что?

— Лисья. На кой-чёрт ты в ней сидела у меня на столе, как кошмар от недосыпа?

Анита опустила взгляд и, к удивлению Юры, немного смутилась.

— Я не хотела, чтобы ты сразу понял, кто я.

— Блестящий план. Особенно часть, где я чуть не начал стрелять.

Она пожала плечами:

— Я думала, ты быстрее проснёшься.

— Я проснулся прекрасно. Просто не оценил форму приветствия.

Она едва заметно дёрнула уголком губ.

Юра покачал головой, устало, почти беззлобно.

— Дети, — сказал он. — Какие же вы все проблемные.

— Вы тоже, — тихо заметила Анита.

— А я и не спорю.

Он встал, взял со спинки стула куртку. Проверил оружие уже спокойно, по привычке. Потом снова посмотрел на свёрток в руке.

Ткань с тандыра. Осколок печати.

Хоть что-то.

— Ладно, — сказал он. — Сейчас идём к вашим. Потом вы мне покажете дом снаружи. Только снаружи, ясно? Внутрь без меня больше никто не суётся.

— Хорошо.

— Нет, не «хорошо». Повтори.

Анита вздохнула.

— Внутрь без тебя никто не суётся.

— Вот. Уже лучше.

Он подошёл к двери, выключил часть света, оставив только лампу над кассой. Магазин тут же сжался, снова став просто тёмной лавкой с чужими запахами и бесконечными проблемами.

У порога Юра остановился и обернулся к девочке.

— Анита.

— Что?

— Если ещё раз придёшь меня будить ночью, просто скажи с порога: «Торгаш, печати, мы еле живы». Без масок. Без тыканья в щёку. Договорились?

На этот раз она всё-таки улыбнулась.

— Договорились.

Юра открыл дверь, и в магазин сразу вошёл холод ночи.

— Ну пошли, лиса, — сказал он. — Посмотрим, во что вы опять влезли.

***

Они шли молча.

Анита вела его по дворам так уверенно, будто город был не из улиц и домов, а из тайных троп, которые видели только такие, как она. Снег скрипел под ногами, в подворотнях шуршал ветер, редкие окна смотрели жёлтым светом, как полусонные глаза. Юра шёл следом, засунув руки в карманы, и чувствовал, как раздражение в нём постепенно становилось рабочим. Не злость уже даже, а то ровное, тяжёлое состояние, когда ясно: ночь испорчена окончательно, значит, можно не тратить силы на надежду.

Недострой вырос перед ними внезапно — чёрный, угловатый, с пустыми проёмами, похожими на выбитые глазницы. Он стоял на отшибе, как брошенный кем-то великан, которого забыли закопать. Ветер проходил сквозь него свободно, и от этого здание казалось не мёртвым, а дышащим — плохо, неровно, но всё-таки дышащим.

Юра уже хотел спросить, где именно внутри сидят её гении подполья, но, обернувшись, обнаружил, что Анита исчезла.

Просто исчезла.

Вот была — и нет. Ни шагов, ни шороха, ни даже тени движения.

Юра посмотрел сначала влево, потом вправо.

— Ну конечно, — сказал он в пустоту. — Привели, бросили, дальше сам. Очень по-детски. Очень профессионально.

Он постоял ещё секунду, словно давая невидимой девчонке шанс внезапно проявить совесть, но совесть, как и Анита, предпочла не показываться.

Пришлось идти одному.

Внутри недострой встретил его не просто темнотой. Темнота тут была живая, многослойная. Она лежала по углам, как старая пыль, цеплялась за пролёты, висела в оконных проёмах. Где-то сверху капала вода, где-то в глубине шевелился сквозняк, и на всём этом лежал ещё один слой — чужой, детский, магический.

Лёва действительно едва не клюнул на эти штуки. Юра помнил. Тогда ещё можно было списать часть на усталость, часть — на общий дурдом последних дней, но теперь, когда он входил сюда уже настороженным, стало ясно: дети не просто обжили развалины. Они успели превратить их в нечто среднее между убежищем, полосой препятствий и магической насмешкой над всяким, кто считает себя умнее.

Первая ловушка поджидала его сразу у входа.

В проёме, где бетонный пол переходил в узкий коридор, стояло старое детское ведёрко. Ярко-красное, нелепое, с облезлой наклейкой. Совершенно мирская вещь, настолько неуместная здесь, что нормальный человек либо отшвырнул бы его ногой, либо переступил не глядя.

Юра остановился.

Посмотрел на ведёрко. Потом на пыль вокруг него. Потом снова на ведёрко. И только после этого наклонился, поднял с пола ржавый болт и аккуратно бросил в него.

Ведёрко звякнуло.

И в ту же секунду коридор за ним словно потёк. Пространство дрогнуло, вытянулось, и на миг Юре показалось, будто впереди не бетонный проход, а длинная, чёрная шахта, уходящая вниз без конца. Из глубины пахнуло мокрой землёй, плесенью и чем-то болотным.

Потом наваждение схлопнулось. Коридор снова стал коридором. Юра хмыкнул.

— Ага. То есть пойдёшь не туда и будешь полчаса гулять по собственной смерти. Неплохо.

Он переступил ведёрко боком, стараясь не задеть линию соли, которой оно, оказывается, было обведено. Тонкая работа. Простая, злая и очень эффективная на тех, кто входит второпях.

Дальше стало интереснее.

На первом пролёте лестницы висел шарф.

Обычный вязаный шарф, серый, с распустившейся бахромой, зацепившийся за торчащую арматуру. Он покачивался в сквозняке так естественно и жалобно, что рука сама тянулась снять, — просто чтобы не болтался.

Юра даже протянул было пальцы. И только в последний момент почувствовал, что шарф не пахнет ничем.

Вообще.

Ни шерстью, ни сыростью, ни пылью — ничем. Пустое место, замаскированное под вещь.

Он отдёрнул руку и прищурился. Поднял фонарь. В свете стало видно: шарф висел не сам по себе, а на чём-то вроде тончайшей паутины из чёрных ниток, натянутых крест-накрест между стеной и лестничным пролётом. Стоило потянуть — и, скорее всего, половина лестницы на пару минут превратилась бы в тот ещё аттракцион с видениями, голосами или просто прекрасным шансом шагнуть мимо ступени.

— Сентиментальность как оружие, — пробормотал Юра. — Лёва бы и правда купился.

Он обошёл шарф по широкой дуге, не без удовольствия представив лицо брата, если бы тот это услышал.

На втором этаже его чуть не поймала жалость. Из тёмной комнаты слева донёсся тихий кашель. Потом ещё раз.

Женский, сухой, болезненный. Юра замер.

Голос был правильный. Слишком правильный. Именно такой, каким кашляют на холоде старухи в плохо натопленных квартирах. Потом послышалось шарканье, и слабый, надломленный голос позвал:

— Помоги… сынок…

Юра закрыл глаза на секунду.

— Да чтоб вас, — сказал он почти с уважением.

Потому что голос был не просто убедительным. Он был выверен под человека. Под уставшего, раздражённого, но не совсем ещё деревянного мужика, который всё равно по инерции дёрнется на старый женский голос в пустом здании.

Юра подошёл к дверному проёму, не заходя внутрь, и заглянул в темноту.

Никого. Только мусор, битый кирпич, старая детская коляска у стены и клочья тряпья.

— Сынок, — повторил голос уже жалобнее, теперь из другого угла комнаты.

Юра хмыкнул.

— У меня, мать, к счастью, померла давненько, да и голос был другой. А ещё она никогда не просила меня о помощи.

И пошёл дальше, не оборачиваясь. Сзади очень тихо, разочарованно цокнули языком.

Третья ловушка оказалась почти красивой.

В узком проходе между двумя колоннами висели бумажные снежинки. Самодельные, детские, вырезанные из старых газет. Они медленно крутились в сквозняке, цепляясь одна за другую, и вид у них был такой мирный, такой жалкий в этой бетонной кишке, что Юра даже сначала не понял, где подвох.

Потом заметил, что одна снежинка крутится не в такт ветру. Совсем чуть-чуть. Как будто живёт по другой погоде.

Он остановился и присмотрелся.

Да, точно. Бумага была исписана чем-то мелким, тёмным, а между снежинками тянулись тонкие волоски конского волоса или нитей, на которые были подвязаны маленькие медные колечки.

Если пройти насквозь — те зазвенят. Не физически. Магически. И, вероятно, весь недострой узнает, что к детям идёт не свой.

— Господи, — сказал Юра. — Вы ещё колокольчики из костей начните вешать, и можно будет экскурсии водить.

Он нагнулся, протиснулся сбоку, чудом не зацепив ни одной снежинки, и только потом позволил себе выдохнуть.

На следующем повороте он всё-таки почти попался. На полу лежала кукла. Старая, грязная, в выцветшем платье, лицом вниз. Такая находка в заброшке выглядела мерзко уже сама по себе. Юра её увидел, мысленно выругался и хотел просто переступить. Потом кукла вдруг шевельнула рукой.

Совсем слегка. Как если бы внутри неё дёрнулась остаточная память движения. Юра остановился так резко, что сам себе мысленно поставил подножку за эту реакцию. Пару секунд они смотрели друг на друга: он — на куклу, кукла — в никуда своим треснувшим фарфоровым затылком. Потом Юра медленно поднял с пола обломок кирпича и аккуратно толкнул игрушку с расстояния.

Кукла перевернулась.

На месте лица у неё был нарисован мелом знак. Очень простой. Очень подлый. Из тех, что не делают ничего страшного — просто вцепляются во взгляд. Смотришь лишнюю секунду — и потом ещё минут десять идёшь не туда, слыша за спиной шаги того, кого здесь нет.

— Ах, вы, мелкие мрази, — сказал Юра с неожиданным восхищением.

И старательно отвернулся. Где-то наверху послышался приглушённый смешок.

— Я вас слышу, — сообщил он.

Смешок тут же задохнулся.

Дальше он шёл уже почти с азартом. Недострой оказался нашпигован такими штуками, как пирог яблоками: тут брошенная варежка, от которой тянуло чужим холодом; там зеркальный осколок, уложенный под правильным углом так, чтобы в нём отражалось не то, что есть за спиной, а кто-то лишний; ещё дальше — мелом нарисованный на стене дверной проём, от которого так отчётливо веяло открытым ходом, что на миг даже хотелось проверить, не ошибся ли он этажом.

Юра не проверял.

— Лёва на этом месте уже разговаривал бы со стеной, — пробормотал он. — А потом убеждал бы всех, что так и было задумано.

На последнем пролёте его встретил детский смех.

Не настоящий. Слишком ровный. Слишком правильно расставленный по углам. Он шёл откуда-то сверху и снизу одновременно, как будто в недострое вдруг стало многолюдно. Юра остановился, прислонился плечом к стене и прислушался.

Ну да.

Звук вели через пустые бутылки, подвешенные в шахте, с примесью чего-то заговорённого. Ничего смертельного. Просто чтобы чужак занервничал и начал ошибаться.

— И бюджетно, — признал Юра. — Люблю, когда зло делается из подручного.

Когда он наконец добрался до обитаемой части, это стало понятно сразу. Воздух изменился. В нём появился дым от буржуйки, чай, мокрая шерсть, дешёвое мыло, чьи-то носки и то особенное тепло, которое возникает только там, где люди давно и упрямо живут вопреки обстоятельствам.

Перед самым входом он всё же замер.

На стене рядом с проходом, на уровне глаз, был нарисован мелом круг. Самый простой, детский. Внутри — неровная морда лисы. Юра посмотрел на неё, потом тихо фыркнул.

— Очень смешно.

И только собирался шагнуть внутрь, как из круга донёсся шёпот:

— Бу.

Юра дёрнулся. Совсем чуть-чуть, едва заметно. Потом закрыл глаза и медленно кивнул самому себе.

— Ладно, — сказал он. — Это было хорошо. Это я запомню.

Изнутри донеслось уже откровенное хихиканье.

Юра вошёл в их логово с лицом человека, который только что проиграл интеллектуальную дуэль детям и вынужден признать, что дети, к сожалению, оказались талантливые.

Внутри было относительно тепло. Горела буржуйка. В углу сохли куртки. На ящике стояла банка с чаем, несколько кружек, миска с чем-то неаппетитным, но, вероятно, горячим. Четверо подростков смотрели на него так, как смотрят мелкие лесные духи на медведя, который всё-таки дошёл до их поляны, несмотря на все старания.

Юра обвёл их взглядом.

Потом ткнул пальцем себе за спину.

— Во-первых, — сказал он, — тот, кто придумал куклу с глазным знаком, — психопат и молодец.

Дети переглянулись.

— Во-вторых, если ещё раз кто-нибудь из вас скажет “бу” из нарисованной лисы, я однажды отвечу рефлекторно, и вам не понравится.

Теперь уже хихикнули все.

Юра устало снял шапку, стряхнул с неё снег и мрачно добавил:

— А в-третьих: кто главный по всему этому цирку с магическим уклоном? Хочу пожать ему горло. В смысле — руку. Пока не решил. И да, четвертое, я мог тупо воткнуть ножик в землю, прыгнуть разочек и в волчьей сущности пройти насквозь. Зверя мороком не обмануть. Впрочем, вам это уже не важно, с таким подходом вы все ни сегодня-завтра — покойники.

Глава 37

Юра устроился у буржуйки на перевёрнутом ящике, вытянул руку за куском угля и молча стукнул им по фанерному листу, который дети тут же подтянули ближе. Фанера была старая, с трещиной по краю, когда-то служила то ли крышкой, то ли дверцей от шкафа, но сейчас на ней вполне годилась карта войны.

— Рисуй, — сказал он Аните.

Та не стала ломаться. Подобралась ближе, поджала под себя ногу и сразу начала чертить быстро, уверенно, будто успела этот дом выучить наизусть. Сначала обозначила сам корпус — вытянутый прямоугольник, потом пристройку сбоку, крыльцо, задний двор, забор, щель в нём, сарай или что у Торгаша там было вместо сарая.

— Вот здесь улица, — сказала она, проводя толстую линию. — Здесь главные ворота. Они были закрыты, но не на замок, просто засов изнутри.

— Значит, не ходим, — сразу сказал Юра.

— Да подожди, — вскинулся Костя. — Если изнутри засов, это может быть как раз удобно. Если кто-то уже…

Юра даже голову не повернул.

— Если кто-то уже, — ровно сказал он, — значит, вы упрётесь лбом в людей, которые туда пришли не чай пить. А если никого нет, значит, ворота под сигналом. Главный вход для тех, кто очень хочет умереть красиво и с размахом. Дальше.

Костя скривился, но спорить пока не стал.

Анита ткнула углём в правый бок дома.

— Здесь пристройка. Мы залезли через окно вот тут. Оно деревянное, старое, закрывалось не до конца. В прошлый раз было щелью. Сейчас, может, уже нет.

— Уже нет, — сказал Юра. — После вас он бы это окно либо заколотил, либо оставил нарочно. И второе хуже.

Анита коротко кивнула, словно сама это понимала.

— За окном маленькая комната. То ли кладовка, то ли летняя кухня. Там ничего не было, только ящики и банки.

— «Ничего не было», — передразнил Юра. — А потом у вас дом начал смеяться из стен. Прекрасная оценка обстановки.

Кто-то из детей хмыкнул. Анита бросила быстрый взгляд, но продолжила:

— Из пристройки вот сюда коридор. Узкий. Тут первая дверь в дом. Тут вторая. За второй начинается нормальная часть — кухня, комната, потом лестница вниз.

Она обвела кружком место на фанере.

— Вот здесь мы порвали нить.

— Какую? — сразу спросил Юра.

— Тонкую. Почти под потолком. Я сначала даже не заметила. Родя задел плечом.

— Я не плечом, — буркнул Родя. — Там сквозняком качнуло.

— Да хоть жопой, — отрезал Юра. — Итог один: порвали.

Родя набычился, но промолчал.

Юра смотрел на чертёж и одновременно видел уже не линии углём, а реальный дом: где сядет охранная печать, где удобнее спрятать наблюдателя, где хозяин оставит ложный проход, а где не поленится вбить железо просто потому, что железо хорошо держит всякую гадость.

— Дальше, — сказал он.

Анита провела вниз ещё одну линию.

— Здесь лестница в нижнюю комнату. Не подвал, а как будто ниже уровня пола. Дверь тяжёлая, железо по краям. На ней было три печати.

— Какие? — спросил Юра.

— Две старые. Одна свежая. Свежую сорвала я.

Юра поднял на неё взгляд.

— Ты прямо клад для чужих неприятностей.

Анита не ответила. Только дёрнула плечом.

— После того как сорвали, — продолжила она, — дверь открылась. Внутри был Тандыр. Здесь. — Она нарисовала квадрат у дальней стены. — Большой. И вокруг стеллажи, вещи, хлам, какие-то мешки. На полу круги. Здесь соль. Здесь железо. Здесь вот, по-моему, ещё один знак, но я не уверена, потому что там уже было…

— Страшно, — сухо подсказал Юра.

— Да, — упрямо сказала Анита. — Было страшно.

— Это как раз я понимаю. Я не понимаю, как вас туда вообще понесло.

— Лёва сказал — проверить, — буркнул Мишка из угла.

Юра перевёл на него взгляд.

— Лёва сказал проверить. Не сдохнуть в кладовой у барыги, который коллекционирует проклятые вещи, как бабка — сервизы.

Мишка открыл рот, чтобы что-то ляпнуть, но Юра уже вернул внимание к фанере.

— Значит так. Слушаем теперь меня, а не свои подвиги, — сказал он. — В прошлый раз вы зашли как бог на душу положит. Повезло, что выбрались. Второго «повезло» не будет. После вашего визита Торгаш не спит спокойно. Он либо уже усилил дом, либо ждёт, что кто-нибудь вернётся за тем, за чем не успел. То есть за Тандыром.

Он ткнул углём в боковую часть чертежа.

— Поэтому в дом мы не «идём». Мы в него просачиваемся. И не толпой.

— А если толпой быстрее? — немедленно влез Костя.

Юра медленно повернулся к нему.

— Ты в тюрьме когда-нибудь был?

— Чего?

— Я говорю: видел, как этапом ведут толпу дебилов, и каждый считает, что именно он сейчас окажется самым умным? — Юра даже не ждал ответа. — Вот вы сейчас примерно так и рассуждаете. «Толпой быстрее». Толпой — это шум, паника, лишние глаза, лишние руки, один задел, второй не понял, третий герой. А потом все лежат и удивляются.

Костя насупился.

— Я не герой.

— Ещё хуже, — сказал Юра. — Герой иногда хотя бы понимает, что лезет на смерть. А дурак уверен, что всё под контролем.

Кто-то сдавленно хихикнул. Костя зло шикнул в сторону.

Юра продолжил, уже рисуя поверх Анитиных линий свои отметки.

— Значит так. Внешний круг — двое. Один сидит на улице, видит ворота, фасад и кто подходит с дороги. Второй — сзади, на дворе. Смотрит, не шевелится ли что в окнах, не вышел ли сам Торгаш, не полезла ли к нам какая дрянь с огорода или из сарая. Не лезут внутрь. Вообще. Даже если внутри начнётся концерт с фейерверком.

— А если вас там резать будут? — спросил Саша.

— Значит, — сказал Юра, — тем более не лезете. Потому что если вас там тоже начнут резать, мне будет не до Тандырa, а это уже провал.

Он сказал это так спокойно, что у буржуйки все притихли.

Анита нахмурилась.

— Мы не будем просто стоять и смотреть.

— Будете, — отрезал Юра. — Потому что ваше дело — не спасать меня. Ваше дело — чтобы я вообще смог выйти. Если вы сорвётесь внутрь, дом захлопнется на всех сразу.

Он провёл по фанере короткую линию.

— Внутрь идём я и проводник. Один. Не больше.

— Я, — сразу сказала Анита.

— Ты, — кивнул Юра. — Но не потому, что ты бесстрашная, а потому что ты уже была там и можешь нести хоть какую-то пользу.

Она поджала губы.

— А если я увижу, что можно пройти быстрее?

— Не побежишь.

— А если ты не заметишь знак?

— Скажешь.

— А если…

Юра поднял глаза.

— Анита. Вот ты умная девка. С чего ты всё время пытаешься вести себя как арестант на допросе, который со второго раза всё равно не понял, что от него хотят?

Дети прыснули. Анита резко покраснела, но взгляда не отвела.

— Потому что ты командуешь, как будто мы твои.

— Пока вы идёте со мной в дом Торгаша, — сказал Юра, — вы мои. На эту ночь. Все. И если я сказал «стоять», значит стоять. Если я сказал» молчать», значит не дышать лишний раз. Если кто-нибудь из вас решит вдруг геройствовать, я его сам придушу раньше, чем это сделает Торгаш. Понятно?

— Да ладно, — буркнул Костя. — Прямо убьёшь?

Юра посмотрел на него без всякого выражения.

— Если кто-нибудь сунется ко мне под руку в доме, где каждая вторая дверь может оказаться последней, — сказал он негромко, — я убью любого, кто полезет мешать. Своего, чужого, хоть чёрта с иконы. Потому что мне нужен Тандыр, а не хор детских трупов по углам.

Слова упали в комнату тяжело, как железо.

На секунду даже показалось, что буржуйка стала гореть тише.

Костя отвернулся первым. Мишка уставился в пол. Анита сидела прямо, слишком прямо, и только кончик угля у неё в пальцах надломился.

Юра это видел. Всё видел. И их злость, и обиду, и то, как им одновременно страшно и стыдно за этот страх. Взрослые уголовники вели себя порой понятнее. Те хотя бы знали цену словам «не лезь» и «держи позицию». Эти же были ещё в том опасном возрасте, когда кажется, будто жизнь обязана выдавать запасной выход за каждую смелость.

А она не обязана.

И Юра слишком хорошо понимал, если ночью всё пойдёт не так, не все из них выберутся из дома Торгаша. Один запнётся. Другой решит вернуться за своим. Третий увидит что-то в темноте и замрёт не на ту секунду. Дом таких ошибок не прощает.

Но этого он им, конечно, не сказал.

Вместо этого он ткнул углём в фанеру так, что на чёрной линии осталась белая выемка.

— Теперь по входу. Главный не трогаем. Пристройку проверяем только на взгляд. Если окно заколочено, — отлично, забыли. Если не заколочено, — ещё хуже, потому что может быть оставлено специально. Поэтому заходим не через него.

— А как? — спросил Саша.

Анита быстро обвела ещё один кусок стены.

— Тут сзади есть дверь в кухню. Мы через неё выбегали. Она старая, просевшая.

Юра кивнул.

— Вот. Это уже разговор. Старые двери хороши тем, что хозяева на них часто надеются просто по привычке. А привычка — лучший друг чужого ножа. Подходим сзади, двор проверен заранее. Внешний круг уже на местах. Я и Анита идём через кухню, если проход не перетянут заново.

— А если перетянут? — спросила тихая девочка у печки.

— Тогда ищем второй ход, — сказал Юра. — Но без суеты. Не носимся по двору, как крысы под лопатой. Остановились, посмотрели, поняли. У Торгаша дом не любит тех, кто торопится. Он на таких и рассчитан.

Он снова начал чертить.

— Внутри идём так: кухня, коридор, лестница вниз. Никаких комнат по бокам. Никаких «а там свет» или «а там кто-то шепчет». Кто бы ни звал — не слушаем. Что бы ни лежало — не трогаем. Что бы ни показалось знакомым — врёт. Особенно если знакомым.

Анита кивнула, но тут же сказала:

— А если внизу будет не так, как в прошлый раз? Если дверь уже другая? Если Тандыр переставят?

— Тогда смотреть будешь глазами, а не прошлой памятью, — отрезал Юра. — Ты мне там нужна не как командир, а как лишняя пара глаз.

— Я не собиралась командовать.

— Конечно, нет. Ты собиралась «предупредить», «предложить» и «быстренько сама». Я вас, зверьков, уже понял.

На этот раз даже Анита фыркнула, несмотря на обиду.

Юра продолжал спокойно, жёстко, как будто раскладывал не план налёта, а урок для особо тупой смены.

— Спустились. Дверь вижу я. Печати — тоже сначала я. Ты, — ткнул он в Аниту, — смотришь и говоришь только если видишь то, что я не вижу. Не трогаешь. Не срываешь. Не умничаешь. Если я скажу отходить, — отходишь сразу. Не «ещё секунду», не «почти получилось». Сразу.

— А Тандыр? — спросил Костя. — Его же вдвоём тащить проще.

Юра посмотрел на него с таким терпением, каким смотрят на человека, объясняющего, что в огонь можно лезть быстро, чтобы не обжечься.

— Тандыр заберу я.

— Один?

— Один.

— Но он здоровый.

— Я заметил.

— Но…

— Костя, — очень вежливо сказал Юра, — вот ты сейчас споришь не потому, что у тебя есть мысль, а потому что тебе неприятно, что без тебя обойдутся. Это разные вещи. Привыкай отличать.

Костя открыл рот, закрыл его, зло выдохнул и уставился в огонь.

Юра тем временем уже говорил дальше:

— Вынос — по короткому пути. Не назад через весь дом, если там уже шевеление. А как придётся, но наружу. Здесь и нужен внешний круг. Если слышите мой сигнал, — открываете путь и не тупите.

— Какой сигнал? — спросил Мишка.

— Услышите, — сказал Юра.

— Очень удобно, — пробормотал тот.

— Зато не перепутаешь. Когда я буду выходить с Тандыром, ты это поймёшь.

У буржуйки снова кто-то тихо хихикнул, но нервно.

Анита провела пальцем по нарисованной схеме, остановилась на дворе.

— Если Торгаш будет дома, он нас отрежет здесь. Или здесь.

— Попробует, — сказал Юра.

— Ты уверен, что справишься?

Он поднял на неё глаза.

Вопрос был не дерзкий — честный. И оттого в комнате снова стало тихо.

Юра пару секунд смотрел на кривой чертёж, на жирные угольные линии, на дом, превращённый в набор ходов и опасностей. Потом сказал:

— Уверен я только в том, что без плана вы туда ещё раз не полезете. А справляться — это уже моя работа.

Он откинулся чуть назад, потёр ладонью лицо и в который раз за эту ночь почувствовал, как усталость сидит где-то внутри тяжёлым камнем. Но поверх неё уже легло привычное — расчёт, злость и то хищное спокойствие, которое приходит перед делом.

— Ещё раз, — сказал он. — Для тех, кто с первого раза любит по-зэковски не понимать. Двое — внешний круг. Один — отход. Я и Анита — внутрь. Никто не геройствует. Никто не лезет спасать. Никто не хватает красивые блестящие штуки «на потом». Мы заходим, забираем Тандыр и уходим. Тихо. Как мыши.

— Ты не похож на мышь, — буркнул Костя, всё ещё глядя в огонь.

Юра оскалился без улыбки.

— А мне и не надо. Мне надо, чтобы Торгаш не успел понять, кто у него побывал, пока я уже не выйду с его вещью под мышкой.

Он встал, навис над фанерой и в последний раз ткнул пальцем в квадрат, обозначавший нижнюю комнату.

— И запомните главное. В доме Торгаша не бывает «почти безопасно». Там либо тихо, либо уже поздно. Поэтому делаем всё по-моему. Иначе я вас оттуда не вытащу.

Этого оказалось достаточно.

Они ещё переглядывались, ещё морщились, ещё кто-то собирался спорить, но уже без огня. Юра видел: дошло. Не до конца, не всем, не по-хорошему. Как и всегда с такими — со второго раза, через рык, через обиду, через прямой разговор о смерти. Почти как с зэками на пересылке, которым сначала объясняешь словами, потом взглядом, а потом просто ставишь перед фактом.

Он смотрел на этих детей у буржуйки — колючих, усталых, перемёрзших, с грязными руками и слишком взрослыми глазами — и думал только о том, что ночь будет длинной. И что кое-кого из них он, возможно, уже сейчас видит в последний раз.

Но вслух сказал другое:

— Ладно. Час отдыхаем. Потом двигаемся. И чтоб к этому времени ни один герой во мне не нуждался. Мне надо покумекать ещё кое-что.

***

Юра уснул сам не заметив как. Вот только что сидел на ящике у почти догоревшей буржуйки, слушал, как ветер ходит по пустым этажам недостроя, как где-то в глубине звякает одна из детских магических дряней, как кто-то из них шепчется в соседнем закутке, — и вот уже провалился. Не в нормальный сон даже, а в тот тяжёлый, провальный обморок усталого человека, который последние дни держался на злости, кофеине и привычке не ложиться, пока дело не сделано.

Проснулся он резко.

Без перехода. Просто открыл глаза — и сразу понял, что что-то не так.

Буржуйка почти погасла. В железном брюхе тускло дышали два красных угля, и от этого всё помещение казалось ещё холоднее, чем было. Света почти не осталось. Тени по углам сгустились, разрослись, бетонные стены стояли серыми глыбами, и откуда-то сверху тянуло ночной сыростью.

Но разбудило его не это.

Тишина.

Необычная для позднего часа, когда дети наконец угомонились и заснули кто где попало. Другая. Неправильная. Пустая. Юра сел, машинально провёл ладонью по лицу, потёр глаза и уже в следующую секунду поднялся на ноги.

Никого.

Одеяла у стены были сбиты, но пусты. На ящике не было кружек. У входа не валялись ботинки. Исчезли рюкзаки. Даже этот их дурацкий мешок с верёвками, железками и прочим хламом, который они таскали с собой, тоже пропал.

Юра медленно выдохнул.

Потом ещё раз.

— Нет, — сказал он в пустоту очень тихо. — Нет. Нет, нет, нет! Сука!

Ответа, разумеется, не последовало.

Только ветер прошёлся где-то в коридоре, и с верхнего пролёта свесилась знакомая тьма недостроя — как будто сам бетон заранее знал, что люди снова обязательно сделают самую тупую из возможных вещей.

Юра подошёл к фанере с планом. Угольные линии всё ещё были видны. Дом Торгаша, ходы, двор, отметки, где встать, где ждать, где не геройствовать.

Не геройствовать.

Он стиснул челюсти так, что заболели виски.

— Ах вы мелкие твари, — сказал он уже громче.

Не из злости даже. Из того холодного бешенства, которое приходит, когда люди берут твой план, твои слова, твой опыт, кивают на всё это умными глазами — а потом идут делать по-своему. Причём не взрослые, не уголовники, не пьяные дураки с понтами. Дети. Беспризорники в масках. Те самые, которым он полвечера вдалбливал, как не сдохнуть.

Он уже знал, что случилось.

Ещё до того, как дошёл до выхода. Ещё до того, как увидел, что пропала его куртка с задранного арматурного крюка — не взяли, просто неаккуратно задели, торопились. Ещё до того, как на лестнице заметил свежие следы подошв в пыли.

Они пошли без него.

Либо решили, что он будет мешать. Либо — что он слишком устал. Либо — что взрослые всегда тормозят, а у них прямо сейчас удобный момент.

Как бы ни объясняли, сути это не меняло.

Они пошли в дом Торгаша одни.

И часть из них уже, возможно, лежала где-нибудь в его кухне с распоротым горлом, вбитым в грудь страхом или с глазами, выжженными печатью.

Юра распахнул дверь, втянул носом воздух и выдохнул. Хмыкнул. Да… Они ушли без него. Всё ушли. А он подождёт и посмотрит, сколько вернутся.

Глава 38

До дома Торгаша они добрались без проблем. Родя умел водить машину — научился, пока дядька был жив. А в темноте его лицо казалось ещё старше, чем днём: жёсткая линия рта, упрямый подбородок, взгляд, приклеенный к дороге. Он умел водить хорошо. Не по-мальчишески — с бравадой и рывками, — а по-настоящему, спокойно, с вниманием. Эта привычка, вбитая в руки и спину, осталась при нём крепче многих других вещей.

Машина шла ровно. Не глохла. Не дёргалась. На поворотах Родя заранее сбрасывал скорость, на колеях не рвал, по тёмным переулкам пробирался так, будто сам становился частью ночи — не слишком быстрый, не слишком заметный.

В салоне никто почти не говорил.

Когда они вышли, — снаружи кружил несильный буран. Ветер сразу встретил их россыпью ледяных снежинок, задувая их под воротники и неплотно надетые шапки. Первым маску надел Костя. Следом за ним — Анита. Теперь они снова выглядели не как люди — звери, ходящие на двух лапах. И ночь, как будто стала ещё глуше, но теперь как будто бы на их стороне. Звуки буран ел охотно. Шаги терялись почти сразу. Далёкий лай собаки доносился как сквозь вату. Даже скрип дверцы машины прозвучал глухо и быстро утонул в снежной темноте.

Это было и хорошо, и плохо.

Хорошо — потому что метель прятала.

Плохо — потому что в такой темноте пряталось вообще всё. Не только они.

Анита подняла воротник выше и быстро огляделась. Белые хлопья садились на её маску, на рыжеватые края рисунка, на ресницы. Рядом Маша сразу поёжилась и натянула рукава на пальцы. Костя, наоборот, оживился — в его представлении такая погода наверняка делала всё происходящее ещё более «правильным», ночным, почти приключенческим.

Только Родя, закрыв дверцу, остался таким же сосредоточенным. Он коротко посмотрел вперёд, туда, где за снегом и тьмой лежал дом Торгаша, и сказал:

— Пошли. Пока заметает.

И они пошли.

План у Юры, конечно, был неплох, да только без такого большого громилы им справиться будет проще и быстрее. Не факт, что безопаснее — это понимал каждый, зато менее приметно. Он был слишком большой. Слишком тяжёлый. Слишком взрослый для этой вылазки. Там, где дети могли проскользнуть между сараями тенями, Юра всё равно оставался Юрой — громилой с повадками хищника, человеком, который одним своим видом уже менял рисунок любого дела. С ним, может, и безопаснее. А может, и нет. Но уж точно шумнее. Тяжелее. Медленнее. Если бы кто-нибудь из них тогда сумел сформулировать это честно, без красивостей, вышло бы, наверное, так: с Юрой шанс выжить выше, но шанс дойти незамеченными ниже. Без Юры шанс сдохнуть больше, зато до этого момента можно успеть сделать дело.

Юрин план они не отвергли целиком.

Они просто выкинули из него самого Юру.

— Работаем быстро, — прошептал Костя и шмыгнул носом. Лицо под маской начало подмерзать.

— Естественно. — Маша закатила глаза, но этого никто не заметил. — Как пойдёте — натяну на вас «невидимку».

— Нет, — вдруг твёрдо и негромко сказал Родя, глядя точно на дом, чьи окна тьмой смотрели в ответ. Он не мог доказать того, что их уже там наверняка дожидались, но он это чувствовал, как зверь ощущает опасность. — Прямо сейчас.

Маша пожала плечами.

— Ладно, только не задерживайтесь там долго. Мои силы не бесконечны.

— Иди тогда сама, раз такая умная, — огрызнулся Костя. — Думаешь, так просто туда войти?

— А думаешь, просто держать вас под прикрытием в такой дубак? — не осталась в долгу Маша.

— Напомните мне, на кой хрен мы опять здесь? — продолжал Костя.

Родион повернулся к товарищу и у того язык как-то сам собой онемел. Говорить дальше расхотелось.

— Ради будущего, — сказал Родион и кивнул в сторону дома. — Пошли. Быстрее закончим.

Он двинулся первым. Остальные, слегка помешкав, за ним.

Маша задержалась на секунду, опуская голову и собираясь с силами. Потом выдохнула в шарф, подняла руки и растянула над ними свой морок. Он лёг не сразу, а как будто постепенно осел в воздухе: лёгкая дрожь, смазанные края фигур, ощущение, будто смотришь на людей сквозь старое стекло с волнами. Не настоящая невидимость — Юра бы сразу на это рявкнул, — но достаточно, чтобы взгляд соскользнул мимо, если не искать специально.

Буран помогал.

Снег бил в лица, вился над землёй, путал очертания, глушил шаги. Дворы по обе стороны дороги стояли слепые и тёмные. Где-то за забором брехнула собака, но как-то лениво, без настоящей тревоги. Машину уже начало заметать, и от этого становилось не по себе: словно путь назад понемногу исчезал ещё до того, как они успели войти.

Шли быстро, пригнув головы от ветра.

Впереди Родя, за ним Анита, потом Костя. Маша держалась чуть в стороне, чтобы морок не рвался на резких движениях. Младшие старались не отставать и не наступать друг другу на пятки. Всё было почти как в плане. Почти.

Чем ближе становился дом, тем сильнее Аните хотелось оглянуться.

Не назад, к дороге. А вообще — во тьму вокруг. Будто там, за снежной мутью, кто-то уже шёл параллельно им, не показываясь, не торопясь, просто держась рядом. Глупое чувство. Ненужное. Она стиснула зубы и заставила себя смотреть только вперёд.

Задняя калитка оказалась не заперта. Это не понравилось всем сразу, хотя никто не сказал ни слова. Просто Костя перестал шмыгать носом, Маша нахмурилась, Родя на секунду замер перед тем как толкнуть створку дальше. Та открылась почти беззвучно. Во дворе ветер гулял свободнее. Снег здесь успел намести косые полосы у сарая, на крыльце и вдоль стены. Тёмная громада дома возвышалась совсем близко. Ни одного огня. Ни звука. Обычный, казалось бы, пустой дом.

Но пустые дома так не смотрят.

Костя по привычке метнулся к сараю. Он двигался быстро и ловко, почти беззвучно, и через несколько секунд уже был наверху, распластавшись у края крыши. Оттуда он должен был видеть двор и знакнуть, если появится кто-то чужой.

Анита коротко махнула Маше.

Та осталась у калитки, уцепившись вниманием за их силуэты так, будто держала их на нитях.

Родя подошёл к задней двери.

— Здесь, — еле слышно сказала Анита.

Она помнила. Кухня, потом коридор, потом лестница вниз. Если только Торгаш не успел всё переставить. Если только не ждал. Если только…

Слишком много «если».

Родя осторожно тронул дверь. Не заперто. Вот это уже было совсем плохо.

Они переглянулись. Уходить надо было в этот момент. Любой взрослый, любой человек с опытом сказал бы: раз пустили так легко — значит, именно этого и хотят. Разворачивайтесь. Живыми будете полезнее.

Но Юры с ними не было. А они ведь уже пришли.

Родя вошёл первым. Анита — за ним.

Внутри оказалось теплее, чем снаружи, и от этого холод по спине прошёл ещё неприятнее. Воздух в доме стоял тяжёлый, неподвижный, с запахом старого дерева, золы, прелой ткани и чего-то ещё — сладковатого, липкого, как у залежавшихся трав или засохшей крови.

Кухня действительно была на месте. Стол, табурет, тряпка у раковины, банка на подоконнике. Всё слишком обыкновенное. Настолько обыкновенное, что сразу хотелось искать, где именно спрятана неправильность.

Анита шагнула к коридору и сразу увидела первую печать.

Не ту, о которой говорила раньше. Эта была выше, на косяке, почти в тени, тонко выведенная чем-то серым. Новая. Наскоро сделанная, но полная энергии.

— Стой, — шепнула она, и все замерли. — Пошли в другую сторону.

И они пошли. Так же неторопливо, без фонариков, в плывущей тьме дома, полагаясь лишь на собственные чувства и силы. Анита облизнула пересохшие губы и осторожно выглянула в коридор — тот как будто бы стал длиннее и уже. Впереди было всё чисто. Она сделала шаг, прислушиваясь, — тихо. Затем ещё один; за ней след в след шли остальные. Родион, оглядываясь по сторонам, замыкал небольшую вереницу мелких воришек.

Анита сделала ещё шаг.

Пол под ногой едва слышно скрипнул. Она замерла, переждала, чувствуя, как сердце бьётся где-то в горле, потом шагнула ещё раз. За ней след в след двинулись остальные. Так близко друг к другу, что при желании можно было бы нащупать впереди идущего рукой. Никто не хотел отстать. Никто не хотел остаться в этой темноте один даже на секунду. Младшие ступали осторожно, изо всех сил стараясь не шуметь, но в их неловкости было что-то обречённое: дети, играющие во взрослых в слишком неправильном месте.

Дом будто слушал их и это ощущалось почти физически: не как взгляд в спину, а как внимание со всех сторон сразу. Старые доски под ногами, стены, набухшие от сырости, тёмные потолочные балки — всё будто затаилось, ожидая, когда кто-нибудь ошибётся.

Анита свернула за угол и увидела узкий проход к задней лестнице. Тот тоже выглядел не так, как она запомнила. Ступени уходили вниз под более крутым углом, чем должны были. Перила казались тоньше. А внизу лежала такая густая тьма, что она казалась почти вещественной. Анита подняла руку, велела остальным остановиться и прислушалась снова.

Сначала — ничего. Потом где-то далеко, может в стене, а может этажом ниже, раздался негромкий стук. Один. После паузы — второй. Не шаги. Не скрип дома. Слишком ритмично для случайности.

— Слышали? — прошептал кто-то из младших так тихо, что голос едва не исчез сразу же.

— Тихо, — беззвучно бросила Анита, даже не оборачиваясь.

Родион, оставаясь в хвосте, ещё раз посмотрел назад.

Коридор, по которому они только что прошли, был пуст. Но у него возникло неприятное чувство, будто там стало меньше воздуха. Будто пространство за спинами медленно закрывается, запечатывается, не оставляя им пути обратно.

Анита поставила ногу на первую ступеньку.

Дерево под ней жалобно, тонко хрустнуло.

Все застыли.

Она чувствовала, как под маской скатывались капельки ледяного пота. Ей казалось, что сердце в груди стучит слишком громко. Анита рвано выдохнула и медленно оглянулась. На неё смотрели несколько пар безумно напуганных глаз.

— Идём, — прошептала она. — Мы почти пришли.

Тишина не нарушилась.

Тогда она осторожно перенесла вес, пошла вниз и повела остальных за собой — всё так же медленно, без света, через дом, который уже переставал быть просто домом и понемногу превращался во что-то живое, глухое и очень недоброе. Было жутко, хотелось вернуться, но ей было стыдно признаваться в этом не только себе — хуже было признаться в этом другим, её наверняка обсмеют, посчитают трусихой и… прогонят? В их маленьком клане нет места трусам. Анита поджала губы. Она не была трусихой. И сейчас она точно докажет это всем, включая себя.

Под ногами тянуло сыростью. Лестница шла круче, чем ей помнилось, и под каждым шагом тонко плакала древесина — негромко, но так, что скрип отзывался в груди. Стены близились, как будто кто-то прижал их к ним плечами. Запахи менялись — к дереву добавились глина, ржавая тёплая нота железа и что-то терпкое, травяное, будто сухая полынь была перетёрта в пыль и рассыпана тут когда-то давно.

Снизу доносился тот же ритмичный стук — раз… пауза… два. Не шаги. Не трубы. Будто дом отстукивал им счёт.

— Держитесь ближе, — шепнула Анита. — И не трогайте стены.

Родя фыркнул, но послушался. Младшие шли почти на ощупь, и раз от разу один из них всё-таки задевал плечом холодный камень — и каждое такое касание отзывалось в темноте сухим шорохом, словно кто-то повёл там, в глубине, ногтем по бумаге.

На площадке у подвала Анита подняла ладонь, останавливая вереницу. Перед ними оказался низкий проём без двери — точнее, дверь была, но втиснутая в тень, и от того казалась только провалом. На притолоке — едва видимая серая вязь. На полу — тонкая, почти невидимая от пыли нить, проведённая от косяка к косяку.

— Ловушка, — выдохнула она. — Солёная. И волос.

— Перепрыгнем, — предложил мальчишка.

— Не будешь ты ничего перепрыгивать, — отрезала Анита. — Тут не видно, где кончается.

Она присела. Слюны почти не было — рот за ночь стал сухой и злой — но всё же она смочила кончик пальца и аккуратно провела по нитке у самого края, не дотрагиваясь до стен, не задевая узла. Соль посерела, в одном месте распалась крупинками. Волос — тонкий, тугой — натянулся, как жила.

— Булавка есть? — шёпотом спросила она, не оборачиваясь.

— Вот, — почти сразу вложила Лиза что-то маленькое и холодное ей в ладонь. — Только давай быстрее. Морок плывёт. Тут как сироп.

Анита, прижав дыхание, поддела булавкой волос там, где он уходил в трещину, чуть-чуть потянула, не на себя, а вбок, чтобы он не щёлкнул. Лёгкое сопротивление — и вдруг отпустило. Волос мягко сполз на булавку, как змейка на палочку. Она сжала его и, не думая, намотала на металл. Соль добила пальцем ещё в одном месте, чтобы оборвать контур.

— Теперь… очень медленно, по одному, — прошептала она. — Ступня за ступнёй. Места не касайтесь.

Родя молча кивнул сзади. Лиза сжала зубы и притихла. Младшие вытянулись тонкой струйкой сосредоточенности.

Анита шагнула первой.

За порогом было теплее — не как от печки, а как от чьего-то дыхания: тёплая волна, в которой было слишком много железа и трав, и от этого становилось не легче. Низкий потолок давил. Где-то глубже шуршало, как шуршит песок, когда его пересыпают из ладони в ладонь.

Развилка выросла из тьмы почти без предупреждения — два коридора, как два зеркала. Один влево, другой вправо. Одинаковая ширина, одинаковая неровность стен, одинаковое пятнышко ржавчины на полу — как будто его специально нарисовали в обе стороны.

— По парам, — выдавила Анита. Голос прозвучал глуше, чем ей хотелось. — Быстро.

Лиза шагнула к ней, коротко кивнув. Родя, не говоря ни слова, подтолкнул вперёд самого мелкого — того, что держался тише всех и больше всех дрожал, — и забрал его с собой во второй коридор. Остальные последовали за ним, как по команде.

— На счёт три, — шепнул Родя. — Разбежались. Сигналы не подаём. Действуем по плану.

Никто не уточнил, что это за «по плану», потому что план, по правде говоря, у каждого в голове был свой. Но они и так всё поняли.

— Раз… Два… Три.

Они разошлись.

Первые шаги дались легко — насколько это возможно здесь. Анита шла чуть впереди, Лиза — близко, почти у плеча, стараясь не задевать стены. Дышали тихо. Слушали. Тени здесь были гуще, чем на лестнице, и вместе с тем почти светились изнутри серым, как снег, который сто лет не таял. Пол пружинил едва заметно — будто под ним, глубже, кто-то медленно двигал грудью, вдыхая и выдыхая домом целиком.

— Тише, — шепнула Анита, хотя Лиза и так ступала на цыпочках.

Пару раз им почудилось, что коридор делает плавный поворот, но стоило им подойти до того места, стены стояли ровно, как клин, и тянулись дальше, чуть сужаясь.

Где-то позади, в другой ветке, глухо завыл воздух. Или не воздух — голос. Лиза остановилась, словно наткнулась лбом на невидимую преграду.

— Слышала? — одними губами.

Анита кивнула. Конечно, слышала, разве можно не слышать? Дом говорил, тихо, почти неслышно, но говорил. И от этого по коже бегали мурашки. Они пошли дальше.

Крики пришли не сразу. Сначала — короткий, рваный вскрик. Потом — тишина, настолько плотная, что в ней зазвенела кровь в висках. А затем отчаянный, злой, тонкий, очень детский крик. И сразу второй, глуше, будто через рукав.

Лиза дёрнулась всем телом.

— Они… — Выдох сорвался, стал паром.

— Идём, — сказала Анита и нахмурилась. Сердце тревожно сжалось, неужели у Роди что-то пошло не по плану? «Всё будет хорошо, успокойся!» — Идём вперёд.

Назад пути больше не было — это стало ясно почти сразу. Тьма за их спинами не просто сгустилась — она, казалось, съелась в складки, стала каменной, приобрела вес. Сделай шаг назад — и уйдёшь в неё по щиколотку, по колено, по грудь, как в ледяную воду, и уже не выберешься. Лизе вдруг очень чётко представилось, как в этой тьме открываются глаза — без зрачков, светлые, как рыбья чешуя, и смотрят на неё близко-близко, не мигая.

Она зажмурилась. Открыла. Глаза исчезли. Но чувство осталось — холодное, липкое, с подложкой стыда. Нельзя. Нельзя оборачиваться. Нельзя показывать, что страшно.

Дальше стены начали сдвигаться.

Не на глазах — на ощущениях. Пространство становилось теснее, воздух — гуще, как сироп, о котором говорила Маша. Шаг делать было труднее, будто каждый раз приходилось проталкивать ногу сквозь невидимую ткань. Запахи слоились: полынь, железо, мокрый камень, чей-то пот, чьи-то старые, высохшие травы. Под этим всем — лёгкая сладкая струйка чего-то испорченного.

— Мы заблудились, — вдруг сказала Лиза. Слишком громко. Слишком резко. Она провела пальцами по лицу, оставляя красные борозды. Анита взяла её за руки и удивилась — настолько ладони Лизы были холодными.

Анита провела языком по губам:

— Нет, — отозвалась она автоматически. — Спокойно… Всё будет нормально, мы почти пришли.

— Мы заблудились, — упрямо, почти срываясь на шёпот. Плечи у неё дёрнулись. Пальцы судорожно сжались и разжались. — Тут всё одинаковое! Мы ходим кругами! Они кричали, — а теперь не кричат… Мы опоздали. Мы… — Она сглотнула, и в горле захрустел сухой воздух. — Это была глупость. Надо было с Юрой идти! Он бы… Он бы нас вывел! И мы бы остались живы, а что теперь?!

— Хватит, — сказала Анита жёстко.

Слова давались ей тяжело. Внутри всё кипело. Тонкая нитка терпения горела, как предсмертный фитиль. Не сейчас. Не думай. Нужно сделать и свалить из этого Богом проклятого места! Но мысли сами ломились: надо было развернуться у двери. Надо было слушать Юру. Лиза права. Надо было ждать. Этот дом не для них. Этот дом — для тех, кто уже не ребёнок. Для тех, кто уже умер когда-то и никак не может перестать.

Она стиснула зубы так, что заболели виски.

— Хватит, — повторила. — Идём.

Их спасло — или погубило — то, что впереди проступила печать.

Сначала только лёгкое светящееся натяжение в воздухе, которое Анита распознала кожей. Потом — рисунок. На стене, на уровне плеча, была наклеена узкая бумажная лента с серой вязью, и та уходила концами в стену, а на полу под ней — тонкий, почти незаметный вуалью круг из соли и золы, как тень от ленты, как отражение. Новая работа. Живая. Пульсирующая в такт тому далёкому стуку.

— Стой, — выдохнула Анита, выставляя руку перед Лизой и уже приседая, чтобы обойти. — Сейчас…

Однако она не успела. Лиза сорвалась. Словно вся её накопившаяся дрожь, все чужие крики, все воображаемые глаза в спине сложились в одно простое, понятное действие: уничтожить то, что мешает. Выдрать. Растоптать. Прекратить!

— Хватит! — выкрикнула она хрипло, почти рыча, и рванула ленту со стены. Бумага пошла со свистом, как кожа. Серые знаки вспыхнули больным светом и разлетелись искрами, исчезая в воздухе.

— Лиза, не трогай! — Анита метнулась, но поздно.

Лиза швырнула ленту под ноги и со всей злостью врубилась в неё невысоким каблуком. Раз. Ещё. Снова. Солёный круг под её подошвами расползся, сломался, рассыпался, и Лиза только сильнее разошлась — топтала, как будто могла растоптать не бумагу и соль, а весь дом, весь страх, весь этот чёртов холод и того, кто его устроил. Анита схватилась за голову, вцепившись в волосы и едва не выдирая их от понимая.

— Слышишь, урод?! — выкрикнула Лиза во тьму, в коридор, в стены, во всё сразу. Голос звенел, ломался, а по щекам текли слёзы. — Мы не дети для тебя! Мы тебя перешагнём! Тупой Торгаш! Слышишь?! Мы с твоими побрякушками справимся в одну минуту!

Слова ушли во тьму, как камни в вязкую воду. И что-то там, в глубине дома, отозвалось.

Не эхом. Не ответом. А переменой веса. Воздух вдруг стал холоднее — на вдохе резанул, как ножом по нёбу. Пол под ногами едва заметно провалился, словно кто-то, заснувший, перевернулся на другой бок. Тьма на секунду стала гуще, как будто чьи-то веки опустились — а потом поднялись.

Лиза отступила на полшага, так и не понимая, от чего вдруг стало хуже, хотя хуже, казалось, уже некуда.

Анита смотрела на разорванную вязь и понимала, что теперь у них нет не только пути назад, но и страховки вперёд. Правильно снятая печать иногда открывает, а иногда хотя бы предупреждает. Сорванная — злится.

— Молодец, — выдохнула Анита так тихо, что сама себя едва услышала. В слове не было похвалы. Там была злость, отчаяние и очень тонкая нитка страха. — Теперь держись.

Где-то в стороне, слишком близко, как за углом, раздалось: ш-ш-ш — как если бы кто-то провёл ладонью по сухим стеблям. И сразу вслед — тот самый стук. Раз. Пауза. Два. Уже громче.

Лиза сглотнула и вскинула голову.

— Пусть идёт, — сказала она зло, упрямо и гордо. — Пусть выходит! Посмотрим, кто кого.

И дом как будто услышал. Как будто только этого и ждал.

Глава 39

Лёва сидел напротив немного бледной Валькирии. На самом деле, он был слегка удивлён её выдержке и сдержанности, которую она проявляла после встречи с «зомби». Виноградов решил, что нечто, что они не могли классифицировать.ю необходимо как-то называть. Поэтому ведьмаку пришла в голову мысль дать этому именно такое название. Монстр не подходил ни под какие описания, с подобным предки не сталкивались и в лишь у немногих упоминалось что-то подобное и то только у тех, кто практиковал некромантию. Лёва скептически относился к этой науке и считал её больше выдумкой, чем истинной практикой, потому что все некроманты, которых ему… скорее не посчастливилось встретить за свою жизнь, являлись людьми… интересными, если не сказать — сумасшедшими. Многие приверженцы этой псевдо-практики люто верили в то, что было написано в фэнтезийных книгах, уверяя, что это украденные знания. Немногие из банды «воскрешающих» были людьми адекватными и действительно могли «пояснить за базар».

Валькирия сидела, сцепив пальцы, глядя в стол. Кожа на костяшках выбелилась. На щеке ещё держалась тонкая пыльная полоска — след от стены или от чьей-то грязной ладони, она сама не заметила. Пахло аптекой: спиртом, нашатырём из раскрытой ампулы и его мазью с рутой, которой он торопливо размазал ей виски, когда они ввалились сюда, в маленькую, ярко освещённую кухню у своих.

— Не думала увидеть нечто такое… — промямлила Валькирия и посмотрела на поставленную перед ней кружку с горячим чаем.

— Ты что-то почувствовала? — поинтересовался Ваня, стоя напротив занавешенного окна. Он иногда выглядывал наружу, опасаясь, что на нынешнюю ночь та встреча окажется не последней.

— Ничего, — сказала она и тут же поправила себя, не поднимая глаз: — Тошноту… как от качки. И будто… — она замялась, подбирая слово, — будто меня вывернули взглядом наизнанку и обратно.

Лёва коротко кивнул. Это сходилось с тем, что он и сам уловил краем, когда успевал думать, а не отбиваться.

— Не гниль, — проговорил ведьмак, больше для себя. — Ни тлена, ни обычного «холодка». Никакой привычной мертвечины. Запах — глина с железом. И озон. Ноги шли рывками, как на нитях. С крови — ноль. Серебро — только ранит, не останавливает. Знаки на коже не тянули тепло… Пустая батарейка. Значит, не оживлённое. Сшитое. Связанное снаружи.

— Кукла? — подняла взгляд Валькирия. Глаза у неё были усталые, но ровные, как лёд на лужах утром: тонкий, прозрачный, и под ним тёмная вода.

— Нечто подобное, — сказал Виноградов и устало вздохнул. Он приехал сюда в поисках ответов, а получал пока очередные вопросы. — Только на хорошей проволоке. И с якорем где-то рядом. Пока якорь цел — будет вставать. Сколько ни бей.

Он встал, налил и себе чаю — крепко заваренного, почти чёрного, из чайника, который здесь кипел, кажется, с довоенных времён. Чашка в её руках дрожала чуть-чуть, совсем незаметно для тех, кто не умеет смотреть.

— Монета — это что-то вроде аккумулятора. Пока она внутри — тело продолжает двигаться и выполнять команды, — он поставил чашку, вернулся к сумке. На стол лёг потрёпанный блокнот, режущая доска с засечками от ножа, обмотанный тканью серебряный клинок, баночка с мелкой солью и пару засаленных конвертов с травами. Лёва листал записи, как пальцами играют по струнам: ищет тон, который совпадёт. — Валерия Егоровна, мы приехали сюда, чтобы найти хоть какую-то зацепку, потому что в нашем городе вот таких зомби, — Лёва указал большим пальцем себе за спину. — Становится всё больше. И как оказалось — границ у них нет. Если эти твари уже здесь, где они окажутся завтра?

— Даже с оторванной башкой и то двигаются, — зачем-то уточнил Ваня и тоже наконец-то сел.

Вадим же мрачно курил третью сигарету и кажется всё ещё прибывал в тех пугающих минутах.

Валерия Егоровна потянулась к кружке и сделала небольшой глоток. Поморщилась. Чай оказался слишком крепким и горьким.

— А если вытащить монету, то и тело перестаёт двигаться? — негромко переспросила Валькирия и прищурилась, словно выискивала в словах Лёвы подвох.

— Да. Я лично занимался… выниманием монеты. Мы отрубили ноги, руки, но всё было без толку, пока монеты была в теле. У меня есть предположение, что ко всему прочему монета ещё останавливает разложение или по крайней мере, значительно замедляет его.

— Это ж сколько сил-то надо! — громко возмутился Вадим и грохнул кулаком по столу. — Разве по силам такие выкидоны обычным ведьмака и ведьмам?!

— Это мы и хотим выяснить, — ответил за Виноградова оборотень. — Нам, знаешь ли, тоже интересно. В особенности хочется узнать откуда вообще взялись эти монеты.

— Сначала ведь убивали вурдалаков? — снова включилась Валерия Егоровна. По виду она уже отошла от шока и кажется, была готова мыслить здраво.

Ведьмак кивнул:

— Да, но несколько раз встречались и мирские… Если честно, я не отыскал никакой связи между убийствами.

— А может её и не было? — предположил Соловейников и все повернулись к нему. — Что? Мысли в слух, — он пожал плечами, а затем продолжил: — Просто спонтанно всё происходит. Пока мы были дома и особо не лезли — страдали только упыри, а когда решили окунуть руки основательно — начали под раздачу попадать и просто люди. К тому же, я не думаю, что некромант умеет находиться в нескольких местах одновременно.

— Группа или организация? — мрачно высказался Вадим. — Хотя организация — громко сказано… Даже если это пара-тройка человек рассредоточенная по разным городам они могут держать связь. Позвонил один другому и вот — перед нами живой труп, который хочет нас убить!

— Не нас, — поправил Лёва и перевёл взгляд на Валькирию. — Того, кто может знать верное направление.

— Я?! — охнула Валерия Егоровна и рассмеялась. — Что с меня взять? Я, блин, в борделе работаю!

— Не строй из себя недотрогу! — гаркнул Вадим и нахмурился. — Ты в таких сетях связей роешься, что мама не горюй! К тому же, будь ты просто прошмандовкой — не стали бы на тебя пасть раззевать.

— Вот именно, — спокойно сказал Лёва. — Вы там слышите и видите больше, чем любой чиновник и половина наших. У вас через порог ходит весь город. Купцы, грузчики, «уважаемые люди», те, кому не к кому больше. Деньги у всех разные. Слова — тоже. Монеты… — он чуть наклонился вперёд. — Кто-нибудь расплачивался странной медью? Не новой, не блестящей. Пальцами берёшь — теплее, чем должна быть. На ребре — царапины, буквы кривые.

— Спасибо на добром слове что ли, — цокнула Валькирия и покачала головой. Она взглянула на Виноградова. — Я так понимаю, свою часть уговора вы выполнили… Я не стану просить о чём-то ещё за информацию. А насчёт оплаты… — Валерия Егоровна нахмурилась и потёрла подбородок пальцами. — Девочки рассказывали о странном типе, который постоянно фокусничал и доставал монеты из воздуха. Сначала монеты были, а потом исчезли. Ни одной не отыскалось. После этого охране строго-настрого приказала его ко мне привести, если снова придёт. Да только он и не появлялся больше.

— Как выглядел? — спросил Вадим, развалившись в кресле.

Валькирия откинулась на спинку дивана и закинула ногу на ногу, снова напоминая собой строгую бизнес-вумен:

— Увы, но на камерах не видна его лица. Могу сказать только то, что он высокий, крепкий и очень обаятельный.

— В смысле? — не понял Ваня.

Валькирия пожала плечами, ухмыляясь:

— Так девочки говорят. Ни одна не смогла отказать.

— А сами девочки не помнят его внешность? — не отступал Виноградов, жадно цепляясь за каждую деталь.

Однако Валерия Егоровна покачала головой:

— Ни одна. Каждая помнила ночь, как работала с ним, но ни одна не помнит его лица.

Лёва раздражённо дёрнул руками и резко встал. Как никогда они были близки хоть к какому-то результату! Он провёл руками по волосам, готовый рвать их. Нужно было срочно что-то придумать, но только что? Ведьмак прикусил губу. Виноградов физически ощущал насколько он сумел близко подобраться и отступать прямо сейчас — это тоже самое что оскорбить самого себя и всю свою семью. Лёва выдохнул себе под нос, как будто приказал рукам стоять смирно. Пальцы всё равно по инерции прошлись по волосам.

— Лица нет — не значит, что ничего нет.

Он повернулся к Валерии Егоровне:

— Если «обаятельный», значит, не силой давит. Стирает картинку. Остальное завеса держит хуже. Вспоминайте не лицо. Татуировки, шрамы? Походка. Когда приходил? Была ли какая-то последовательность? Как смеётся? Был ли какой-то акцент? Что ест, пьёт? Где сидит? Кошки на него как реагировали?

— Не держу на работе живность, — нахмурилась Валькирия. — Слушай, следователь, тебе тогда лучше с девочками поговорить. Я-то лично работаю только с конфликтными клиентами и обслуживаю их по полной. Иногда мне помогают мальчики.

— Тогда решено, — уверенно проговорил Лёва. — Во сколько вы открываетесь?

— С этим-то всё понятно, — встрял Вадим. — Нам нужен человек, который проведёт опрос. Нет, Лёва, ты, извини меня, дилетант конкретный, — перебил ведьмак, когда Виноградов раскрыл рот. — Нам нужен человек опытный и матёрый. Который своё дело знает изнутри.

— И у тебя такой имеется? — спросила Валькирия, хотя уже и предполагала ответ.

— Найдётся, — кивнул Вадим. — Главное, чтобы он не был в лучшем мире. В запое тобишь.

***

Сан Саныч был уставшим человеком не по состоянию души, а по должностной инструкции. Причём уставшим давно, основательно и, кажется, с перспективой на пожизненное продление этого чудесного статуса. На его столе царил тот особый вид служебного бардака, который постороннему казался катастрофой районного масштаба, а самому Сан Санычу — строго организованной системой хранения отчаяния. Справа громоздились папки с делами, которые надо было прошить, пронумеровать, подписать и убрать в сейф ещё вчера. А если быть честным — позавчера. А если быть совсем честным, то часть из них следовало закончить в какой-нибудь более светлой эпохе, когда люди ещё верили в порядок, государство и степлеры, которые не заедают на третьем скреплении.

Над бумагами висел запах пыли, дешёвого табака, остывшего кофе и служебной безысходности. В сейфе места уже не было, но это никого особенно не волновало, потому что сейф в отделе был понятием философским. Формально он существовал. Практически — туда давно складывали то, что нельзя потерять, нельзя показывать и нельзя трогать до особого распоряжения, которого, разумеется, никогда не последует.

Отдельным подарком судьбы, с которым Сан Саныча поздравили без его согласия, были два зелёных курсанта, сбагренных ему на шею начальством под благородным лозунгом «потому что долг зовёт». Кого именно зовёт этот долг, Сан Саныч, правда, уточнить не успел. Скорее всего, не начальство. Курсанты были свежие, блестящие, как только что лакированные сапоги, полные энтузиазма, теоретических знаний и смертельно опасного желания приносить пользу. Один всё время что-то записывал не в тот блокнот, другой задавал вопросы, на которые в здоровом обществе отвечают матом, а в их отделе — тяжёлым, полным смысла молчанием.

— Сан Саныч, а подшивать дела лучше по дате или по значимости?

— По возможности, — мрачно ответил он, не поднимая головы. — Если есть возможность — подшивай. Если нет — всё равно подшивай, как придётся.

Курсант не понял, но добросовестно кивнул, как будто получил ценные наставления от мастера. Сан Саныч только прикрыл глаза на секунду. Ему очень хотелось верить, что в какой-то момент эти двое либо поумнеют, либо их заберёт кто-то другой. Желательно срочно. Ещё желательнее — вчера.

Он потянул к себе очередную несшитую папку. Из неё торчали протокол, две объяснительные, три мятых рапорта и чья-то фотография, на которой ничего нельзя было разобрать, кроме общей человеческой склонности попадать в неприятности. Папка осуждающе молчала. Сан Саныч тоже. У них были сложные, но стабильные отношения.

В дверь постучали.

Сан Саныч не сразу поднял голову. Сначала он мысленно перебрал варианты: начальство — плохо, прокуратура — ещё хуже, проверка — совсем весело, курсанты привели очередного идиота — ну, это хотя бы привычно. Но когда на пороге нарисовался Вадим, опер даже бровью повёл.

— О, — сказал Сан Саныч с тем особым выражением, с каким люди видят в коридоре морга старого знакомого. — Ты. Ну здравствуй. Судя по твоей физиономии, пахнет не просто плохими новостями, а чем-то таким, после чего мне снова расхочется выходить на пенсию живым.

Вадим закрыл за собой дверь и без приглашения сел на стул напротив. Вид у него был такой, будто он либо не спал сутки, либо собирался сообщить что-то, за что нормальные люди сначала выпивают.

— А ты сегодня, смотрю, в хорошем настроении, — заметил он.

— Это не настроение, — буркнул Сан Саныч. — Это производственная деформация. Чего надо?

Курсанты одновременно вытянули шеи, явно почувствовав запах настоящей работы. Сан Саныч даже не повернулся.

— А вы оба вышли вон. Идите… — он оглядел кабинет, ища, чем бы их занять подальше отсюда, — идите в архив. Найдите там дело по Жарову за две тысячи девятый. Если найдёте — я вами начну гордиться. Если не найдёте — тоже не возвращайтесь сразу.

Курсанты испарились с энтузиазмом людей, которых отправили на квест. Когда дверь за ними закрылась, Сан Саныч потёр глаза, посмотрел на Вадима уже внимательнее и вздохнул:

— Судя по тому, что я снова вижу твою рожу, ты принёс мне очередной блудняк. Ну давай так. Только коротко. У меня тут, сам видишь, праздник документооборота.

Вадим подался вперёд.

— Помощь нужна. Кстати, про блудняк ты в точку попал. Надо опросить девчонок, которые работают у Валькирии.

Сан Саныч помолчал.

— Отлично, — сказал он наконец. — Просто прекрасно. Потому что если в мой день ещё и бордель добавить, то, может, папки сами пошьются от стыда. Дальше.

— Там появился тип, — продолжил Вадим. — Высокий, крепкий, обаятельный, весь из себя такой, что ни одна не смогла отказать.

— Мерзость какая банальная, — пробормотал Сан Саныч и провёл по лицу рукой.

— Подожди. Проблема в том, что его никто не помнит.

Опер поднял взгляд.

— В смысле?

— В прямом. Помнят, что был. Помнят, что разговаривал. Помнят, что работали с ним. Но лица — нет. Вообще. Ни одна.

Сан Саныч откинулся на спинку стула и уставился на Вадима с тем особым профессиональным скепсисом, который обычно предназначался пьяным свидетелям, самодельным экстрасенсам и гражданам, уверенным, что соседи прослушивают их через люстру.

— То есть, — медленно уточнил он, — мне нужно официально, трезво и по форме опросить женщин, которые должны помочь найти мужика, которого никто не помнит, потому что он, как я понимаю, профессионально прячет свою личность?

— Примерно так.

— Примерно, — повторил Сан Саныч. — Какая роскошь формулировок.

Он взял ручку, покрутил её в пальцах и, не выдержав, коротко усмехнулся:

— Знаешь, Вадик, в такие моменты я особенно понимаю, почему молодёжь не идёт в органы. Им, видишь ли, зарплата маленькая, условия плохие. А на самом деле просто не все морально готовы искать человека-невидимку через показания проституток. Слабые они нынче.

— Окажешь поддержку? — спросил Вадим.

— Нет. Я окажу взаимную помощь, если ты, в свою очередь, окажешь помощь мне.

Ведьмак тяжко вздохнул. Знал ведь, что так будет. Опер продолжил:

— У меня три долбанных висяка. Три, понимаешь? За них мне греют голову. Мне нужно их закрыть и чем быстрее - тем лучше. Если сможешь - в расчёте, а если нет... - он пожал плечами. — Значит, не на твоей стороне удача окажется в следующий раз.

— Вот так вот прямо, да?

— Иначе никак, — опер усмехнулся и откинулся на спинку сидения.

— Хрен с тобой, Саныч. Сделаю! Ну так, поможешь?

— А у меня, я смотрю, выбор огромный, — сухо заметил Сан Саныч. — Могу отказаться, сесть под эту гору макулатуры и дальше вручную шить папки, как крепостная швея правосудия. Либо поехать и поговорить с девочками Валькирии о мужике без лица... Даже не знаю, что из этого звучит как более достойная смерть.

Вадим хмыкнул.

— Я знал, что ты поймёшь. Хоть и за взаимовыгоду.

— Не льсти себе, — отрезал опер. — Я не понял. Я смирился. Это разные стадии профессионального разложения.

Он выдвинул ящик стола, нашёл там почти чистый блокнот, сунул в карман удостоверение и поднялся. Спина неприятно хрустнула, напоминая, что государство использует его не только морально.

— Значит так, — сказал он уже деловым тоном. — Я с ними поговорю. По одной. Без табуна, без сочувствующих, без твоих драматических пауз у стены. Сначала — про комнату, запахи, слова, жесты, деньги, привычки. Потом — про него. Если лицо кто-то и не помнит, память всё равно где-то да протекает. Через детали. Через то, что мозг считает мусором. А мусор, как показывает практика, у нас самый ценный вещдок.

— Вот поэтому ты мне и нужен, — кивнул Вадим.

— Конечно, — буркнул Сан Саныч, застёгивая китель. — Потому что ты дура, которая знает только про корешки и невидимок. Только почему-то каждый раз, что с одним, что с другим в конечном итоге разбераюсь я.

Он уже подошёл к двери, но остановился и обернулся:

— И вот ещё что. Если по дороге выяснится, что этот ваш обаятельный тип ещё и монеты из воздуха доставал, гипнотизировал, проходил сквозь стены или не отражался в зеркале — предупреждай сразу. Я человек старой школы. Мне важно понимать, в какой именно цирк меня сегодня везут.

Вадим кашлянул в кулак.

Сан Саныч прищурился.

— Ну?

— Монеты он действительно доставал.

— Вот прям из воздуха? Ты надо мной прикалываешься по-чёрному уже с утра?

— Ну… да. В смысле, нет. Но монеты доставал.

Опер несколько секунд смотрел на него молча. Потом тяжело вздохнул, открыл дверь и мрачно бросил в пустой коридор:

— Так, зоопарк, мать вашу, если кто-то спросит где я, — скажете: ушёл бороться с фокусниками. Потому что долг, как известно, зовёт. А я, видимо, идиот, раз всё ещё беру трубку!

Глава 40

Родя шёл первым — не потому, что был храбрее, а потому что кто-то должен был идти первым, а Миша уже начинал дышать слишком часто, слишком рвано, как зверёк, которого загнали в тесный ящик и стучат по крышке снаружи. Коридор тянулся перед ними прямой, бледной кишкой дома, освещённой каким-то нездоровым, мутным светом, не имевшим видимого источника. Стены были обиты то ли отсыревшими обоями, то ли выцветшей тканью, и вся эта поверхность будто чуть заметно шевелилась, как кожа на боку спящего животного, которому снится дурное.

Они шли уже давно. Так давно, что шаги начали терять смысл. В какой-то момент Роди даже показалось, что он не продвигается вперёд, а только повторяет одно и то же движение в одном и том же месте, в бесконечно заедающем отрывке чьего-то кошмара. Коридор не просто был длинным — он делался длиннее на глазах. Неуловимо, мерзко, несправедливо. Стоило поднять взгляд, как дальний его конец отъезжал ещё дальше, словно сам дом лениво отодвигал надежду, не желая подпускать к ней слишком близко.

Миша дёрнул его за рукав.

— Родь… — голос у него был тонкий, уже слабеющий от подступающей паники. — Родь, он не кончается.

— Кончится, — быстро сказал Родя, даже не оборачиваясь. — Всё кончается.

— Нет, ты не понимаешь, — Миша почти всхлипнул. — Мы идём, идём, а он как будто… как будто издевается. Я больше не могу. Я не хочу здесь находиться, мать твою!

Последние слова он выговорил с тем отчаянием, которое бывает только у детей: полным, беззащитным, не умеющим ни прятаться, ни лгать. Родя остановился и обернулся.

— Тише, — сказал он, хотя сам ощущал, как под ложечкой холодеет и медленно разрастается мерзкий, липкий ужас. — Тише, слышишь? Если начнёшь психовать, станет только хуже. Надо просто идти. Просто идти и не думать.

— А если он вообще… бесконечный? — выдавил другой из-под маски меджвеженка.

Родя уже открыл рот, чтобы соврать что-нибудь успокаивающее, но тут Миша вдруг поднял руку, указывая вперёд и вверх.

— Гляди туда

Справа, там, где секунду назад, казалось, была только глухая стена, теперь темнел проём, из которого поднималась узкая лестница. Она уходила вверх под слишком крутым углом, теряясь в чёрном провале, где свет не просто гас — будто захлёбывался. Ступени были деревянные, старые, покатые от времени, а перила — тонкие, как кости птичьих лап.

Мальчишки переглянулись. В этом взгляде было всё сразу: страх, недоверие, слабая надежда и то безмолвное согласие, которое возникает между людьми, когда выбирать уже нечего.

— Лучше, чем тут, — шепнул Родя.

Миша судорожно кивнул.

Они начали подниматься. Лестница скрипела под ногами с такой жалобной протяжностью, словно ей было больно их выдерживать. Каждый шаг отзывался глухо и странно — не только под подошвами, но и где-то выше, в темноте, как будто кто-то невидимый повторял их движения на этаж выше, на ещё одной лестнице, существующей над этой и над всеми лестницами мира.

Когда они добрались до площадки, оба сразу остановились.

Там, в нескольких шагах впереди, стоял стул.

На стуле сидела женщина.

Она была неподвижна, неестественно прямая, как старая кукла, которую усадили и забыли. На голове у неё был мешок — грубая ткань, серая, местами потемневшая, будто чем-то промокшая. Руки лежали на коленях. Пальцы — длинные, серые, слишком неподвижные. От всей её фигуры исходило нечто до того чуждое человеческому покою, что сам воздух возле неё казался гуще и холоднее.

Мальчики замерли.

Никто из них не решался ни заговорить, ни пошевелиться. Даже дыхание стало чем-то слишком громким, почти неприличным в присутствии этой сидящей фигуры. Время вытянулось, стало вязким и тяжёлым. Родя чувствовал, как у него потеют ладони, как по спине ползёт ледяная струйка, как сердце стучит не в груди, а где-то в горле.

И тогда женщина захрипела.

Сначала тихо — будто внутри мешка треснула сухая ветка. Потом громче, влажнее, с натугой, как если бы ржавый мех раз за разом качал воздух через сгнившие лёгкие. Этот звук был не похож на человеческое дыхание. В нём слышалась какая-то издёвка над самой природой жизни, неуклюжая и мерзкая пародия на неё. Родя вцепился взглядом в мешок — и тут увидел.

В ткани была дырочка.

Совсем маленькая, рваная по краям.

И из этой дырочки на них смотрел глаз.

Не просто смотрел — приник, впился, как гвоздь. Белёсый, блестящий, с красноватой жилкой, он был полон такого голодного, безымянного внимания, что у Роди в животе что-то болезненно сжалось. Он понял сразу, всем телом, раньше мысли: она видела их давно. Возможно, с той самой секунды, как они ступили на лестницу. Возможно, ещё раньше.

Женщина дёрнулась.

Не встала — нет. Только вдруг вытянула к ним руку, медленно, ломано, как если бы суставы у неё были чужими, вставленными не в том порядке. Пальцы растопырились. Из-под мешка вырвался гортанный хрип — уже не просто дыхание, а звук призыва, жадный и тупой, как мычание скотобойни.

Медвежонок закричал первым.

Этот крик будто разорвал чары. Родя тоже шарахнулся назад, ударился плечом о стену. Всё произошло в одно мгновение, слепо и дико: Миша, рванулся вперёд и, пролетая мимо стула, толкнул женщину плечом.

Стул опрокинулся.

Фигура рухнула на бок с ужасающим деревянным грохотом. Раздался треск, сухой и острый, будто ломались сразу и мебель, и кости. Мешок съехал набок, но Родя не успел разглядеть, что под ним, — только что-то бледное, обвисшее, и ещё тот же глаз, нелепо вывернутый кверху, всё ещё живой, всё ещё смотрящий.

- Валим, чё встали?! - гаркнул Миша и махнул рукой.

И они побежали.

Не разбирая дороги, не думая, не выбирая. Просто прочь, куда угодно, лишь бы дальше от этого стула, от лестницы, от взгляда через дырку в мешке, от хрипа, который теперь, казалось, катился за ними по пятам. Коридор распахнулся сразу в несколько направлений, стены качнулись, тени сбились в кучи, как чёрные тряпки, и мальчишки метнулись туда, куда несли ноги.

Родя слышал рядом топот Миши — быстрый, частый, спотыкающийся. Потом — свой собственный, гулкий, оглушающий. Потом всё смешалось. Дом вдруг ожил враждебной, тайной жизнью: слева распахнулась какая-то дверь, справа дохнуло холодом, под ногами пол оказался неровным, будто вздулся изнутри. Тьма то сгущалась, то отступала, как дыхание огромного, невидимого существа.

Он свернул, не глядя.

И только через несколько секунд — или минут; здесь уже нельзя было верить времени — Родя понял, что не слышит Мишу.

Он резко остановился.

Сердце молотило так, что в глазах темнело. За спиной был только коридор — пустой, длинный, незнакомый. Впереди — другой, такой же. Ни шагов. Ни дыхания. Ни всхлипа.

— Мих? — выдохнул он.

Тишина.

Только где-то очень далеко, в глубине этого невозможного дома, скрипнуло дерево. А потом раздался тот же хрип — приглушённый стенами, но всё равно отчётливый, словно дом не только не отпустил их, но теперь с интересом следил, как один из мальчиков остался совсем один.

И в этот миг Миша, сам того ещё не поняв до конца, тоже остался один.

Он вылетел в какой-то поперечный проход, едва не упал, ухватился за сырую стену ладонью и только тогда обернулся — дико, судорожно, с надеждой, что Родя сейчас врежется ему в плечо, зашипит: «Ты чего, идиот?!» Но позади никого не было.

Перед ним тянулся другой коридор.

Уже не тот, по которому они шли вдвоём. Этот был уже, ниже, с потолком, нависшим так близко, будто дом хотел прижать его к полу и вдавить в доски. Здесь пахло мокрой штукатуркой, старым тряпьём и чем-то сладковато-гнилым, как пахнут цветы, забытые на похоронах. Свет был совсем слабый, будто сочился из самой плесени на стенах.

— Родя?.. — пискнул Миша.

Собственный голос испугал его едва ли не сильнее тишины. Он прозвучал тонко, жалко, неуместно — как если бы здесь вообще не полагалось говорить по-человечески.

Никто не ответил.

И тогда мальчик почувствовал, как ужас, до этого гнавший его вперёд, сменяется другим — более тихим, глубоким и липким. Это был уже не страх перед чем-то конкретным, а то древнее чувство, какое, должно быть, испытывает существо, понявшее, что мир вокруг него устроен неправильно. Что стены стоят не там, где должны стоять. Что коридоры растут. Что лестницы возникают из пустоты. Что женщины могут смотреть сквозь мешок. И что взрослые, большие, разумные вещи — дом, время, расстояние — вдруг предали все свои обязанности.

Миша сделал шаг.

Половица под ногой тихо вздохнула. Не скрипнула — именно вздохнула, будто под досками лежал кто-то большой и спящий.

Мальчишка замер.

Потом шагнул ещё раз, уже осторожнее. Он хотел звать брата снова, но не решился. Ему казалось, что если он теперь крикнет, кто-нибудь откликнется. Только не Родя.

В темноте впереди что-то белело. Сначала он принял это за дверь, потом — за занавеску, но, подойдя ближе, понял, что это детская рубашка, висящая на гвозде. Маленькая, с кружевным воротничком, пожелтевшая от времени. Она медленно покачивалась, хотя воздуха здесь не было. Под ней на полу лежала одна детская туфелька — крошечная, лакированная, с лопнувшим ремешком.

Миша не стал смотреть дольше. Он прошёл мимо, втянув голову в плечи.

Коридор свернул. Потом ещё раз. Потом раздвоился, но, когда он моргнул, опять стал одним. За поворотом стоял таз с чёрной водой. В воде что-то отражалось — потолок, труба, пятно света — а потом Миша увидел, что отражение не совпадает с тем, что было над ним. В воде медленно, почти лениво проплывало лицо в мешке.

Он отшатнулся так резко, что ударился локтем о стену. Таз качнулся. Вода дрогнула, и лицо исчезло.

Тогда Миша побежал снова, уже без всякого направления, словно в нём осталось одно только животное желание не находиться там, где он находится. Слёзы застилали глаза. Он всхлипывал на бегу, давился воздухом, но не мог остановиться. Дом отвечал ему множеством маленьких, отвратительных звуков: где-то капало, где-то шуршало за стеной, где-то наверху прокатывался приглушённый стук, похожий на шаги босых ног.

А потом он услышал голос.

— Миша…

Он встал как вкопанный.

Голос был тихий, почти ласковый. Родин.

— Миша, ты где?..

Сердце подпрыгнуло так резко, что стало больно.

— Родя! — крикнул он, и звук тут же сжался, будто стены не дали ему разойтись. — Родя, я здесь!

На секунду ему стало легче. Почти до смеха, почти до счастья. Он уже шагнул на голос — и тут что-то внутри, тот крошечный, слепой зверёк инстинкта, который иногда умнее взрослого ума, вдруг сжал ему нутро ледяными пальцами.

Родя никогда не звал его так.

Никогда не говорил так мягко, так растянуто, с этим вязким, почти убаюкивающим придыханием. И ещё — голос доносился сразу с двух сторон. Слева и чуть впереди. А потом — будто и сзади.

— Миша… — повторил он, теперь уже почти шёпотом, и в этом шёпоте проступил хрип. — Ты где?..

Мальчик прижал обе ладони ко рту, чтобы не вскрикнуть.

По коридору впереди медленно поползла тень.

Не человеческая — по крайней мере, не вполне. Слишком длинная в руках, слишком ломаная в плечах, с головой, странно склонённой набок. Казалось, что тот, кто её отбрасывает, не идёт, а дёргается рывками, как плохо заведённая кукла.

Миша попятился.

Под его пяткой что-то хрустнуло. Он опустил глаза — на полу лежала россыпь мелких, белёсых предметов. Лишь через мгновение он понял, что это не камешки.

Это были зубы. Маленькие, молочные. С крошечными корешками. Он захрипел, но звука не вышло. Тень впереди остановилась. Потом очень медленно, с мерзкой нарочитостью, по стене протянулась рука с растопыренными пальцами.

И тогда Миша рванул в сторону, в узкий проход между шкафом без дверец и стеной, не думая уже ни о чём, кроме слепого, бесполезного желания жить. Дом сомкнулся вокруг него, как гнилой рот, и проглотил его целиком.

***

Анита шла чуть позади Лизы и всё чаще ловила себя на том, что смотрит не вперёд, не в провалы коридоров и не на чёрные углы, где могло таиться что угодно, а на её затылок. Точнее — на то, как у Лизы временами странно подёргивалась голова. Не резко, не так, чтобы это сразу бросалось в глаза, а будто внутри шеи у неё что-то нетерпеливо подскакивало, как нитка, натянутая слишком туго. Иногда это был едва заметный рывок в сторону, иногда — короткий кивок, совершенно не к месту, словно Лиза отвечала на чьи-то слова, которых Анита не слышала.

Спрашивать не хотелось.

Не потому, что Анита не понимала, насколько это важно. Наоборот — слишком хорошо понимала. Но в этом доме любое слово казалось рискованным, почти преступным. Тут и так всё отзывалось эхом не так, как должно. Тут даже мысли, наверное, не оставались внутри головы. И потому Анита молчала, делая вид, что ничего не замечает, хотя каждая новая судорога Лизиной шеи проходила по её нервам холодным, ржавым лезвием.

После той первой сорванной печати Лиза изменилась.

Это произошло не сразу — или, может быть, слишком сразу, чтобы в тот миг это осознать. Сначала Анита решила, что та просто нервничает. Что на неё, как и на всех, давит этот дом, эта бесконечная затхлая темнота, эти стены, будто вылепленные из дурного сна. Но потом стало ясно: дело не только в страхе.

Стоило Лизе увидеть очередную печать — бумажную полоску, клок ткани с символом, верёвочный узелок на дверной ручке, красную нитку, вмазанную в косяк, — как в ней что-то вспыхивало. Не страх. Не любопытство. Ярость.

Она сдёргивала печати с какой-то болезненной поспешностью, почти жадностью, словно они оскорбляли её одним своим существованием. Срывала ногтями, рвала, дёргала зубами, если не хватало пальцев, а потом бросала под ноги и начинала топтать с такой исступлённой злостью, что Анита несколько раз невольно отступала. В этих движениях было что-то пугающе нечеловеческое — не столько сила, сколько удовольствие от разрушения. Как будто каждую сорванную печать Лиза воспринимала не как преграду, а как личного врага, которого наконец-то позволили уничтожить.

А ведь всю дорогу до этого она была спокойной.

Именно это пугало больше всего. Не истеричка, не нервная, не вспыльчивая — наоборот, Лиза всегда казалась собранной, тихой, почти слишком ровной на фоне остальных. И потому теперь её внезапные приступы бешенства выглядели не как «срыв», а как будто из-под знакомой, человеческой оболочки на секунду выглядывало нечто иное — то, чему раньше не давали воли.

Анита понимала. Дом влиял на них и пугающая до дрожи в теле магия Торгаша.

Дом не просто пугал, не просто морочил, не просто водил по кругу, как слепых котят. Он давил, искал слабое место, просачивался в трещины. Кому-то отдавал чужой голос. Кому-то — страх. Кому-то — ярость. И, кажется, делал это не наугад, а с той жуткой, нечеловеческой точностью, с какой опытный мясник выбирает, где резать, чтобы животное дольше дёргалось.

И от этой мысли стало особенно холодно.

Скорее всего, многие не выберутся. Или, может быть, они все уже трупы.

Эта мысль была настолько простой и ясной, что Анита сперва даже не поняла, что уже думает её всерьёз. Не как о возможности. Не как о мрачном допущении. А как о факте, который ещё не произошёл до конца, но уже случился где-то в недрах этого дома, в его тёмной, изнаночной логике.

Под маской Лисы стало влажно.

Сначала Анита решила, что ей просто жарко, что от духоты пот выступил на коже, но потом почувствовала: по щекам текут слёзы. Тихо, без всхлипа, без дрожи. Тело плакало само, пока разум ещё держался за остатки порядка. Слёзы ползли вниз, собирались у подбородка, впитывались в ткань маски, и от этого было ещё хуже — словно даже собственное лицо теперь ей не принадлежало, словно плакала не она, а тот зверь, чью морду она носила.

Она стиснула зубы. Только бы не выдать себя.

Только бы Лиза не заметила. Не потому, что стыдно, — стыд тут давно потерял значение, — а потому что чужой страх в этом доме был как кровь в воде. Его чуяли. Им питались. Он делал тебя мягче, слабее, заметнее. А быть заметной Анита сейчас не хотела больше всего на свете.

Лиза впереди вдруг снова дёрнула головой — резко, почти судорожно, будто ей кто-то шепнул в самое ухо. Потом остановилась у очередного косяка, где висела скрученная в узел сероватая ленточка с выведенным на ней тёмным знаком, и с такой ненавистью сорвала её, что ткань затрещала.

— Лиза… — всё-таки выдохнула Анита, прежде чем успела себя остановить.

Та не обернулась.

Лишь стиснула в кулаке сорванную печать, посмотрела на неё несколько долгих секунд и бросила под ноги. Потом стала давить каблуком. Медленно. С каким-то почти церемониальным остервенением.

Анита уже открыла рот, чтобы сказать что-то ещё — что угодно, лишь бы разрушить это вязкое, беззвучное безумие, — но в этот момент темнота впереди вдруг шевельнулась и буквально выплюнула им под ноги человека.

Родя.

Он вылетел из бокового прохода так внезапно, словно сам дом выкашлянул его наружу. Споткнулся, едва удержался на ногах, врезался плечом в стену и замер, дико крутя головой. Глаза у него были расширены до неестественного, белки блестели в полумраке, грудь ходила ходуном. Он хватал воздух так, будто бежал не минуту и не две, а спасался от чего-то уже целую вечность.

— Родя! — Анита шагнула к нему.

Он дёрнулся так, словно не сразу узнал её, потом уставился на обеих сразу и заговорил — быстро, сбивчиво, глотая слова, захлёбываясь ими:

— Мы… мы шли… там был коридор, он не кончался, вообще, понимаешь? А потом лестница… наверх… и там… там сидела… женщина… на стуле… у неё мешок на голове…

Последние слова он почти выплюнул, и лицо его перекосилось от детского, открытого ужаса, от которого у Аниты внутри всё осело вниз, как в лифте, оборвавшем трос.

— Где Миша? — резко спросила она. - Где остальные?!

Родя замотал головой, как оглушённый.

— Мы побежали! Она… она смотрела! У неё дырка в мешке, и она смотрела! Потом руку к нам… и захрипела… Миша её толкнул, она упала, а мы… мы побежали и… и разделились… Я не знаю, где они! — последняя фраза сорвалась уже в почти истерический всхлип. — Я не знаю, где они, я их не видел!

Лиза медленно повернулась к мальчику.

Анита сразу уловила, что с этим поворотом что-то не так. Слишком плавный. Слишком неторопливый. Как у человека, который услышал не ужасную новость о пропавшем ребёнке, а что-то совсем иное — нечто любопытное, почти заманчивое.

— Женщина в мешке… — повторила Лиза тихо, и в её голосе Анита не услышала ни сочувствия, ни ужаса. Только странную, сухую сосредоточенность. — Она пошла за вами?

Родя сглотнул и кивнул.

— Она хрипела… и шла… я слышал… кажется… не знаю… — он опять заозирался по сторонам, как загнанный зверёк, каждую секунду ожидающий, что из ближайшей тьмы снова выдвинется чья-то рука. — Нам надо найти Мишу. Надо прямо сейчас. Он там один. Их всех надо отыскать, как можно скорее! И свалить отсюда к хренам собачим! Пусть сами свой Тандыр забирают!

Анита шагнула ближе и взяла его за плечо. Оно было ледяным и дрожало так мелко, что дрожь передавалась ей в ладонь.

— Найдём, — сказала она, хотя сама не верила ни одному слову в этом доме, даже собственным. — Слышишь? Сначала успокойся. Покажи, откуда ты выбежал.

Родя судорожно вдохнул, кивнул — и в этот момент где-то в глубине коридора, из той самой темноты, откуда он появился, раздался звук.

Не шаги. Не голос. Хрип.

Тот самый, о котором он говорил.

Глухой, сырой, будто что-то большое и больное пыталось протолкнуть воздух сквозь горло, давно забывшее, как это делается. Звук был тихим, но он мгновенно заполнил собой всё пространство, как холодная вода заполняет трещину в камне. Он не просто донёсся издалека — он словно оказался сразу в стенах, под полом, в самой сырой штукатурке.

Родя побелел.

Анита почувствовала, как под маской Лисы её снова обжигают слёзы.

Лиза, напротив, чуть приподняла голову. И этот жест показался Аните страшнее самого хрипа. Потому что в нём было узнавание.

Как будто дом, наконец, заговорил с ней на понятном языке. Как будто Лиза медленно становилась его частью.

Глава 41

Сан Саныч вошёл в заведение Валькирии с тем выражением лица, с каким порядочный человек входит не туда, куда хочет, а туда, куда его в очередной раз привела служба, карма и дурное чувство ответственности. В данном случае — это была проклятые служба и долг. Вид у него был такой, будто он заранее не одобрял всё: само здание, лестницу, ковровую дорожку, бархатные занавеси, полумрак, запах дорогих духов, дешёвого алкоголя и чужих глупостей.

Он остановился в холле, огляделся и мрачно подумал, что в мире, конечно, полно мест, где он не хотел бы сейчас находиться, но это уверенно держалось в первой пятёрке. Где-то между совещанием у начальства в понедельник вечером и семейным обедом в присутствии тёщи. Хотя нет, семейный обед был хуже.

Сан Саныч снял куртку, пригладил ладонью волосы и пошёл за Валерией Егоровной, которая лично отвела ему маленькую комнату для бесед. Комната была чистая, тёплая, с диваном, столиком и настольной лампой, будто кто-то пытался сделать допросы уютными. Сам Сан Саныч в подобные иллюзии давно не верил.

Он сел, раскрыл блокнот, посмотрел на чистую страницу и с тоской подумал о даче.

Вот сейчас бы не это всё. Не «опишите внешность гражданина, чьего лица никто не помнит». Не «были ли у него особые приметы». Не духота, не бархат, не работа с девочками, которым по службе положено замечать мужчин, но вот именно этого никто не заметил. А дача. Мангал. Уголь уже белеет. Шампуры шипят. Свиная шейка подрумянивается, сок капает на угли, пахнет дымком, луком, перцем. Банка пива запотевает в руке. И главное — тишина…

Желательно без жены.

А ещё лучше — без тёщи.

Тёща приехала «всего на недельку», но Сан Саныч был человеком опытным и знал, что такие слова звучат в семье примерно как оперативная информация о неустановленной угрозе: вроде конкретики мало, а последствия потом разгребаешь месяцами. Мать жены уже третий день кормила внуков конфетами, учила их «не слушать дедовы глупости» и переставляла вещи на кухне так, будто штурмом брала вражескую территорию. На даче в её присутствии даже шашлык терял вкус, потому что над мангалом непременно возникал голос: «Сашенька, не суши мясо!» — и всё, отдых закончился, всем спасибо, пора расходиться и не встречаться.

Первая девушка вошла тихо и села напротив, привычно оценивающе взглянув на опера. Сан Саныч на неё почти не посмотрел. Не из высоких моральных принципов — просто сил уже не было воспринимать мир как нечто, где возможны соблазны. Мир был местом, где надо задавать вопросы и записывать ответы в блокнот, чтобы потом никто не сказал, будто ты не отработал версию.

— Имя? — сухо спросил он.

Она назвалась. Привычно, с тёплой улыбкой, какой обычно улыбалась гостям.

— Значит так, — сказал Сан Саныч, щёлкнув ручкой. — Вспоминайте не лицо. Лицо, как я уже понял, у нас в дефиците. Вспоминайте всё остальное. Рост, телосложение, руки, голос, походка, манера сидеть, говорить, смеяться. Акцент был? Картавость, шепелявость, растяжка гласных, узнаваемый акцент? Может, татуировки, шрамы, украшения, часы, цепочки, запонки, кольца? Что пил? Курил? Нервничал? Левой рукой что-то делал? Правой? Всё, что угодно. Мне не надо красиво. Всю вашу женскую логику и описание красивой рубахи — оставьте себе. Мне по фактам и быстро.

Показания текли однообразно, как вода из плохо закрытого крана. Высокий. Крепкий. Уверенный. Очень обаятельный. Голос спокойный. Акцент был, какой хрен знает, но не азиатский и не кавказский. Руки красивые. Ногти чистые. Пах чем-то сладким, потом — железом, а то и грозой, как некоторые говорили. Не курил. Пил чай. Улыбался мало, но так, что отказать было трудно.

— Лицо? — на всякий случай спрашивал Сан Саныч.

— Не помню.

— Вообще?

— Вообще, — пожала плечами уже пятая девушка, глядя не на опера, а куда-то в сторону скучающим взглядом.

— Глаза?

— Не помню.

— Волосы?

— Тоже нет.

— Нос, рот, подбородок?

— Как будто… — девушка морщилась, — как будто всё время смотришь и тут же забываешь.

— Замечательно, — бормотал Сан Саныч, делая пометки. — Человек-неуловимка, а я, значит, должен его оформить по ориентировке. Сказка!

Следующая рассказала примерно то же, только добавила, что у него были очень тёплые руки. Ещё одна запомнила, что смеялся он тихо, будто не хотел привлекать внимание. Седьмая была уверена, что на нём был дорогой парфюм, а десятая — что никакого парфюма не было вовсе, просто «от него пахло как после дождя».

Сан Саныч слушал, записывал и всё острее ощущал, как ему это смертельно надоело. Не девушки, не разговоры — сама ситуация. Всё было слишком зыбко, слишком нелепо. Он был человеком старой, скучной, бумажной школы. Ему подавай конкретику: нос с горбинкой, шрам над бровью, тату дракона на предплечье, южный акцент, золотой зуб, след от ожога, походка с приволакиванием. А тут — «обаятельный». Это не примета. Это издевательство!

За стеной кто-то тихо смеялся. В коридоре скучали Вадим с Лёвой. Сан Саныч однажды выглянул, увидел их в полумраке у стены и почувствовал к ним то особое служебное чувство, которое обычно вызывает человек, приволокший проблему и теперь молча наблюдающий, как ты в ней роешься. Вадим лениво подпирал плечом косяк, Лёва стоял мрачный, будто мысленно уже строил какие-то свои хитрые схемы. Оба, по мнению Сан Саныча, вполне могли бы сейчас самостоятельно свариться в этом расследовании, не втягивая туда уставшего опера, мечтающего о мангале и законном холодном пиве.

Когда в комнату вошла симпатичная рыженькая, Сан Саныч только отметил это краем сознания, как фиксируют погоду за окном: есть и есть. Девушка села ближе, чем остальные, улыбнулась, наклонила голову.

— А вы такой серьёзный, Сан Саныч, — проговорила она с мягкой, отработанной интонацией. — Вам бы отдохнуть…

— Уже лет пятнадцать как, — буркнул он, не поднимая глаз от блокнота. — По существу давайте. Рост?

Рыженькая слегка опешила, но не сдалась.

— Высокий. И плечи широкие. А вы женаты?

— К сожалению, и вполне успешно, — автоматически отрезал Сан Саныч. — Акцент был?

— Да, вроде… Но не уверена. Улыбка хорошая.

— Татуировки?

— Не видела.

— Шрамы?

— Тоже нет.

— Украшения, перстни, часы?

— Нет. Хотя… — она наморщила лоб. — Нет, не помню.

— Он говорил быстро или медленно?

Она вздернула бровь и лениво ответила, поняв, что ничего не получится, а папик ей сейчас бы очень не помешал:

— Спокойно. Уверенно.

— Рука какая ведущая?

— Правая, кажется.

— Кажется или правая?

— Правая.

— Отлично. Следующая.

Рыженькая ещё секунду сидела, явно ожидая хоть какого-то человеческого отклика на свои старания, потом поняла, что перед ней не мужчина из клиентской категории, а измученная единица МВД в преддачном состоянии, и ушла. Сан Саныч даже не заметил её разочарования. Он в этот момент мысленно переворачивал шампур. Потом представлял, как откроет пиво. Потом — как закроет калитку изнутри, чтобы никто не приехал. Особенно родственники.

Брюнетка пришла после неё. Села настороженно, сперва отвечала так же, как остальные: высокий, крепкий, вежливый, лицо не помню, глаза не помню, волосы не помню. Сан Саныч уже почти перестал надеяться услышать хоть что-то новое. Ручка лениво скользила по бумаге, и сам он думал о том, что если быстро закончить здесь, то, может быть, успеет сегодня заехать на рынок за мясом. Замариновать с луком, перцем, минералкой. Завтра с утра — на дачу. Сесть в старый пластиковый стул. Никаких дел. Никаких справок и рапортов. Никаких фокусников без лица.

И тут брюнетка вдруг нахмурилась.

— Подождите.

Сан Саныч поднял глаза.

— Что?

Она посмотрела на свою левую руку, будто пыталась вспомнить ощущение.

— Он монету доставал… не из воздуха даже, а как будто… — она сделала неловкое движение пальцами, — выкатывал между пальцев. И я тогда ещё подумала, что у него рука странная.

— Какая именно странная? — Сан Саныч выпрямился.

В коридоре, как по команде, перестали скучать Вадим и Лёва. По крайней мере, тишина за дверью стала внимательной.

Брюнетка медлила, собирая память по крошкам.

— На левой руке. Мизинец. Не весь… — она показала на своей руке. — Не было фаланги… Он короткий был. Как обрубленный.

Сан Саныч замер на секунду, потом быстро записал:

— Левый мизинец. Отсутствует концевая фаланга. Точно?

— Да, — уже увереннее кивнула она. — Я ещё взглядом зацепилась, потому что монета у него красиво ходила между пальцами, а один — короткий. Я подумала, может, травма старая.

Сан Саныч медленно кивнул. И впервые за весь этот утомительный, нелепый, духотный опрос ощутил что-то похожее на профессиональное удовлетворение. Маленькое, злобное, почти скупое — но настоящее. Не «обаятельный». Не «тёплые руки». Не «пах грозой». А конкретная, нормальная, человеческая примета. С изъяном. С мясом. С костью. С тем, что уже можно цеплять на ориентировку.

— Акцент был?

— Был. — Уверенно ответила бабочка. — Странный какой-то… На английский не похож… Вот вроде и согласные мягко звучали и звуки некоторые проглатывались, — она нахмурилась и защёлкала пальцами, пытаясь вспомнить что-то ещё. — Датский?.. Нет, но из этой серии что-то.

Сан Саныч вздёрнул бровь и удивлённо посмотрел на девушку напротив. Та белозубо усмехнулась:

— Что? Я, вообще-то, на лингвиста училась.

— Ага, а потом что-то пошло не так.

Бабочка пожала плечами:

— Да вроде всё так. Кому нынче нужно это высшее образование? Только мозги засорять! Короче, что-то из северных языков, по крайней мере, очень похоже. Возможно… — она задумалась. — Ирландский или исландский, хотя, я бы отдала предпочтение первому.

Он закрыл блокнот и устало потёр переносицу.

— Ну вот, — пробормотал он себе под нос. — Не зря, значит, я страдал всё это время…

Потом поднялся, открыл дверь и посмотрел на Вадима с Лёвой так, словно это не они сейчас получили зацепку, а он лично вытащил её зубами из болота.

— Ваш циркач, — сказал Сан Саныч. — Левый мизинец. Нет последней фаланги. Теперь хоть на человека похож, а не на маркетинговую легенду.

Вадим оживился. Лёва только коротко кивнул, но в глазах у него что-то жёстко блеснуло.

А Сан Саныч в этот момент уже снова думал о важном.

О мангале. О пиве.

И о том, что если он всё-таки выберется туда на выходных, то отключит телефон.

И, может быть, свет. И, если повезёт, тёщу тоже.

— Не забудем твой подвиг! — с широкой улыбкой проговорил Вадим и пожал руку уставшему оперу. Тот не был столь оптимистичен, потому что уже чувствовал скрывающийся подвох, который совсем скоро должен выплыть на поверхность. Саныч перевёл взгляд на Виноградова. Увидь он его в обычное время — не стал бы задумываться, сразу же заломал, да в отдел на допрос. Больно рожа у этого ведьмака протокольная. — Должок верну!

— Вот тогда и буду считать затраченное время отработанным, — ответил опер, взглянув на Вадима. Тот только руками развёл, да улыбнулся. — Вот, — Саныч протянул блокнот Лёве. — Это пока всё. Если ещё что-то отыщу — дам знать.

— Это будет крайне полезно, — кивнул Виноградов, жадно вчитываясь в каждую букву. — Вы оказали нам незаменимую услугу.

— Работа такая… — фыркнул опер и огляделся. Бабочки уже готовились к работе, а часы говорили о том, что уже вечер, что жена по любому будет компасировать мозг о позднем возвращении, упомянет, как же плохо он к ней относится из-за своей работы и вообще все годы семейной жизни угрохала проклятая работа, и ей не раз приходила мысль о разводе… «Твою мать…» — мрачно подумал опер и на мгновение представил покрасневшие от злости и обиды, щёки жены. — Кстати, а с чего вообще понадобился этот крендель?

Ведьмаки переглянулись и опер понял, что вот он — тот самый поплавок неприятностей, который наконец-то показался на поверхности мутной воды. Сан Саныч нахмурился и с прищуром оглядел каждого. Вадим вздохнул и пожав плечами, негромко ответил:

— Ему можно верить, — сказал он Лёве. — Мимо бы всё равно не удалось такое дело протащить.

Виноградов передал оперу блокнот и также негромко сказал:

— Поговорим в кабинете Валерии Егоровны. На самом деле, это лишь малая часть того, что сейчас происходит.

«Твою мать…» — промелькнуло в голове Сан Саныча и уже представил, как жена закидывает в чемодан свои вещи. Он обречённо взглянул на часы, беспристрастно идущие только вперёд и отнимающие драгоценное время.

— Идём, — ровно ответил опер и последовал за ведьмаками.

***

Анита уже давно потеряла счёт времени. Сколько они шли по этим бесконечным коридорам? Она была уверена в том, что они быстро зайдут и также быстро выйдут, как в прошлый раз!.. Но всё оказалось хуже, чем можно было себе представить. Этот дом не терпел счёта. Не подчинялся памяти. Он расползался во все стороны, менял собственные внутренности, переставлял местами коридоры, как шулер — карты, и всякая попытка удержать в голове его логику кончалась одним: тупой болью в висках и всё более отчётливым ощущением, что сама мысль здесь не помогает, а только делает тебя уязвимее. Анита уже не винила ни себя, ни Родю, ни кого бы то ни было ещё. Прежде всего их главная задача была - просто найти выход, неважно с тандыром или нет, но им необходимо было выбраться!

И словно насмехаясь над ними, они отыскали его. Тандыр.

Глиняный, массивный, с закопчённым горлом, с потемневшими от жара боками, будто кто-то пользовался им совсем недавно — или пользуется до сих пор, просто не у них на глазах. Он стоял неподвижно и молчаливо, как вещь, случайно оказавшаяся здесь, и вместе с тем было ясно: нет. Не случайно. Ничего случайного в этом доме не было. Тем более — такого.

На несколько секунд никто не сказал ни слова.

Анита почувствовала, как по спине медленно, позвонок за позвонком, ползёт ледяное понимание. Будто дом, устав водить их кругами, наконец решил пошутить. Или показать, что всё это время прекрасно знал, чего они ищут. Знал — и вёл именно сюда. Она скрипнула зубами. Проклятый дом, как будто смеялся над ними: вы ведь его искали? Возьмите! Но ведь не может же быть всё настолько просто. Нельзя просто подойти и забрать вещь Торгаша. Они переглянулись. Никто не желал делать шаг первым, даже Лиза, погрязшая в собственной злобе, стояла неподвижно.

Маска Лисы вдруг стала невыносимо тесной. Воздуха под ней не хватало. Ей казалось, что если она сейчас вдохнёт глубже, то вместе с этим теплом втянет в себя ещё и чужое присутствие — то, что сидело в этой глине, в копоти, в тёмном зеве горловины, как память о чём-то сделанном.

— Нашли, — сказала Лиза наконец, и собственный голос прозвучал глухо, будто дом уже начал обматывать его ватой.

— Всем стоять, — негромко сказала Анита.

— Мы так долго его искали! — прорычала Лиза и Анита увидела в её глазах нетерпение. Ей бы тоже очень хотелось поскорее всё закончить, однако… Однако стоящий перед ними тандыр не выглядел, как ответ, закрывающий все вопросы, скорее напротив — как ловушка, о которой могли не знать. — Чего ещё стоять?! Я хочу домой!

Анита перевела взгляд с тандыра на чёрный провал его горловины и ощутила, как внутри, под усталостью, страхом и отчаянием, медленно шевельнулось ещё что-то.

Не надежда, нет.

Скорее мрачная, упрямая решимость человека, который дошёл до предела и понял: дальше можно либо сломаться, либо идти до конца, даже если конец смотрит на тебя из закопчённой глиняной пасти.

— Мы не можем так просто взять и забрать его… — негромко проговорила лиса и взглянула на Родю. Тот молчал и смотрел куда-то в тень, откуда слышался приглушённый скрип половиц. За ними наблюдали. Возможно, та самая ведьма с пакетом на голове, а может — кто пострашнее.

— Почему? — спросила Лиза и шагнула вперёд, и вместе с этим шагом сердце Аниты рухнуло вниз. Она смотрела, как Лиза шаг за шагом приближалась к тандыру и вместе с этим приближалось нечто неминуемое, нечто страшное, нечто, чего Анита пока не понимала, но чувствовала. — Мы за ним пришли, — заговорила Лиза и коснулась пальцами холодных стенок. — Забираем его и уходим.

— Мы ещё не нашли Мишу! — отозвался Родя.

— А вдруг мы его и не найдём! — шикнула на него Лиза и её глаза сверкнули в полумраке. — Как вы не понимаете: удача или нет, но мы должны забрать то, за чем пришли и свалить к чертям, пока не стало совсем поздно! Снаружи нас ждёт Машка и грёбаная жизнь! В отличии от вас, я ещё собираюсь пожить, пусть даже не долго!

Повисло тяжёлое молчание. У всех было предчувствие, что после того, как они выберутся отсюда, ничего уже не станет прежним. Всё изменится или, вернее, оно уже начало меняться. С этой самой, нет, с той самой секунды, когда к ним в недострой пришёл Виноградов.

Лиза стояла у тандыра, положив ладонь на его стенку, и в этом жесте было что-то почти хозяйское, вызывающее. Будто она не прикасалась к чужой, древней и, возможно, проклятой вещи, а брала своё. В тусклом свете её лицо казалось острым, чужим, и особенно страшными были глаза — слишком яркие, слишком живые на фоне серого каменного полумрака.

Анита не двигалась.

У неё было ощущение, что если сейчас сделать хоть один резкий шаг, хоть один неверный вдох, всё сорвётся. Словно они стояли не в комнате, а на тонком льду, под которым уже шевелилось что-то большое, тёмное и терпеливое.

Родя сжал кулаки.

— Мы не можем уйти без Миши, — повторил он, но уже тише, почти безнадёжно, будто сам слышал, как беспомощно это звучит.

Лиза дёрнула головой.

— Можем, — отрезала она. — Ещё как можем. Если останемся здесь дольше — вообще никто никуда не уйдёт.

Последняя фраза ударила в Аниту неприятной, почти постыдной правдой. Потому что какая-то часть её — самая измученная, самая человеческая — понимала Лизу. Понимала это исступлённое желание перестать быть героем, перестать быть хорошим человеком, перестать оглядываться на чужие жизни и просто вырваться наружу. На воздух. На свет. В мир, где стены не смотрят, половицы не шепчут, а тьма не притворяется живой.

Анита медленно перевела взгляд с Лизы на её руку, лежащую на глиняной стенке.

И в этот момент ей показалось, что пальцы Лизы слишком уж крепко прижались к поверхности. Не как при простом касании. Как будто тандыр не просто позволял себя трогать — а принимал это прикосновение.

Из темноты снова донёсся скрип. Негромкий, но такой, от которого на одно жалкое мгновение замерло сердце. Родя резко обернулся, и Анита вслед за ним увидела в дальнем проходе что-то светлое, неясное, похожее на смятое пятно ткани. Оно мелькнуло и сразу исчезло, будто кто-то отступил за угол, поняв, что его заметили.

Сердце у Аниты сжалось так, что стало больно дышать.

— Лиза, — сказала она тихо. — Убери руку.

Лиза даже не посмотрела на неё.

— Нет.

— Убери руку.

— Нет! — резко повторила та и вдруг ударила ладонью по стенке тандыра, будто злилась уже не только на Аниту, на Родю, на дом, на Мишу, на Виноградова, на всю их сыплющуюся жизнь, но и на саму необходимость выбирать. — Сколько можно?! Мы нашли его! Нашли! Я не собираюсь сдохнуть здесь из-за вашей осторожности!

— Да к чёрту всё! — Родя шагнул вперёд, преодолел небольшое расстояние, разделяющее его от тандыра. Он грубо оттолкнул Лизу и попытался поднять тяжеленный тандыр. Тот отрывался от земли с трудом. — Чёрт! Я не рассчитывал тащить его один!

— Я помогу! — Лиза облизнула губы и постаралась придумать, как бы поудобнее ухватиться. — Анита, иди сюда!

Лиса покачала головой.

— Я к нему не прикоснусь… — прошептала она, сделав шаг назад. — Я не стану его трогать.

Лиза вскинула на неё взгляд — злой, ошеломлённый, почти ненавидящий.

— Ты серьёзно? — выдохнула она. — Сейчас?!

Родя, согнувшись, изо всех сил дёрнул тандыр на себя. Глиняная махина с глухим скрежетом сдвинулась ещё на несколько сантиметров, и этот звук будто прорезал комнату от стены до стены. Не просто скрежет тяжёлой вещи по камню. Что-то в нём было неправильное — вязкое, тягучее, как будто вместе с основанием от пола отлипало нечто живое.

Анита отступила ещё на шаг.

Сердце билось так сильно, что каждый удар отдавался в горле. Ей казалось, что воздух вокруг тандыра стал плотнее, жарче, и в то же время по рукам полз ледяной озноб. Всё в ней — страх, инстинкт, то непонятное звериное чутьё, которое просыпается раньше мысли, — кричало одно и то же: не трогай.

— Бросьте его, — сказала она уже громче. — Сейчас же.

— Помоги! — рявкнул Родя, даже не глядя на неё. От натуги у него сорвался голос. — Он сдвигается!

— Нет! — рявкнула лиса. — Бросьте его и уходим!

И в этот самый момент из темноты выпал Мишка. Он с грохотом кубарем прокатился по коридору — бледный, влажный от пота и без маски, он судорожно озирался по сторонам и жадно хватал воздух, словно только что выбрался из-под воды.

— Миша! — прокричал Родя и толкнул глиняную махину. — Миша, давай быстрее! Помоги нам! Сейчас мы его заберём и сваливаем отсюда!

Но Мишка как будто не слышал их, продолжая сидеть на месте, не двигаясь с места. Анита села возле него, а из коридора за их спинами снова донёсся хрип. А потом ещё один скрип половиц, уже совсем рядом, будто сразу несколько босых ног остановились у самого входа в комнату. Родя с протяжным рыком всё-таки рванул сильнее.

Тандыр качнулся.

Глава 42

Юра сидел на корточках у бетонной плиты, втянув голову в плечи и пряча ладонь с сигаретой от снега. Ночь была вязкая, тихая, с тем особым зимним безмолвием, в котором любой звук слышится заранее — будто мир сперва предупреждает, а уже потом показывает. Снег валил не густо, но упрямо, мелкими сухими хлопьями, и Юра машинально следил за ними, щурясь в темноту, за недострой, за чёрные провалы окон, за дорогу, которой почти не было видно.

Он не торопился. Знал, что мелкие подлецы вернутся скоро.

Не потому что верил в этих беспризорников больше, чем они того заслуживали, а потому что внутри сидело тупое, неприятное чувство: там, в доме Торгаша, уже что-то произошло. Что-то такое, после чего-либо возвращаются сразу, либо не возвращаются вовсе. И раз уж тишина до сих пор не стала окончательной, значит, надо просто было подождать.

Юра затянулся, почувствовал, как сигаретный дым царапнул горло, и медленно выдохнул в снег. В голове, как назло, крутился брат. Этот урод не писал уже сколько — неделю? Две? Больше? Юра потреля счёт времени и сперва злился, потом привык злиться, а потом осталось только глухое раздражение, будто где-то под рёбрами таскали ржавый гвоздь. Хоть бы одно грёбаное сообщение! Хоть бы два слова. Живой, мол. Но нет. Молчание. Как всегда, когда от человека чего-то ждёшь. Ну и хрен с ним!

Он бросил окурок, затёр его носком ботинка и уже собирался достать новую сигарету, когда уловил запах.

Сначала — бензин. Потом — горячее железо, сырой салон, зимняя грязь. А ещё через секунду услышал звук мотора.

Юра поднял голову.

Из темноты, из-за редкой снежной пелены, медленно выполз свет фар. Машина шла неровно, будто водитель сам не до конца понимал, куда едет, но всё-таки дотянула до недостроя и остановилась слишком резко, почти ткнувшись носом в сугроб.

Виноградов встал с корточек, повёл плечами, разминая затёкшую спину, и сделал пару шагов вперёд.

Когда машина остановилась перед недостроем — сразу же распахнулась дверца водителя и до него донёсся звук рвоты.

Первым наружу едва не вывалился Родион — бледный, растрёпанный, с таким лицом, будто его не везли, а тащили за шкирку через ад. Пацан вытер рот и тяжело вздохнул. Он чуть не упал, но устоял, ухватившись за край двери. Следом вышла Анита. Двигалась она тише, собраннее, но Юра и по ней сразу понял: дело дрянь. Такое с порога видно. По глазам, по тому, как человек дышит, как держит руки, как не смотрит по сторонам, потому что всё главное он уже увидел там, откуда приехал.

Юра криво усмехнулся:

— Ну что, экскурсия понравилась?

Никто не ответил. И это тоже было ответом. Все были на месте. На первый взгляд — да. Все целы, на ногах, не в крови, не в соплях, даже машину не потеряли. Но Вино слишком хорошо чувствовал такие вещи. Это было ненадолго. Из дома Торгаша они притащили за собой что-то ещё — не обязательно буквально, но достаточно, чтобы воздух вокруг стал другим. Достаточно, чтобы волосы на загривке шевельнулись сами собой, безо всякой причины.

Потом из машины выбралась Лиза.

Она материлась сквозь зубы, так тихо и зло, будто ругань была единственным способом не заорать в голос. Не глядя ни на Юру, ни на остальных, она быстрым шагом пошла к недострою, почти вбежала внутрь. Остальные дёрнулись за ней. Кто-то что-то бросил, кто-то толкнул дверь плечом, и через несколько секунд гулкие бетонные внутренности проглотили их всех. Виноградов проводил их всех тяжёлым взглядом.

Снаружи остались только трое.

Снег всё так же сыпал с чёрного неба, ложился на капот, на плечи, на волосы. Машина тихо пощёлкивала остывающим металлом. Юра посмотрел на Аниту, потом на Родю. Вид у обоих был такой, будто они ещё не до конца вернулись. Тело здесь, а всё остальное ещё где-то там, в коридорах, в темноте, в чужом доме.

— Ну что, с почином, — качая головой, поздравил Виноградов и снова усмехнулся, а ведь могло быть всё проще, не решив они ехать и делать дела самостоятельно. — Вы только что прошли Афганскую войну. Или, может даже хуже.

Он сунул руку в карман, достал телефон и, не говоря ни слова, набрал номер. Ждать пришлось недолго.

Когда на том конце сняли трубку, Юра хмыкнул и сказал:

— Здоров, чурка, — проговорил он с усмешкой. На той стороне послышался смех, потом такая же колкая шутка. — Короче, мы достали вашу национальную печку! Чё? А я откуда знаю? Этот очкастый придурок мне только велел печку дость. Я достал! Ты единственный чёрный брат в моём окружении! Короче, ничё не знаю, я сейчас привезу эту хрень к тебе, жди!

И отключился. Разумеется, Махмуд не был рад такому повороту событий, однако Юру это мало волновало — главное уже сделано, а остальное как-нибудь потом расхлебает. Он ещё раз поглядел на двух выдохшихся ребят и поморщился.

— Идите и отдохните, — сказал Юра негромко. — Вы проделали хреновую работу, конечно. Но большую.

— Это типа похвала? — саркастично спросила Анита.

— Что-то вроде, — кивнул Вино и снова достал телефон. Надо бы этому очкастому придурку написать, что дело наконец-то сделано и пора бы ему поворачивать тапки домой, пока тут всё окончательно не пошло по одному месту.

— И что дальше? — решительно задал вопрос Родион, подойдя к Виноградову.

— Дальше? Дальше вы отдохнёте, а потом решим.

— Ведьмак обещал другое!

В воздухе повисла неприятная, сухая пауза.

Юра глянул на пацана и тот, поджав губу, не отвёл взгляд. Анита напряглась, но не вмешалась. Только перевела взгляд с одного на другого, словно заранее прикидывала, чем и как их растаскивать, если разговор сейчас рванёт. Юра чуть склонил голову набок. В другое время его бы это, может, даже развеселило — такая щенячья попытка бодаться с тем, кто в любой момент может размазать тебя одним словом. Но сейчас было не до смеха. Слишком длинная ночь, полная грязи. Слишком отчётливо всё ещё тянуло от них чужим домом. Они смотрели друг на друга долгое мгновение, словно пытались перебороть друг друга в молчаливой схватке, пока Виноградов наконец сдержанно не проговорил:

— Я — не ведьмак, который вам что-то наобещал. У меня другое задание и я его решаю. Когда ведьмак вернётся — он решит, что с вами делать. А теперь шагай к остальным, пока я не решил, что хочу жрать.

Родион дёрнул щекой, но промолчал. Юра шагнул ближе. Не резко, без угрозы, но достаточно, чтобы пацан почувствовал разницу между своим упрямством и чужой силой. Родя ещё секунду стоял на месте. Потом всё-таки отвёл глаза. Не испуганно — скорее с ненавидящей неохотой, как человек, который понимает, что бой сейчас не выиграет, но уже запомнил это унижение и ещё вернётся к нему позже.

Он развернулся и пошёл к недострою.

Анита задержалась на мгновение. Посмотрела на Юру устало, настороженно, будто хотела что-то сказать, но передумала. Потом тоже молча ушла следом. Юра остался один, среди снега, темноты и остывающей машины. Изнутри недостроя тянуло сыростью, пылью и чем-то ещё, новым, едва заметным. Он не хотел пока называть это по имени. Достал телефон, разблокировал экран и начал набирать сообщение.

***

В борделе Валькирии стоял тяжёлый, тёплый полумрак, в котором особенно ясно чувствовалась усталость. Здесь всегда пахло чем-то плотным и смешанным: духами, табаком, старым деревом, сладким алкоголем и той особой застоявшейся ночью, которая впитывается в мебель, шторы и кожу людей, слишком долго не выходивших на свет. За дверями, дальше по коридору, жизнь ещё продолжалась — кто-то смеялся, кто-то ругался, звякала посуда, скрипнули половицы, — но в комнате, где сидели они, было своё отдельное, вязкое напряжение.

Сан Саныч курил уже четвёртую сигарету.

Он сидел, развалившись на диване чуть сильнее, чем позволял обычный покой, будто тело пыталось изобразить расслабленность, пока голова лихорадочно переваривала услышанное. Пепельница перед ним уже была полна окурков, воздух посинел от дыма, а сам он время от времени тёр переносицу так, словно это могло помочь сложить всё в одну, пусть и безумную, но понятную картину.

Лёва сидел напротив, сцепив руки в замок. Рядом — Вадим, мрачный, собранный, с привычным выражением недоверия ко всему миру, которое в последние дни стало особенно уместным. Чуть поодаль — Ваня, теперь уже молчаливый усталый, раздражённый и сонный. Волколак мысленно уже был дома среди своих, а не здесь — в гордом чуждом ему городе, где даже у стен есть глаза и уши. Они рассказали Сан Санычу всё, что знали. Без красивостей, без попыток смягчить звучание собственных слов. Про монстров, которые сначала убивали вурдалаков — методично, жестоко, будто зачищали чью-то старую ведомость. А теперь, судя по всему, нацелились и на них самих. Или, по крайней мере, начали кружить слишком близко, чтобы считать это случайностью.

Сан Саныч выслушал до конца, не перебивая.

Хотя пару раз у него дёрнулся уголок рта — не от улыбки, а от того состояния, когда человек уже не знает, смеяться ему или креститься.

— То есть, — медленно проговорил он, выпуская дым в потолок, — я правильно понял: по городу ходит какая-то тварь или твари, валят вурдалаков, теперь, возможно, вас, а в телах вы находите золотые монеты, как будто это не убийство, а чья-то больная сказка?

— Не сказка, — тихо отозвался Виноградов. — Слишком много трупов для сказки.

Он потёр большим пальцем костяшки другой руки и на секунду опустил взгляд. Перед глазами снова всплыли тела. Холодные, вывернутые, изломанные по-разному, но объединённые одним странным, почти ритуальным штрихом. Монета. Каждый раз золотая. Не потерянная, не случайно застрявшая в складках одежды или под телом, а насильно впиханная в труп. Как знак. Как подпись и издёвка.

— Во всех? — уточнил Сан Саныч, уже без прежней интонации.

— Во всех, — кивнул ведьмак. — Которые я видел сам.

— И ты думаешь, это делает один человек?

— Я думаю, — сказал Лёва после короткой паузы, — что кто-то хочет, чтобы мы так думали. Или наоборот — чтобы долго не могли понять, один это, группа, человек или вообще не человек.

Вадим недовольно хмыкнул.

Он сидел, наклонившись вперёд, локти на коленях, и нервно постукивал пальцем по голенищу ботинка.

— Как по мне, это уже давно не похоже на одного. Слишком чисто в одних местах, слишком мясно в других. Либо работают разные исполнители, либо один и тот же кто-то очень любит менять почерк. Хотя, как мы думали ранее — один человек бы не успел до нас добрать здесь, а значится — группа или что-то типа того.

Сан Саныч затушил сигарету, но почти сразу потянулся за следующей. Некоторое время он просто крутил её в пальцах, не зажигая.

Мечты о рыбалке, о тихом отпуске, о том, как он всё-таки найдёт время выспаться, выбраться к воде, проветрить башку и, может, даже наладить что-то с женой, таяли на глазах. Та самая хрупкая, почти неприличная надежда на примирение, за которую он в последние недели цеплялся с упрямством взрослого человека, слишком поздно понявшего цену домашней тишины, теперь выглядела особенно жалко. Вместо спокойного отдыха он сидел в борделе, среди дыма и ночи, и слушал о золотых монетах в трупах нечисти.

— Охренеть, — честно сказал он наконец. — Просто охренеть.

Никто спорить не стал.

Сан Саныч всё-таки прикурил. Глубоко затянулся, выдохнул и уже более собранно проговорил:

— Ладно. Допустим, я не сошёл с ума, и вы тоже не пытаетесь меня красиво разыграть. Тогда надо смотреть камеры.

Вадим тут же поднял на него взгляд.

— Камеры?

— Камеры, — повторил опер. — Город ими утыкан. Дворы, перекрёстки, магазины, парковки, подъезды, банкоматы, ТЦ, шавухи, аптеки, транспорт — да всё подряд. Если этот ваш некто ходит по Екатеринбургу и таскает за собой такой шлейф, он где-то да должен был засветиться.

Вадим скривился.

— Он лицо прячет так, будто от этого его жизнь зависит. Или не только его. Думаешь, идиот, что ли? Не понимает, где камеры висят? Вон, ни одна девка даже не запомнила!

Сан Саныч даже усмехнулся — устало, но уже с тем знакомым профессиональным высокомерием, которое появлялось у него всякий раз, когда кто-то начинал недооценивать рутину полицейской работы.

— Невозможно спрятать лицо от всех камер, — сказал он. — Это ведь Екатеринбург, а не тайга. Тут, чтобы дойти от одного ларька до другого и нигде не попасть в обзор, надо либо по воздуху лететь, либо под землёй ползти, хотя и под ней уже давно камеры. Один ракурс закроет капюшон, другой — столб, третий — шарф. А на четвёртом засветится походка, рост, руки, куртка, машина, спутник и маршрут. Люди очень редко исчезают полностью, если вокруг столько стеклянных глаз. А иногда и вовсе не исчезают!

Лёва молчал.

Он понимал Вадима. Недоверие сейчас было естественным, почти необходимым. Особенно после всего, что они уже видели. Но в словах Сан Саныча была та простая, земная логика, которой им в последние дни отчаянно не хватало. Пока они вязли в чудовищах, догадках, старых именах и дурных символах, опер предлагал сделать то, что делают нормальные люди в нормальном городе: посмотреть записи и начать собирать след.

Это было почти смешно в своей обыденности. И потому, возможно, правильно. Ведьмак поднял взгляд на Сан Саныча.

Тот сидел напротив, красноглазый от дыма и усталости, с опущенными плечами, со скомканной жизнью за пределами этой комнаты, с исчезающей надеждой на рыбалку и мир с женой, но всё ещё готовый впрягаться в чужое безумие. Не из героизма даже — из профессии, из дурной человеческой привычки не отпускать дело, если оно уже вцепилось в тебя зубами.

Лёва вдруг понял, что, наверное, можно попробовать. Элементарно попробовать довериться мирскому человек. Сделать то, чего он уже давно не делал — просто попробовать сотворить чудо не магией, а умом и смекалкой — профессионализмом наконец! Ведьмак кивнул собственным мыслям и в слух сказал:

— Ладно, — сказал он. — Допустим, смотрим камеры.

Вадим повернул к нему голову, явно собираясь возразить, но Лёва едва заметно качнул головой. Не сейчас. Сан Саныч внимательно посмотрел на него, как будто тоже понял, чего стоило это короткое согласие, но комментировать не стал. Только кивнул и потянулся к столу, на котором валялась его куртка.

И в этот момент у Лёвы завибрировал телефон. Звук вышел неожиданно громким в прокуренной тишине комнаты. Все трое почти одновременно глянули на экран. Сообщение было от Юры.

У Лёвы неприятно сжалось внутри. А он ведь со всеми этими делами и событиями даже не сумел написать брату! Виноградов почувствовал укол проснувшегося внутри стыда. Юра редко писал просто так. Особенно в такое время. Он разблокировал экран и уставился в короткие строки, чувствуя, как вместе с тревогой приходит ещё кое-что — то самое ощущение, когда ночь, кажется, только-только начинает по-настоящему разворачиваться.

«Я достал твою печку и отвёз к нашему чёрному брату! Напиши, что с ней делать дальше или приезжай уже сам. Помни, что ты — мудила. Целую, брат».

Виноградов криво усмехнулся и покачал головой.

— Козёл.

— Что там? — спросил Соловейников, хотя уже и сам догадался от кого пришло сообщение. — Хорошие вести?

— Более позитивные, чем те, которыми мы сейчас обладаем, — кивнул ведьмак и убрал телефон в карман. Позже ответит, главное — не забыть.

— Так значит, пока на этом остановимся? — спросила Валькирия, сидящая за столом. В процессе, пока ведьмаки обрисовывали ситуацию оперу, она активно пыталась разобраться с документацией, однако дела шли из рук вон плохо.

Вадим кивнул:

— Пока — да, но думая надо заглянуть к местным вурдалакам и спросить, кау них дела, а то вдруг их уже сожрали, а мы и не знаем.

Валькирия устало потёрла висок и откинулась на спинку стула.

— Если местных и правда начали выбивать, они либо уже попрятались по щелям, либо, наоборот, сорвались с цепи. Оба варианта мне не нравятся.

— А тебе сейчас хоть что-нибудь нравится? — спросил Вадим.

— Нет, — честно ответила она. — Но это не повод тащиться к голодным вурдалакам без плана.

Лёва молчал, глядя куда-то в стол. Сообщение от Юры не выходило из головы. Печка уже у Махмуда. Значит, одна часть этой безумной мозаики всё-таки сдвинулась с места. Хоть что-то было не на словах, а в руках.

За дверью снова кто-то прошёл по коридору, приглушённо засмеялись две девицы, потом стукнули бокалы, и эта обычная, живая ночная возня странно резала слух на фоне разговора о монетах в трупах, тандыре, вурдалаках и неизвестных тварях, которые шли по их следу.

Сан Саныч тяжело вздохнул и затушил сигарету.

— Ладно. Попробую поднять знакомых и посмотреть, что можно провернуть без лишнего шума. Но если там действительно кто-то чистит нечисть по городу, следов может быть больше, чем вы думаете.

— Или меньше, — заметил Виноградов. — Если это делает тот, кто понимает, как прятаться.

— Все ошибаются, — упрямо отозвался Сан Саныч. — Вопрос только в том, где именно.

В комнате ненадолго стало тихо.

Лёва снова подумал о брате. О том, что надо бы ответить. Не по делу даже — просто ответить. Хоть что-то. Но он уже слишком хорошо знал это состояние: сначала одно срочное, потом второе, потом третье, а потом оказывается, что близкие люди существуют где-то на обочине твоей бесконечной ночи, и ты вспоминаешь о них только в паузах между трупами.

Это было паршиво. И очень по-лёвински.

— Я выйду на минуту, — сказал он неожиданно резко даже для себя.

— Покурить? — спросила Валькирия.

— Нет, — с усталой улыбкой ответил ведьмак. — Написать одному мохнатому мудиле, что я ещё жив.

Вадим посмотрел на него искоса, но ничего не сказал. Только едва заметно кивнул, будто понял больше, чем Лёве хотелось бы. Ведьмак поднялся из-за стола, достал телефон и пошёл к двери, уже чувствуя, как следующая часть этой ночи начинает складываться сама собой — без спроса, без передышки, без малейшего желания дать им время на нормальную усталость.

Глава 43

Прошла неделя, прежде чем Сан Саныч добился результата. Долгие часы беспрерывной работы не могли не принести успеха — это опер знал наверняка. Однако в его душе всё равно прорастало семя сомнений. Отыскать того не знаю кого — это даже не иголку в стоге сена искать, а в прямом смысле полагаться на удачу и опыт.

Камер в округе было предостаточно. Куда ни плюнь — везде механический глаз смотрел холодно, постоянно и неприятно равнодушно. Позже выяснилось, что работали из них лишь пять, а хранящих память больше одного дня — три. Вот эти три камеры Сан Саныч и отсматривал на протяжении недели. Приходил домой поздно — жена уже спала, а уходил рано — жена ещё спала. С одной стороны, это было хорошо: никто не орал под ухом, но с другой — создавалась семья не только для красивого настенного фото. Когда-нибудь повисшее затишье обязательно превратится в бурю, и как гроза среди ясного неба — разразится скандал. В этом опер не сомневался.

Он вглядывался в одинаково серые фрагменты улиц, дворов и проходов, где на первый взгляд не происходило ничего, кроме жизни в её самой унылой городской форме. Люди шли по делам, курили у подъездов, волокли пакеты, садились в машины, ругались, махали руками, исчезали из кадра. Снег то ложился плотнее, то превращался в грязную кашу. Свет фар резал запись белыми полосами. Время в углу экрана ползло с издевательской неторопливостью. И среди этих унылых одинаковых зданий, лиц и даже часов необходимо было отыскать того, кто так тщательно прятался. Могла ли древняя магия обмануть современные технологии, наверное, да, могла. Но вряд ли магия была способна обмануть профессиональную оперскую чуйку.

Сан Саныч работал, пока глаза не начинали слезиться от сухости. Он выпил уже четвёртый стакан кофе за этот вечер и чувствовал, как уставшее сердце в очередной раз неприятно кольнуло в груди, явно говоря о том, что кофеина на сегодня точно достаточно. Опер закурил и ещё раз промотал один фрагмент назад. Что-то в этом отрезке времени не давало ему покоя. Нечто свербило на задворках сознания, призывая обратить на него внимание ещё раз. И Сан Саныч обращал. Возвращался к одному и тому же отрезку записи по пять, по шесть раз, если ему казалось, что кто-то в капюшоне прошёл слишком уж правильно, уверенно и как-то мимо всех. Иногда находка оказывалась пустышкой: просто мужик, не желающий светить лицо, просто баба, натянувшая шарф до глаз, просто студент, который шёл, уткнувшись в телефон. Иногда — вообще блик, тень, игра света на снегу.

И тут, когда Сан Саныч уже хотел стукнуть от тупой безысходности по столу кулаком, экран перед ним ярко мигнул. Сан Саныч нахмурился и отмотал фрагмент назад. Снова вспышка. Но это не неисправность ноутбука или камеры, нет, это была внезапно закрывшая объектив белая птица. Опер помрачнел пуще прежнего.

— Да ну нахрен, — пробормотал он себе под нос.

Он откинулся на спинку стула и несколько секунд просто смотрел в экран, будто надеялся, что увиденное от долгого взгляда превратится во что-то нормальное. В снег. В пакет. В случайный блик. Во что угодно, что не требовало бы вспоминать разговоры, в которые он и так уже влез глубже, чем следовало здравому человеку. Но птица оставалась птицей. Она закрыла камеру всего на несколько секунд — неприметный миг, на который вряд ли бы обратили должное внимание: поржали бы, да и всё. Но Сан Саныч много лет работал под чёрным флагом вместе с необъяснимым, с чёртовыми ведьмаками и ведьмами, и однажды даже встретился с упырём! Не то, чем можно было бы гордиться, но он гордился. Тому, что остался жив, разумеется.

Он снова прокрутил запись. Потом ещё раз. И ещё. На четвёртом просмотре стало ясно: это не случайный пролёт. Птица появилась ровно в тот момент, когда в дальнем углу кадра, на самой границе обзора, мелькнула тень. Человек — или кто-то очень на него похожий — шёл вдоль стены, держась так, будто прекрасно знал, где висит камера и куда именно она смотрит. Лицо, разумеется, разобрать было нельзя. Капюшон, воротник, опущенная голова. Но сама синхронность заставила Сан Саныча ощутить мерзкий холодок под рёбрами.

Он выпрямился и, уже не мигая, перевёл взгляд на временной штамп. Потом открыл соседний файл с записью с другой камеры, той, что смотрела на выход из двора под иным углом. Нашёл нужную минуту. Промотал чуть вперёд. Там, где первый объектив заслонило белое крыло, вторая камера ещё держала улицу открытой.

Несколько секунд не происходило ничего. Но потом в кадре появился тот самый силуэт. И на этот раз в разы отчётливее. Человек был высоким и крепким, даже рослым. Двигался уверенно, точно по заданному маршруту, наверняка думая, что всё хорошо продумал. Сан Саныч усмехнулся: все, кто так думали, уже давно сидят.

Чёрная одежда, тёмная куртка, перчатки. Ничего особенного, ничего, за что можно было бы сразу зацепиться. И всё-таки что-то в нём было не так. Сан Саныч остановил кадр. Наклонился ближе. Человек шёл, слегка развернув корпус в сторону от камеры, будто инстинктивно подставлял менее уязвимый ракурс. Не новичок. Или параноик. Или и то и другое разом.

— Ну конечно, блядь, — устало выдохнул Сан Саныч. — А я-то уж решил, что неделя зря прошла.

Он быстро открыл блокнот, записал время, номера файлов, привязку к локации и отмотал запись ещё раз, уже внимательнее, пытаясь уловить всё: походку, длину шага, ведущую руку, возможную хромоту, особенности осанки. Всё то, что может пригодиться потом, когда начнётся самое неприятное — попытка объяснить другим, почему именно этот тёмный силуэт из сотни похожих вдруг стал важен.

За окном было ещё темно, хотя до рассвета оставалось не так уж много. Кухня тонула в сером предутреннем полумраке. В соседней комнате спала жена. Холодный чай в кружке давно потерял вкус. Но Сан Саныч уже чувствовал то редкое, почти болезненное оживление, которое приходит, когда после дней пустоты наконец натыкаешься на что-то живое.

Ткнув на тачпад, продолжил просмотр фрагмента, и тут его постигла великая удача! Лицо! Лицо было видно, пусть не отчётливо, пусть краем, но его было видно! Одним коротким, почти случайным поворотом головы, будто сам город на секунду моргнул и дал ему заглянуть туда, куда до этого не пускал.

Сан Саныч подался вперёд так резко, что старый стул под ним жалобно скрипнул.

— Есть… — хрипло выдохнул он и отмотал назад - не привиделось! Ему действительно удалось! - Твою мать... получилось...

Тёмный силуэт проходил мимо камеры, чуть отвернувшись в сторону, как и прежде — осторожно, выверенно, с привычкой не оставлять лишнего. Но в какой-то миг белая птица, до этого болтавшаяся в верхней кромке кадра, резко дёрнулась в сторону, словно спугнутая светом или шумом, и человек инстинктивно поднял голову. Совсем немного. Этого хватило. Не анфас. Не профиль. Что-то среднее, рваное, неудобное, но уже человеческое. Уже не просто безликая тень в капюшоне, а кто-то конкретный. Кто-то, у кого есть кости под кожей, черты, возраст, выражение лица.Кто-то, кого можно искать.

У Сан Саныча мгновенно вспотели ладони.

Он увеличил изображение. Картинка, разумеется, сразу поползла пикселями, стала зернистой и грубой, но даже в этом размытом месиве угадывалось главное: человек был молод или, по крайней мере, не стар. Лицо узкое. Нос прямой. Волос почти не видно — то ли короткие, то ли всё скрыто под капюшоном. На виске как будто темнела полоса — шрам, тень, прядь, чёрт поймёшь. Но это уже было что-то. Не пустота.

Он снова поставил на паузу и впился взглядом в экран. Было в этом лице нечто неприятное. Не уродство, нет. Скорее отсутствие всякой случайности. Слишком собранное выражение даже в полуповороте, будто человек и в этот миг оставался настороже. Не пойманный, а лишь чуть-чуть задетый чужим взглядом. Сан Санычу даже показалось на секунду, что тот смотрит не мимо камеры, а прямо в неё. Прямо в него. Через расстояние, через запись, через поздний час и прокуренную кухню.

Опер машинально облизнул пересохшие губы и полез в настройки. Сделал несколько скриншотов. Один в исходном виде. Второй — с повышенной резкостью. Третий — с выкрученным контрастом, отчего лицо стало ещё более мёртвым и жёстким, зато чётче проступили отдельные линии. Потом открыл новый файл и начал быстро записывать всё, что можно было вытащить из этого жалкого обрывка.

Он откинулся назад и закрыл глаза. Совсем ненадолго. Просто чтобы перевести дыхание.

Неделя. Целая неделя ушла на этот жалкий поворот головы, на секунду света, на размытый край чужого лица. И всё же сейчас это ощущалось почти как победа. Маленькая, злая, неубедительная, но победа. Они больше не гонялись совсем уж за призраком. Теперь у призрака появилась щека, глаз и нос. А значит, рано или поздно появится и имя.

— Саша…

Сан Саныч резко сел. В проёме стояла сонная жена, она тёрла глаза и прищуривалась от яркого света.

— Ты почему спать не идёшь? Хватит работать, ради Бога.

Опер встал и подошёл к жене, приобнял за плечи, поцеловал в щёку.

— Да, я сейчас приду. Только позвоню.

— В такое время? — нахмурилась она. — Какое звонить? Два часа ночи, Саша!

— Это по работе. Один звонок и я весь твой, ладно?

Жена устало вздохнула и покачав головой, пошла обратно в комнату.

— У тебя минута. Жду тебя в комнате.

Телефон лежал рядом. Сан Саныч открыл контакт Лёвы, немного помедлил, глядя на экран, и усмехнулся уголком рта.

— Ну что, Виноградов, — пробормотал он, — кажется, я всё-таки выловил твою нечисть.

***

Когда раздался звонок, Лёва не спал. Он сидел на диване и смотрел в стену напротив, пока перед глазами снова и снова мелькали произошедшие события. Сначала всё казалось бредом, тупой шуткой, потом — тёмным заговором всех тех, кто пытается молчаливо делить город, перетягивая одеяло на себя. Однако с каждым прожитым днём Виноградов понимал, что этому некто город не был нужен. Не за власть даже шла эта борьба, как можно было предположить. Борьбы вообще не было. Просто был тот, кто убивает, те, кто отбиваются, и те, кто пытается убийцу отыскать.

Именно эта простота напрягала сильнее всего.

Когда у конфликта есть причина, можно искать способ его закончить. Договориться. Купить время. Сломать одну из опор. Напугать. Ударить в ответ. Но если причина — сам процесс, если кто-то просто идёт вперёд, оставляя за собой трупы и странные знаки, потому что именно это ему и нужно, тогда любая логика начинает сыпаться.

Ваня во сне что-то пробурчал не по-собачьи, а по-волчьи, взмахнул рукой, словно что-то отбил лапой, и перевернулся на другой бок, глубоко вздохнув. Из комнаты Вадима доносился богатырский храп, иногда прерываемый на громкие бранные слова и противное скрежетание зубов. Лёва потёр переносицу. Хотя бы Юра справился — уже в каком-то деле можно поставить точку.

Телефон завибрировал в ладони. Лёва опустил взгляд на экран. Сан Саныч. Он ответил сразу.

— Да?

На том конце было слышно дыхание, шорох, какой-то глухой стук, будто опер в спешке задел локтем чашку или пепельницу.

— Ну что, Виноградов, — пробормотал он, — кажется, я всё-таки выловил твою нечисть.

Ведьмак не сразу поверил в то, что услышал.

— Точно?

— А чего темнить? Точно! Не зря ждал, — опер усмехнулся. — Кажется, мы его сможем даже поймать.

Лёва не шевельнулся, но внутри всё сразу подобралось, как перед ударом.

— Насколько «кажется»?

— Настолько, что тебе лучше сейчас не спрашивать, а приехать и посмотреть самому.

— Видео?

— Видео. И лицо.

Несколько секунд Лёва молчал.

— Отчётливо видно лицо?

— Не мечтай. Краем. Размыто. Но это уже не просто силуэт в капюшоне, — задумчиво проговорил опер и тяжело вздохнул. — У меня такое чувство, будто я только что раскрыл заговор мирового масштаба. За это вроде убивают.

Виноградову не нашлось, что ответить. Возможно, Сан Саныча и правда убьют, а может — нет, но предположения всё-таки были верными.

— Больше никому не говорил?

— А кому? Валькирии сами расскажете. Моё дело маленькое.

— Нет, Саныч, — твёрдо проговорил ведьмак, поднимаясь с дивана. — Твоё дело — очень большое.

На там конце послышался одобрительный смех.

— Ладно. Приезжайте встретимся всё-таки завтра. Сейчас, наверное, не самое лучшее время.

— Хорошо. В борделе?

— Можно. Там уже место насиженное.

— Тогда до завтра, — попрощался Лёва и скинул вызов. Руки мелко подрагивали. Кажется, разгадка уже совсем была близка, осталось сделать лишь пару шагов и… И капкан наконец захлопнется.

***

Юра сидел в баре уже второй час и, кажется, впервые за последние дни начал понемногу расслабляться.

Не то чтобы по-настоящему — до настоящего покоя сейчас было так же далеко, как до нормальной жизни вообще, — но хотя бы настолько, чтобы перестать ждать беды каждую секунду. Выпивка делала своё дело: не стирала мысли, конечно, но сглаживала их острые углы, превращала тревогу из ржавого крюка под рёбрами во что-то более тупое и терпимое. Тело отпускало медленно, неохотно. Плечи уже не были подняты к ушам, пальцы перестали всё время искать на столе сигареты, а взгляд больше не метался по углам, выискивая движение.

В баре было тепло.

Тепло, полутемно и тесно в том правильном, человеческом смысле, когда помещение не давит, а будто собирает всех внутри в отдельный маленький мир. Свет над стойкой лился жёлтый, густой, как старый мёд. Стаканы поблёскивали. Где-то в дальнем углу тихо бубнил телевизор без звука, показывая чью-то бессмысленную физиономию в новостной студии. Пахло мясом, луком, пряностями, спиртом и чем-то ещё — горелым, тяжёлым, будто само помещение не успело до конца выветрить недавнее соседство с огнём.

— Нет, ты скажи мне, ты нормальный вообще? На кой-хрен ты припёр эту ужасную вещь ко мне, как будто у меня тут не бар, а склад проклятого имущества? — ворчал Махмуд, выходя из подвала, куда убрал принесённый тандыр. — Что я, по-твоему, с этим делать должен был? На кухню поставить? Шашлык в нём печь для приличных людей?

Юра усмехнулся, покрутил в пальцах стакан.

— Репутация твоя была подмочена одним волколаком совсем недавно.

Махмуд бросил на него мрачный взгляд.

— Очень смешно. Я, между прочим, из-за этой дряни весь вечер потом помещение чистил. Оно воняет. Даже сейчас воняет. И знаешь, чем хуже всего пахнет? Не гарью. Не землёй. Не жиром. А бедами! Я этот запах за версту узнаю.

— Тогда тебе стоило закрыться ещё лет десять назад, — лениво заметил Юра и отпил.

Алкоголь приятно разлился внутри тёплой волной. Не так много, чтобы потерять ясность, но достаточно, чтобы перестать сжимать челюсти. Он сидел боком к залу, опершись локтем о стойку, и смотрел не столько на людей, сколько сквозь них. Посетителей сегодня было немного. Пара мужиков у дальнего столика спорили о чём-то вполголоса, не повышая голоса даже в азарте. У входа скучал какой-то мелкий бесцветный тип в дешёвой куртке, явно ожидавший не выпивки, а встречи. Из кухни пару раз выглядывала помощница Махмуда — мрачная, как человек, который давно понял, что работать у него можно только при полном отсутствии иллюзий.

Юра чувствовал себя странно оторванным от всего этого. Словно ненадолго выпал из общей гонки.

Словно ему на полчаса разрешили не думать о том, кто кого убил, кто кого преследует, кто врёт, а кто просто не договаривает. Не строить предположений, не собирать по кускам чужую тайну, не искать во всём второй смысл. Просто сидеть в тепле, пить и слушать, как Махмуд бурчит на весь мир и конкретно на волколака, который в очередной раз решил, что чужой подвал — отличное место для крайне сомнительных находок.

— Чёртовы Виноградовы! Вечно вы на меня кликаете всякие неприятности! Неужели нельзя было просто выкинуть эту хрень?

— Это ты у Лёвы спроси, — буркнул Юра. — Это он инициатор всего.

В баре Махмуда даже покой выглядел временной уступкой, выданной миром по ошибке.

Махмуд, словно подтверждая эту мысль, снова покосился в сторону двери в подвал и с явным отвращением передёрнул плечами.

— Нет, ну правда, — сказал он уже тише, будто не хотел, чтобы услышал сам дом. — Не нравится мне, когда такие вещи лежат подо мной. Совсем не нравится.

— А мне нравится? Я бы вообще за ним не согласился идти! — Юра только потянулся к рюмке, как откуда-то сверху, с улицы или с самой кромки ночи, донёсся сухой, резкий шелест крыльев.

Звук был короткий, но такой отчётливый, что Юра сразу замер.

Нечеловеческое ухо, может, и не выцепило бы в нём ничего особенного — мало ли птиц шныряет по ночам, особенно возле света и мусорных баков, — но для него этот шелест прозвучал слишком близко, слишком вовремя. Будто что-то большое мазнуло воздух прямо над входом.

В следующее мгновение он учуял запах. Запах, который нельзя было перепутать с другим — упыри.

Сладковатый, прелый, с железной подкладкой, как у старой крови, въевшейся в сырую землю. Не резкий, нет — приглушённый, едва заметный для обычного человека, но вполне различимый для того, кто однажды уже научился отличать такую вонь от любой другой. Запах тянулся с улицы, пробирался под дверь тонкой струйкой и сразу осел у Юры где-то под рёбрами тупым, знакомым предупреждением.

Он медленно поставил рюмку обратно на стойку.

Махмуд ещё что-то говорил, снова жалуясь на тандыр и на безответственных волколаков, но, увидев выражение Юриного лица, осёкся на полуслове. А потом почувствовал чужое присутствие сам, и в этот момент дверь открылась.

В бар, как ни в чём не бывало, вошла Мила. Она скользнула по Виноградову взглядом, затем посмотрела на Махмуда, на зал, на окна — быстро, цепко, как человек, который вошёл не выпить и не поболтать, а проверить, сколько у него есть времени до следующей беды. Юра утробно рыкнул, но упырицу это лишь позабавило. Цокая каблуками, она подошла к стойке и буднично сказала:

— Бокал вина.

— Мы закрыты, — мрачно ответил дев.

— Однако ж, ваш посетитель сейчас пьёт. Значит и мне можно, — она обезоруживающе улыбнулась, а потом повторила снова. — Бокал вина.

— Чего тебе надо? — включился Юра.

— Если прямо — твой брат. Где он? Отец уже не в восторге от его работы и хотел бы результатов. Вчера убиты ещё несколько упырей, а Лёвушка пропал.

Вино сжал рюмку, стараясь держать себя в руках:

— Он как раз работает.

— Тогда где результат? И где он сам? Может, он решил сбежать и бросить нас?

Повисло тяжёлое молчание. Мила с самодовольной ухмылкой сидела напротив и терпеливо ожидала реакции. Юра понимал, что придуши её сейчас — всё будет по покону, однако вряд ли это устроит старшего Ясюкевича, для которого Мила была ушами и глазами, а если потребуется, то и руками. Сейчас междоусобная грызня из-за тупой бабы точно не была нужна. Поэтому Юра отпустил рюмку и придвинулся ближе с кривой улыбкой:

— Шла бы ты отсюда, Милка. Могу тебя заверить, что вскоре результатом будет твой папочка доволен.

— А если я не желаю уходить? — негромко спросила упырица и косо взглянула на тяжело вздохнувшего Махмуда. Дев тоже терял терпение.

Юра улыбнулся шире и ответил абсолютно беззлобно:

— Тогда я откушу твою дурную башку, а потом из-за твоей смерти начнётся писец, который утихнет не так быстро. В итоге может пострадать папуля и погибнут твои братишки, да сестрички. На руку это будет явно не всем нам. Поэтому не доводи до греха, — последнюю фразу волколак прошипел, глядя ей в глаза. Взгляд Милы изменился, из него исчезли надменность и высокомерие, и она кивнула.

— Передай Лёве, что слишком долго отец ждать не намерен. Пусть поторопится.

И быстро ушла. Юра облегчённо выдохнул и смахнул с лица выступившую испарину.

— Тебе стоит обновить мышеловки. И разве упырям не надо приглашение на вход?

Махмуд пожал плечами.

— Возможно, на кафе не распространяется… Да и хрен их знает! Летающие крысы!

И громко выругался на непонятном языке, но Виноградову не требовался перевод и была бы возможность — подписался бы под каждым словом!

— Ладно, — волколак поднялся. — Пойду немного посплю. Чувствуется мне, совсем скоро завоняет.

— И чем же?

Юра повернулся к окошку, за которым плыла безмятежная снежная ночь:

— Точно не чем хорошим, мой чёрный брат.

Глава 44 Конец I тома

Лёва поднимался на второй этаж, стараясь идти ровно, хотя внутри всё было натянуто до предела.

Парадная не походила на обычный подъезд: тёплый рассеянный свет, стены, покрытые матовой штукатуркой, латунные бра, широкая лестница с тёмными деревянными перилами. На подоконниках стояли высокие горшки с аккуратными, слишком ухоженными растениями. Здесь не пахло пылью, кошками и сыростью — только дорогим воском, камнем и чужой уверенностью в собственной безопасности.

Вадим и Сан Саныч остались снаружи. Они ждали в машине, готовые войти, если что-то пойдёт не так. А Лёва должен был сделать то, ради чего его и выбрали. «Ага, как же, успеют они… — недовольно подумал Виноградов и тяжело вздохнул. — План надёжный, как швейцарские часы…»

Выбирать роль приманки не приходилось — он бы вообще ничего не выбирал, а просто действовал, однако Сан Саныч был иного мнения. Оперу хотелось, чтобы всё было «красиво». И теперь Лёва — крючком, на который должна была пойматься рыбка. Если за дверью действительно находился человек, которого они искали все эти дни, если след наконец привёл их не в очередной тупик, а к нему, — сейчас оставалось только не спугнуть добычу. Или того, кто очень хотел, чтобы его приняли за добычу.

Лёва поднялся по последним ступеням и остановился на широкой площадке второго этажа.

Напротив него была дверь с бронзовой цифрой 13. Он невольно задержал на ней взгляд. Тринадцать. Слишком явный знак, чтобы совсем его не заметить, и слишком глупый, чтобы ему верить. Виноградов усмехнулся без радости: после всего, с чем им пришлось столкнуться, он уже не был уверен, где заканчивается случайность и начинается предупреждение.

План он прокручивал в голове снова и снова. Вот он нажмёт на кнопку, раздаться трель, а дальше… Дальше наступала импровизация. План казался простым, пока Лёва не начинал рассматривать его по частям. Тогда обнаруживались прорехи, недосказанности, места, где всё могло сорваться за одну секунду. Что, если за дверью никого нет? Что, если они ошиблись? Что, если тот, кого они искали, понял замысел раньше них?

Перед глазами снова возникло лицо Сан Саныча — усталое, довольное и до невозможности уверенное.

«Всё сработает как швейцарские часы».

Ведьмак наверняка ответил бы, что швейцарские часы потому и работают точно, что их не собирают в подъезде и не заводят надеждой. А если механизм начал тикать после полуночи, это ещё не значит, что часы исправны. Возможно, внутри просто кто-то проснулся.

Лёва вздохнул и нажал на кнопку звонка. По квартире прокатилась трель. Он убрал руку и прислушался. Снаружи, за стенами парадной, оставались Вадим и Сан Саныч. Они были его страховкой. Однако такой страховкой, на которую обычно молились, потому что всякий раз она трещала и дёргалась. И страховка не могла открыть эту дверь вместо него. Лёва стоял один — человек на крючке, которого должны были принять за наживку.

За дверью кто-то шевельнулся. Потом повернулся замок.

— Ну?

Лёва расплылся в приветливой улыбке, на которую только был способен.

— Добрый вечер! — сказал Виноградов от всей души. — Я — ваш сосед снизу. Вы меня извините, но вы нас заливаете!

Перед ним стоял высокий, крепкий, как хорошо сложенный шкаф мужик в белой майке-алкашке и коротких постоянно сползающих шортах.

— Да?.. — устало проговорил мужик и почесал рыжий затылок.

В мгновение Лёва заметил отсутствующую половину фаланги мизинца и сердце ёкнуло. Это был он. Тот, кого так долго искали. Ведьмак провёл языком по губам, стараясь скрыть нарастающее волнение. В Юре бы точно проснулся азарт, старшему брату нравилось ловить долгожданную добычу и как бы сильно Лёва хотел, чтобы Юра сейчас был здесь вместо него! Но Юры рядом не было. Оставалось только продолжать улыбаться соседу снизу и надеяться, что рыбка ещё не поняла, за какой именно крючок её собираются поймать.

— Да!.. — Виноградов понимал, что начинает теряться. — Уже вся ванная комната в воде… Вы уж посмотрите там!..

— Ну ладно, — махнул мужик и громко икнул. — Сейчас вернусь.

— Да, отлично, я подожду!

Виноградов стал считать по себя и уже представлял, как сам войдёт в квартиру и произведёт немедленное задержание. Однако его планам не было суждено сбыться — он успел только услышать, как в глубине квартиры с грохотом распахнулось окно. Ведьмак мгновенно влетел в квартиру, поскользнувшись на валяющейся банановой кожуре, явно дожидавшейся своей жертвы очень долго.

Рыжий, разумеется, не стал дожидаться, пока его пригласят к сотрудничеству. Он выбежал из коридора, перемахнул через подоконник и, легко сгруппировавшись, спрыгнул со второго этажа. Судя по тому, как ловко он приземлился, подобные способы покидать помещение давно входили у него в привычку.

Внизу его уже поджидал Вадим. Вернее, Вадим искренне полагал, что поджидает.

Рыжий встретил его плечом, ловко вывернулся из захвата и отпихнул ведьмака с такой непринуждённостью, будто тот был не взрослым мужчиной, а неудачно поставленным манекеном.

— Ну что, лохи, поймать не можете? — крикнул он, заливаясь смехом.

У обочины визгливо затормозила машина. Рыжий даже не притормозил — перескочил через капот, едва не заставив водителя получить инфаркт, и понёсся дальше. Автомобиль качнулся на амортизаторах, водитель ударил по клаксону, а беглец, наслаждаясь произведённым впечатлением, продолжал хохотать. Лёва спрыгнул следом и глухо охнул, кажется. в ноге что-то хрустнуло. Ноги отозвались болью, но времени на обсуждение этого обстоятельства не было.

— Зараза! — горланил Вадим успев подняться, и они оба бросились в погоню.

Рыжий бежал быстро, легко и при этом босиком, а что особенно раздражало — с явным удовольствием. Он успел обернуться через плечо, чтобы проверить, насколько безнадёжно отстают преследователи.

И в этот момент перед его лицом внезапно возникла лопата.

Не человек с лопатой. Ржавая железная лопата, стремительно вошедшая в его жизнь и немедленно изменившая все дальнейшие планы, словно нелюбимая бывшая, ворвавшаяся в спокойную семейную жизнь.

Удар вышел коротким и крайне убедительным. Лицо столкнулось с железным полотном и босые стопы сразу же оторвались от земли, а затылок поздоровался со льдом. Воздух пронзил громкий болезненный стон. Из-за угла неспешно появился Сан Саныч. Он курил, держа сигарету в одной руке, а лопату — в другой, словно собирался не задерживать преступника, а заняться послеобеденным садоводством. Опер окинул взглядом распростёртого рыжего, затем посмотрел на Лёву и Вадима, которые подбежали следом, запыхавшиеся, растрёпанные и явно не готовые признать, что вся их тщательно продуманная операция только что была завершена при помощи хозяйственного инвентаря.

— Ну я же говорил, — заметил Сан Саныч, глядя с ухмылкой на двух ведьмаков. Опер точно ликовал в душе, ведь только что человеческая смекалка и опыт превзошли магию и призраков. — Как швейцарские часы.

Лёва согнулся, уперев руки в колени и пытаясь восстановить дыхание.

— Швейцарские часы обычно не бьют людей лопатой.

— Эти — бьют, — невозмутимо ответил Сан Саныч и стряхнул пепел на рыжего. — Просто модель специальная. Для особо подвижных механизмов.

Вадим с трудом поднялся и посмотрел на рыжего.

— Вы всё это время здесь стояли?

— Нет, — сказал Сан Саныч. — Лопата стояла. А я пригласил её на короткий дуэт. Спелись прекрасно!

Рыжий застонал и попытался приподняться. Опер тут же слегка приподнял лопату.

— Лежи спокойно, — посоветовал он, пригрозя лопатой. — Не порть впечатление от работы.

***

Рыжего доставили в подвал борделя Валькирии без особых церемоний. Валерия Егоровна любезно предоставила помещение и даже сама изъявила желание поучаствовать в предстоящем мероприятии. После лопаты он заметно утратил прежнюю прыть и теперь передвигался с достоинством человека, который очень хотел бы сохранить лицо, но вынужден был периодически проверять, не осталось ли оно где-нибудь на земле.

Подвал встретил их запахом сырого камня, крепкого алкоголя и чужих тайн. Здесь всё выглядело достаточно мрачно, чтобы любой разговор автоматически приобретал криминальный оттенок: голые кирпичные стены, низкий потолок, одинокая лампа под металлической решёткой и стул, предусмотрительно прикрученный к полу. Музыка грохотала так, что слышно было даже в подвале, а потому никто не переживал, что крики может кто-нибудь услышать. Разве что, только они сами.

Рыжего усадили на стул.

— Ну что, — сказал Вадим, оглядывая помещение. — Если он не заговорит, начнём с пальцев.

— С каких именно? — уточнил Сан Саныч, прикуривая от предыдущей сигареты.

Рыжий медленно поднял на него взгляд.

— В смысле?

— В прямом, — пояснил опер. — Можно с мизинцев. Они у тебя, судя по всему, уже не в лучшем состоянии. Не хотелось бы портить товарный вид.

— Что-то сильно гуманно гуманно, но да ладно, — заметил Вадим. — Тогда лучше начать с чего-нибудь целого.

— С зубов, например, — предложил Сан Саныч. — Зубы у него, кажется, все.

Рыжий посмотрел на них обоих с выражением человека, который начинал понимать: швейцарские часы действительно могут работать, но иногда их собирают из деталей от мясорубки.

— Вы серьёзно? — спросил он.

— Нет, конечно, — ответил Сан Саныч. — Мы просто обсуждаем варианты. Серьёзно будет потом.

— Монеты, — коротко напомнил Вадим. — Рассказывай, ты передал их тому ублюдку, чтобы упырей мочить? Расскажешь — обойдёмся без стоматологии.

— А если не расскажу?

— Тогда обсудим стоматологию подробнее, — сказал опер. — Мне мама говорила, что из меня может выйти прекрасный врач. Друзья недавно подтвердили.

Он произнёс это буднично, почти безразлично, словно речь шла о предстоящем ремонте или выборе закуски к чаю. Вадим согласно кивнул и начал перечислять возможные неприятности, с каждой новой деталью всё больше напоминавшие не допрос, а составление меню в заведении с крайне специфической кухней.

Лёва их почти не слушал.

Он стоял у дальней стены, положив ладонь на старый кирпич. Под кожей медленно просыпалась сила — тёмная, вязкая, послушная не столько воле, сколько привычке. На полу вокруг помещения уже лежали два амулета: один — у лестницы, второй — под ржавой трубой, где его невозможно было заметить, если не знать, куда смотреть.

Лёва закрыл глаза.

Подвал постепенно проступил перед ним внутренним зрением: стены, лестница, вентиляционная решётка, дверь наверху, ведущая в коридоры борделя. Все пути расходились от комнаты тонкими линиями, и каждую из них он одну за другой перехватывал, стягивая невидимыми узлами. Первый амулет запечатал вход. Второй лёг на вентиляцию, отсекая не только возможность выбраться, но и всякую вероятность, что кто-нибудь случайно заглянет внутрь. Бордель продолжал жить своей обычной жизнью этажом выше: звучала музыка, хлопали двери, раздавался смех. Но теперь подвал существовал отдельно от всего здания — как маленькая закрытая коробка, которую забыли вынести из чужого мира.

Лёва провёл пальцами по воздуху и на миг пространство дрогнуло. Сила разошлась по стенам, впиталась в кирпич и сомкнулась над помещением невидимым куполом. Ни сбежать, ни проникнуть внутрь незваным гостям теперь не удалось бы. Даже случайный звук, донесшийся с улицы, терялся у самого порога.

— Готово, — сказал Лёва.

Вадим обернулся.

— Закончил?

— Да.

— Отлично!

— Подвал оцеплен. Дверь запечатана. Окно, вентиляция и лестница перекрыты, — сосредоточено проговорил ведьмак. — Никто не войдёт и не выйдет без моего ведома.

Сан Саныч одобрительно кивнул.

— Вот видишь, — сказал он рыжему. — Мы подготовились основательно. Лёва закрыл помещение, Вадим придумал, чем пугать, а я отвечаю за инструментальную часть.

Он слегка постучал лопатой по полу. Рыжий покосился на неё и снова перевёл взгляд на Лёву.

— Вы что, все ненормальные?

— Нет, — ответил Вадим. — Просто у каждого своя специализация.

— У меня, например, — добавил Сан Саныч, — точное попадание в нужный момент. Особенно лопатой.

Лёва открыл глаза. Внутри подвала стало тихо, несмотря на музыку наверху. Амулеты мерцали едва заметным светом, а сила плотно держала пространство, не оставляя рыжему ни одной лазейки.

Он подошёл ближе и остановился напротив пленника.

— Давай без лопаты, — сказал Лёва. — Без пальцев, зубов и прочих творческих предложений. Просто расскажи про монету.

Рыжий усмехнулся, хотя улыбка вышла заметно слабее прежней.

— А если не хочу?

— Тогда, — Сан Саныч выпустил дым к потолку, — будем вынуждены продолжить культурную программу.

— Какую ещё программу?

Опер посмотрел на Вадима.

— Какой у нас второй пункт?

— Кажется, разговор по душам.

— Точно. Самый прекрасный метод. Особенно если разговор длится дольше пяти минут.

Лёва вздохнул. Иногда он искренне не понимал, что пугает сильнее: противники, за которыми они охотились, или люди, которых судьба зачем-то назначила его союзниками. Рыжий молчал. За стенами гудел бордель. Под землёй мерцали амулеты. А над головой у пленника висела лопата — немой, но исключительно убедительный аргумент в пользу сотрудничества.

— Ну, — сказал Вадим, наклоняясь к нему. — Начнём с простого. Зачем ты отдавал монеты?

Рыжий посмотрел на него, потом на Сан Саныча, потом на Лёву.

И вдруг расхохотался. Смеялся он от всей души — громко, не наигранно, не для того, чтобы напугать или ввести в заблуждение, нет — ему было искренне смешно. Смешно от их слов, смешно от лиц и взглядов, устремлённых на него и смотрящих так, словно он являл собой истинное зло.

— Ох-хо-хо, какие вы смешные! Давно я так не смеялся!

Вадим медленно выпрямился.

— Мы, между прочим, не шутим.

— Вот это и смешно! — Рыжий снова захохотал. — Вы посмотрите на себя! Подвал, стул, амулеты… Лопата! Вы что, собрались разыгрывать дешёвую постановку про страшных людей?

Сан Саныч задумчиво посмотрел на лопату.

— Между прочим, лопата не дешёвая. Хорошая. Стальная.

— Сан Саныч, — одёрнул Лёва.

— Что? Пусть человек понимает, с чем имеет дело.

Рыжий фыркнул и откинулся на спинку стула. Смех постепенно стих, но веселье всё ещё бегало по его лицу, как крыса по плохо освещённому коридору.

— Вы правда думаете, что я испугаюсь разговоров про пальцы и зубы?

— Нет, — спокойно ответил Вадим. — Мы думаем, что ты достаточно разумен, чтобы не проверять, насколько далеко зашло наше терпение.

— Терпение? — Рыжий склонил голову набок. — Ой, да не смешите меня снова! Я уже говорил другим амбалам: долг я уже отдал, чего ещё надо?

Лёва почувствовал, как амулеты под полом отозвались едва заметной дрожью. Рыжий говорил легко, почти лениво, но сила вокруг него не была безразличной. Она цеплялась за воздух, словно в пленнике что-то откликалось на поставленную защиту.

— Какой ещё долг?

Рыжий хохотнул, а потом нахмурился.

— А, так вы серьёзно про монеты?

— Мы с самого начала были серьёзны, — ответил Вадим.

— А-а-а… Вот это вы зря, конечно.

— Почему?

— Потому что я решил, что вы пришли за долгом, — разведя руками, ответил рыжий.

Сан Саныч медленно вынул сигарету изо рта.

— Каким именно долгом?

— Обычным! Денежным. Хотя, если судить по вашему выражению лиц, вы, похоже, ожидали чего-то более философского.

Вадим переглянулся с Лёвой.

— Что ты знаешь про золотые монеты? — Ведьмак достал из внутреннего кармана золотую монету и поднёс её к свету. Металл тускло блеснул под решёткой лампы — слишком ярко для обычной вещи и слишком вызывающе для предмета, из-за которого уже успели погибнуть люди.

Лицо рыжего вытянулось.

Он рванулся вперёд и попытался выхватить монету из рук Виноградова, но цепи на запястьях звякнули, а стул, предусмотрительно прикрученный к полу, сохранил завидное спокойствие.

— А, так всё-таки знакомо?

— Откуда она у вас?..

— Из трупа, говорили же, — фыркнул Соловейников, всё это время скрывающейся в тени подвала и терпеливо ожидающий, когда ему представится момент, чтобы отгрызть гаду башку. — Эти трупы хрен упокоишь, пока золотой двигатель не достанешь. У вас что, волшебный дуэт?

На несколько секунд в подвале стало тихо.

Где-то наверху хлопнула дверь, за стеной приглушённо рассмеялись, а под ногами едва заметно дрогнул амулет. Бордель продолжал жить своей привычной жизнью, не подозревая, что в его подвале сейчас обсуждают оживших мертвецов, золотые двигатели и прочие вещи, которые обычно не входят в список услуг заведения.

Рыжий не сводил взгляда с монеты.

— Вы не должны были её трогать.

— Почему? — спросил Лёва.

— Потому что она не ваша.

— Это убедительный аргумент, — признал Вадим. — Особенно после того, как её нашли в трупе.

— Вы не понимаете. Такие монеты нельзя просто поднимать.

— Мы заметили, — сказал Соловейников. — Труп после этого, конечно, не встал, но очень старался.

Лёва покрутил монету между пальцами. На её поверхности проступили тонкие линии, похожие то ли на трещины, то ли на искусно нанесённый узор. Сила внутри подвала отозвалась на металл холодным, почти раздражённым импульсом.

Рыжий это почувствовал.

— Так почему?..

— Да потому что это монеты лепрекона! — гаркнул рыжий и амулеты слабо дёрнулись. — Монеты лепрекона нельзя просто брать и присваивать себе!

— Почему? — снова спросил Виноградов и сжал монету в ладони.

Рыжий тяжело вздохнул и нехотя ответил:

— Потому что это признак смерти лепрекона. Если монеты попадают в чужие руки — это значит, что хозяина убили и сундук с золотом пропал из сокровищницы… Вместе с этим вору передаётся проклятье.

— Я не вор, — твёрдо ответил ведьмак, заметив взгляд рыжего. — Я напротив хочу отыскать того, у кого эти монеты. Из-за них происходят убийства и моя работа — это закончить, как можно скорее.

— Это получается, что ты — лепрекон? — вклинился в объяснение Виноградова Вадим и ткнул пальцем в сидящего.

— Да.

— А разве лепреконы — не мелкие и злобные твари? — удивился Ваня и вздёрнул бровь.

Рыжий медленно повернул к нему голову.

— Во-первых, я не мелкий.

— Ты сидишь на стуле, прикрученном к полу.

— Это временное обстоятельство.

— Во-вторых, — продолжил Ваня, не обращая внимания на возражение, — разве лепреконы не должны носить зелёные куртки, прятаться под радугой и охранять горшки с золотом?

— В-третьих, — мрачно добавил Сан Саныч, — ещё они вроде бы любят портить людям обувь.

— Это кельтские домовые, — процедил рыжий. — А зелёный цвет придумали туристы. Что касается горшков с золотом — у нас сундуки!

— Принципиальная разница, — заметил Вадим.

— Огромная. В горшок много не положишь.

— А злобные твари?

— А я по-твоему кто, Санта Клаус?

— То есть ты злобная тварь?

Рыжий задумался.

— Зависит от того, кто спрашивает.

— Сейчас спрашиваем мы, — напомнил Лёва.

— Тогда к умеренно злобным.

— Это как?

— Вот развяжусь и узнаешь.

Соловейников, всё ещё стоявший у стены, негромко хмыкнул.

Рыжий раздражённо дёрнул плечом. Цепь на запястье снова звякнула, и амулеты под полом отозвались слабым импульсом. Лёва почувствовал, как защита на мгновение стала плотнее, словно само помещение решило прислушаться к разговору.

— Лепреконы, — продолжил рыжий, — не обязаны быть мелкими, зелёными и злобными. Это просто удобная сказка для людей. Вам нравится думать, что всё непонятное можно свести к бородатому карлику с мешком золота.

— Так у тебя нет бороды, — заметил Вадим.

— Я молодой. Мне всего лишь триста пятьдесят восемь. А еще я умею пользоваться бритвой, идиот.

Все важно покивали. Ведьмак всё ещё сжимал монету в ладони. Металл нагрелся, но не от его тела. От него исходило слабое, неприятное покалывание, будто внутри золота билось крошечное сердце.

— Если я не вор, — сказал Лёва, — то проклятие мне не передастся?

Лепрекон устало и раздражённо цокнул:

— Это я не могу тебе сказать наверняка. Всё зависит от хозяина сундука, если он не был очень злобным — нет, но если был — то там каждая монета может быть проклята до основания.

— О, так это как в Пиратах Карибского Моря! — хохотнул Вадим и заулыбался, довольный шуткой. — Лёва, тебе надо выйти под лунный свет!

— Очень смешно, — сухо отозвался Лёва.

— А что? Вдруг начнёшь блестеть, как вампир.

— Или сгниёшь заживо, — добавил рыжий.

Улыбка Вадима медленно сползла с его лица. Сан Саныч выдохнул дым в потолок и негромко спросил:

— Как тебя зовут?

Лепрекон тут же отозвался:

— Эйдан Шепталун.

— Послушай, Эйдан, — Сан Саныч сел на табурет напротив стула. — У нас неловкое знакомство вышло, но теперь, когда немного разобрались, я хотел бы предложить вот что, — опер протянул руку ведьмаку и Лёва сразу же вложил монету ему в ладонь. — Если поможешь нам — забирай все монеты себе, — он заметил краем глаза удивлённый взгляд Виноградова и мысленно поблагодарил небеса, что ведьмаку хватило ума не лезть в диалог. — Тебе ведь они нужны?

— Ага, чтобы и на меня проклятье перешло?

— А разве вы не можете его нейтрализовать? Вряд ли кто-то из вас хотел бы, чтобы сундук золота оставался без присмотра все оставшиеся века.

— Ну допустим, — нехотя согласился Эйдан и поморщился. — Только сначала меня развяжите.

— Сначала расскажешь, где остальные монеты, — возразил Сан Саныч.

— А потом вы решите, что я вам больше не нужен.

— Если бы хотели убить, уже убили бы.

— Вы пытались откусить мне голову.

— Это был Соловейников. Он не считается.

— Я всё слышу, — донеслось из тени.

— Вот видишь? — Сан Саныч развёл руками. — Коллективно мы почти безопасны.

Эйдан снова вздохнул, было видно, как он боролся самим с собой и с трудом пытался принять решение.

— Хорошо, — спустя пару секунд ответил лепрекон и соединил ладони вместе, заставив остальных немало удивиться. Эйдан усмехнулся, потирая кисти, на которых ещё оставались следы от наручников. — Что, думали, я так просто дам себя заковать? Нет, нет, раз уж вы меня пригласили в вашу заварушку, то теперь придётся принять и мои правила.

Лёва шагнул вперёд. Ему не нравилось, как заблестели глаза лепрекона — этот свет не обещал ничего хорошо и доброго, но иного выхода пока у них не было.

— И чего ты хочешь?

— Учтите: у каждой сделки есть цена, — неторопливо заговорил Эйдан, глядя на всех. — И если мы всё-таки найдём сундук, сначала придётся выяснить, кому принадлежит имя, выгравированное на его крышке, — потому что многие имена я не слышал уже триста лет.